В Ленинграде что было хорошо – ночь езды и ты в другом мире. Не-ет, в том же государстве со всеми его аббревиатурами и символами, но только тускло мерцающими грязноватыми пятнами из какой-то непохожей жизни, вовсе другой.

В советском Тарту было две гостиницы – одна возле автобусной станции, устроенная по всем правилам социалистического общежития и общепита, а другая на холме, в глубине парка, оставшаяся с буржуазных времен, где ты с первых минут чувствовал себя в заграничной провинции: уединенность, уют, медные ручки, за окном вековые деревья. Она так и называлась – „Парк“. Я любил – войти и сразу включить радио и услышать нерусскую речь или вместо бодрых песен – джазовые мелодии. В одной из комнат первого этажа размещалось небольшое кафе, в котором с ранних утренних сумерек ты мог получить не только душистый кофе и свежие булочки, но и коньяк. Может быть, это было единственное место в городе, позволявшее себе эту богемную вольность, потому что каждый раз я заставал там какую-нибудь художественного вида компанию, явно приблудную, со следами ночного кутежа на лицах, пробудившуюся от короткого сна и входившую, надо думать, во второй день загула. Вот и мы начали свой праздничный день с рюмки коньяка под яичницу-глазунью, такую же приветливую, как и женщина, которая нам ее принесла. Как мало нам тогда надо было, чтобы почувствовать себя людьми: душистый кофе, улыбка, чистая скатерть.

А можно было и так: вечером сесть в поезд до Таллина (тогда еще с одним «н»), день провести в свое удовольствие, а закончить его в Оперном театре на премьере впервые поставленной в СССР оперы Д. Гершвина «Поргги и Бесс». Поднимите-ка руки, кто в 1966-м слушал Георга Отса, измазанного сажей с головы до ног, как он, изображая безногого негра, боролся с английским произношением? Но вокальную партию-то он вёл прекрасно. На обратном пути, лежа на верхней полке, еле-еле уснул под колыбельную Клары – „Summertime“. А потом всю жизнь напевал её, как, впрочем, и другие мелодии любимого композитора Гершвина. Пою до сих пор.

Так что эта вполне доступная жизнь была не «заграницей» вовсе, а просто «за гранью».

Вот, говорят, ограждала нас советская власть от всего иностранного, так что мы и знать ничего не знали, что делается на Западе.

А как же финские сани, американские горы, английская соль и булавки, французские булочки и борьба? Голландский сыр, швейцарские часы, капли датского короля, аргентинское танго, гавайская гитара, канадский хоккей, венские стулья, исландская сельдь? Кто ж не знал сицилийской мафии, неаполитанского пения, танца «венгерки», пилотки «испанки», польского полонеза, китайских фонариков и бенгальских огней?

Вот такая была перед нами картина мира. От нас не утаишь!

А персидским порошком не пробовали?

Почему из всех детских радостей – сластей, игрушек, зрелищ и развлечений – настоящую остроту наслаждения приносила одна: обладание переплетенной в книжечку или в блокнот бумагой? Почему так волновала первая страница – чистая, пахнущая свежестью, полная надежд и возможностей, умом еще не осознаваемых? Едва заводилась копейка (таскал у отца), бежал в канцелярский магазин возле кино „Баррикада“, в тот, где юный Владимир Набоков присмотрел себе гигантский карандаш и затем получил его. С безнадежным вожделением, сопя носом, елозил вдоль прилавков, разглядывая сокровища, а потом покупал в газетном киоске какой-нибудь блокнотик из серой бумаги и на том успокаивался на время. Всё это предвещало рождение графомана.

Странная история произошла со мной на этой почве во время блокады. Однажды весною 42-го я возвращался из школы домой, и у наших ворот мне повстречалась женщина. Она поинтересовалась, есть ли у меня тетради для школьных занятий и прочие канцелярские принадлежности. Я ответил, что нет. Тогда она пригласила меня к себе, через уличную парадную, ту, что слева от ворот. В таких квартирах я еще не бывал. В полутемных комнатах с бархатными портьерами сверкали люстры, стояла старинная мебель красного дерева, шкафы, набитые книгами, огромный письменный стол под зеленым сукном, с бронзовыми украшениями. Вот к этому столу и подвела меня женщина и, указав на целую стопку переплетенных тетрадей, блокнотов, альбомов, сказала: «– Выбирай». Я выбрал большой настольный блокнот в толстом коленкоровом переплете с лоснящейся плотной бумагой. «– Хорошо, – сказала женщина. – Это называется бювар. Но завтра из школы ты принесешь мне свою порцию хлеба, хорошо? Я буду тебя встречать».

Что и говорить, назавтра я съел свой школьный паек, как всегда, в один присест, и крошек не осталось. Только потом я вспомнил про долг, но раскаяния не испытал, а лишь страх. На мое счастье женщины у ворот не было. И в другие дни не хватало сил отказаться от своего куска хлеба: будь что будет! Я готов был вернуть бювар, но женщины у ворот больше не встречал.

История с бюваром имела вполне литературное продолжение. В июле, когда мы с мамой и теткой ехали в теплушке на восток, я познакомился с дистрофиком, вроде меня, но постарше года на два. У него умирала мать. Она лежала на первом ярусе нар почти всегда в забытьи, и лишь иногда, приходя в себя, принималась неожиданно энергично уверять всех вокруг, что она не умрет, что у нее есть с собой хлеб и лук, что она, пусть никто не сомневается, выживет. Это было голодное помешательство. На эвакопунктах, имевшихся на каждой крупной станции, нас кормили. Мальчик вместе с нами ходил за едой и кормил мать. Но она все-таки умерла. Несколько спутников подняли ее за руки и за ноги, раскачали и выбросили под откос…

Мальчик сидел в углу, не шевелясь. Пошептавшись с мамой, я подсел к нему и отдал свое сокровище. Вскоре мы высадились в Свердловске, а он с чужими людьми поехал дальше, на Алтай.

До сих пор хорошую бумагу жалею, испытываю к ней почтение. Писать могу лишь на той, что похуже.

Всё мечтал о камнях, страстью к которым проникся еще на Урале, в эвакуации. Они там были всюду, даже в корнях упавших деревьев. А тут познакомили меня со знаменитым геологом Ларисой Анатольевной Попугаевой.

Спросил у неё, куда бы поехать, порыться в старых старательских копях в поисках – да не драгоценных!.. каких-нибудь самоцветных камней. Нашел, у кого спрашивать. Попугаева открыла якутскую алмазную трубку, была всюду прославлена и увековечена, а я был… кем я тогда был? Школьным учителем? Начинающим литератором? Но Попугаева усмехнулась и сказала:

– Да всё понятно. Не надо далеко. Поезжайте в Петергоф. Есть у вас записная книжка?

Ну, как не быть. Я протянул книжку, и через минуту Попугаева вернула мне её с нарисованным планом.

В один из осенних пасмурных дней трамваем доехал до Стрельны, пересел на автобус и через двадцать минут был в Старом Петергофе. Следуя плану, направился в сторону залива и по межам картофельных „соток“, мимо ярких полуосыпавшихся кустов вышел к низкому берегу. Свинцовое небо стелилось над водой. Тут, на пустыре, среди каких-то руин и черной полыни рылись в глинистом грунте мужчина и женщина. Мое появление их не обрадовало, но я все же задержался возле нарытых ими сокровищ, выложенных на бумаге.

Боже, чего там только не было! Яшмы, агаты, халцедоны, нефриты, кварц, орлец, лазурит, малахит! Это были изломанные, пиленые, шлифованные образцы. Когда-то они лежали здесь же, на стеллажах Петергофской гранильной фабрики, покуда их не разметала бомба войны. Теперь, извлеченные из земли, омытые моросящим дождиком, они разноцветно горели.

Мои восторженные возгласы немного смягчили добытчиков, и они показали мне, где поискать халцедон, где кварц, а где попадаются и нефриты. Жар кладоискателей ударил мне в голову, я достал из рюкзака маленькую лопатку и ушел в забытье.

Очнулся я уже в сумерках. Весь вымокший, шел, пошатываясь к вокзалу, за моей спиной грузно висел рюкзак с самоцветными камнями. А в кармане рука нащупывала острый осколок – настоящий „тигровый глаз“, очень редкий камень. От Попугаевой.

Я один в квартире. Видимо, высиживаю карантин после какой-то болезни. По краю тишины пульсирует музыка. Я рисую цветными карандашами. Они крошатся, их приходится то и дело совать в точилку. Из черной тарелки доносится печальное инструментальное трио. Музыка постепенно меня завораживает, я даже пытаюсь в такт ей покачивать карандашом. И вдруг чувствую, как грудь теснит какая-то истома, и, чтобы дать ей выход, приходится часто сглатывать. Еще немного и я уже не владею собой, губы и подбородок меня не слушаются. Чтобы победить музыку, я прикладываю ладони к ушам, но она уже во мне, – в горле, в груди, в диафрагме – я опускаю руки и даю волю слезам. Они приносят облегчение и незнакомую сладость. Позже, в другие дни, я буду ждать, чтобы это повторилось. И – повторяется…

Получение первой в жизни крохотной квартирки в «доме с грифонами» на углу улиц Куйбышева и Чапаева, пробудило в нас с женой самую жгучую в молодости потребность: общаться с друзьями. Жажда общения была так велика, что мы поначалу собирали у себя самую разношерстную компанию, по десять гостей кряду, нимало не заботясь, будет ли им интересно друг с другом. Бывало, за одним столом сходились и мои школьные друзья Лёня и Эдик, и молодой писатель Валерий Попов с женой Нонной, и доцент из Герценовского Володя Альфонсов, и Гена Моченков с Алешей Изюмовым. Музыкальным фоном, на котором проходили эти праздники (как, впрочем, и будни), были песни Пита Сигера и Джоан Байес, или негритянские «спиричуэлс», или симфо-джаз Рея Кониффа. Туристская и прочая самодеятельная песня в доме не прижилась, ценилась музыка, а не текст. Особо тешилось моё тщеславие, когда мой новый друг, гитарист Гена Моченков, брал свою шестиструнку и самозабвенно играл Баха и Генделя. Заводилой и провокатором интеллектуальных бесед был второй новый друг, язвительно-ироничный Алеша Изюмов.

Вообще проблема друзей занимала тогда в моей жизни непомерно большое место, более, чем семья. Я мечтал о мужском братстве, где все приходили бы друг к другу на выручку, не считаясь ни с чем, по первому зову, где женщина одного была бы святыней для другого, где друзья всегда правы и пользуются неограниченным кредитом доверия. Всё шло, конечно, от «трех товарищей» Ремарка. На это накладывался мой собственный романтический максимализм, и подобная этика дружеских отношений для меня действительна по настоящее время. Может быть, именно из-за этого я остался к старости почти без друзей.

Появление в моей жизни новых персонажей – Алеши Изюмова и Гены Моченкова – всколыхнуло надежду на святой мужской союз, и я отдался ей со всем жаром. Впрочем, союз так и продолжал жить в моем воображении – это были не слишком совместимые друг с другом люди.

Изюмов был порывист, многоречив, ироничен. Его манеру поведения, способ мыслить и выражать мысль вслух, едва заметно окрашивала болезнь. Речь его всегда образная, страстная, порою, правда, теряющая ясность, увлекала и завораживала меня, увязшего в трясине канцелярита. (Я работал тогда директором вечерней школы). В ее потоке можно было уловить немало свежих, нестандартных, а то и крамольных идей, но, в общем, это было словоизвержение душевно нездорового человека. Болен он был и физически. Когда-то, в минуту совсем уж нестерпимого разлада с жизнью, он выстрелил в себя из охотничьего ружья. Его спасли, но удалили несколько ребер. Он жил на инвалидную пенсию, иногда прирабатывал.

Мать его, или, как он говорил, «маменька» была удивительным существом. Она никогда нигде не работала и вечно была в долгах. Полдня она полеживала в постели с каким-нибудь увлекательным чтением, вставая затем только, чтобы выпить кофе и «закусить», а к вечеру, оживленная, молодящаяся, начинала собираться и прихорашиваться, чтобы идти в Выборгский дом культуры, в театральную студию. Что-то она там играла. У нее было еще двое детей – сын и дочь, все от разных мужей, уже послевоенных. Она мечтала, чтобы дочь ее поступила в оперетту, и похвалялась гостям: «– У нее замечательно «каскад» получается! Неля, покажи «каскад»!» Но дочь стеснялась.

Алеша добродушно посмеивался, трогательно заботился о «маменьке», давал ей деньги для уплаты долгов, но она их тут же тратила. Иногда, правда, она спохватывалась – каялась, плакала, развивала бурную деятельность по хозяйству. Но потом снова затихала в своей спальне с романом. Жили они в заводском деревянном доме неподалеку от Арсенальной набережной, занимали второй этаж. Готовили на керогазе, топили дровами. Здесь Алексей с «маменькой» пережили и блокаду. По-моему, быт их с тех времен мало изменился, разве что с голоду не помирали.

Мне хотелось сделать для него что-нибудь, что облегчило бы ему жизнь. Я познакомил его со своим приятелем Николаем Лянцбергом, главным врачом детского санатория в поселке Колчаново, и тот взял его на несколько месяцев к себе, оформив на какую-то должность. Давал я ему и деньги, когда они были. А когда не было, в лепешку разбивался, чтобы достать. Свой первый серьезный литературный гонорар за рассказы в альманахе «Молодой Ленинград» я поделил с друзьями.

«– Подождите, – говорил Изюмов, – я вас еще буду кормить черной икрой и поить коньяком в «Европейской»». И как ни странно, свое обещание сдержал. Вскоре он поступил на философский факультет Университета, на вечернее отделение. Вскружил голову одной студентке моложе себя лет на десять и сделал ей предложение. Она его приняла. Родители этой милой и скромной девушки жили в Мурманске. Узнав о помолвке, они приехали. При виде жениха, долговязого, со впалой грудью и болезненно нервным лицом, они слегка приуныли. Но познакомившись со всей нашей компанией, пришли в себя и свадьбу сыграли с северным размахом – в ресторане «Крыша», что в «Европейской» гостинице. Были и коньяк, и икра.

Скромный, застенчивый Гена Моченков терялся в присутствии Изюмова, совсем стушевывался. Между ними было сказано едва ли несколько слов. Они уживались лишь у меня в душе. Но когда Геннадий брал гитару и играл почти весь классический гитарный репертуар, Алексей покорно смолкал и внимал с удивлением вместе со всеми. Геннадий был музыкант-самородок. Ничего он специального не заканчивал, шел в музыке, как и вообще в жизни, по наитию (какой-то заезжий итальянец поставил ему руку), карьеры принципиально не делал, был до крайности неприхотлив и нелюдим. Это меня в нем пленяло, но и вызывало протест, легкое раздражение. «– Что же ты делаешь, – выговаривал я ему, – тебе от Бога дан талант, надо сделать усилие, пойти на конкурс, нельзя же всю жизнь сидеть в яме». Он играл в оркестре БДТ, кстати, в одно время со скрипачом Юрием Темиркановым.

Впрочем, знатоки и коллеги его ценили, устраивали ему записи на радио, они и сейчас иногда звучат. Театральные оркестранты вслед за Геннадием приходили пораньше, чтобы в пустом театре поиграть для себя. Через усилитель Бах и Гендель звучали, как в церкви. Солировал Геннадий.

Усилия он так и не сделал. Это понятие не входило в его философию жизни. У него был паралич воли, человекобоязнь и неодолимая тяга к вольному созерцанию. Его любимым занятием было сидеть у себя на Лиговке у топящейся печки и смотреть на огонь. Или бродяжить вдали от людей. Одно время мы встречались чуть ли не ежедневно, вместе путешествовали. Жил он с матерью, которую называл «матушкой», и относился к ней едва ли не более заботливо, чем Алексей к своей «маменьке». Она попивала, на фабрике у нее из-за этого случались неприятности, и он ходил их улаживать.

Мои новые литературные знакомства, а затем и переезд в Купчино сделали наши встречи реже. Геннадий женился на женщине с двумя детьми и достойно отбивал натиски мужа-алкоголика. Жена работала мойщицей вагонов в трамвайном парке. Он стал больше пить, водка принесла какой-то недуг, потом инвалидность, и он расстался с гитарой. А скоро и жизнь оставила его.

Алеша же сам ушел из нее, по собственной воле. Все-таки между ними было что-то общее – оба как будто шагнули со страниц романов Достоевского. Оба из петербургских трущоб, из выродившихся семей, впавших в грех. И тот и другой опробовали на себе пределы человеческого своеволия, обоих неудержимо тянуло к краю. Внутреннее их подполье было сложнее, драматичнее, чем мне тогда представлялось.

Насмотревшись псковских музейных и архитектурных красот, зашел в первый попавшийся дворик, посидеть, отдохнуть. Старый, толстостенный дом в три этажа, мощный тополь, несколько новых посадок. Девочка лет двенадцати рядом со мной то и дело склоняется над коляской – и гугукает, и приговаривает.

– Какие сапо-ожки! Ни у кого нет таких сапожек, как у Карины. Нет-нет, ни у кого!.. Ах ты, мой маленький!..

Видно, что нянчит она с удовольствием. По двору бегает кобелек, кусает девочку за ноги, урчит. Она отбрыкивается, смеется.

– А ты все выкобеливаешься! Вот дам под жопу.

Две старухи с лавочки возле парадной позыркали на меня да отстали. Занялись своим прямым делом.

– Это кто пошел, Наташа?

– Это Ритка.

– Ритка? Какая она стала маленькая. А это зять пошел.

– Твой пришел соблазнять, мой спал еще.

– Куда ходили?

– Куда… А х… их знает. Мой спал бы еще…

На лавке рядом с ними сидит котенок. Кобелек, которого зовут Яшкой, подбежит, лапками обопрется о край скамейки – а не достать. Котенок – на дыбы.

Девочка поднимает младенца, пытается поставить его на ноги.

Старухи смотрят с неодобрением.

– Хочешь, чтоб робёнок у тебя ходил… твою мать, чтоб бежал, все хочешь…

– Мала еще… Дай ей котенка, пусть потискает.

Я смотрю на них с почтительным вниманием чужака, ловлю каждое слово, каждую интонацию. Вот так они, наверное, и при Пушкине говорили – псковитянки. И во все прежние времена. На берестяных грамотах, что ни слово, то срамотища.

Ночью на станции качаются отсветы невидимых фонарей, искрится от падающего дождя товарный вагон, мечется дым из трубы, сбивается вниз, под колеса. Хорошо на это смотреть из окна теплого вагона, который вот-вот отойдет.

Старуха, преодолев робость, вступает в беседу:

– А ты все читаешь да пишешь. Чай, всю газету прочитал? Ну и что пишут? Будет война, ай не? Вот как, гляди! А какая ж сторона там мутит? Ишь! Опять Германия. Видать, он там злой. Никак не отвяжется. Вон ручки-то у тебя тонкие да белые. А у меня два сыночка погибли, молоденькие да хорошенькие.

Девка при ней:

– Все она врет.

Провожая меня из волгоградской командировки, мой армейский друг, директор школы Володя Пашков, часа за три до поезда воскликнул:

– Да, а чего же ты семье привезешь? Ты что, без гостинца домой поедешь? Ну-ка пошли!..

Оставив рюмки недопитыми и прихватив фонарик, мы пошли по улицам и минут через десять спустились к Волге. Вдоль всего низкого берега тянулись крохотные сарайчики. На берег ложились ранние сумерки. На воде в отдалении стояло маленькое суденышко. Пашков помигал фонариком, и оно вдруг пошло к нам. О чем-то он поговорил с людьми на борту, и я увидел, как четыре руки передали ему большого осетра, метра в полтора. Он едва удержал его и плюхнул на мостки. Суденышко тотчас же отчалило.

– Ну, давай, понесли, – сказал Пашков. – Рыбоохрана выручила.

Через пять минут мы стояли в одном из сарайчиков. Я светил фонарем, Пашков вспарывал брюхо рыбины, доставал икряной мешок.

– Посвети, – сказал он, – там, на полке соль есть. Давай-ка попробуем…

Вернувшись в Ленинград, я позвал друга с женой, вывалил икру из литровой банки в тарелку. Потом положил четыре столовых ложки и сказал:

– Лопайте!

Хоть один раз в жизни каждый должен поесть икры ложкой. Поесть и забыть.

О, Господи, попалась на глаза старая фотография 1955 года. Вепсы, река Оять, край непуганых птиц и зверей, где никто отродясь паровоза не видел. Я свежеиспеченный учитель русской словесности, заброшенный сюда «по распределению», а мне уже доверен выпускной класс.

Вот мы в сентябре возле школы, передние сидят, задние стоят, а я, классный руководитель, разумеется, посредине. Сам-то недалеко ушел от них, ну, лет на пять или шесть. На лицах девушек печать усталости, какой-то старообразности – то ли от плохого питания и раннего физического труда, то ли как знак вырождающейся народности. Кажется, что они загодя приготовили озабоченно-недовольное выражение, с которым им, хочешь не хочешь, вскоре придется ходить в роли деревенских хозяек, окруженных детьми, птицей, скотиной, полных скорбного раздражения против пьющего мужа.

В лицах же парней яснее видны черты индивидуальности, характера и бойцовского напряжения. Им через год в армию, а оттуда всюду дороги открыты. А что, из таких же, как они, пареньков в нашем государстве получались и маршалы, и премьер-министры, и генсеки. Как они там командовали и управляли – это другой вопрос, но звания и чины носили. Мои до этих высот не доросли. Лишь один позвонит мне лет через тридцать пять и представится как первый секретарь Лодейнопольского райкома партии – Толя Белокуров, вон наверху, третий слева.

Окончив институт, я получил назначение в маленькую среднюю школу поселка Тервеничи, в самом что ни на есть медвежьем углу Ленинградской области. Жена перешла на заочный. Имущества у нас не было, как и жилья. В конце августа мы кое-как добрались до села и тут же были определены на второй этаж деревянного купеческого дома, в квартиру, состоявшую из комнаты и кухни-столовой. Высокие потолки, три окна, плита и голландская печь – хоромы! Купец, видимо, торговал лесом, а чем же еще, леса тут простирались сплошным бесконечным массивом – приходили с юга, с Валдайской возвышенности, и исчезали в бескрайних просторах Карелии. Бывшему хозяину дома не чужды были и умственные занятия: в мезонине мы обнаружили сундук старых брошюр, журналов и книг, среди которых были собрания сочинений Кнута Гамсуна, Амфитеатрова – роскошные тома с золотым тиснением издательства Маркса. Пылились тут и комплекты журнала «Нива». Но разборку, а тем более чтение этих находок я оставил «на потом», меня ожидало занятие куда более волнующее и актуальное – подготовка первых уроков.

Осень стояла нарядная и теплая, с багрянцем приусадебных кленов, с пышными огненными гривами ближних и дальних осин, тяжелыми гроздьями рябины на фоне черно-зеленых елей. Черемуха прямо с ветвей лезла в рот. Где-то поблизости сельчане собирали бруснику и клюкву, а белые грибы, толстенькие, с матово-шоколадными спинками, сами вылезали чуть ли не прямо к крыльцу из молодой елово-березовой поросли. Я собирал их на похлебку, не заходя в лес. Будут, конечно, будут когда-нибудь в доме и кадушки с маринованными грибами, и соленья, и наливки, – уговаривал я себя, – но это потом! А пока мы украсили наш первый дом осенними букетами, и этого нам хватало.

Село лежало в безнадежной дали от всяких знаков цивилизации – шоссейных магистралей, железных дорог, высоковольтных линий. До районного центра – поселка Алеховщина, который и сам-то был захолустьем, надо было добираться 20 километров тряским автобусом или пешком. Так что многие местные жители, что называется, отроду паровоза не видели. Как это было романтично, как совпадало с моими понятиями о высокой миссии просвещения! Все объясню им, все донесу – и поэзию Блока, и 5-ю симфонию Чайковского. Вот только нужно начать хорошо, тщательно подготовиться к первым урокам.

Село наше было еще не самой большой глухоманью, от него в лесные дебри уходили разбитые дороги и тропы, по которым туземцы еще не так давно пробирались не колесами, а волокушей. Заканчивались они где-то у неведомых озер с языческими названиями – Пирозеро, Югезеро. Так назывались и лежавшие возле них селенья. Леса там, рассказывали, были полны непуганым лесным зверьём и птицей, а озера кишели рыбой. Там и жили многие из наших учеников. Коренным населением в этих краях были вепсы, финно-угорская вымирающая народность, которых и осталось-то к тому времени чуть больше десяти тысяч человек. Говорили, что живут они в своих селеньях убого и впроголодь, что в некоторых избах еще топят по-черному, что люди спиваются. Ладно, думал я, дойду и туда, во всём удостоверюсь своими глазами. Главное начать.

И вот – начало. В последний день августа внизу, на первом этаже затопали, загомонили. Это зажил своей жизнью, так называемый интернат, общежитие для самых дальних. Они приносили в котомках картошку, хлеб, сало, сами себе и готовили, а чаще ели всухомятку. В старшие классы дальние жители тогда не ходили – закон еще этого не требовал. Но один десятый класс в школе для желающих всё же был – человек на двадцать. Он и достался мне. Я стал классным руководителем и учителем литературы.

Возглавлял школу выпускник Герценовского института Лев Васильевич Успенский. Жена его, Надежда Михайловна, преподавала крестьянским детям не какой-нибудь – французский язык. Да так, что ее за успехи отправили через несколько лет на стажировку во Францию. Вот щедрое государство было у нас: лучший учитель французского – у вепсов, в лесной глухомани!

У географа Михаила Андреевича Литвинова, местного жителя, методика была иная. Потряхивая бортами пиджака, он сообщал ученикам чисто по-чеховски: «В Африке жарко!» А поскольку был близорук, тыкал указкой куда-нибудь в Испанию. Но человек он был добрый, они с женой Марией Яковлевной держали корову, и мы у них брали молоко.

Так что учительский коллектив состоял из двух скрыто-антагонистических групп: местных и понаехавших.

В десятый класс я, пожалуй, вписался сразу. Не знаю, чем я его взял, но они внимали каждому моему слову. Как всякий жаждущий просвещать, я стремился впихнуть в них как можно больше. Скажем, если в программе стоял лишь «Обломов», то я не представлял себе, как можно пройти окончательно и на всю жизнь мимо «Обрыва», который очень любил, или «Обыкновенной истории». Бедные мои крестьянские дети принуждены были мною вникать в конфликты общества, которого уже нет и в помине. Но там были понятные всем и во все времена любовные треугольники, возвышенные страсти. Вот за этим они с замиранием сердца и следили. Но долго нам разнеживаться не пришлось: нагрянула уборка картофеля.

Колхоз наш, прямо скажем, был небогатый, на счету его в банке числилось 47 копеек, поэтому председатель Зуев спал и видел дармовую рабочую силу на колхозных полях. Если я, как молодой учитель, и заслуживал упреков старших товарищей в легкомыслии и романтизме, то, что можно было сказать о нашем почтенного возраста государстве, которое пыталось накормить страну, начисляя крестьянину 15 копеек за трудодень? Как оно рассчитывало удержать всех этих парней на государственной барщине, не обещая ничего взамен? Да еще мы, просветители, явно разлагали сознание сельского труженика, открывая перед ним многокрасочный мир, маня его соблазнами более или менее сносной городской жизни, воспаляя воображение и умение размышлять, что нам предписывалось государственной же программой?

Хорошее было время: теплые сухие деньки бабьего лета, стрекот трактора и оживленные крики на поле, яркая, как театральная декорация, опушка леса! Нет, о перерыве в занятиях никто не тужил, кроме, наверное, меня, жаждавшего поскорей пересказать своим подопечным несколько романов Тургенева.

В октябре праздник осени закончился, лес обесцветился, почернел. Низкие, быстро летящие тучи без конца сочились дождем, земля размякла, так что без резиновой обуви до школы было не дойти. Задымили печные трубы, заслезились окна. В один из таких невыразительных дней пришел Лев Васильевич и спросил:

– Господа хорошие, а что вы зимой собираетесь есть?

– Есть?

– Да-да, кушать.

Честно говоря, я не ожидал такого вопроса. Ели что попадется: грибы, консервы, привезенные из Ленинграда, картошку, кашу.

– Дело, собственно, вот в чем, – продолжал директор, – зимою тут вы ничего не купите – ни макарон, ни масла. Хорошо, если хлеб будет. Мой вам совет – сделайте заготовки на зиму.

– А что мы должны заготовить?

Мы были типичные советские лопухи, просто хрестоматийные.

– Ну, картошки мы вам дадим, для интерната достаточно заложили. А вот вы сходите-ка к Зуеву и выпишите килограммов сто капусты.

– Сто?

– Да, бочки вам хватит. А еще попросите кур.

– Чего-чего?

– Кур! Курочка-ряба, знаете? Штук двадцать кур.

– А что с ними делать?

– А это потом Мария Яковлевна придет, вам расскажет.

И вот у нас в мезонине горка крепких глянцевых кочанов. И куры. Живые, что меня смутило и озадачило. Пришла учительница младших классов и сказала, что кур надо порубить, ощипать, опалить, а затем делать из них консервы – с перчиком, с лавровым листом – вот такие получатся!

К такому повороту событий я не был готов и как гуманист отложил решение проблемы на завтра. Ночью куры, как водится, спали, а спозаранку я услышал наверху шебуршание, квохтанье, какие-то скандальные вскрики и хлопанье крыльев. Я поднялся в мезонин. Куры клевали капусту. Пол, отчасти и стены были разукрашены зеленым пометом. Одна зеленая клякса почему-то оказалась на потолке.

Я спустился вниз. Было воскресенье – день проверки тетрадей, их у меня накопились кипы. Не всё еще было готово и к урокам. На душе было паршиво. Всё сводилось к простому: не хочу я курятины!.. Я стал точить нож. Первое, что надо сделать, думал я, это отобрать у них капусту. Потом чем-нибудь покормить, хоть пшенной крупой. А завтра придет кто-нибудь из местных и…

Вынося приговор курам, я не подозревал, что и моя судьба уже была решена. Я строгал кочаны острым ножом, жена укладывала капусту в ведро, посыпала солью. Мы хрустели кочерыжками, как вдруг вошел почтальон.

– Вот здесь распишитесь, пожалуйста, в получении.

Это был зов военной трубы…

– Так я и знал, – с досадой сказал Лев Евгеньевич. – О школе никто не думает.

Явиться предписывалось завтра, за неявку было обещано уголовное преследование. Утром автобус, как теперь часто бывало, не пришел. И я отправился месить грязь до Алеховщины. Вдоль лесных опушек стояли белые грибы, уже подмороженные.

Десятиклассники прислали мне в часть коллективное письмо, где с соблюдением всех правил орфографии и пунктуации сообщали, как меня им не хватает. Я тоже скучал. А через несколько месяцев, когда стали возможны свидания, в эстонскую Валгу, приехала жена. Нам разрешили два дня пожить в гостинице.

– Ну, как там десятый класс? – спросил я.

– Шлют привет, – сказала она. – А у меня для тебя сюрприз. – И достала из сумки куриную ножку.

Догнала меня куриная нога.

Военная моя служба началась в эстонском городе Валга. Когда жена приехала меня навестить, мне дали на три дня увольнительную и разрешили пожить в гостинице. Там я очень скоро обнаружил, что забыл бритвенные принадлежности. Выходить в город в форме, с женой да еще небритым было небезопасно. В часть заходить не хотелось, а тут наш новый знакомый по фамилии Фридман, которому мы передавали письмо из Ленинграда, сказал:

– Хотите я вас порекомендую своему парикмахеру? Между прочим, он брил Ленина, когда оба жили в Финляндии. Правда, он предпочитает об этом не распространяться.

– Почему?

Фридман пожал плечами.

– Боится, что могут быть какие-нибудь неприятности.

Через час я сидел в кресле с салфеткой вокруг шеи, а возле меня, взбивая в чашечке пену, стоял невысокий пожилой еврей, чему-то слегка улыбаясь. Наверное, он знал, что мне доверена тайна его трудовой биографии. Теперь я понимаю, что ему было чего опасаться. Раз брил Ленина, значит, мог брить и кого-то из его окружения. А там, как выяснилось позже, было полно троцкистов и меньшевиков. Контакт. Обмен информацией, кто знает…

Между тем во время всего этого священнодействия я следил за его руками, припухлыми и анемично белыми. Было трудно поверить, что они прикасались к лицу Ильича. И когда он двумя пальцами взялся за кончик моего носа, чтобы намылить надгубье, я даже слегка вздрогнул. Каждое прикосновение его рук было поистине моей встречей с Лениным. Правда, конспиративной. Горячий компресс только добавил блаженства. Наконец он снял салфетку, промокнул мне лицо, и все так же улыбаясь, сказал:

– Вот и все, молодой человек. Теперь никакой патруль вам не страшен. Если хотите знать, в этом кресле еще не сидел ни один красноармеец.

Я не остался в долгу:

– А я еще никогда не брился у парикмахера…

Он торопливо перебил меня:

– Ах, та-ак! – Он покосился на соседнее кресло. – Никогда не брились у парикмахера?

Именно это я и хотел сказать и ничуть не более. Я не собирался его выдавать.

– А кто же вас брил?

– Сам себя, безопасной бритвой.

– Ах да, конечно, я понимаю…

Много позже, когда я слушал рассказы о „встречах с Лениным“ от людей, которые видели его издалека, из толпы, я всегда вспоминал этого, наверное, единственного в стране человека, который скрывал, что он не только видел вождя, но и трогал его лицо, массировал, сжимал в руках, как, может быть, позволяли себе только Крупская или Инесса Арманд. Или другой брадобрей.

У нас с Лениным был один парикмахер?..

Вклад мой в борьбу за права человека небольшой, но всё-таки…

Командир взвода лейтенант Карпов не переносил наших жалоб на невзгоды солдатского быта: – Вот погодите, неженки, – говорил он. – Попадете в окопы!.. – И дальше не знал, что сказать. По-моему, ему и самому в них не хотелось.

Дело было зимой. Каждое утро меня ожидала мучительная процедура. После зарядки, пробежки, нужно было идти в умывальник с ледяной водой и там, кое-как намылив кисточкой подбородок, скрести его лезвием „Нева“. От этого истязания кожа лица была в постоянном раздражении и порезах. В своих претензиях я дошел по команде до лейтенанта Карпова, и он ответил надменно-насмешливо, гордясь собою, как до него отвечали младший сержант и старшина: – А в окопы вам тоже горячую воду надо будет носить?

Тут случилась инспекторская проверка. В часть приехал начальник химических войск округа полковник Усков. Нрав у него был крутой, поступки решительные, вид молодецкий. Однажды, услышав, как за стенами учебного класса он распекает наше начальство, мы поглядели в окно, и нам открылась такая картина. Стоят три офицера во главе с нашим комбатом, а перед ними, слегка отвернувшись, но, не переставая кричать, полковник поливает газон сильной струей.

А „генерала“ ему все не присваивали. Солдаты говорили, что на кальсонах у него уже нашиты генеральские лампасы.

И я решил: будь что будет.

И вот проверяющий в сопровождении свиты медленно обходит наш строй. Останавливается возле меня, взгляд орлиный.

– Почему не побриты?

– От холодной воды раздражение, товарищ полковник.

– Пом по тылу! – гаркает он и движется дальше. – Почему у солдат нет горячей воды?

С тех пор каждое утро дежурные, обжигаясь и матерясь, разносили по умывальникам бачки с дымящимся кипятком.

Но на этом борьба за права человека для меня не закончилась. На одном из комсомольских бюро я сказал, что пора бы уже вынуть ложки из-за голенищ и сдать их в столовую, чтобы их там мыли.

– А в боевой обстановке, в окопах, кто вам будет мыть ложки? – насмешливо спросил наш лейтенант. У него было непоколебимое чувство юмора.

Все же через некоторое время ложки обобществили.

Вот такие, как я, постепенно и разрушили боеспособность Советской армии.

А про окопное житьё ветераны войны вспоминают всякое: кто сырость, кто вешние воды, кто снайперов. Но некоторые настаивают: главное – жить не давал острый запах мочи.

Как-то в загородном рейсовом автобусе ехали люди со свадьбы и без конца пели. Ничего особенного, простейшая двухголосица. Но присоединились к ней из пассажиров два украшения: тетка-подголосок и треснутый, хриплый баспрофундо. В его немузыкальном голосе была какая-то бархатная нитка. И сразу обнаружился другой уровень пения.

Вдруг автобус застрял, все вышли, принялись выталкивать его из грязи. Ничего не выходило. Большинство пассажиров отчаялись и ушли пешком. А певцы остались с шофером. Выпили бутылку, съели по бутерброду и снова запели – нашли друг друга. Я тоже остался, хотя петь не умел, а только мычал в унисон. Так и пели, пока не пришла подмога.

Когда уезжал в Череповец по делам, друг Геннадий дал мне письмо к двоюродному брату. „У них, – говорит, – свой дом, там и остановишься“. Поэтому я не стал хлопотать о гостинице, а с поезда ушел прямо в дела. К вечеру же направился по нужному адресу. Череповец в те времена был город пыльный и дымный, индустриально-социалистический, поэтому я обрадовался, когда автобус привез меня на окраину, где люди жили с огородами и садами.

Очередность реакции на мое появление была такой: сначала огромная свирепая овчарка выскочила из конуры и забилась в истерике, потом из сарайчика вышел парень и направился ко мне, а в заключение на крыльце дома появился невысокий мужчина, да так там и застыл. Парень взял письмо, распечатал и заулыбался. „– Пап, это от Генки! – сказал он ему. – Да ты проходи». Он прикрикнул на собаку, впустил меня во двор, и, на ходу читая письмо, повел к крыльцу. Мужчина как стоял, так и не двинулся, не отрывая от меня внимательного, тронутого неопределенной улыбкой взгляда. „– Как он живет хоть там? Мало пишет… – сказал парень, закончив чтение. – В Череповец не собирается?“ „Череповец“ он произносил с ударением на втором слоге, к чему я уже за день привык. „– Ну-ка дай“, – сказал мужчина и взял письмо. Я стал рассказывать, что братан его, как и прежде, играет в театральном оркестре, иногда выступает с концертами, как вдруг мужчина, все так же недоверчиво улыбаясь, сказал: „– Нет, это не Генкин почерк“. „– Да ладно, папа, что я Генкиного почерка не знаю!.. – запротестовал парень. – Пойдемте в дом“.

Все время ужина, пока мы сидели за столом и уговаривали принесенную мною бутылку, я чувствовал на себе испытующе-недоверчивые взгляды хозяина, который будто силился кого-то во мне узнать, но так и не мог с достоверностью уложить меня в памяти. Под конец он сказал: „– Нет, это не от Генки“. Встал и вышел из-за стола. И больше в остаток вечера я его не видел.

Мне было не по себе, я подумывал о том, чтобы попрощаться, но парень, державшийся по прежнему дружелюбно и перешедший почему-то на „вы“, принялся устраивать меня на ночь. „– Вы на него не обращайте внимания, он у нас мнительный. Служба у него была такая“. „– Какая?“ – спросил я. „– А лагерем командовал. Всё ждет, что кто-то к нему придет“. И когда я уже лежал в темноте, просунул голову в дверь. „– Если ночью понадобиться, во двор не выходите, собака спущена. Я тут ведро поставил. Сам-то в баню ушел ночевать! – хохотнул он. – Ну, батя дает!..“

Вот такая у них жизнь, думал я, засыпая. Скверная. Ну, и слава Богу.

Едва только в доме зашевелились, я встал и, ссылаясь на дела, спешно собрался. Парень смущенно проводил меня до калитки. „– Братану привет передайте“.

„– Дядя Петя-то?.. – усмехнулся Геннадий. – Да-а, этот с тараканами… Забыл тебя предупредить“.

Ну и времечко было – военные сборы 1960 года! И мы молодые, и ветераны прошедшей войны еще молоды! Вот Коля Хитров, ему нет и сорока, а он Герой Советского Союза, пожалуй, единственный в химических войсках. А потому портрет с рассказом о его подвиге вошел во все учебники, которые изучают в училищах и в академии химзащиты. А поскольку по этим учебникам науку побеждать осваивают армии Варшавского договора, то Колю нашего в лицо знает, считай, вся Европа. Когда-то, вооруженный легким ранцевым огнеметом, он подполз к фашистскому доту и выпустил огненную струю прямо в амбразуру. А предельная дальность ее полета всего 25 метров. Я тоже служил срочную службу с этим ужасным оружием, но подвигов, разумеется, не совершал. Коля добродушный, компанейский, немногословный. На дружеское общение под выпивон денег не жалеет и все принимают это как должное – все же Герой. На всякий вопрос он отвечает согласно: „А как же!“

В воскресенье возле открытой эстрады на деревянных скамьях сидело великое множество офицеров из стран Варшавского договора, тоже участники сборов. Отмечали какую-то дату. А Коля в это время в тенечке на травке выпивал с приятелями (среди них был и я). Прибежал лейтенант, комсорг сборов.

– Товарищ старший лейтенант, насилу нашел вас!..

– А что такое? – спрашивает Коля.

– Начальник политотдела просил подойти к эстраде.

– Зачем это? Не-е, у меня выходной.

– Так ваше же выступление через одного!

– Не знаю, не знаю… Лучше выпей с нами.

Пришел сам полковник. Уговаривал, мягко настаивал, еле вытянул его из компании. Коля вышел и сказал им в своей лаконичной и добродушной манере:

– Мы вас били, и будем бить.

И вернулся к нам.

– Так и пообещал? – спросили мы.

– А как же! – ответил Коля и предложил за это выпить, что мы и сделали.

В сентябре 1962 года отправился на Урал, за сюжетами. Уж очень хотелось написать книгу.

Городок Суксун в Предуралье Горстка домов под склонами, те, кому не хватило места, лезут вверх, лавируя между елей. На самом красивом месте и в самом приличном виде церковь. Всё остальное ветхо, запущено. Масса грязных детей. Никто ничего не знает, народ, видимо, всё приезжий. Попадаются мужчины в костюмах, при галстуках и в беретах – сразу видно учителей. На автобусной остановке их целая серия. Наверное, был семинар, потому что из клуба в школу потащили уродливый стенд.

На площади есть всё, что полагается для районного центра. Продают пирожки. Дома с вывесками. У остановки столб до высоты поднятой руки оклеен объявлениями, многие на клочках расходно-приходных ведомостей. «Продается дом на дрова. Смотреть в любое время». «Имеется в продаже амбар и сено машины три будет. Смотреть в любое время». «Продается дом недорого. Смотреть в любое время».

Ходят парами старшеклассницы, засматриваясь на приезжих. На площади улеглись два теленка. Проехал с хозяйским видом милиционер на мотоцикле, высадил из коляски красотку.

В 4 подошел фургон-грузотакси. Шофер купил три пирожка и с сынишкой лет трех в тени уселся завтракать. Подбежала женщина:

– Афоня, подожди минут двадцать! В больнице три старухи из Ключей рентгена ждут.

– Ладно, подожду.

К ним подошел бритый старик в фуфайке и шапке-ушанке, тоже присел. Стал показывать свои документы и жаловаться, что не выхлопотать пенсию.

– Формально оно нормально, а на деле – безобразие, как Ленин говорил.

Тут уж я тоже подсел. Разговорились. Старик, Максим Дмитриевич, учился в Ленинграде в учительском институте в 30-е годы. Вдруг сказал:

– А поедем ко мне, у меня девятьсот пословиц собрано.

Удача шла в руки. Я согласился. В фургоне он мне подмигнул:

– Сойдем у чайной, а там пешком недалеко.

В чайной буфетчица сходу нас встретила:

– Ни пива, ни одеколону!

Пошли по дороге. Оказалось, идем по Сибирскому тракту, по тому самому, каторжному. Вдоль тракта старые, доживающие свой век, березы, некоторые уже рухнувшие наполовину.

Сёла переходят одно в другое: Шахарово, Петухово, Село, Мостовая, Брехово – а все вместе Большие Ключи, на расстоянии 10 километров. У Мостовой курорт «Ключи». На большой голой сопке кто-то выложил белым камнем: «Уральская Мацеста. Миру – мир!»

Домики допотопные, со сгнившими срубами и крышами, заросшими мхом. В каждом окне как знак домовитости лежат толстые и ржавые семенные огурцы. Владельцы нас с Максимом Дмитриевичем провожают долгими взглядами. Некоторые спрашивают: не сын ли? Он отвечает, как у нас с ним условлено: сын. Ему приятно. Сын у него на самом деле летчик, майор. А может, привирает. Один парень остановился, покраснел:

– А ведь когда-то вместе бегали, теперь уж, наверное, не помните.

Зашли в пару магазинов – тоже пусто. На крыльце сидят старухи, лузгают семечки. В каждом огороде и картофельном поле – тяжелые подсолнухи.

– Скоро ли придем?

– Скоро, скоро!.. Домишко у меня небольшой, но хороший.

Из деревни вышли в лес. Стоят нетронутые рыжики, подосиновики, волнухи. А дома всё не видно.

– У меня собака есть. Дружба, ох, злая! Но ты не бойся, я ей скажу. В таком месте, как мы, без собаки нельзя. Волки подходят. Я тебе завтра баньку истоплю. Сейчас придем – рыжиков поедим со сметаной. Любишь рыжики-то?

Он будто извинялся, что далек путь, а гостя ему хотелось. Тем более было, чем удивить. Наконец с горы увидели хутор домов в восемь. Соседи уставились из окон, из огородов на нас. Максим Дмитриевич крикнул:

– Где она-то?.. Где она?

«Она» – хромая беззубая женщина – вышла от соседей. Странно видеть ее рядом со стройным, моложавым Максимом Дмитриевичем. Это его вторая жена. Какова же была первая?

Из дома, высунувшись в окно, тонко залаяла собачка Дружба. Оказалась добродушной дворняжкой. Домик жалкий, комната она же и кухня, половиц не хватает. Обстановка убогая. Дверь из сеней невысокая, я стукнулся о притолоку. Ох, и любит русский мужик приврать. Но все оказалось не так плачевно: в хозяйстве козы и овцы, куры и гуси.

Хозяйка поставила на стол похлебку в большой миске и две ложки. Максим Дмитриевич сказал: «– Мне хлеб-то не раскусить». И стал крошить хлеб в миску. Хозяйка сообразила и подсунула мне другую.

Электричества нет, зажгли лампу. Над столом образа, бумажные цветочки неопределенного цвета и прямо на обоях краской: «ХВ» – Христос воскрес.

Хозяйка спекла нам «яицко». Стали обсуждать, куда меня положить. Сеновал пуст – сено в копнах. Решили – на полу. Пословицы пришлось отложить до завтра, поскольку уже темно. Я лёг, не раздеваясь. Тихонько пело радио – довоенная черная тарелка. Часов в 9 началась гроза. Вспышки то и дело освещали белую печь, стоявшие на ней горшки и ведра. Всю ночь по мне бегали Дружба, две кошки и блохи.

Максим Дмитриевич предупредил, что встанем рано. Я решил, что это будет часов в 6, поэтому, проснувшись в 5, уже не засыпал. А он себе преспокойно спал и в 6 и в 7. Хозяйка только в 6 перебралась с кровати на печь, наверное, замерзла. В полвосьмого я решительно встал, за мною и все. Моросит дождь, всё четко и ярко – и стволы, и зелень. Сделал на улице зарядку и в кустиках стыдливо вытряхнул рубаху.

Максим Дмитриевич, еще босой, протянул мне пачку листов со своими записями. Я жадно ухватился за них, стал листать. Оказалось – выписки из классиков («Горе от ума», «Евгений Онегин» и т. д.), типичные для сельского учителя. Несколько десятков альбомных сентенций типа «Любовь не картошка» и несколько сотен пословиц из школьных учебников, календарей и популярных журналов. Ну, что поделаешь… Я не стал обижаться на Максима Дмитриевича. А он сконфузился, потому что, видимо, рассчитывал попасть в печать. Но смущался недолго – жена позвала делать пельмени. Я тоже участвовал, их сделано 150 штук, они уже в печке.

А дождик сыплет и сыплет. Максим Дмитриевич, чтобы выправить недоразумение, подсунул мне свои стишки. Они о родине, об Урале, о кудрявой рябине. Попадаются «романсы» и «дуэты». Видимо, Максиму Дмитриевичу есть о чем вспомнить. Об Урале:

Уральский камень драгоценный // Возили прямиком в Париж // Его носили всяки дамы // Имея оттого барыш.

Между стихами, на обратной стороне листов попалось несколько заявлений. О пенсии. Жалоба на неправильный раздел наследства. Жалоба от хозяйки на то, что ей не оказывают медицинскую помощь. Писано рукой Максима Дмитриевича и заканчивается так: «В период, когда наша страна и великий советский народ, сбросивший иго помещиков, победоносно переходит к Великой Эре Коммунизма под руководством КПСС – не должно быть такого издевательства над людьми, чтобы не дали лошадь съездить к врачу».

Пельмени с картошкой очень хороши. Хозяйка четыре раза меняла миски. Потом поела сама, и теперь время от времени коротко вскрикивает – это она икает.

Пришла племянница Максима Дмитриевича. Наслышалась, что приехал его «сын». А во-вторых, хочет посмотреть дом, который «имеется в продаже» за 500 рублей. Старики советуют покупать, а муж не хочет – скучно. Максим Дмитриевич убеждал:

– Какое надо веселье! Гармошка есть, пьян будешь и здесь и там. Покупай, и корову есть, где пасти, и покосу много.

Я позвал их фотографироваться. Они всполошились, так долго «прибирались», что опять пошел дождь.

Над кроватью хозяев вместо коврика одноцветный рисунок – канва для вышивания. Не все ли, дескать, равно, коврик можно вообразить. Над образами репродукция Гойи «Дама с веером»: хозяйка увидела в ней что-то божественное.

Старик дал мне на дорогу крепчайшего самосаду. Звал на обратном пути.

Вот так они тут и живут, пока мы – там. Жизнь их полна вымыслов и фантазий.

Когда после работы пришли всей компанией к сотруднице на именины, нас встретили накрытым столом приветливые мама и тетя, пожилые крашеные блондинки. Никто и не заметил, как они напились. Раскрасневшиеся, обнося гостей хлебом, они теперь кокетливо раскачивались и распевали:

– Налейте, налейте полнее бокалы!..

Именинница увещевала:

– Мама, тетя, не гуляйте!

Но уже было поздно. Мама примащивалась к кому-то из наших сотрудников на колени. Тетя, прихватив полы юбки и помахивая ими из стороны в сторону, выходила на середину:

– Ча-асти-ица чёрта в нас! Заключена подчас!..

В общем, разошлись…

В этой роли никого, кроме незабвенной Гликерии Васильевны Богдановой-Чесноковой, не принимаю.

…А вот еще рассказывали… В Выре муж побил жену, она заплакала, побежала из дома, но перед этим вывалила себе в фартук тесто – а то убежит! Вскочила в автобус, села на заднее место. А тут тесто стало подыматься, живот начал расти. Люди заметили, закричали: «– Шофер, остановите! Женщина рожает!»

Ну, вот… Приехала к сестры… Пирожков нажарили.

Купил свою первую пишущую машинку „Континенталь“ у тетки ужасно взбалмошной и нетерпеливой. Показывая машинку в работе, она печатала: „Что подписями с приложением печати удостоверяется…“ И так несколько раз. Объясняла:

– У меня всегда фантазии хватает только на это.

Принес для опробования знакомой машинистке Танечке. У нее фантазия была много богаче. „Ярмарка – это новый фильм. У меня болит сердце. Вы не думайте, что ему меня жалко. Гегелло рукопись я писала два раза. Она очень легкая машинка“.

Танечка рассказала, как в армии печатал один офицер: заложит руки в карманы, ищет букву, потом стукнет и опять в карманы. Потом показала собственноручно вышитую скатерть со старинными голубыми узорами.

– Это я не специально, а так, когда кого-нибудь жду.

А я думал, что вот принесу машинку домой и начну новый рассказ про молодую и добрую женщину, которая еще не вышла из своего девичества, как она работала в гарнизоне, и все ее звали Танечкой, но замуж никто не брал. Как она стала машинисткой-надомницей по причине больного сердца, чередовала машинопись с вышиванием, и по старой памяти к ней захаживает один офицер.

Но начал что-то другое.

Когда мы жили на улице Куйбышева (ныне Большая Дворянская), в доме с грифонами, в нашем флигеле однажды поздним вечером случился пожар. На третьем этаже полубезумный старик, отчаявшись переспорить старуху, пустил в ход последний аргумент – поджег квартиру. Пожарные приехали, когда уже занялся четвертый этаж. Помедли они немного, и наш флигель, имеющий форму треугольной трубы, выгорел бы насквозь, но пожарная часть – кстати, самая старая в Петербурге, с наблюдательной вышкой, – находилась рядом. От дыма, проникавшего с лестницы, трудно было дышать, и мы, разбудив сына и наспех одевшись, выскочили на лестницу и принялись барабанить в двери черного хода чужой квартиры.

Открыли нам быстро. Через соседнюю парадную мы вышли во двор, где уже работали брандспойты, а в сторонке на стуле, размазывая кулаком слезы, сидел поджигатель. Старуху его уже увезла «Скорая».

Выйдя на темную безлюдную улицу, мы только там посмотрели, что у нас было с собой. Оказывается, я взял лишь паспорта и рукопись повести, над которой работал. Видимо, смутная мысль о том, что она нас в черный день прокормит, управляла моими руками. Все с моим спонтанным выбором согласились, несмотря на то, что повесть надо было еще написать. И от этого семейного согласия в том, что есть в нашей жизни главное, было так легко, что даже стало весело. Мы долго гуляли по пустым улицам, пока дом проветривался, дурачились, хохотали, пили газированную воду из автомата и фантазировали на тему «если бы да кабы». А когда вернулись, охранявший наш подъезд милиционер, шлепая сапогами по воде, каждого пронес до лестницы на своих закорках. Тут мы и вовсе развеселились, и этот вечер остался в моей памяти как один из самых счастливых.

В моих книжках тех лет из одной в другую кочует образцовая троица: папа, мама и сын, которые души друг в друге не чают. Немудреная идиллия эта возникает в «Бананах и лимонах», в «Чиже-Королевиче», а особенно остро и обреченно-несбыточно в повести «Трое Копейкиных и звезда». Так идеально мне представлялся заповедный семейный мирок, куда нет входа никому лишнему, где так всё подогнано и согрето, что комар носа не подточит. Мне удалось тогда построить такую семью лишь в воображении.

В молодости, испытывая тягу к писательству, мучительно искал свой материал, свои сюжеты, своих героев, живущих в пространстве правды и искренности. Я завидую тем литераторам, которые рано поняли, что самый главный и неисчерпаемый источник творчества – это ты сам, твоя душа, мир твоих близких и та уникальная жизнь, которая творится в непосредственной близости от тебя. Ко мне осознание этого пришло много позже, а поначалу – в силу ли воспитания или от неумения мыслить и доверяться своим рефлексиям – я искал жизненных впечатлений на стороне. Мне казалось, что моя учительская профессия и вообще школа не дадут мне ничего для творчества или привяжут к одной теме. Нет, я, конечно, внимательно вглядывался вокруг себя и постоянно что-то открывал. Но меня не покидало чувство, что истинная жизнь протекает где-то вне нашего круга обитания, вдали от больших городов, без нас. Мы в ней не участвуем. В этом убеждении была и своя правда, и своя ложь. Часто я ставил себя или жизнь меня ставила в положение путника, и всякая поездка подальше от дома, в чужой мир, к незнакомым людям, казалась мне праздником.

Я любил все эти свистки, гудки, беготню опаздывающих и самый миг отправления, когда ты стоишь, а жизнь твоя внезапно пришла в движение. Ты у окна – между своим прошлым и будущим, и черт знает, что тебя ждёт. Мне всегда казалось, что каждая поездка заряжена тайной, чревата судьбоносными встречами, неотвратимыми приключениями. Не знаю, кто как, а я и сейчас момент отправления и первые минуты пути переживаю как перелом судьбы.

Постепенно темп этих превращений под стук колес нарастает, выравнивается, в ушах в такт движению начинает звучать какая-то навязчивая мелодия, в глазах кружение плоскостей за окном – и вот ты уже в состоянии прострации, душевной расслабленности, благожелательности и доверия ко всем, полностью готовый к чужим (и своим!) откровениям. Нет, пространство мчащегося вагона, действительно, что-то с нами делает! Где еще так легко и доверчиво сходятся незнакомые люди, делясь выпивкой, снедью, новостями, секретами личной жизни и планами на будущее? Где, в какой гостинице, женщина уляжется спать в полуметре от чужого мужчины, а утром, проснувшись, пожелает ему доброго утра?

Я изъездил тысячи километров в разных широтах некогда огромной страны. Исследовал, вернее, испробовал поезд во всех частях его долгого тела, от локомотива до последнего тамбура угольного состава из шестидесяти вагонов. Только на крыше не ездил. Однажды решил поехать на поезде в бригаде проводников. В штат меня не зачислили, но вписали в путевой лист поезда „Ленинград – Мурманск“ и обратно. Этаким полупроводником. Поезд был неторопливый, «народный», останавливался «у каждого столба». Наставницы, Саша и Люда, положили передо мною инструкцию: «– Изучайте!» – На первой странице я обнаружил такие данные: пассажир за час выделяет 20 литров углекислоты, 75 больших калорий тепла и до 100 граммов влаги… Зачем это мне?

Я пошел по вагонам – каждые три часа ехал в новом – в общем, плацкартном, купейном. Сколько я людей повидал, сколько пар, сколько семей, пока ехал! В скольких деревнях погостил, не выходя из вагона! Однажды в вагоне-ресторане побывал на свадьбе геологов. Она длилась ровно пятнадцать минут, пока поезд наш огибал слюдяной рудник в поселке Карельском.

Я даже написал повесть, где всё действие происходит в северном поезде – «Трое Копейкиных и звезда». Мама героя устраивается работать проводником, чтобы изредка видеться с любимым мужем, звездоискателем. Звезды ведь падают, значит искать их кому-нибудь нужно.

«…С тех пор каждую ночь со среды на четверг к маленькой северной станции из лесу приползал вездеход. Он останавливался у полотна, и едва только северный поезд переставал скрежетать тормозами, бил всеми фарами по восьмому вагону. А там, на площадке, в ослепительном свете огней, стояла, жмурясь от счастья, мама Леши Копейкина в белом нарядном платье и в красивых туфлях. Иван Алексеевич не спеша подходил к ней, немея от восхищения, и она падала к нему сверху на руки, а он, бережно поймав ее, ставил на землю.

Пока тепловоз отдыхал, они, взявшись за руки, кружились у подножия поезда, и тени их скользили с вагона на землю и снова с земли на вагон.

А изо всех дверей глядели на них проводницы, невольно поправляя береты, и машинисты вытирали усталые руки, и повара прижимали к груди поварешки. Но у каждого в это время на руке тикали часики, напоминая, что время идет. Тогда машинисты кричали:

– Мало, конечно!.. Но что поделаешь!.. Нам надо ехать!..

Иван Алексеевич приподымал маму с земли и ставил на площадку. Машинисты давали свисток.

– Как там наш Леша Копейкин? – спрашивал папа вдогонку.

– Хорошо! – отвечала мама сверху. – В классе его выбрали вожатым звена?

– Это значит, чтобы звено водил? – спрашивал папа, едва поспевая рядом с вагоном.

– Да!

– Так ты передай ему: пусть ведет, куда надо, я на него надеюсь!..

– Переда-ам!.. Прощай!..»

Повесть была издана отдельной книжкой в Мурманском издательстве огромным тиражом – 115 тысяч. В Москве её инсценировали, сделали музыкальный спектакль и записали на пластинку фирмы «Мелодия». Главную партию там исполняет Елена Камбурова. Наверное, у кого-то из коллекционеров еще сохранилась.

Нет, ни о чем не жалею. Люблю поезда.

Странный парень попался мне на этот раз в попутчики. Сам в спортивном костюме, плечистый, упругий, а толкует все о здоровье. При этом не договаривает фраз, теряя к ним интерес.

– Кто ведет здоровый образ, тот и выглядит… Курение тоже имеет… Наследственность тоже играет…

Достал карманные шахматы. Обратился ко мне:

– Сыграем?.. Имеешь?..

Я ответил, что не имею.

В дневном поезде на Москву моей соседкой оказалась женщина из Оренбурга с вязаньем. Разумеется, она вязала платок. Спицы мелькали в ее руках, и текла тонкая пушистая нить из сумки, лежащей на коленях. Она была не прочь и поговорить.

– Я азартная на вязанье… Вот, думаю, сегодня воскресенье, в магазин схожу, сготовлю, постираю, на завтра ничего не оставлю. Все на работу, а я сяду вязать!.. Ох, люблю вязать! Всё затекёт, глаза слезятся, плечами поведешь и снова. Всё думаю: какой у меня платок получится?.. Лучше в снегу повалять, он распушится. Можно постирать, только не в порошке – пушиться не будет. Там электричество – ляжет пух гладко. У нас многие на улице вяжут… Девочки, бывает, еще в школу ходят, а уже по три платка связали. Ручонки маленькие, слабенькие, а она ими вон что делает! Я, говорит, платок продам, себе школьную форму куплю, пальто куплю…

Я, как обычно в дороге, читал. А надо было и мне потянуть этот клубок человеческой судьбы, глядишь, и у меня бы что-нибудь связалось. Вот нападает иногда на меня такое упрямство – нежелание поддержать разговор, игра в молчанку.

Алик с завода реле рассказал мне свою историю.

– Она была у меня из Москвы, я служил в Загорске. Привез её сюда, в Ереван. Жили у меня. Однажды пришел в 3 часа ночи с товарищем. Она говорит: очень устала, буду спать. Я сам накрывал стол. Понимаешь, у нас это не полагается… Утром с товарищем поехали в аэропорт, купили билет, вернулись. Ну как, отдохнула? Собирайся, ты ведь сегодня уезжаешь. Спасибо за прошлое, спасибо за настоящее. Только через три дня спохватился. Сейчас жалею.

Пронзительные звуки аккордеона. Пальцы столяра.

Кому-то в Смольном в 1970-м году пришло в голову посадить журналистов всех ленинградских изданий в спальный вагон и отправить по европейской части страны, в те места, где работает продукция наших заводов. Группа собралась человек в двадцать – заводские газеты, городские, центральные. Мы с прозаиком Алексеем Л. представляли журналы: он – «Аврору», я – «Костер». Нас должны были прицеплять к разным поездам, каким нам заблагорассудится, а чтобы на железной дороге страны нас уважали, нам дали в «дядьки» Михаила Леонтьевича Коршунова, чью форменку украшала Звезда Героя труда. Ох, эффектное это было зрелище, когда Михаил Леонтьевич появлялся в кабинете начальника станции или перед бригадиром какого-нибудь занюханного поезда. А как он любил с деловым и решительным видом пройти по вагонам, по всем этим распаренным и расхристанным плацкартным, да хоть и по чинным СВ. Тотчас все головы оборачивались к его Звезде. Герой-железнодорожник был редкостью. Я его всё пытал: «– Михаил Леонтьевич, за что получили?» Он смущался: «– Да вот, понимаешь, вызвали, говорят: мы тебя представили…» Никаких трудовых подвигов он за собой не знал. Но разнарядка – великая неодолимая сила. И он стал героем.

Сначала нас отправили в Москву, потом прицепили к ташкентскому поезду, пропахшему ароматной узбекской едой, которую готовили себе проводники. Он дотянул нас до Волги, крутившей (на свою погибель) турбины Ленинградского Металлического завода. Неподалёку, в Тольятти, резвились ленинградские станки, оснащая «Жигули», которые каждые 22 секунды сползали с конвейера. Потом севастопольский поезд втянул нас в кубанские степи и там оставил разбираться, как работают могучие тракторы «Кировец». Далее мы оказались на Северном Кавказе, в станице Зеленчукской, где на высоте более 2 тысяч метров среди альпийской растительности сооружался самый мощный в мире, по тем временам, азимутальный телескоп с шестиметровым зеркалом, отлитым на ЛОМО. Оттуда наш путь лежал в Одессу: там стояло научно-исследовательское судно «Космонавт Владимир Комаров» – детище Балтийского завода. И завершался наш кривой маршрут в Киеве, в институте Патона.

Менялись географические зоны и часовые пояса, мелькали усталые лица директоров и проворных секретарей райкомов, одни производственные заботы сменялись другими, сыпались цифры, ломились от угощений столы, провозглашались тосты. Не успеешь познакомиться, разговориться, втянуться в заманчивый материал, а ты уже захмелел, и пора ехать. Впечатления были сильные, но поверхностные, толща жизни – непроницаемой. Поражала грандиозность человеческих усилий, но отсутствовал сам человек. Мне было стыдно за наше верхоглядство и торопливость.

Впрочем, газетчиков это, вероятно, мало смущало. На каждой стоянке к нашему вагону, отдыхавшему на запасных путях, связисты протягивали телефонный кабель, ставили аппарат, и в газеты летели свежие репортажи, корреспонденции. Мы же с Лешей томились бездельем, что-то записывали в своих блокнотах, трепались, попивали винцо. Знакомые журналисты, заходя к нам, сетовали: хорошо вам, писателям! Хорошо-то хорошо, но получалось, что время уходило впустую. Особенно жаль было покидать обсерваторию – что-то там интересное закручивалось, а парни были такие, что уходить от них не хотелось.

Я решил, что вернусь туда нынче же летом. Я еще не знал тогда, что вернусь и в Тольятти, и на черноморские верфи, и что вообще несколько лет буду мотаться, как угорелый, по заводам, фабрикам, промыслам, гидроэлектростанциям, собирая материал для книги о труде, о профессиях, о чудесных изделиях и талантливых людях, которую я затеял. Первый же азартный толчок, или, как говорят артисты, «кураж» сделать хорошую познавательную книгу в духе Бориса Житкова на замызганную и опостылевшую всем «рабочую тему» охватил меня именно в этой поездке, при знакомстве с людьми, от которых мы так поспешно и постыдно сбегали. Книга появится почти через десять лет.

Вот я, наконец, в геологической партии. Мечта сбылась. Это Режевская партия Зауралской экспедиции.

… В конце дня геологи пошли «камеральничать». На столах разложили куски породы, которые принесли в сумках и рюкзаках. Геологов человек десять, из них трое – инженеры, остальные техники. Кроме парней, две девушки в фуфайках, брезентовых куртках – лица нежные, руки грубые. Техники определяют и описывают материал – керны. Инженеры составляют профили. Удивительно, до чего это коллективный труд. Над каждым интересным камнем собираются все, спорят, предлагают.

– А это бачишь?

– Кусок грязи. Один шлам.

– Сам ты грязный. А слюда откуда? Уже один раз доказывали, что это не шлам.

– Молчи, борода!

То и дело все переходят от одного стола к другому. И я с ними. Мой опекун Юра, техник с каштановой шотландской бородкой, взял один камень, вызвавший спор. Повертел его под лупой, стукнул и сразу понюхал, поплевал и послушал, ковырнул ножичком.

– Что там было?

– Тримолит, амфибион какой-то.

Говорят: после камней рук мыть не надо, они чистые.

Позже всех пришел еще один техник, Володя, – бледный, лысеющий, закутанный шарфом. Принес полный рюкзак и сказал восторженно:

– Какие я вещи принес!

Все сразу его обступили, над каждым камнем спорили. К одному камню прилипли лучистые сверкающие звезды. Стали вспоминать.

– Алунит?

– Да нет, это лунный камень.

– Он иначе называется. Какой же у него синоним?

– Беломорит, – сказал я.

Поискали в «Минералогии» – правильно. Я вспомнил Ферсмана, у него об этом целый рассказ. Вот и я пригодился.

Потом Юра повел меня смотреть керны. Во дворе и вдоль забора стоят друг на друге плоские ящики. В них керны – невысокие круглые столбики – твердые, мягкие или рассыпчатые. Они добыты на разных глубинах, вплоть до четверти километра.

Зрелище меня поразило. Камни Урала, о которых я столько мечтал, лежали у моих ног, да сколько – целые подземные кладовые, с самого дна. Чего только я не увидел. Бурые и светло-бурые охры. Рыжие ноздреватые кремнистые породы. Юра стал мне их называть, я только успевал записывать. Нотранит – мыловидный, жирный зеленого цвета минерал. Крупнозернистый гранит – пегматит (дойка). Волокнистый бело-зеленый хризотил. Полосатые болванки серпантинита (змеевик). Твердосбитые куски мрамора. Рассыпчатый, словно халва, горнеирит нежно-зеленого цвета. Гнейсы – слоистые, игольчатые, черные, искрящиеся, как бисер. Глаза мои разбегались, руки дрожали. Юра всё понял.

Назавтра меня экипировали «в поле»: один мастер дал плащ. Юра – сумку. И мы отправились на разработки никелевой руды. Ехали с ним и рабочими на уазике. Один погрузил бидоны с водой – вода привозная. Юра объяснял:

– Пропала лошадь-водовозка. Отпустили на попас, и пропала. Три дня ищем.

Везли «железо» – коронки для бурения, какие-то штанги. На бескрайнем поле стояли в шеренгах 20 буровых вышек. От них к нам бежали люди, все оказавшиеся молодыми парнями. Из уазика они получили всё, в чем нуждались.

На участке когда-то было овсяное поле, теперь вдруг оно проросло редкими низкорослыми метелками. Метрах в ста от нас стоял, как золотой дворец, молодой березовый лес, а ели у входа в него были похожи на зеленые портьеры. Среди берез пылала одинокая пурпурная осина.

Покончив с делами, Юра взял молоток, похожий на хищную птицу, и мы пошли по овсяным метелкам к лесу, на старые копи. Среди кустов много старых отвалов перемытой земли и камней. Когда-то старатели находили здесь крупные кристаллы розового, зеленого и черного турмалина. Старики мыли еще в 50-х годах, хотя это запрещено. Сохранился и деревянный садок. Мы ковырялись в отвалах, нашли несколько крохотных кристаллов, бледно-зеленых, чистой воды.

Юра ушел, и я остался один. Пахло полынью. Почти до земли спускались гроздья рябины, горели ягоды шиповника. От одиночества и от близости камней голова слегка закружилась. Я спрыгнул в полузаросшую яму и стал ковырять откосы, как мне казалось, нетронутые старателями. Камней было много, на первый взгляд они были неказисты, грязны, а расколешь – бешено запляшут причудливые изломы, краски, прожилки. Я впал в сомнамбулическое состояние и думал лишь об одном: хоть бы это длилось подольше, хоть бы никогда не кончалось. Я заворачивал камни в газету, складывал в сумку, а из дыры в откосе, как из тайника, доставал новые. Я был слеп и нем, потому что пока не знал их названий, да и знать не хотел. Сейчас в них была заключена какая-то тайна. Они были мне дороги и безымянные. Я первый извлекал их из небытия вместе с землей и корнями. Ибо, какое же бытие, если тебя никто не видел. Турмалинов я не нашел, их бы я сразу узнал.

Почувствовав, наконец, усталость, я вылез наверх и вышел на разработки. В плаще с молотком я вполне мог сойти за своего, и только ботинки меня выдавали. Встретил начальника разработок, он улыбнулся мне широко-широко.

Пока шел по дороге, меня обгоняли мощные десятитонные КРАЗы, они рычали, как самолеты на аэродроме, и обдавали тучей сизого дыма. Из глубоких карьеров они вывозили буро-красную глину. Среди безлюдного поля самосвалы были похожи на гигантских термитов: заберутся на «вскрышу», опрокинут кузов – и обратно. У маленького вагончика сидит женщина и ставит в блокноте крестики.

Один из КРАЗов собирался в Реж. Шофер со своей высоты сказал мне: «Садись!» И мы поехали. Трехтонки почтительно уступали нам дорогу.

В июне 1971 года мы с моим сыном Алешей отправились на юг. Мне уже было почти сорок, а я еще Черного моря не видел, если не считать акваторию зимнего Одесского порта, да и то из окна ресторана Морского вокзала, в сумерках. Курортный юг вообще для меня долгие годы был символом обывательской роскоши, на которую интеллигентному человеку неприлично тратить время, а уж, чтобы отпуск там проводить в бессмысленном валянье на пляже, такого и в мыслях не было. В молодости я охотней отправлялся месить грязь по псковским и новгородским проселкам, бродить по среднерусским селеньям или уж, в крайнем случае, лазать по карпатским склонам. Позже, с возрастом, – хотелось и на юг, да гордость не пускала. (Уж если ты сноб, то далеко не уйдешь.) Но тут подоспела командировка «Литературной газеты», связанная с Абрау-Дюрсо, и встреча становилась неотвратимой. Мы не просто полетели, не просто сели в поезд и поехали, а отправились в путешествие через Кавказский хребет, чтобы не отдавать себя во власть южной неги так уж сразу.

От Ставрополя до Черкесска мы добирались несколько дней на автобусах и попутных машинах. Останавливались в совхозах. Разговаривали со станичниками («– Вы спрашивайте меня, спрашивайте!.. – говорил солдат-инвалид со Звездою Героя, а сам плакал – то ли в отчаянии от своей немощи, то ли от одиночества.) Ездили на тракторе «Кировец», разделив с молодым трактористом чувство превосходства над всеми, кто копошился внизу (он о тракторе: «– Эх, я его уважаю!») В станице Васильевской попали на стрижку овец, а потом и на праздник по случаю конца этой кампании (миска горячего бараньего варева из походной кухни и полстакана водки на стригаля). И жадно смотрели по сторонам, на бесконечные просторы полей, которые мягко переходили в пологие склоны, клубившиеся кустарником и лиственным лесом, пока дорога, всё больше закручиваясь и сужаясь, не привела нас в горную страну, под самые облака.

Станица Зеленчукская, в которой я мимолетно побывал в январе, мирно и уютно полеживала в долине, меж двумя горными склонами, уходившими в небо. С зимы здесь ничто не изменилось, лишь пирамидальные тополя оделись зеленью. На базаре торговали соленым перцем и семечками, мужчины, сидя на корточках, лениво переговаривались, курили. Женщины тащили сумки. Бегали собаки, заглядывая прохожим в глаза.

Специальный автобус по горному серпантину привез нас наверх. На дикой горе посреди альпийских трав и цветов стояла башня с полусферическим алюминиевым куполом, похожая на инопланетный летательный аппарат. Мы были у первой цели нашего похода. Где-то далеко внизу серебрилась змейка реки Зеленчук, набегали на горы лиственные леса, извивалась, временами пропадая из виду, дорога. А ближе к нам, в седловине, белела палатка чабана, и сытые овцы лежали на изумрудном лугу, как серые камни. Какая-то беспокойная, почти тревожная мысль томила меня: как объять этот перепад двух разнонаправленных устремлений людей тех, что внизу, к простейшим житейским заботам, по большей части подчиненным добыванию пищи, и – этих, здесь, наверху, озабоченных получением слабых отблесков неизвестных миров, отстоящих от земных житейских забот на расстоянии 15 миллиардов световых лет? Патриархальная, словно оцепеневшая в своем равнодушии к цивилизации, жизнь чабанов наводила на мысль о тщете и гордыне. Полуразрушенные храмы аланского государства, попадавшиеся нам по дороге, были иллюстрацией к этому предположению.

– Нет, – сказал знакомый астроном Саша, с которым я поделился своим сомнением. – Ты ошибаешься. Никто так не близок нам здесь, как чабаны. Чабан, если хочешь знать, тоже астроном. Он великолепно знает звездное небо, он отыщет тебе любое созвездие, ему понятно движение звезд и все небесные перемены. Чабан может найти по звездам дорогу, определить время, составить прогноз погоды. О, если б все люди были так близки к звездам, как чабаны!..

Саша предложил нам войти в «стакан» телескопа, встать на место, предназначенное для зеркала, и, нажав какую-то кнопку, поднял нас под купол.

На обсерватории в эти дни шли последние приготовления к приему зеркала из Ленинграда. А пока латышские витражисты монтировали на потолке вестибюля знаки Зодиака. Посреди них в звездном небе летел Человек, в гениальности которого я усомнился. Я облазил обсерваторию и всё записал.

Позже я стану завсегдатаем на ЛОМО, где буду без устали встречаться с людьми, причастными к созданию телескопа, от главного конструктора, лауреата Ленинской премии Баграта Константиновича Иоаннисиани до сборщика-механика Александра Беспалова. Я разделю увлеченность этих людей и их веру в большую и славную жизнь их грандиозного детища. Баграт Константинович подарит мне снимок спиральной туманности в созвездии Гончих Псов, полученный с помощью нового телескопа. Мой очерк будет многократно опубликован.

Но никто из них не мог создать такой прибор, чтобы заглянуть вперед, на земные наши дела через какие-то три десятка лет, а если бы создал, то увидел бы зрелище не менее фантастическое, чем туманности «Водоворот» или «Сомбреро».

Северный Кавказ стал одной из «горячих точек» нашей планеты, где гибнут люди и рушатся материальные, в том числе, научные ценности. Академия наук СССР перестала существовать, а Российская академия осталась без денег, так что ей не до астрофизических исследований. ЛОМО, прежде могучее и знаменитое, потеряло большую часть заказов и еле сводит концы с концами. Ну, а телескоп-великан? Судя по всему, с его помощью так и не сделано ожидавшихся грандиозных открытий. Все надежды астрономов мира перенеслись на космический «Шаббл». А по станице Зеленчукской поползли разговоры, что во всех несчастьях, болезнях, случающихся здесь у людей, виновата обсерватория и ее необходимо разрушить. Нашелся даже один кандидат в какие-то депутаты, который пообещал это сделать, если его изберут…

Нет, не зря меня посещала тревога…

Ну, а тогда, в 1971-м, мы с сыном, не подозревая ни об этом, ни о многом другом, радостные и вдохновленные, уверовавшие в человеческий разум, и незыблемость земного сюжета, продолжали наше восхождение в горы, пока в белесом мареве неба не проявились заснеженные вершины Главного Кавказского хребта.

Благодаря моему командировочному удостоверению, мы получили ночлег на турбазе в Домбае и были приписаны к группе, которая через горный перевал должна была направиться к Чёрному морю. Должна была, да не отправлялась, поскольку вот уже третий день лил дождь.

Утро на базе начиналось прелестной английской песенкой, которую потом, в течение дня, напевали, мурлыкали, бормотали все местные обитатели. Причем уловленные несколько слов текста у них превращалось в нечто чудовищное, какую-то абракадабру. Единственное, что удавалось изобразить всем, это трижды повторенное «гуд монинг!», да крики домашних животных: лай собак, мычанье коров, хрюканье, блеяние, мяуканье и всё прочее. А поскольку публика тут жила в основном молодая, то это ни для кого не составляло труда и делалось с удовольствием. Так что база на несколько минут превращалась как бы в скотный двор. Радист, сколько его ни умоляли, ни за что не соглашался поставить песенку среди дня, поэтому всем ничего не оставалось, как ждать следующего утра. Те, кто боялся проспать, еще с вечера заботились о том, чтобы не пропустить песенку, оставляя репродуктор включенным. Надо сказать, что хорошее настроение, вызванное утренней песенкой, нисколько не мешало обитателям базы немедленно после завтрака принять склочный вид и требовать, чтобы директор вышел в холл и дал объяснения, почему их задерживают на маршруте. Понять их тоже можно было: люди в свой законный отпуск хотели поскорей к тёплому морю. Тема этих объяснений вот уже четвертое утро была одна и та же: погода. Директор за много лет административной службы в горах настолько привык давать объяснения, что его слово, обращенное к публике, превращалось в маленький научно-популярный доклад.

Прежде всего, он никогда не появлялся на базе до завтрака, хорошо понимая, насколько лучше знания усваиваются на сытый желудок, чем на пустой. Во-вторых, он выносил из своего кабинета схематический план горно-морского района и безошибочно вещал его на никому не видимый гвоздик. Этим он как бы переключал внимание озабоченной публики со своей персоны на объективную картину событий, так хорошо и красочно запечатленную художником. Пока все рассматривали горные гряды, пики и ущелья, директор негромко, по-доброму рассказывал о резком перепаде давлений, о разнице температур, о направлении ветров, давая при этом понять, что нежелательные погодные явления зарождаются далеко, где-нибудь в Турции или Иране, о чем, сами понимаете, можно только сожалеть. Присмирев под воздействием этих доводов, публика расходилась, незаметно для себя напевая, мурлыча, бормоча английскую песенку, и с этого момента день на базе протекал нормально: под знаком популярных мелодий, шахмат, ближних прогулок, послеобеденного здорового сна, вечерних кинофильмов и танцев.

На следующее утро всё повторялось.

Через несколько дней мы покинули Домбай. Автобус, натужно пыхтя, долго петлял по горным террасам, с каждым витком вознося нас все выше и выше. Облака теперь плыли внизу, над ущельями, а по лесным склонам скользили их тени. Ломило уши, и было холодно. Чтобы привыкнуть к новым ощущениям, остаток дня и ночь мы провели на специальной базе – Северном приюте. А наутро длинной вереницей двинулись за инструктором по каменистым, местами заснеженным и обледенелым тропам Клухорского перевала, с удивлением оглядываясь на пышные, с нежной окраской, кусты рододендронов. На Южном приюте, куда мы добрались через несколько часов, нас встречали с аккордеоном. Это уже была другая страна – северная Грузия. Войлочные шапочки, которые носили наши новые инструкторы-сваны, и нам бы не помешали – воздух был стылый. Просто не верилось, что внизу, в каких-нибудь ста километрах, лежат тропики, волнуется теплое море, люди беспечно ходят босиком и нагишом. Здесь же прихотливая человеческая натура давала себя знать любовью к сумрачному ущелью, студеному воздуху, овечьим отарам и горным орлам. Да еще к головокружительной езде по узким террасам, весь ужас которой мы ощутили на следующий день.

Утром с побережья за нами пришел грузовик с расшатанным кузовом. Мы разместились на дощатых скамьях по пятеро-шестеро в ряд, и он вырулил на каменистую крошащуюся террасу. Сначала она была еще приличной ширины, ну так, на полтора грузовика, но вскоре наш левый борт стал скрежетать о каменную стену, что говорило о том, что правые колеса на террасе едва помещаются. Мы висели над бездной, она становилась всё глубже и круче, и те, кто сидел по правому борту, отводили от нее глаза. Прошедшие дожди деформировали дорогу, на ней валялись упавшие сверху камни и небольшие кусты, потоками воды были намыты песок и щебень – я мог это видеть, оглянувшись назад. Машину качало, порою кренило вправо. Сын сидел рядом, его мутило, я проклинал себя за то, что взял его в такое рискованное путешествие, не подозревая еще, что главные жизненные испытания будут подстерегать его исключительно на ровной местности. Нервное мое напряжение проявлялось каким-то странным образом: я напевал весёлую песню, внушая себе беспечность, хотя впору было молиться Богу, долго и всерьёз.

Затем мы оказались в каком-то селении, где шла посадка местных жителей в рейсовый автобус, и значит, государство уже давало пассажирам какие-то гарантии. Но над новым ущельем, которое теперь разверзлось слева, и под новой отвесной стеной справа, мы быстро поняли, насколько они зыбки. Дорога стала чуть шире, в полтора кузова, но зато наш водитель, профессиональный игрок со смертью, увеличил скорость, чтобы не казаться самому себе и встречным водителям слабаком. Так что риска не убавилось, а может быть, и прибавилось, потому что на узкой обочине то и дело стали попадаться крашеные столбики с засохшими венками в знак памяти о бесстрашных водителях, однажды проехавших здесь в последний раз. Местные жители, должно быть, принимают эту езду так же покорно, как суровый климат: вах, ну не растут у нас мандарины, что делать! Опасность в этих местах становится составляющей образа жизни, могильный холмик на обочине – частью ландшафта. Смертельный риск входит в быт наравне с добыванием пищи или, скажем, поддержанием родственных связей. Вот и сейчас, когда я пишу эти строки, на обочине газет, в хронике, публикуется сообщение: «В Дарьяльском ущелье со 130-метровой высоты сорвался в пропасть автобус ПАЗ. Все 39 пассажиров, ехавшие на похороны 23-летнего родственника, погибли». Смертию смерть поправ.

Я бы не сказал, что и через пару часов такой езды мы к ней привыкли. От сердца отлегло только тогда, когда в ущелье, раздвинувшемся теперь уже пологими краями на многие сотни метров, пахнуло теплым и влажным воздухом морского побережья. Мы подъезжали к Сухуми.

Фролищева пустынь – один из духовных центров старой России. О прошлом напоминает лишь разрушенный собор, стоящий в песках среди сосен. Когда-то к этой святыне со всей страны приходили паломники. Сегодня здесь хозяйничают военные. Да и найдешь ли на просторах России место более подходящее для обучения ратному делу? Стройные сосны, побеленные на высоту солдатского роста, своим подтянутым видом символизируют основную армейскую ценность – единообразие. А молодые посадки, вытянутые во фрунт, – те и вовсе напоминают бравых солдат на параде. За пределами военного городка каждая сосна обретает насечки, похожие на шевроны, и треугольную чашечку – военное лесничество („Военлес“) собирает живицу, из которой изготавливается скипидар. („Мчит Юденич с Петербурга, как наскипидаренный“.) Среди сосен расположены деревянные летние домики – казармы и классы. В одном из них нам, офицерам запаса, поверяют науку (частично секретную), как поднимать боевой дух войск в условиях атомной или химической войны. Томясь от жары, под убедительный голос старшего офицера, мы заполняем конспекты, которые потом необходимо сдать в „секретную часть“. Серьезность наших занятий прерывает настойчивый стук по наружной обшивке домика: „тук-тук!.. тук-тук-тук!“ Это время от времени прилетает дятел напоминать нам, что без отравляющих веществ (ОВ) жить совсем неплохо и чтобы мы не очень-то увлекались.

Кого только нет в эти жаркие дни во Фролищевой пустыни. Мужчины многих наций и вероисповеданий призваны сюда поклониться единому богу войны. Одни делают это с удовольствием, другие с тягостью и печальным недоумением, третьи с юмором, который, конечно, не может не быть казарменным.

Кузьма Кашин, совхозный партсекретарь „с Житомирщины“, и здесь не потерял значительности и самоуважения. Он победно поглядывает вокруг себя, как привык это делать, сидя в президиуме. Любые цифры, даже тактико-технических данных, он произносит с пафосом – видимо, цифры это его любимое средство убеждения. Что-то в нем от шолоховского Нагульного, временем неистребимое.

Кого-то из литературных героев напоминает мне и Абрам Ефимович Гафт, философ из Харькова, возможно, Фарбера из „Окопов Сталинграда“. В войну он командовал зенитной батареей, имеет награды, но чтобы не выделяться, их не носит. Он приземисто крепок, спортивен, разрядник по боксу и по гимнастике. Мы с ним часто беседовали, а после сборов какое-то время писали друг другу.

Тахир-Оглы Алиев, несмотря на жару, мерзнет. Когда он сидит на кровати, скрестив тонкие смуглые ноги, он похож на арабского мальчика, которых рисуют советские художники-туристы. Над ним посмеиваются за то, что он спит в пижаме, не умеет пришить пуговицу и выбросил рубашку, которую не хотел стирать. Сидя, он перебирает старинные черные четки и читает стихи по-азербайджански. Вдруг он замирает и меланхолично произносит:

– Старшина опять пошел на баба.

Мерзнет и каракалпак Бегнияз Бегдулаев. Кутаясь в тонкое одеяло, он посылает в пространство отчаянно искренние восклицания:

– Я не знаю, как здесь люди живут! Всюду лес и лес, а где же степь? Где солнце?

Грузинский аристократ Гурген Сачков держится независимо, курит дорогие сигареты и играет с физруком в теннис. В казарме он надевает синие брюки, белую рубаху с галстуком и отчужденно сидит под репродуктором, если передают классическую музыку. Его земляк, ширококостный крестьянин Богишвили относится к нему с презрением.

Заметное место в казарме занимает лейтенант Кукса, специалист по защите растений. Он развешивает портянки на спинку кровати, чтобы просушились, что не всем нравится.

– Слухай меня! – возглашает Кукса, ложась навзничь. – Хто сейчас сдернет портянки, той против советской власти!

Кто-нибудь все же находится. Странная потребность у него: все время жаловаться, вспоминать, как его ругали, обзывали:

– Кажи?.. Повариха, когда я дежурил: „Уйди ты от меня, что ты не сделаешь, меня как током дернет!“

Или:

– Слыхал? Он говорит, что у меня язык как тряпка!

Ближайшие соседи не отказывают себе в удовольствии развить эту тему. Он затихает, обижается. Но ненадолго. Вдруг начинает петь „Красную розочку“ на два голоса: строчку басом, строчку фальцетом.

А на полевых занятиях нет увлеченней человека, чем он. Когда все рассеянно слушают порядок развертывания какого-нибудь дегазационного пункта, он резво ползает по траве, выискивая жучков, личинок, гусениц, и направо-налево объясняет, как с ними бороться.

Как ни томительны были шестьдесят дней сборов, за это время успело образоваться солидарное, грубовато-веселое, добродушно-насмешливое по отношению друг к другу мужское братство. Некоторых жаль было терять из виду. Кое с кем я поддерживал отношения. Иные остались в памяти внешностью, голосом, манерой себя вести или одной фразой.

Белорус Григорий Калилец: «– Сирожа, пойдем у лес, может быть, удастся ягод покушать».

Ленинградский резонер Коля Смирнов: «– Еще один день канул в небытие…»

Кузин, не помню, откуда, большой, толстый, с выгоревшими бровями. Входя в столовую, густым голосом: «– Кузина накормили?»

Бурят Санжаев на лекции, через каждые пятнадцать минут: «– Разрешите выйти? – Зачем? – Вода бросать».

Веселый парубок Печерский, раздавая „секретные“ тетрадки, сытым квакающим голосом: «– Кукс! Василий Иванович! Оглы!..»

Гулин, мечтательно: «– Мне бы пить желудочный сок!..»

Неизвестный, ночью, во сне: «– Бей десятого! В дверях бей!..»

Привет вам, сослуживцы.

На тактических занятиях нам раздали крупномасштабные карты территории условного противника. Мне досталась карта окрестностей Веймара. Я с интересом всматривался в значки и обозначения чужой местности, где и сейчас жили люди, не подозревая, что я ими интересуюсь.

Буковый лес Эттерсбург. Это хорошо. Вероятно, туда сейчас кто-то пошел по грибы (хотя позже я узнал, что немцы лесных грибов не собирают). Детский дом. Это понятно. Стрельбище, ключ, охотничий дом, водохранилище – все, как у людей. Развалины концлагеря Бухенвальд. Это уже хуже…

Возможно, кусок местности и был выбран с расчетом на подсознательное чувство враждебности и неутоленную жажду возмездия, чтобы по нему не жаль было нанести тактический ядерный удар. А именно это от нас и требовалось. Я уже не помню, как располагались войска противника и наши войска, но что-то там выходило, что без ракеты с ядерной боеголовкой дальше они не продвинутся или понесут большие потери.

Напрягая свой скудный тактический ум, я таки шарахнул ракетой по развалинам Бухенвальда, надеясь, что обитатели детского дома, располагавшегося в четырех километрах, были уже эвакуированы. Майор, правда, со свойственным кадровым офицерам злым воодушевлением сказал, что взрыв нужно было произвести левее. Или правее.

Через пять лет я побывал в этих местах. Судя по безмятежной, хотя несколько угрюмой атмосфере протекавшей там жизни, все было в целости и сохранности. Старый немец-антифашист, соблюдая такт и порядок, показал нам лагерь. Мужчины нашей группы после этого по-черному напились, а с некоторыми женщинами случилась истерика.

Я подумал, что сокрушительной силы взрыв в этой местности все же произошел, но не по моей вине. И может быть, не ядерный, а психотронный, с бессрочным периодом полураспада. Как и в некоторых других местах Европы и Азии, от Германии до Магадана, он поразил психику и душевный мир нескольких поколений, произвел мутации и мертвые зоны, обесценил веру в разум людей. Бывать там опасно, думать об этом вредно, а забыть невозможно.

В заполярном авиаполку комендантша офицерского общежития, грузная баба, указала на стул подле себя:

– Валька вот тут сидела, слезы на кулак наматывала.

Учительница, офицерская разлучница, ничего не скрывает, даже гордится: да, было. А что, было!.. Как в космос слетала.

Белокурая, сонная, красивая. Жены ее ненавидят. Ученики уважают. А директор побаивается.

Мы искали мне комнату на взморье. Моя рижская знакомая Кармела Медалье была в белых перчатках. Стояла осень, сезон закончился и комнат никто не сдавал. Только в двух или трех домах хозяева, поудивлявшись, стали искать варианты. Молодая женщина с ребенком сказала, что она не против, но ребенок будет беспокоить, так как сейчас не лето и на веранде он быть не сможет. Она стирала в тазу, когда мы пришли, а малыш ползал рядом.

В другом доме нам открыла удивительно красивая девушка лет пятнадцати. Покуда ее мать и Кармела разговаривали по-латышски, она в изломанной позе, как это бывает с подростками, стояла в проеме двери, как в раме, и поглядывала на меня с живым интересом, давая, впрочем, возможность разглядеть и себя. Я тогда еще не читал „Лолиту“ и у меня не могло возникнуть каких-либо литературных аллюзий, но и без них сигнал опасности прозвенел. Я не помню, почему мы не договорились, возможно, поэтому.

Из третьего дома, живописного двухэтажного особняка, на наш звонок вышел интеллигентный мужчина, вероятно, мой ровесник, и стоя на фоне огненного плюща, опоясавшего крыльцо, весьма доброжелательно, но с легким оттенком высокомерия, как это часто бывает в Прибалтике, поговорил с нами. Он поинтересовался, почему я не в доме творчества Райниса. Было видно, что в нем борется желание оставаться единственным владельцем своего комфорта и надежда заиметь собеседника, поскрытничать, но и похвастаться. Он просил зайти, если мы ничего не найдем, но я уже решил, что сюда не вернусь: его общество меня бы тяготило.

В наших разговорах постоянно участвовали обнаженная земля палисадников, сухие изломанные стебли отживших растений, глянцевые орехи каштанов, поздние цветы, по преимуществу, желтые, и яркие листья кленов. Пока мы ходили, нас сопровождал горький и пряный дым тлеющих куч. Все три дома были чреваты сюжетами, которые, будь у меня жизненная сила, я мог бы прожить или сфантазировать. Но меня одолевала депрессия. Я искал одиночества.

От калиток и дверных ручек белые перчатки Кармелы испачкались. Назавтра она уезжала в Москву.

Я ушел в дом Райниса, купил путевку, поселился во флигеле, где жили «шахтеры», но через неделю, сраженный их активными формами отдыха, не написав ни строки, уехал домой.

В свою первую писательскую командировку я отправился с чистыми помыслами, свежими силами, в предвкушении экзотических приключений, которые меня ждут-не дождутся в краю по имени Узбекистан. На календаре было 26 апреля 1966 года. Со мной поехал приятель, Валерий Воскобойников, променявший, как и я, свои серые служебные будни на неведомую, но заманчивую долю писателя.

В ночном рейсе Москва – Ташкент шли какие-то загадочные возбужденные разговоры между пассажирами. Особенно волновались узбеки. Стюардессы скупо отвечали на их вопросы, и понемногу становилось ясно, что в Ташкенте в прошлую ночь произошло сильное землетрясение, что город разрушен. Получалось, что мы летели к руинам и людскому горю.

Самолет приземлился точно по расписанию. На «экспрессе» мы поехали в город. В автобусе шел шумный разговор по-узбекски с участием водителя. Поначалу никаких признаков катастрофы за окном замечено не было. И только въехав в город, мы увидели груды глинобитных обломков, бывшие недавно домами, костры посреди улиц, палатки, спящих на раскладушках горожан. Центр являл собой подобие огромного походного лагеря в минуты, когда людей свалила усталость и им уже ни до чего – ни до прошлого, ни до будущего. Все уличные часы показывали одно время – 5.23. Ровно сутки назад их остановил семибалльный толчок, прокатившийся по земным недрам. Можно представить, с каким ужасом спешили к своим домам пассажиры нашего «экспресса», закончившего свой рейс в центре. Лишь нам спешить было некуда. Мы, конечно, ждали приключений на свою голову, но это уже был перебор.

Возле гостиницы «Узбекистан» на вынесенных из вестибюля креслах спали в неудобных, изломанных позах иностранцы, любители восточной экзотики. Швейцар принял наши вещи в камеру хранения. Мы побродили по площади, огляделись. Водители первых автобусов компостировали путевые листы у автомата. Понемногу светало. Многоэтажные дома, окружавшие площадь, стояли на месте, и лишь приглядевшись можно было увидеть, что на одном не хватает балкона, на другом штукатурки, а третий прорезан от крыши до основания зигзагообразной трещиной.

Площадь, к нашему удивлению, вдруг стала заполняться войсками. Заиграл оркестр. Это началась репетиция первомайского парада. Просыпались в своих креслах потревоженные иностранцы. Начинался полный абсурд. Мы ушли на соседнюю улицу. Здесь от густой листвы нависших деревьев было еще темно. Во всю длину улицы на раскладушках, на тюках спали люди. Брошенные дома, частью уже непригодные для жилья, частью затаившие смертельную угрозу для своих хозяев, мрачно тянулись позади деревьев. Кое-где горели костры, работали транзисторные приемники на волне «Маяка». Мы присели к одному из костров, нас угостили чаем.

Сходиться с людьми в эти дни было легко, и я уже не помню, где мы познакомились с Дилей Танеевой. Хрупкая девушка, с восточным разрезом глаз и каштановой челкой (как выяснилось позже – полутатарка, полурусская по происхождению), таскала огромный портфель, набитый всем, что нужно для жизни: от зубной щетки до томика Цветаевой. Чувствовала она себя, как и мы, неприкаянно, хотя, в отличие от нас, находилась не в гостях, а дома. У нее был высокого тембра голос и вдохновенная манера речи, почти как у Ахмадулиной.

Мы стали ходить с нею вместе и в первый же день обрели уйму знакомых. Заходили в какие-то треснувшие дома возле арыков, пили зеленый чай. С газетчиками ели шашлык у мангалов на улице. Сидели в кафе «Уголок», где нам читали стихи местные поэты. Шли (но не дошли) в какую-то театральную студию, где Диля что-то там репетировала, по-моему, Офелию. В саду из дупла старого дерева она вдруг достала адресованное ей письмо от человека, с которым мы тоже потом познакомились. Ночевали мы у ее друзей, в одноэтажном доме. Ночью был сильный толчок. Все вскочили, встали в дверных проемах. Диля в Ташкенте знала всех приличных людей. Это через нее я познакомился с превосходным поэтом Рудольфом Баринским и с Сеней Злотниковым, впоследствии известным драматургом. Все они на долгие годы станут моими друзьями.

Понемногу картина события, происшедшего в этом городе, стала проясняться в подробностях и с разных сторон. Ну, прежде всего, стало ясно, что не было жертв, хотя были раненые, и это позволяло не относиться к тому, что случилось, как к трагедии. Во-вторых, от первого же толчка рухнули глинобитные, осточертевшие всем кварталы. Люди, маявшиеся еще со времен войны, получили надежду на переселение. И выходило так: город рухнул, а никто не плакал.

А главное – пошатнулся рутинный, опостылевший всем уклад жизни. Было тревожно, ждали новых толчков, но какое-то другое чувство было сильнее тревоги. В бивачной сутолоке и неразберихе повеяло вдруг свободой, братанием. Враждовавшие прежде соседи вдруг помирились, полузнакомые люди сблизились. Над застойными советско-мещанскими буднями, полными запретов, ограничений, условностей, взвились мятежные стяги вольности. Особенно остро это чувствовала молодежь, оттого так много было в городе возбужденно-счастливых лиц, оттого песни, которые прежде звучали под гитару только на кухнях, выплеснулись на улицы. Можно было подумать, что на пороге не только житейские, но и какие-то другие перемены.

А тем временем в Ташкент со всех концов страны летели тучи специальных корреспондентов. Будь мы поопытней, побежали бы к телетайпам, дали бы горячий репортаж в ту же «Ленправду», ведь мы все-таки были первыми, прилетевшими на место события еще до официального объявления. Но мы повели себя не как журналисты, а как литераторы – и правильно сделали.

Один из дней я провел в детском доме у Антонины Павловны Хлебушкиной, удивительной женщины, ставшей матерью для многих сирот военного времени. Затем мы отправились в запланированную поездку по республике – Фергана, Самарканд, Бухара – и лишь дней через десять вернулись в Ташкент. Блокноты мои пухли от собранного материала. И хотя этим маршрутом до меня прошел не один такой же самонадеянный литератор, меня не покидало чувство, что на многое я взглянул глазами первооткрывателя. Позже результатом этой поездки (подкрепленной еще одной – через год) станет книга очерков и эссе «Аисты в городе».

От тех дней мне досталась в друзья на долгие годы и светлый человек Диля Танеева. Одно время мы переписывались, встретились как-то на моем спектакле в Москве. А потом потерялись – переезды, житейские хлопоты, дети. И вот Фейсбук недавно снова нас свел. Ничего в ней не поменялось – тот же юношеский доверчиво-восторженный взгляд на мир, борьба за всё хорошее против всего плохого. И надо ж было случиться такому совпадению (а как же без них!), что за пару лет до этого я дописал задуманную прежде пьесу – «Будни Офелии». Пьеса о юной женщине из южного города, которой мужчины, «разнообразные не те», проходу не дают, да еще полузабытый муж вернулся из изгнания. А у нее единственная страсть – театральная студия, где режиссер Гусев назначил ее на роль Офелии. Ну и, естественно, сам режиссер…

Вот такой сюрприз я преподнес своей закадычной подруге. Землетрясений случайных не бывает.

… Сыновья были разные: беленькие, черненькие, каштановые. И появился один рыжий. Его привезли из блокады. Он вытягивал шею и ловил воздух ртом. Но потом, когда он поймал, надышался, ему сказали: – Еды у нас не очень много, но тебя-то, дистрофика, накормить хватит. Ешь! – И он стал есть и съел сколько мог. – Наелся? – спросили его. – Наелся. – Ну, теперь утрись, да пойди, отдохни.

Он отдохнул, но потом снова почувствовал признаки голода. И подумал было пойти об этом сказать. Но ему стало совестно. Он знал, что еды осталось немного, и не смогут ему всю скормить. Тогда он подумал, что раз еды мало, то всё равно на всех не хватит и от неё никто не станет сыт. Но ему было совестно. Тогда он подумал, что если встать ночью и съесть ту еду, то вовсе никто не узнает. Но ему было совестно. И тогда он пошел.

Он разбудил двух дистрофиков, чтобы не так было страшно, и сказал им, что у него есть еда. Дистрофики при этом моментально вскочили, так как спали и видели еду во сне. Они вдвоём держали веревку хилыми своими руками, а он, обвязавшись ею, спустился вниз. Там, в холодке, на шнурах, чтобы не достичь было крысам, висели две военные колбасы.

Тогда он сломал одну и стал есть, а сверху на него глядели дистрофики, упрашивая большими глазами о колбасе. Он, не переставая есть, кинул им кусок, но в отверстие не попал, и кусок шлепнулся в пыль. Он скоро почувствовал, что колбаса была очень соленой. И ему захотелось пить. Рядом стояли бутылки с хлопковым маслом. И он пил, задрав голову, а сверху смотрели большими глазами дистрофики, умоляя о масле и о колбасе.

Он сунул кусок колбасы за пазуху и приказал им, чтобы вытаскивали, и они потянули веревку изо всех сил. Но известно из каких-то законов физики, что двум дистрофикам одного не поднять. Когда он понял это, он стал просить, чтобы они хоть спустили ему воды. Но они, не желая без колбасы быть виноватыми, бросили веревку и побежали на тонких ногах.

Утром его нашли с запекшимися губами и стали промывать изнутри и снаружи. Он был жив, раз вытягивал шею и ловил воздух ртом. – Наелся? – спросили его. Он прошептал: – Наелся… – Ну, теперь утрись и пойди, отдохни. Это ему сказали блокадники: три брата Бурштейны, Валя Андреева, Зоя Лаврова и другие. А Антонина погладила его по рыжей стриженой голове, потому что и это был ее сын.

Однажды во двор вошел рыжий моряк – косая сажень в плечах. Он поставил чемодан, огляделся и сказал, что дома раньше такого не было – новый, видно, построили дом. К нему подошли пацаны и спросили, а кто он такой. Он сказал, что он их брат, тогда они стали выяснять его фамилию, он ответил, что его зовут Генка Лукичев. Пацаны побежали к матери и закричали, что приехал какой-то рыжий, назвался их братом, так правда ли это?

Мать вышла на крыльцо, всплеснула руками и сказала, что правда. Тогда моряк подошел к ней и спросил, за всё ли она его простила? Мать сказала, что это он зря выдумывает, и велела приготовить для него ванную, отдельную комнату и накрыть для всех праздничный стол.

Но моряк не унимался. Он все ходил следом за матерью. Он сказал, что он отличник боевой и политической подготовки, но только вот простила ли она его? Она отвечала, что ей и прощать-то нечего, не помнит она за ним ничего. А сама вызвала повариху и велела ей кормить моряка по особому рациону, чтобы каждый день были блины, пироги и беляши. Она ему показывала новый дом и всё новое оборудование, и инвентарь. Ему всё нравилось, всё он расхваливал, а сам спрашивал, простила ли она его. Ну, она, конечно, ответила, что если и было за что прощать, то уж, конечно, давно она простила и надо ли к этому возвращаться.

Тогда он пришел к ее младшим сыновьям и стал уговаривать их, чтобы не шалили, чтобы не расстраивали мать. Они сказали, что и так не шалят, пусть лучше он научит их сигналить флажками. Тогда он встал в коридоре на табурет и стал учить их, как желать друг другу и матери спокойной ночи на сон.

А она в это время купила ему чемодан персиков и две бутылки вина, потому что на другой день ему надо было уезжать на корабль. Он сказал ей «прощай» и спросил, простила ли она его. Она ответила, что вот две бутылки вина – это командиру корабля от матери, а персики – на угощение морякам. Тогда он поцеловал ее и уехал к себе на корабль.

Вернувшись из поездки по стране, мы с моим спутником Валерием однажды вышли из ташкентского автобуса, и нас тут же окликнула молодая женщина в шелковом платье.

– Простите, – сказала она, – мы сейчас вместе ехали, я случайно слышала, как вы говорили между собой, и поняла, что вам негде жить.

– Да, это верно, – ответили мы. – Гостиница у вас теперь переполнена, но что же делать, такое время… Да мы и не в обиде, многие ведь ночуют на улице…

– Вы из Ленинграда?

– Из Ленинграда.

– Будем знакомы, меня зовут Наташа. Знаете что, у меня есть предложение – поезжайте жить к нам. Нет-нет, серьёзно, прямо сейчас и поезжайте, я вам всё объясню, вы найдёте…

Она протянула нам маленький французский ключик, а потом достала записную книжку и, пока мы говорили «неудобно», «как же это получается» и прочее, нарисовала нам план.

– Располагайтесь как дома, – говорила Наташа. – Мойтесь в ванне. В холодильнике найдёте еду. А вечером мы навестим вас с моим мужем Лёшей. Договорились?

Не успели мы сказать спасибо, как она исчезла. Мы ещё долго рассматривали ключ и листок с маршрутом.

Через двадцать минут мы прибыли в новый район Ташкента, который называется Высоковольтный массив, и на цыпочках поднялись на верхний этаж нового кирпичного дома… Бесшумно открыли квартиру номер двенадцать… Мы боялись, чтобы соседи не заподозрили что-нибудь худое, потому что чувствовали себя в этом доме лишними людьми.

В квартире Наташи было много книг, красивой керамической посуды и различных засушенных растений.

Мы сделали всё, как велела хозяйка: умылись, поели и уселись ждать. Вечером появились Наташа с Лёшей, а с ними ещё несколько человек. Квартира наполнилась голосами. Хозяева торопились.

– Вы извините, мы на минуточку, – сказали они нам. – Мы здесь сейчас не живём, а живём вместе с мамой, в палатке. Она боится землетрясения, и мы не хотим её оставлять одну.

– Да, но послушайте… – начал я.

– Нет, нет! – перебила Наташа. – Пусть вас ничто не смущает! Вот здесь маринованные грибы, а здесь консервированные фрукты. Это мы сами делали.

– Но, может быть, мы…

Нам не давали и слова вставить.

– Всё в порядке! – сказал Лёша. – Мы уже уходим, не станем вам больше мешать. Возьмём только гитару. А вот вам на всякий случай наши рабочие телефоны, если что-нибудь будет нужно – звоните. Только одна просьба: на первом этаже живёт хорошая женщина Наталья Ивановна. Знаете, она очень боится толчков. Так вот если она постучит по трубам парового отопления, сбегайте вниз, побудьте с ней…

– Понимаем, понимаем! – сказал я. – Непременно! Всё сделаем.

Через минуту шумной компании как не бывало. Откровенно говоря, нам стало грустно оттого, что они ушли. Мы сидели одни в полном молчании, листая самые интересные журналы и книги, к которым потеряли интерес. Не хотелось ни о чём говорить. Идти куда-нибудь было уже поздно.

Через некоторое время раздался звонок.

Мы помчались бегом к входной двери. На пороге стояли совсем молодой мужчина и совсем молодая женщина.

– Здравствуйте, – сказали они. – Мы живём ниже этажом, в квартире девять. Нас зовут Эля и Глеб. Мы слышали, что вы из Ленинграда. Пойдёмте к нам?

– А ничего, что мы… – начали, было, мы.

– Пойдёмте, пойдёмте! К нам пришли гости, у нас есть музыка и много вкусных вещей.

Отказываться было бесполезно. Я закрыл дверь, а ключик положил себе в карман.

Через полчаса мы со всеми перезнакомились, стали разговаривать и даже петь. Глеб оказался геологом и альпинистом. Он очень интересно рассказывал о восхождениях и показал нам золотую медаль. Но компания, как мы поняли, была постоянная, и у них были свои разговоры. Мы и не заметили, как наступила ночь. Гости стали понемногу расходиться. Мы тоже встали, но Эля с Глебом воскликнули:

– А вы куда, ребята?

– Мы к себе… то есть наверх… мы в квартиру двенадцать.

– Нет уж, – сказал Глеб, – оставайтесь у нас.

– Так ведь у нас же… – начал я и показал ключик.

– Нет, нет, – перебила Эля. – Я вам уже постелила. Что же это вы будете там одни…

Мы спали с комфортом в отдельной комнате. Наутро я вскочил с постели и понял, что хозяев нет дома.

– Эй, подъём! – закричал я. – Нас опять бросили!

На столе лежала записка, а на записке – французский ключ.

«Ребята, – писали нам Эля и Глеб, – еда в холодильнике. Мы ушли на работу. Если что-нибудь понадобится, вот наши рабочие телефоны. Итак, до вечера! Да, одна просьба: в квартире номер три живёт хорошая женщина Наталья Ивановна. Она очень боится даже слабых толчков…».

Дальше шла просьба не оставлять одну Наталью Ивановну, если она постучит по трубе.

Теперь у нас было два ключа. Один я положил в левый карман, другой – в правый, чтобы не перепутать. Мы приняли душ, потому что в Ташкенте уже с утра жарко. Потом мы сели пить чай. Едва мы сели пить чай, как вдруг в углу комнаты раздались три звонких удара.

Мы вздрогнули, нам показалось, что дом покачнулся, и в чём были, ринулись к входной двери, а потом – через десять ступенек – вниз!

Нам открыла приятная пожилая женщина, она улыбалась, как ни в чём не бывало, и всё повторяла:

– Прошу, прошу…

– А что, разве тряхнуло? – спросил я с тревогой.

– Да не-ет, голубчики, – рассмеялась Наталья Ивановна. – Сегодня, слава богу, спокойно. Я постучала потому, что у меня уже завтрак готов.

И она вынесла из кухни целое блюдо горячих лепёшек.

– Ну, как вам Ташкент? – спрашивала Наталья Ивановна, когда мы сидели и пили чай с душистыми лепёшками. – Не страшно?

– Да что вы! – сказали мы. – Совсем нет!

– Ну-с, так, – сказала Наталья Ивановна, когда мы позавтракали. – Я сейчас ухожу, а вы, значит… Только замок у меня капризный, к нему надо привыкнуть…

И протянула нам… понимаете что?.. Ну вот. Ключ.

Через несколько дней нам предложили номер в гостинице, но мы остались жить в доме на Высоковольтной, в квартире Наташи.

В Бухаре, в старом городе, когда садилось солнце, к голубому минарету подошла смуглая девочка-подросток в шелковом платье и прислонилась к нему, как к дверному косяку, скрестив одну ногу с другой. Это был минарет ее улицы, небольшая мозаичная колонна, покрытая небесного цвета глазурью. А девочка была чернобровая, с лицом цвета зрелого персика. Она вышла посмотреть, что за пределами ее улицы делается. К минарету. Но не дальше. А тут еще скорый закат, позолотивший глиняные дувалы…

Нет, на Востоке ничего более прекрасного я не видел.

– У нас, в селе Богородском, резьба по дереву – дело семейное, по наследству переходит. Знаменитые есть фамилии – Чушкины, Стуловы, Барашковы, Бурденковы. Я тоже свое дело от отца перенял. Был он, как у нас говорят, „кузнечником“ – „кузнецов“ резал, самую знаменитую нашу игрушку. Он фигуры, а я, пацан, из липовой планки нарезал молоточки. Вот так, видите… А вы сами попробуйте, да не прямо ведите, а слегка наискосяк… во-от…

Ножи у нас особые, богородские, с ними осторожно надо – и себя беречь и нож беречь. Ведь он, этот нож, если на липу направлен, другого материала не терпит – им листа бумаги разрезать нельзя, нитку жене не даю перерезать – иначе снова надо направлять, вот какие ножи.

Ну что вам о себе рассказать?.. В двадцать седьмом году закончил нашу местную профтехшколу, дипломной работой, помню, был „Генерал Топтыгин“ – работу похвалили, она пошла в серию, а оригинал где-то в музее. Сделал много работ: и Чапаева в тачанке, и птицу-тройку, и конька-горбунка, и трех богатырей. Да, все кони, кони. Люблю коней, особенно в движении. Все мои кони – буйные, искрометные, норовистые. Только один раз тощую клячу резал, так ведь ее каждый знает, под Дон Кихотом она – Росинант называется… В 1943 году меня и еще двух богородских резчиков даже с фронта отозвали, прямо с Орловско-Курской дуги. Вот какое внимание было к нашему искусству даже в такое тяжелое время.

Всю жизнь в нашем училище преподавал, а в свободное время вот здесь, у окна, резал. У нас почти у каждого резчика в доме маленькая мастерская – низкий стол, скамеечка, стамески, топор, чурбак для зарубания изделий. Богородскую игрушку режут на левом колене, локтем опираясь на правое. Утром встанешь часа в четыре, за грибами сходишь или на огороде повозишься, а самого, чувствуешь, в дом тянет, охота резать…

А вот это последняя моя работа – „Битва на Куликовом поле“, еще не законченная. Чего-то, мне думается, в ней не хватает, выражение лица у татарина какое-то не то, ведь конь на дыбы встал, да и пика русская под самым сердцем. А? Как вы думаете?.. Надо бы ее переделать…

Это – Заслуженный художник РСФСР Николай Иванович Максимов. Его конь с уланом с дарственной надписью до сих пор стоит у меня на столе.

Одно время, в начале писательского пути, сильно интриговала меня романтика государственной границы, которую я еще ни разу не пересекал. Командировка журнала, одобренная погранокругом, давала возможность постоять на наблюдательной вышке, пройтись по контрольно-следовой полосе, посетить комиссарский домик, где проходят приграничные переговоры. В тусклом свете сероватого дня – глаза в глаза с сопредельщиками – всё было странно, но более-менее понятно. Казалось, там, на своем берегу узкой пенистой речки они нас передразнивают, делая то же самое, что мы на своей заставе. Ночью же, когда в одиночестве выходил во тьму, меня охватывало сильное волнение. В небе совсем близко висело зарево чужого городка, пульсировали проблесковые огни, рдели красные диски на мачтах. Тихая, загадочная чужая жизнь, что протекала рядом, тревожила и манила. Казалось, нет никакой границы, это всё миражи, дьявольские выдумки. Иди и живи, где хочешь, никто тебе не мешает. Да-аа, только попробуй…

Помню, как меня поразил майор на пропускном погранпункте, в двух шагах от Норвегии. Рот его с плотным частоколом зубов не закрывался, а глаза не открывались – закинув голову, он смотрел на меня из-под белесых, низко опущенных век настороженным полувзглядом, как Вий. Я еще подумал: у шлагбаума нашего государства и должно стоять нечто страшное.

В плацкартном вагоне, в полутьме, старик за ужином жалуется соседям на бабку, что та дома пьет только чай.

– Я ей: вот горшок молока, теплого, из-под коровки!.. Не жалает. – Отворачивается. – Пей, пей, водянку наживешь…

– А ты куришь натощак, сигары свои делаешь ядовитые, – отвечает старуха, прихлебывая жидкий чай из домашней кружки. – Все цветы мне загубил…

Старик принял угощение соседа, от второй отказался.

– Я только первую пить умею. Вторая нейдет. Как-то приехал к брату в город, а он мне наливает рюмочку. Я говорю: налей-ка сразу, что мне приходится, в кружку и дело с концом.

Старуха все время расчесывает свои жидкие волосы, заплетает их в косички. Говорит проводнице:

– Ты бы, матушка, вечером не подметала, а то гостей выметешь.

Всё с собой у них, и строй, и лад. И весь жилой запах. Только кошки для полноты не хватает.

Ночью на полустанке сели муж и жена, в вагоне все уже спят, полумрак. Лишь за переборкой старушечий голос не унимается, что-то рассказывает. Новенькие сидят настороженно, будто ждут подвоха. Постели и чай не берут. Видно, что ошалели от перемены звуков, света и запахов. Да еще загодя настращали друг друга опасностью жульничества и дороговизной железнодорожного сообщения. Он то и дело, подмечая, как другие спят на постели:

– Нюр, может, возьмешь?

Она только отмахивается, подозрительно поглядывает в мою сторону. Супруг уже освоился, проявляет активность.

– Нюр, закусывать будешь?

Поев хлеба с крутым яйцом, она ложится на голой боковой скамье, некрасиво скрестив ноги, так что обнажаются синие резиновые подвязки ниже колен. А он сидит. Видно, договорились, что спать будут только по очереди.

А старуха за переборкой монотонно рассказывает:

– На самолете оне полетели венчаться. Я отговаривала: Бог рассердится! Нет, улетели.

Глубинный народ. Говорят, на него вся наша надежда, чего-то он сохраняет.

Остановка 10 минут, горстка серых домишек внизу, за ними у озера магазинчик – в окне горит свет. И вот от нашего поезда к нему побежали двое, сильно размахивая руками – один в белой рубахе. Бегут, бегут!.. Весь поезд собрался у окон глядеть на этот забег: успеют – не успеют? Вылетели оттуда, как будто там был пожар, в руках по бутылке. Ну!.. Ну же!.. Успели. Раздался общий вздох облегчения и в ту же секунду поезд тронулся. Какая, должно быть, это гадость – сартовальская, кемьская…

Я спросил как-то у своего зятя Жиля: «– Скажи, а немецкий бауэр мог бы построить самолет?» – Мы проезжали красиво расчерченные, ухоженные поля южной Германии. Желтым пламенем, простираясь до горизонта, светилась необъятная плантация рапса. Широкую полосу пашни украшали сине-зеленые султаны латука. Лён, овес, капуста-брокколи, картофель были посеяны и высажены с превеликим почтением. «– А из чего? – после долгой паузы спросил Жиль». «– Из подручных материалов». – Жиль снова задумался, видимо, мысленно перебирая, что может оказаться у бауэра под рукой. Наконец, он сказал: «– Я думаю, что бауэру лучше заниматься землей, сельскохозяйственными культурами. Птицей, скотом. А самолет кто-нибудь другой построит». – «– Может быть, ты и прав, – сказал я. – Но у нас не все так считают. Потому что в разных местах России, то один крестьянин, то другой строит летательный аппарат. Сообщения об этих происшествиях время от времени появляются в районных газетах». – Жиль снова задумался. «– А зачем?» – наконец, спросил он. «– Объяснение, которое они чаще всего дают в суде, такое: в соседней деревне тёщу пугнуть». – Помолчав, Жиль сказал: «– Ну, это другое дело». – Сказав так, он принял на себя чужую мужскую заботу. Вошел в положение, проявил солидарность. Своей озабоченности на этот счёт он не имел. (Вот и на-днях, в женский праздник, он купил две охапки мимозы – одну для жены, другую для тёщи.) И, разумеется, рассказом моим был впечатлен. Я и сам долго переживаю, когда встречаю газетный отчет об очередном воздушном происшествии и его виновнике. Поражает меня больше всего даже не сам полет, а непременная формулировка милицейского протокола: «…нарушая спокойствие граждан…». Как будто главная мечта русского народа – спокойствие. И ни слова о том, что он осуществил вековую мечту земляного невольника, русского пахаря – взлететь! И летать, как птица! Летать! Даже ценой падения.

Дача моей первой тещи и ее мужа, художника Валентина Ивановича Курдова, находилась на левом берегу реки Оредежи, между поселком Выра и деревней Грязно. С Киевского шоссе почти сразу за Домиком станционного смотрителя, где нынче музей, нужно было свернуть вправо, к Песчанке, и проселочная дорога, подходившая в одном месте к красноглинистому обрыву над Оредежью, приводила к кварталу дачных участков с незатейливым названием „поселок Новый“. Здесь, на краю поля, отгороженного чередой кем-то в давние времена посаженных елей, в конце пятидесятых годов по двенадцать казенных соток получили представители ленинградской научной и художественной элиты. Впрочем, может быть, и не только, потому что, кроме академиков Аничкова и Крепса да художников Курдова и Кострова, я не помню других известных имен.

Ни хозяева дач, ни мы, приезжавшие погостить, не могли догадываться, что именно в эти годы где-то в фантастической дали, в отеле на берегу Женевского озера поселился бездомный русский человек, который и сейчас, в свои шестьдесят с лишним лет может воспроизвести по памяти каждый взгорок и поворот дороги, по которой мы ходим, каждый изгиб здешней реки, в которой купаемся. „Река местами подернута парчой нитчатки и водяных лилий, а дальше, по ее излучинам, как бы врастают в облачно-голубую воду совершенно черные отражения еловой глуши по верхам крутых красных берегов, откуда вылетают из своих нор стрижи и веет черемухой…“ („Машенька“).

Из сотен прекрасных страниц, печальных и нежных, посвященных этим местам, которые Набоков любил больше всего на свете, мы тогда не читали ни одной. Я впервые прочитал первый набоковский текст – роман „Дар“ – где-то в конце семидесятых по доставшемуся мне „слепому“ машинописному экземпляру. Но это литературное имя мы знали из радиопередач „Голоса Америки“ и „Свобода“, которые здесь, в сельской местности, удавалось принимать почти без помех. „– Володька, – спросил меня как-то хозяин дачи, – как думаешь, будут у нас печатать Набокова на нашем веку? – И сам себе ответил: – Навряд ли“.

Выра на Киевском шоссе славилась, Домом станционного смотрителя“, из которого сделали экскурсионный объект. Село Рождествено знаменитым колхозом имени Ленина. Батово птицеоткормочной фабрикой, загадившей и провонявшей всю округу с вековым парком, оставшимся ещё от усадьбы Рылеева. Имя же писателя Набокова здесь, как и по всей России, не упоминалось. На берегу реки Оредеж, где прежде располагались родовые имения Набоковых – Батово и Вырская мыза – после их гибели от пожаров (в 1924 и в 1944 годах) постепенно вырос поселок на полторы тысячи жителей. Со всей, как говорится, инфрастуктурой. Сохранился лишь двухэтажный дом на рождественском взорье возле шоссе. Сначала он превратился в ветеринарный техникум, а после войны в школу.

Лишь в середине восьмидесятых сбылись слова Веры Евсеевны Набоковой: „…Россия будет прямо изнывать по тебе, – когда слишком поздно спохватится…“

Но мы и спохватываемся как-то по-своему. Надо же, во времена ненависти и небрежения, в огневые военные годы деревянный дом семейства Рукавишниковых-Набоковых в селе Рождествено „на крутом муравчатом холму“ выжил, а как только признали и отдали музею, – тут же сгорел. Задушили в объятиях. О причинах пожара предпочитают не говорить. Спасли половину.

Сейчас дом восстановлен, но пока лишь снаружи. Внутри вот уже четверть века продолжаются реставрационные работы. Мебель Набоковых, собранная по домам, покуда заперта в одном помещении. Там теперь располагается Государственный историко-литературный и мемориальный музей. Набокову посвящена лишь одна комната. В других помещениях – история села Рождествено, быт дворянской усадьбы, жизнь крестьян.

На даче мы бывали редко. Прекрасную Оредеж и ее берега я старался не пускать в сердце, чтобы не привыкать. Полюбил я их позже, как обетованную землю Набокова, с наслаждением узнавая по его описаниям знакомые мне места, всю их топографию.

Осенний Тбилиси достался мне по обыкновенной военкоматской повестке, которые мы, резервисты, так не любим, поскольку они означают казарму или летние лагеря, выцветшие «хабэ», воинский распорядок и ритуалы, а в целом – потерю времени и своего основного дела. Здесь всё было наоборот: можно было жить в гостинице, писать, сколько душе угодно, носить джинсы и рубашки с короткими рукавами и никому не отдавать честь. Эту прелестную форму «военных сборов» добыл писательский союз в Министерстве обороны для своих военнообязанных, и когда меня спросили, в какой военной газете я хочу послужить и в какое время, я принял это за шутку и так же шутя ответил: «– Канэшно, в Грузии! В августе или сентябре».

Но военные шутить не любят, и вот я с воинским предписанием в редакции газеты Закавказского военного округа, за рабочим столом «отдела культуры», за которым, как сказали мне с гордостью в первый же день, недавно трудился в таком же качестве Евтушенко.

В редакционном газике едем по крутым булыжным улицам, спускаемся вниз. Два офицера из газеты доверительно показывают городские достопримечательности: вот гарнизонная комендатура… там военторг… вот здесь мы наше «Ленинское знамя» печатаем… а тут бывает разливное пиво…

Я вздыхаю.

– А может, подъедем к Метехскому замку?.. Ненадолго…

Они переглядываются

– Вообще-то мы в форме…

Все-таки подъезжаем. Офицеры чувствуют себя неуютно на этом сугубо «гражданском» объекте, тем более что по каменным плитам навстречу нам движется фигура в черной рясе. Бледнолицый юноша со смоляной бородой и живыми умными глазами приветливо обращается к нам:

– Здравствуйте, товарищи офицеры! Милости прошу в Божью обитель, приобщиться к нашим православным святыням. А если вам нужен священник, то я за ним схожу.

Офицеры хмурятся.

– Да нет, у нас тут гость из Ленинграда…

Глаза юноши искрятся весельем.

– О, из Ленинграда!.. – И, оглядев меня, снова обращается к офицерам. – Скажите, а как идет служба у полковника Диденко? Он еще не стал генералом?

– Нет, не стал, – отвечает старший по званию. – А вы его знаете?

– Знаю. Передайте ему привет.

– А как сказать, от кого?

– От рядового Мамулашвили. – Глаза его сияют весельем. – Скажите, я за него молюсь.

– А военная гостиница – там, – сказали мне мои сопровождающие с облегчением, когда я сказал, что хочу пройтись.

В военную гостиницу надо было идти вдоль берега Куры, через легендарный Майдан, кривыми и тесными улицами мимо облупленных двухэтажных домов с резными деревянными галереями, заселенных шумной, многодетной и пахнущей затхлостью нищетой. Мимо всех этих лавок, пекарен, духанов, мастерских, цирюлен с их характерными запахами и звуками, когда кажется, что время движется вспять, и ты оказался в дореволюционном Тифлисе.

Другой же берег Куры состоял из сплошной отвесной скалы с какими-то резными террасами, таинственными окошками, нависшими над водой, и воскрешал в памяти иной вариант тифлисской легенды – романтизм и аффектированное достоинство. Казалось, там живут – в ореоле чести – люди в черных черкесках с газырями и кинжалами на боку и волоокие красавицы в длинных платьях, недоступные, как эта скала.

Мираж исчезал бесследно, едва ты входил узкими вратами на территорию окружной гостиницы, живущей по строго означенному воинскому регламенту, вывешенному в вестибюле. В последние дни лета её лихорадило. Юные лейтенанты, приехавшие поездами и прилетевшие самолетами, требовали отдельных номеров. А позади них возле новых тугих чемоданов, скромно и тихо стояли их юные жены – вчерашние студентки, медсёстры, учительницы. Посовещавшись, они соглашались устраиваться врозь.

Гостиница изнемогала, как и весь город, от августовского душного зноя, и, чтобы сбить его, офицеры, обнаженные по пояс, поливали раскаленный асфальт внутреннего дворика водой из шланга. Вечером в тренировочных брюках и майках, потные и распаренные, они рассаживались в тесной комнате перед телевизором. В эти дни шла премьера «Семнадцати мгновений весны», и в мой номер доносилась музыка Таривердиева. Под нее хорошо было заняться своим делом.

Стол наш уставлен тарелками с маринованными овощами, жареными баклажанами, фасолью в ореховом соусе, овечьим сыром, лавашом, зеленью. Всё пряно благоухает, радует глаз сочетанием цветов и оттенков, возбуждает жажду, которую мы тут же утоляем легким холодным вином. Из десятка бутылок мы пока выпили две. А черноусый расторопный официант зачем-то подносит другие тарелки с дымящимися ароматными кушаньями. Не успеешь попробовать – он тащит следующую, и первую не убирает, а ставит очередное блюдо прямо на нее. А через пять минут (или мне кажется?) снова что-то несет и наращивает пирамиду тарелок. Теперь даже не надо наклоняться к столу – душистая бастурма сама лезет в рот. А внизу-то, ах ты, господи, сколько погубленного добра – сациви, купаты… Это я по своей ленинградской привычке, вместо того чтобы есть, пью и болтаю, не торопясь с закуской, чтобы подольше хватило.

– Куда он спешит? – говорю своему сотрапезнику.

– Ты хочешь еще сациви? Я скажу…

Я думал, он шутит, а официант, мерзавец, уже у стола, с трудом отогнал. Еды и так на целый взвод, а за столом нас всего двое. С хозяином стола мы едва знакомы, это писатель Гурам Панджикидзе, автор нашумевшего романа «Камень чистой воды», напечатанного в «Дружбе народов». Я всего-то позвонил накануне, передал привет от писателя, с которым он учился на Высших литературных курсах, а он приехал за мной в гостиницу на своей «Волге» и повез вдоль Куры, вверх по течению, в Боржомское ущелье. Романа я не читал, но он уже был мне надписан и дожидался в машине.

Объевшиеся и пьяные, в кромешной тьме, разрываемой лишь иногда блуждающими лучами автомобилей, мы как-то выбирались из прохладного ущелья Боржоми. Я вообще не понимаю, как Гурам вел машину, минуя встречные, вписываясь в повороты и даже кого-то обгоняя. Самое интересное, что по пути мы еще где-то останавливались и «добавляли». Я даже не врубался – чего к чему. Смутно помню пирамиду тарелок, батарею бутылок… Или это за первым столом?.. Нет, за вторым тоже. А закончили вечер мы у Гурама дома, где жена его, приветливая и счастливая от нашего появления, приготовила нам крепкий кофе с ликером. Потом еще он отвозил меня в гостиницу… о, боже!..

Едва протрезвев на другое утро, я принялся за роман. Смелость его заключалась в том, что он гневно возвещал о богатстве неправедном, о «цеховиках» и «теневиках» республики. Им бросил вызов скромный интеллигент, тот самый «камень чистой воды», тихий герой-нестяжатель. Он был одновременно человеком совестливым и широким, любил посидеть в кафе и пить коньяк, угощая друзей. Гнев его был столь же яростный, сколь и справедливый: он ненавидел такие порядки, когда одни могут угощать друзей, а другие не могут.

А кто это любит?

Как-то весной в Волхове во время командировки свалился с жестоким радикулитом. Увезли из гостиницы в местную больницу.

Палата на пятерых. На меня нацелены жерла ночных посудин.

Обсуждают проблемы: много ли бегемот губит посевов, куда идет мясо кита, за что сослали Меньшикова. Рассказывают друг другу фокусы.

Но чаще всего разговоры о справедливости, которой, как выясняется, нет. Конец всегда один: сами и виноваты. Ругают раздвоенных, нечистых, а потом спохватываются: сами такие же! Федя с хлебозавода муку ворует, жена носит пирожки к вокзалу. Дед Филиппов сетки плетет, а знает, что через две недели порвутся, потому что нитки гнилые.

Стекло на двери завешено газетой, заголовки осточертели: „Годы крутого подъема“, „Времени – в обрез“, „Вижу землю!“, «Третий штурм недр“, „Заглянем на АТИ“. Я бы снял, да мне не встать.

Дед Филиппов встал утром и пошел в нарсуд: интересно все же. Там его и хватил обморок. Никогда ничем не болел, не пил, не курил, жил осторожно, без юмора и без риска. Теперь ему страшно, что умрет. Каждый раз ревниво допрашивает жену, кто что сказал о его болезни.

– А Марии написала? А Анны?

Жена успокаивает:

– Доктор говорит, скоро поправишься.

– Не зна-аю…

Дед стонет, стонет, да вдруг как зевнет во всю харю, добродушно и беззаботно.

Пришла племянница-парикмахерша, побрила его, он попросил, чтобы и мне подправила бороду.

Федя прожил жизнь темную и романтическую. Резал себе горло из-за женщины. Потом жил полгода в лесу, питаясь травами, оброс, опустился. Теперь работает на хлебозаводе автослесарем. Переживает, что здесь понапрасну уходит время.

– А дома что? – спросил я.

– А вот когда чувствуешь, что творчески отнесся к труду, что двигаешь дело, вот и не зря живешь.

Но это явно для моего блокнота. Вмешался Петр:

– А я больше всего люблю пойти в сад, посмотреть яблони, посмотреть кружовник.

– Вот и я! – не удержался Федя. – Еще люблю на велосипеде по аэродрому, летишь, как на крыльях!

Петр Пашков ест с особой быстротой, наблюдательностью и ловкостью, как человек, привыкший к многолюдному столу.

Он из военных, был богатырем-командиром. Удивляется своей неподвижности. Служил в Пушкине. Крутил „солнце“, поднимал штангу, кидал копье. Во время войны был командиром разведроты. Рассказывал, как застрелил пулеметчиков. О крови говорит спокойно. Одинаково: и о том, как другу оторвало снарядом голову, и о том, как резал кабана.

Доктор Лезников как-то подсел ко мне на кровать, разговорился. В Минске закончил этнографо-лингвистический факультет, был учителем. Дернуло его сказать в 34-м, что коллективизация это революция для деревни. На всех собраниях стали критиковать: у него „теория двух революций“, уклон. Тогда бросил все, начал сначала, пошел в медицину.

– Ну, а завтра, – сказал он, – начинайте и вы заново. Учитесь ходить.

Утром на Волхове рвали лед. Я встал, подсунул подмышки костыли и заковылял по коридору.

В Чупе в полвосьмого в поезд ввалилась молодая компания человек в десять. И сразу – в вагон-ресторан. Парни в одинаковых черных пальто с воротником шалью, происхождением, видимо, из одного магазина, все без шарфов. Девицы – кто в чем. Двое выделялись городскими интеллигентными лицами. Он в очках, светлый пушок на подбородке. На нем меховая тужурка и резиновые сапоги. Она в телогрейке и брюках, красивая, долгоногая. Из-под платка на лоб выбиваются пряди. Два колечка на пальцах, одно обручальное.

Поезд двинулся, а им хоть бы что: расселись за столики, весело набросились на колбасу и сардельки, кто пил вино, кто пиво. И вдруг крикнули: „горько!“ Парень и девушка расцеловались.

В это время в ресторан в сопровождении флотского офицера вошла нарядная дама – в брюках, мохеровой кофточке, с прической. Невеста окинула ее оценивающим, чисто женским взглядом. Ревниво оглядывала мужчин и женщин, сидящих за столиками. По всему было видно, что соскучилась по яркому свету, красивой посуде – не хочется ей уходить. Но приближалась следующая станция и они встали.

Я вышел за ними в тамбур и выяснил у одного парня, что все они со слюдяного рудника в поселке Карельском. Наш медленный поезд здесь описывает дугу, так что далеко они не уехали. Да, там, на руднике, и клуб, и столовая, но всё надоело. А в поезде – ресторан, сервировка, публика – все-таки развлечение. Так что по вечерам в полвосьмого они здесь. У кого день рождения, у кого именины. Или просто пива попить. А вот эти двое, молодожены – геологи, после Горного по распределению.

Пока парень вводил меня в обстановку, все хохотали, вышучивая кого-то, кто оттягивает женитьбу, потому что свадьба будет тринадцатой. А потом они растворились в кромешной тьме, и я даже голоса их перестал слышать из-за стука колес. Почему-то мне было жаль, что больше их не увижу. Весь-то праздник длился пятнадцать минут.

Вышли из гостиницы в кромешную тьму, поглотившую все пространство города, кроме желтых пятен вокруг фонарей. Пока ждали автобуса, сплошная чернота вдруг треснула ломаной линией на всю протяженность проспекта. Верхняя часть над нею стала быстро окрашиваться густым ультрамарином. Когда ехали, небо неудержимо светлело, вершины горной гряды обнаруживали рельеф, хотя основание её еще долго лежало во тьме, пронзенной редкими электрическими огнями.

По полю ипподрома мчались какие-то отрешенные от мира всадники, бег лошадей в утреннем сумраке с припавшими к ним седоками казался первобытным обрядом неясного нам назначения, однако приближавшим их с каждым кругом к какой-то неведомой цели. Силуэты ахалтекинцев, текуче-пластично повторявших одну и ту же группу движений, стелились над полем, почти не касаясь его, и неверный пока еще утренний свет только усиливал эту иллюзию полета.

Ну, а потом окончательно рассвело, всадники спешились, оказавшись заурядными туркменскими пареньками. Тренер стал рассказывать о достижениях и проблемах, и ахалтекинцы, надменно грациозные, нервные, аристократично утонченные, всем своим видом показывали, что не имеют к этой прозе жизни ни малейшего отношения.

В Киргизии, в поселковом Доме приезжих компания местных ученых-животноводов, находясь в командировке, варила и ела баранину. Все сидели вокруг стола. Доктор наук брал из казана мясную кость, немного отъедал от нее и передавал кандидату. Кандидат наук точно так же, откусывал своё и передавал младшему научному сотруднику. У сотрудника эстафету принимал ассистент. Так мясо ходило по кругу, соблюдая субординацию, ни разу не заблудившись. Сбой произошел лишь один раз – это когда в круг пригласили меня, журналиста из центра. Доктор наук достал кость из казана, слегка надкусил и передал прямо мне. А я уж ее из рук не выпускал.

Ух, какой красавец стоит на далеком рейде в окружении всякой водоплавающей мелочи! Неужели мы к нему идем? Так и есть. Катерок Волжского пароходства доставляет меня прямо под могучий бок теплохода под названием «Волго-Дон».

А он только нас, оказывается, и дожидался. Тотчас за кормой вскипает вода, ревут двигатели. Теплоход весь дрожит, напрягаясь и пробуя силы перед дальней дорогой. Там внизу, под стальными листами, что-то бубукает, ухает, а прислушаешься – тщательно выговаривает, будто выстукивает со вздохом: «Пятеро-там, пятеро-тут, пятеро-там, пятеро-тут…» Всё быстрее, быстрее, всё ближе, потом всё сливается в общем ликовании: «Пятеро-пятеро-пятеро-пятеро!..» Слава тебе, господи, соединились, ревут.

На корме, под навесом, вместе с матросами смотрю, как разворачивается и отдаляется берег. Город Горький проплывает перед нами в разрезе – пассажирская пристань, набережная, нижегородский кремль, откос со знаменитой лестницей, памятник Чкалову, пляж, трамплин…

На корме пахнет вяленой рыбой и свежевыстиранными тельняшками. Я и не заметил, как подошел капитан.

– Ну вот, познакомимся. Александр Иванович. У нас тут все Ивановичи. Первый штурман – Геннадий Иванович. Второй – Арсентий Иванович. Только вот третий маленько подкачал – Павлом Сергеичем назвался.

И он повел меня наверх, в рубку.

Рубка – просторное, застекленное со всех сторон помещение. Каких только приборов здесь нет! Отсюда видно далеко-далеко. Внизу – длинное, наглухо закупоренное тело теплохода все как на ладони. Второй штурман объясняет что-то двум практикантам и передает одному из них рукоятки управления.

– Ну вот, знакомьтесь, располагайтесь. Каюта вам выделена. Лазайте всюду, где захотите. Что непонятно будет – спросите. Обо всем еще наговоримся – путь до Ленинграда большой. Заскучаете у нас с непривычки…

Чего это я заскучаю? Какая тут может быть скука? Сидишь, как в клубе кинопутешественников, а перед тобою разворачивается бесконечное живое кино под названием «Великая русская река Волга». Эх, благодать!..

День светлый и ясный, река раскинулась широко. По одну сторону тянутся песчаные плесы, вылизанные водой до того, что они стали похожи на глянцевую бумагу, по другую – нависла береговая крутизна. Над рекой на травяной пушистой подстилке стоит чистая молодая дубрава. Никогда такой красивой дубравы не видел! Отражение ее покачивается, извивается в кривом зеркале волны.

А из-за поворота выплывает маленькое приземистое село.

На безлюдной пристани сидит женщина. Чего она сидит на самом краю? Утопиться, что ли, хочет?.. Да нет, о чем-то мечтает… Старуха ходит в своем огороде, сбрасывает с обрыва что-то ненужное, корешки и ботву… Мальчик, поглядывая на теплоход, катит по самому краю обрыва на велосипеде. Голова его на одном уровне с рубкой, и он старается заглянуть сюда, подсмотреть, что тут у нас такое. Ему, наверное, изо всех сил хочется к нам. А мне хочется в его село. Он, должно быть, окает, как наш капитан.

– Вот какая у нас работа. Пока плаваем, все перемены в природе видим – и весну, и лето, и осень, и как птицы прилетают, и как улетают, и цветение, и листопад, и первый снег…

От берега невозможно глаз отвести. Кажется, ничего там и не происходит, а все смотришь и смотришь. Кусты. Три стога сена. Гнезда ласточек в песчаном откосе. Полузатопленный остров.

Тихо отступает от борта теплохода небольшая волна, катится к берегу. И еще она не навалилась на него, а уже заволновались, распрямились поникшие было травы…

Снова пустынный берег, поросший лиственным лесом. У самой воды одинокая палатка. Две фигуры в купальных костюмах стоят и смотрят на проплывающий теплоход.

Вот это славно… Тоже так хочу. Только с кем?.. Всюду хочу, где меня нет…

Ночь. Россыпь береговых огней раскинулась по всему руслу реки, и кажется невозможным отыскать в этой иллюминации огни судового хода. Но нет – огни на месте: за бортом проплывает красный фонарик буя, а вон уже видно белый.

Капитан рядом с рулевым Мишей смотрит в бинокль, потом отходит от окна и склоняется над лоцманской картой. Капитанской вахте положено быть ночью – в самое трудное и опасное для судовождения время. Но и в другие часы я вижу Александра Ивановича на мостике. А что поделаешь, такая профессия. Я читал в Уставе обязанности капитана. Там первый пункт под литерой «а», а последний под «ф» – чуть ли не целый алфавит!

Берега в кромешной тьме – ни одного даже самого слабого огонька не видно. Карандаш капитана скользит по карте вдоль узкой голубой горловины, рядом с надписью «затопленный лес». После создания водохранилищ под водой чего только нет: и лес, и села, и русла рек, и даже целые города. Однажды я увидел, что из воды торчит колокольня с крестом на шпиле. Значит, здесь было село, которое с рождением водохранилища ушло под воду. Под нами целая Атлантида, ушедшая жизнь.

Капитан то и дело что-то подсказывает рулевому, а иногда подходит и легонько подталкивает рукоятку управления.

И вдруг – все впереди заволакивается белой пеленой. Ну как будто кто-то перед нами вешает мокрую простыню. Рулевой, пытаясь разглядеть обстановку, открывает окно. Капитан на короткий миг включает прожектор. В снопе света видно, как закручиваются, плывут над рекой клубы тумана.

– Ну, – говорит Александр Иванович, – кажется, попали.

Он сбавляет скорость и включает локатор. Рулевой дает несколько протяжных гудков.

Я приникаю к окну – впереди хоть глаз выколи. Капитан говорит в переговорную трубку:

– Вниманию судов, идущих сверху. «Волго-Дон» прошел триста сороковой буй. Движемся в тумане, видимость сто метров. Будьте осторожны.

Из громкоговорителя откликается голос:

– Понял, Александр Иванович, вас понял…

– Иван Павлович? Доброго здоровья! Далеко вы от нас?

– Километрах в двух.

– Тоже в тумане идете?

– Да нет, вроде чисто.

– А-а, значит, у нас тут такая полоса…

Встреча знакомых капитанов на водной дороге, как я уже убедился, дело обычное. Особенно для таких «старичков», как наш Александр Иванович, ведь он бороздит воду уже восемнадцать лет.

– Куда идете?

– В Ленинград, с угольком. А вы?

– Мы в Куйбышев из Петрозаводска. Лес везем. Комары заели!

Мне смешно, потому что я уже знаю: вместе с лесом всегда едут и комары.

Пока капитаны переговариваются, второй вахтенный матрос проходит на нос судна и становится впередсмотрящим. Мы его совсем не видим. Рубка в туманной мгле.

Две ярко-зеленые точки на экране локатора подходят друг к другу. Капитан легонько отстраняет рулевого и сам берется за рукоятки управления.

Кажется, что зеленый и белый огни, появившиеся вдруг из тумана, движутся прямо на нас. Но вот они смещаются влево, влево… Встречное судно скользит совсем рядом. Мостики выравниваются. Капитаны машут друг другу.

– Кажется, разошлись…

– Разошлись, Александр Иванович.

– Ну, счастливого вам пути.

Через несколько минут теплоход выходит из полосы тумана. Берега снова принимают ясные очертания, видны огни.

Капитан вздыхает и отдает рукоятки рулевому.

– Ну вот, видели? А вы говорили – нет приключений. Спокойствие речного плавания – вещь мнимая. Ходить по – реке очень нелегко, я даже думаю, что труднее, чем в море. Тут тебе и туманы, и мели, и свальные течения, и встречные суда, и узкие проходы. Приключения подстерегают на каждом шагу, только и знай – обходи…

Я и сам теперь думаю: бог с ними, с этими приключениями.

Нашел себе еще одну церковь Бориса и Глеба. Эти оказались за Полярным кругом. Больше того, на норвежской территории, хотя, строго говоря, на русской земле. Церковь, построенная поморами в восемнадцатом веке, стояла себе на реке Патсиоки, на самом северном рубеже, пока в середине двадцатого не задумали строить каскад гидроэлектростанций. А поскольку плотина требует ухода и с этого и с того берега, пришлось договариваться с соседом о взаимообмене. Так клочок земли с церковью временно попал за границу, а чтобы верующим было не так обидно, электростанцию назвали Борисоглебской, то есть имени святых великомучеников Бориса и Глеба. Приходи и молись.

Впервые здесь я побывал с группой молодых литераторов, которым Мурманское издательство заказало сборник очерков и рассказов о Севере. Внутренне приготовившись к встрече с суровой и романтической жизнью погранзаставы, мы с удивлением обнаружили, что граждане сопредельной страны свободно топчут нашу землю. Едет какой-то парень с трубкой и в кепочке на экскаваторе. Идет седой старик в пенсне и в белом комбинезоне. Еще какой-то субъект расхаживает в резиновых сапогах и в шляпе. Оказалось, что норвежцы подрядились строить у нас этот самый каскад гидроэлектростанций. И уже построили, а теперь доделывают всё, что к ним полагается: жилые коттеджи для гидротехников, поселки, клубы и магазины. И, между прочим, казармы для пограничников. Больше того, оказалось также, что враги не просто разгуливают по нашей земле, но устанавливают здесь свои порядки. Солдатская казарма обшита янтарной доской, входишь – аромат, как в сосновом бору. Матовые плафоны светятся мало что на потолке, так еще над каждой солдатской койкой, чтобы почитать, видите ли, можно было, никому не мешая, на ночь. Кровати деревянные, матрацы мягкие, одеяла как в санатории. В местах общего пользования отдельные кабинки и фарфоровые писсуары, все отделано цветным кафелем, того и гляди, туалетную бумагу скоро вложат в кронштейны. Короче говоря, такое национальное понятие, как солдатский сортир, попросту исчезает. И отказаться ни от чего нельзя, поскольку по контракту все объекты сдаются «под ключ», то есть со всем барахлом вплоть до пепельницы и швабры.

Такого глубоко продуманного внедрения на советскую территорию явочным методом еще ни одно сопредельное государство себе не позволяло. Я спросил пограничного замполита, не опасается ли он явной идеологической диверсии. Он ответил, что да, враждебный умысел налицо, но в стратегическом смысле они, конечно, проигрывают. В чем же? – поинтересовался я. А в том, таинственно улыбаясь, сказал замполит, что контракт подписан по просьбе норвежской коммунистической партии, чтобы разрядить ситуацию с безработицей на севере страны – это ведь сотни рабочих мест. А значит, авторитет компартии в обществе возрастает и, как следствие, ослабляются позиции НАТО. Да, замысел грандиозен, согласился я, подумаешь, писсуар, стерпим. К тому же, продолжал замполит, мы усилиями контрпропаганды среди личного состава погранотряда раскрываем обманчивую суть этой показухи, и идейно-политическое состояние его как никогда высокое. В подтверждение своих слов он подвел меня к стенгазете. Кое-что я выписал в свой блокнот, привожу дословно:

«Из письма на родину. Тов. Набиулин, выполняя упражнение боевых стрельб, при движении к цели, у него застрял валенок. Несмотря на мороз, босиком по снегу Набиулин продолжал движение, все цели были поражены, упражнение выполнено на «отлично». Своим поступком он обеспечил выполнение личных соцобязательств и обязательств подразделения».

Что ж, холодная война была в разгаре, и каждый сражался, как умел.

На заставе мы пробыли всего несколько часов, и я решил, что когда-нибудь приеду сюда снова и разберусь в этой уникальной ситуации подробно. К тому же страсть как хотелось пожить подольше в маленькой европейской гостинице, где так замечательно пахло освежителем воздуха, посидеть в мягко освещенном холле перед камином, потягивая бренди, и пописать что-нибудь этакое, хемингуэистое. Такой я был тогда сноб.

Так всё и вышло. Через год я снова приехал. Кроме меня в гостинице жила ее хозяйка, Мария Яковлевна, уютная интеллигентная старушка, вдова начальника погранзаставы. О его подвиге в сорок первом году рассказывали теперь на политзанятиях отсюда до Кушки, а к ней ходили поплакаться офицерские жены, а также гражданский обслуживающий персонал. Летом Мария Яковлевна выращивала на газонах петунии, и их никто не топтал, как в пьесе Уильямса, а, напротив, когда утром все шли на работу, она махала всем рукой из окна и ей отвечали.

Вечерами я выходил из гостиницы, вставал подальше от уличных фонарей и вглядывался в загадочную, тревожащую воображение панораму. Над мягкими, вкрадчивыми очертаниями сопок сияли звезды. В створе реки, на разных уровнях норвежского берега горели огни хуторов, мигал красный глаз радиомачты, а дальше светилось зарево какого-то города. Так близко к границе, а тем более за нею – я еще никогда не был.

Тем временем всё население поселка сходилось в клубе. До начала киносеанса играли в бильярд, в шахматы. Или, как ни в чём ни бывало, посиживали у стойки бара, под зелеными абажурами, рядом с пыхтящей кофеваркой-экспресс, в сиянии никеля и стеклянных фужеров, как будто всегда так сидели. К хорошему люди легко привыкают. Вот и здесь все относились уже как к должному и к повышенному комфорту своих квартир с полным набором бытовой техники, и к грязелечебнице, и к теплице, и вот к этому клубу. Всё выглядело бы полной идиллией, и можно было бы расслабиться, если бы на самом интересном месте картины вдруг не распахивалась дверь, и кто-то не возглашал бы громовым голосом: «Дежурный по заставе, на выход!»

Боевое дежурство не прекращалось ни на минуту, шла не то чтобы война нервов, но какая-то тревожная тягомотина, во многом, по-моему, надуманная.

Секрета во всём этом, наверное, особого не было, потому что однажды начальник заставы майор Афанасьев, Иван Степанович, нарядил меня в офицерский бушлат, в фуражку и подвел к воротам в высокой стене проволочного заграждения. Граница, как мы усвоили с детства, была на замке.

– Ну чего, где ключ-то? – по-домашнему спросил Иван Степанович. – Не знаю. А кто знает? Сбегай по-быстрому.

Принесли ключ, отперли амбарный замок, и мы с майором оказались на самой кромке нашей страны, дальше некуда. Мы шли по деревянным мосткам вдоль вспаханной контрольно-следовой полосы, он впереди, я сзади. Слева то и дело попадались аккуратно выкрашенные красными и зелеными полосами столбики с гербом. Повстречались нам два пограничника, один вел под уздцы лошадь, другой налегал на поручни плуга. Видно, крестьянский был паренек, с таким явным удовольствием он пахал бесплодную свою пашню. Лоси минувшей ночью снова ее разворошили. Потом прошли мы по навесному мостику над оврагом, где, как известно из песни, должен прятаться враг, но никто там не прятался. И вообще в обозримые годы в этих местах никого из посторонних не было – ни перебежчика, ни шпиона. Один лишь норвежский наблюдатель стоял за рекой на своей вышке и разглядывал нас в бинокуляр. Скалы на том берегу сочились водой, и на холодном ветру образовывались сосульки. И вдруг среди скал – зеленый клочок, аккуратные строения – норвежская ферма. Там до войны, сообщил мне майор, разводили черно-бурых лисиц, но во время оккупации зверьки разбежались, и до сих пор пограничникам попадаются серебристые лисы – потомство, смешавшееся с красными.

Так, кося глазом на заграницу, мы шли и вели разговор все больше вокруг флоры и фауны, которые, естественно, границ не признают. В слоистом каменном русле реки Иван Степанович показал мне залитые водой ямы, в которых после слива воды из плотины остаются, словно в садках, семги и прочие рыбы – бери сачком. А сейчас было видно, как ловят с лодок норвежец и наш, каждый поближе к своему берегу. Однажды в сеть попалось больше десяти крупных семг, так они лодку чуть к норвежскому берегу не утащили. Кому ж они позволяют такую рискованную ловлю, поинтересовался я. Ну как же, ответил Иван Степанович, начальство из Мурманска приезжает, сами ловим. Далее я был допущен на вышку, и мне разрешили полистать журнал.

Из журнала наблюдений за лето:

«Пять норвегов приехали на тракторе с прицепом, привезли лодку. Одеты в гражданское. Два норвега с собакой натянули палатку. Подошла машина. Два норвега рыбачат на лодке, ходят вдоль берега. В домике горит сильный свет. Обошли вокруг вышки и ушли в домик. Ловят рыбу. Развели костер. В тылу норвежской вышки лучи прожектора».

Нет, ничего двузначного здесь мне не удалось обнаружить, что указывало бы на тайный умысел. Просто приехали люди, разбили палатку, зажгли костер и ловили в свое удовольствие, как те мужики из обкома КПСС.

Сопредельщики наши тоже по-своему маялись: подозрительное круглосуточное наблюдение, пикеты, кордоны, жандармы. А то еще со строительными рабочими каждое утро приезжает переодетый контрразведчик, целый день придуривается, будто работает. Чуть кто-то новый на заставе вроде меня – ходит кругами, принюхивается. Рабочие над ним насмешничают, издеваются – делать-то он ничего не умеет.

И никаких контактов. Контакты – и с той и с этой стороны – строжайше запрещены. Разве что мяч забить ногой в сетку, выматерив друг друга. Футболисты Никеля проиграли в то лето в Киркенесе – 3:2. На заставы, поселки опустился траур. Норвежцы дразнили наших, поднимали два пальца: виктория! Но наши бдительности не теряли.

Из журнала наблюдения (дословно):

«Три норвега залезли на крышу дома и стали загорать. Один из них встал и делал неясные жесты. Норвег у линии границы повесил две белые тряпки, раньше висела одна тряпка желтого цвета. Две норвежки загорали голые, одна мылась, вторая оделась и ушла».

Недавно я ехал в скором поезде «Франкфурт-Париж». Вскоре после Саарбрюккена снова заговорило поездное радио, но вместо деловитой немецкой речи я услышал легкомысленную, грассирующую. Смысла я не понял, но мне показалось, что бригадир возбужденно и радостно приглашает всех пассажиров выпить и закусить. А почему нет, ведь в поезде был ресторан. Вот только так я обнаружил, что мы пересекли германо-французскую государственную границу, за нерушимость которой на протяжении двух последних столетий отдали свои жизни около двух миллионов французов. Душа моя, которая прежде в момент пересечения границы скукоживалась и замирала в предчувствии чего-то ужасного, на этот раз ликовала и пела.

Ранней весной 1977 года стали мы думать о даче. Мы сходились на том, что пригородные дачные прелести с их теснотой, шумом, очередями за молоком нам не подходят, а надо бы место такое, где можно вдали от людей и нянчить сына, и отдыхать, и за грибами ходить, и писать. Перебирая в памяти все знакомые мне места, я вспомнил тихую речку Плюссу в северо-западном углу Псковской области, куда меня несколько лет назад занесло очередной журналистской командировкой. Меня поразило тогда, пока я ехал вдоль реки, что по другому ее берегу без конца тянулся чистый и какой-то торжественный сосновый бор, пронизанный солнцем. Деревья стояли, как свечи темного воска и, казалось, светились.

И вот я на автобусе Ленинград – Ляды достиг желанных рубежей. Вышел километров за двадцать до конечного пункта, едва показалась Плюсса с манящим сосновым берегом, и двинулся по еще непросохшей грунтовой дороге через всю череду деревень. На взгляд горожанина весна только лишь начиналась – ярким зеленым бисером светились ветви придорожных берез, обочины горели молодой крапивой и первоцветом, неистово пели скворцы. Как всегда после города, дышалось легко до головокружения. Я чувствовал, как организм, недоумевая и сопротивляясь слегка, перестраивается. Чужая жизнь, застигнутая во всех подробностях, поражала свободой, безлюдьем и тишиной. Первой деревней была Комарово, я еще подумал – славно было бы поселиться в деревеньке с таким не чуждым литературе названием. Но в единственной избе, где можно было рассчитывать на комнату, жила такая древняя старуха, что уж и от нее самой, и от жилья ее несло кладбищенским тленом.

Дома в деревнях выходили лицевой частью к самой дороге, рассчитанной когда-то на гужевую тягу, а теперь по ней то и дело проносились тяжелые лесовозы, тревожа ревом и сотрясением всю округу, а летом, как я потом убедился, и тучами медленно оседающей пыли. (В этих местах хозяйничал огромный леспромхоз.) Но и отодвигать дома было некуда, поскольку на задах за нешироким садово-огородным поясом начиналась пойма реки. Я шел из деревни в деревню и всюду получал отказ: то самим тесно, то ждут на лето городскую родню. А одна женщина, приоткрыв хибарку, откровенно сказала: «– Дачка-то срачка, на что вам она…»

Да по правде, жить у дороги не очень-то и хотелось. Я вышагивал километры и с высокомерием горожанина думал: ну почему же так нелепо и скудно устраивает свою жизнь русский человек – на просторе, а без земли, на земле, а без хлеба, над рекой, а в пыли, среди леса, но в тесных жилищах, где все спят в одной комнате? А за рекой светился то темным, то светлым янтарем праздничный бор, сосны стояли свободно, высоко вознося свои кроны, не угнетая друг друга. Так я достиг конечной точки автобусного маршрута – села Ляды. Дальше – по разбитой дороге на Гдов – „Икарусы“ не ходили.

Река Плюсса образовывала здесь крутую излучину, обнажала кромку чистого песчаного мыса и уходила в малообитаемые просторы лесного края. В Лядах, на улице Набережной, в половине казенного дома жил мой знакомый, директор местной школы Георгий Васильевич Ткачев. Появившись в этих местах сразу после войны, он, прежде всего, вместе с учениками принялся сооружать на речной стремнине поплавковую гидроэлектростанцию (по описанию в журнале „Техника – молодежи“). И когда еще вся псковщина сидела при керосиновых лампах, в школе села Ляды зажегся электрический свет. Остатки этого сооружения и сейчас еще можно различить на реке ниже моста. С его директорством связано много и других чудесных историй.

О Георгии Васильевиче я когда-то рассказал в очерке „Возмутители спокойствия“. Не меня первого поразило, как дерзко, своевольно живет этот человек в глухом псковском селе – и до этого приезжали к нему корреспонденты. Седоватый и моложавый, с яркими синими глазами на загорелом лице, с белозубой улыбкой, он не производил впечатления человека, которому под шестьдесят. Тем более его невозможно было, даже мысленно, назвать инвалидом, хотя у него вместо левой руки из короткого рукава рубашки торчала культя. Но и поверить в то, что этот однорукий учитель вместе с деревенскими пацанами создал тут, в школьном сарае, конструкторское бюро, разработками которого интересуются заводы сельскохозяйственного машиностроения, тоже было трудно. Мы провели тогда вместе целый день, осматривая его хозяйство, гуляя по берегу Плюссы. Он оказался еще и художником-самоучкой, стихийным „примитивистом“ в духе, скажем, Руссо. Ну, и не мудрено, живя среди такой красоты, не попытаться остановить мгновенье. Георгию Васильевичу это иногда удавалось. Моему новому появлению в Лядах он обрадовался, а узнав, какая проблема меня заботит, тут же сказал:

– А чего искать, живите у нас, с первого июня интернатские домики освобождаются.

И вот в назначенный день, в пору цветения яблонь и сирени, я со своим сложным семейством въехал в Ляды уже в статусе дачника, в котором мне суждено будет здесь появляться и в следующие несколько лет.

Нас поселили в половине симпатичного и опрятного домика, скромно, но достаточно меблированного. На второй половине расположился с семьей ветеран войны, как выяснилось позже, освобождавший эти места от захватчиков. По его словам, он из лета в лето проходит маршрутом былых боев, начиная от Луги.

Ляды и в тот год, и в следующие доставили нам много радостей. Песчаный мыс на реке Плюссе и отличная сельская библиотека с „толстыми“ журналами. Россыпи всяческих ягод, включая морошку и клюкву, и волны белых грибов, когда за один поход мы приносили две сотни, причем, только высокой кондиции. Тихие старицы вдоль реки, обрамленные лилиями, и поля цветущего льна. И наконец, вожделенный сосновый бор, где из поросли хрусткого вереска выглядывают шоколадные шляпки боровиков: а вон еще один, а вон еще!..

С Георгием Васильевичем и его семьей мы подружились. Каждое лето для меня начиналось с экскурсии в знаменитый сарай и в класс машиноведения, с рассказов о том, в чем продвинулись, в чем застопорились. Зимой, а также в годы, когда мы не приезжали, шла переписка. Он рассказывал, как с Центрального телевидения приезжала целая оперативная группа: день знакомились, день составляли сценарий, а после снимали. Больше всего их поразили самодельные картофелекопалки, продемонстрированные в работе. Поразили не только их: пошли письма и телеграммы. Дело дошло до республиканского министерства. А затем приехала бригада ведущих специалистов во главе с главным конструктором одного из заводов сельскохозяйственного машиностроения. „В нашем присутствии, – писал мне Георгий Васильевич, – они провели полевые испытания двухрядной картофелекопалки (Вы видели ее в гараже). Результаты и выводы соответствуют нашим ожиданиям. В протоколе сказано, что наш копатель обеспечивает лучшее отделение клубней от почвы и растительных остатков, чем серийные.“

Боже мой, я в подробностях помню этот сарай с его залежами деталей – отходами списанной совхозной техники, и эти „образцы“, выпиленные ручным рашпилем, собранные из металлолома! Что испытывали в душе эти маститые конструкторы из большого города в продуваемом ветром сарае, наполненном деревенскими пацанами во главе с инвалидом? Неужели не стыд? Признать лучшим их „образец“ по сравнению с тем, над которым годами трудились десятки дипломированных сотрудников в хорошо оснащенных КБ? Да могло ли быть большее для них унижение? По-моему, делать они ничего не хотели. Но они ездили, и снова испытывали, и снова протоколировали, потому что министерство давило. Меня подмывало вмешаться, учинить скандал, скажем, в „Литературной газете“, но Георгий Васильевич не разрешал. Он им верил.

А в школьном сарайчике затерянного в псковских лесах села Ляды уже ставилась новая задача государственного значения, к которой само государство пока и не подступало: „…Есть мысль сделать по этим моделям копатель-погрузчик. Ведь это наша мечта и конечная цель. Пора серьезно думать над тем, как избавиться от тотальной мобилизации горожан при сборе картошки…“

Что правда, то правда. Такого варварского и дорогостоящего способа уборки картофельного урожая, как наш, ни одно государство мира не знало.

Когда Георгий Васильевич объяснял мне основной принцип своей педагогики, он говорил примерно так: главное мое дело – подорвать их доверие к машине, заронить сомнение, доказать, что можно сделать лучше, что-то самим изменить. Ну, а я в наших разговорах волей-неволей подрывал его доверие к государству, которое умело омертвить, довести до абсурдного состояния любое живое дело. И преуспел. И когда наши разговоры доходили до края, когда надо было уже, крепко матюгнувшись, сказать самое главное, что-то нас останавливало и мы, смущенно переглянувшись, расходились.

Однажды летом в Лядах не спал до шести утра, ждал автобус из Ленинграда, который должен был привезти Галю. Читал драмы Ибсена, в том числе, „Привидения“. Там один из героев произносит такие слова: „Отлично помню, он (отец) взял меня к себе на колени и заставил курить трубку. Кури, говорит, мальчуган, кури хорошенько. И я курил изо всех сил, пока совсем не побледнел и пот не выступил у меня на лбу. Тогда он захохотал от всей души“.

Жена, наконец, приехала, я ее встретил. Часов в девять проснулся шестилетний Костя.

– Знаете, – говорит, – мне приснился сон, как будто ты учишь меня курить. Я курю, а у меня изо рта идет пар. И ты будто мне говоришь: „– Это неправильно, ты в себя втягивай“.

Я всегда знал, что между отцом и сыном связь не только кровная, но и метафизическая.

С первой своей пьесой о блокаде, написанной уже после десяти лет профессиональной работы в литературе, я намаялся. То ее взял Ленинградский Ленком, да передумал. То выхватил с жадностью Пушкинский театр, да положил в стол. Мне сообщали, что ею заинтересовались в Пскове, еще в каких-то городах, да и, как потом оказалось, в Москве. Репертуарная коллегия Министерства культуры пригласила меня с нею на всероссийский семинар драматургов в Рузу. И очень кстати – пьеса была сырая. В ней я пытался выразить невыразимое – почем цена человеческой жизни в нашей, мягко скажем, суровой стране. Да никакой цены нет! Ноль. Ни в военное, ни в мирное время. К тому времени мы это хорошо понимали.

Тем более фантастическим выглядел ставший мне известным эпизод из жизни блокадного Ленинграда. О подробностях его мне рассказала пожилая женщина-адвокат. Поздней осенью 1941 года, когда над городом уже нависла угроза сначала морального, а потом и физического уничтожения, она бросилась в одном показательном судебном процессе на защиту жизни и чести всего одного человека. И спасла его. Ну, и, разумеется, через всё действие шла дискуссия сторон про эту «высшую меру». Вот такая была пьеса. В чем-то наивная и велеречивая. Но ведь спасла! От бездушной репрессивной человекоядной машины! В условиях военного времени!.. Что-то тут было для театров 70-х годов обнадеживающее, поэтому к ней и примеривались.

А тут получил письмо из Петрозаводска:

«Театр включил в репертуар Вашу пьесу „Высшая мера“, Министерство культуры Карельской АССР согласно заключить с Вами договор на это произведение. Мы хотели бы продолжить с Вами работу над текстом пьесы. Приглашаем Вас в Петрозаводск».

Через несколько дней я сидел в кабинете главного режиссера Петрозаводского театра Отара Джангишерашвили. Я привез ему не только новый вариант пьесы (наверное, четвертый), но и эскиз оформления первого и второго действия, сделанный шариковой ручкой на листе писчей бумаги. Он долго его рассматривал, то и дело переводя внимательные голубые глаза с листа на меня, как бы сверяя свое заочное впечатление о человеке с тем, с которым теперь имел дело. Потом захохотал и сказал с неподражаемым грузинским акцентом: „Ге-ны-ално!“ И положил листок под стекло. (Позднее он будет демонстрировать его своим коллегам как образец авторского слабоумия – вполголоса, но так, чтобы я слышал).

Однако с первых минут он расположил меня к себе своей абсолютной влюбленностью в пьесу, максимализмом своих суждений, полной уверенностью в том, как это должно быть поставлено. Я угадал романтический склад его натуры, в чем-то родственной моей. Угадал гордыню и глубоко затаенное одиночество, что подтвердилось позже, когда мы сблизились. Отар происходил из города Гори, в котором я, надо сказать, до этого побывал и где стоя пил неизбежный тост „за товарища Сталина.“ Уроженцы этого города навсегда сохраняют грузинский акцент, где бы они ни жили и чему бы они ни учились. Он был любимым учеником знаменитого Дмитрия Алексидзе, преодолев условности, уехал в Россию, где стал ставить спектакли на русском языке с русскими актерами. До нашей встречи он уже поработал в двух-трех областных театрах, поставил спектакли, хорошо принятые и зрителями, и московскими критиками. Вообще, как я убедился потом, в московских театральных кругах он был человеком известным. И не только постановками, но и шумным, красивым юношеским романом, когда подъезжал за своей избранницей к служебному входу Большого театра на взятых на „Мосфильме“ лошадях. И не потому, что был снобом, а единственно по той причине, что ничего не умел делать вполсилы, не расходуясь до конца, на максимальном градусе самоотдачи и веры. Как-то он заявил: я такой, как твоя Кислицына! Это была та самая главная героиня пьесы, адвокат.

Разумеется, этого же он ждал от других (конечно, и от меня), поэтому если уж случалась неудача, разрыв, измена, то на уровне катастрофы. В театре он был, разумеется, деспотом. Я застал Отара в пору полного упадка в области личной жизни и на подъеме творческих сил. Он только что поставил „Дни нашей жизни“ Леонида Андреева и вечером предстояла премьера. Собственно, первый премьерный спектакль прошел накануне, поэтому в этот день Отар был относительно свободен и спокоен. С беспощадным сарказмом, ничуть не щадя авторского самолюбия, он терзал мою пьесу. „– Вы хотите, чтобы я вам на сцене построил дом, – кричал он, тараща голубые глаза, – и чтобы он рухнул на глазах у зрителей на головы моих бедных актеров? Так?.. Ге-ны-ално!“ После двухчасовой экзекуции он, наконец, отодвинул рукопись и сказал: „– Ну, пошли“.

Я уж думал, куда он меня поведет – посмотреть зрительный зал, сцену, познакомить с директором или же в буфет выпить чаю, а он повел куда-то вниз, в подвал под театром, где тянулись вдоль шершавых некрашеных стен бесконечные трубы. Потом мы куда-то свернули и оказались в маленькой бане. Это была крошечная финская сауна, обшитая деревом. Собственно, это пока был предбанник – здесь перед топкой, освещенный колеблющимся пламенем, сидел на корточках совершенно нагой человек, грузный и немолодой, и колол топориком чурки. „– Вот познакомьтесь, – сказал Отар. – Это наш директор театра Лев Николаевич“. Директор встал во весь рост и одарил меня улыбкой и крепким рукопожатием. Мы тоже разделись и друг за дружкой вошли в раскаленную сухую парилку…

Теперь я думаю: как хорошо, что я попал в театральный мир не как-нибудь, а через баню. Если учесть, что в обрядности многих народов огонь и вода имеют благодатную очистительную силу, то это было то, что мне надо. Меня посвящали в профессию, предлагая войти в нее не как-нибудь наспех, а ритуально, чистым и обновленным. Конечно, ни Отар, ни Лев Николаевич об этом не думали, а просто, покряхтывая, сидели на полке, оказывая автору доверие и высокий уровень гостеприимства. Да и я, честно сказать, о ритуальном смысле мероприятия догадался только потом. А пока мне было в диковинку все – и сауна, в которой я оказался впервые, и сидящий рядом весь в испарине первый мой режиссер, и добродушный покрякивающий директор, бывший, как выяснилось, в недалеком прошлом министром культуры Карелии.

А вечером я отправился на спектакль, в котором были заняты все мои будущие актеры. Конечно, они мне показались лучшими в мире. И публика была замечательная, искренняя и отзывчивая. И многоярусный зал оказался именно таким, о каком я мечтал. А спектакль по пьесе Леонида Андреева так прошелся по нервам, так растрогал, что в четвертой картине я не сдержал слез. Мелодрама всегда идет к моим чувствам короткой дорогой.

В завершение дня мы посидели в уютном актерском кафе в помещении Финского театра (он же – местное отделение ВТО), где каждый день дежурит и обслуживает посетителей какой-нибудь театральный коллектив, а их в городе четыре. В тот вечер выпивку и закуску подавали балерины кордебалета. Это ж надо было видеть, с какой грацией, с какими обворожительными улыбками, почти на пуантах, они несли нам пельмени! И застывали у нашего столика в третьей позиции.

Я покинул Петрозаводск очарованным и счастливым. Мы договорились, что в Рузе я напишу новый вариант „Высшей меры“.

Слава Богу, что у меня сохранилось несколько живых свидетельств о том счастливом времени.

В 1969-м году, когда после карательного похода на Прагу в нашем отечестве старательно выкорчевывались хилые побеги либерализма, иметь авиационный билет в Париж, самый вольнодумный город Европы, только что переживший «студенческую революцию», было на грани прекраснодушных фантазий или сновидения. Собственно, билета на руках у меня не было, он находился у руководителя пока еще полумифического «строительного отряда», который должен будет – о, бред! – собирать созревший где-то там, на юге полумифической Франции, виноград. Я, работавший тогда в новом молодежном журнале «Аврора», получил задание примкнуть к отряду и дальнейшее осветить. Всё это напоминало стилистику театра абсурда, входившие тогда в наш обиход пьесы Ионеско и Беккета. Как бы по законам этой драматургии события и происходили. Первым из них было то обстоятельство, что за три дня до отлета меня разбил жесточайший радикулит. Буквально разбил: я лежал в постели и, пытаясь унять гнусную ноющую боль в пояснице, каждую минуту менял положение тела. Были сделаны все полагающиеся втирания и прогревания, но боль не проходила. Было ясно, что мне просто не повезло, о поездке нечего и думать. Я вздыхал, охал от боли и от досады.

В день отлета, кряхтя, поднялся с постели. Прошелся. Попытался встать в позу сборщика винограда. Боль отдавалась в области ягодицы и в бедре, никакого облегчения она не обещала… Иметь билет в Париж и добровольно от него отказаться?.. Проклятье!

А в углу стоял собранный чемодан. В записной книжке до сих пор сохранился список моего багажа: начинался он простынями, а заканчивался водкой и сувенирами – всего 45 названий. Я попытался поднять его и застонал. Жена смотрела на меня с сочувствием и надеждой. С ее помощью я дотащил его до такси. Чемоданов с колесиками тогда еще не было.

В «Пулково» в зале отлета мы без труда обнаружили компанию бодрых, возбужденных людей преклонного комсомольского возраста, среди которых я, тихий, скованный, болезненно замиравший при каждом неудачном движении, сразу почувствовал себя лишним. Провожавший нас работник обкома с улыбкой комсомольского вожака спросил: «– Ну, как настроение? Бодрое?» – «Бодрое, – сказал я. – Только что-то вот нездоровится». Глаза его вмиг заледенели. «– Смотрите, там болеть – дорого». Но тут объявили регистрацию на рейс, как ни странно, вылетающий до Парижа. «– Ну что? – спросил я жену. – Может, остаться?» Я и впрямь готов был выйти из игры, чтобы не становиться для всех обузой. Но тут кто-то спросил: «– Ваш чемодан?» – «Мой». – «Ну, так чего он тут стоит?» – И потащил его на весы. Мы регистрировались по списку и по групповому билету. Ну что ж, Париж, так Париж… Будь что будет.

Как мы летели, я достаточно подробно описал в дневнике, а потом и в документальной повести «Волонтеры» («Аврора» № 3 за 1970 г.) Не было там только о тех мучениях, которые испытывает радикулитный больной, на три часа оказавшийся в сидячем положении.

В аэропорту «Бурже» нас встретили долговязые, смотрящие поверх наших голов молодые французы, усадили в автобус-экспресс и повезли в центр Парижа. Привезли нас в такое место, которое как бы в насмешку называлось «Эспланаде дес инвалиде», то есть площадь перед Дворцом инвалидов. Наши чемоданы выставили в самом центре великого города, где каждый квартал, каждый метр был напоен красотой и освящен историей. Слева, совсем неподалеку, вздымалась Эйфелева башня, справа шла тесная череда каких-то дворцов. Но мне было не до восторгов, поскольку я остался один на один со своим чемоданом. Его предстояло донести до ближайшей станции метро. Долговязые парни уже двинулись, за ними все остальные. Потащился и я. И, как ни странно, вместе с чемоданом. Слава Богу, станция была неподалеку. Когда я подошел, молодежь стояла кучкой и совещалась. Оказалось, что эта линия метрополитена сегодня не работает по причине забастовки рабочих и служащих, зарплаты им, видишь ли, не хватает. Нас как бы просили не сомневаться, что мы попали именно в тот город, где были написаны «Марсельеза» и «Интернационал». Нужно было искать другую линию, которая от сегодняшней забастовки воздержалась. Обливаясь холодным потом, я поволок свой чемодан следом за всей компанией, которая неизвестно куда теперь шла. Французские парни, черт бы их побрал, шли налегке, не оглядываясь, не умеряя резвости своих длинных ног, как если бы до нас им не было никакого дела. Все едва поспевали за ними. Поэтому я не только безнадежно отстал, я тащился совершенно один в толпе парижан почти по наитию. Боже мой, какое, должно быть, чудовищное я производил на них впечатление. С выпученными глазами, в которых светилось не то вдохновение, не то безумие, покрытый испариной, я волок допотопный свой чемодан с «уголками», бормоча проклятия на неведомом языке. И если бы не бдительность одного из переводчиков (?), через несколько минут группа могла бы недосчитаться своего летописца, решив, что писатель, не откладывая в долгий ящик, уже отвалил «на Запад», как это сделал недавно Анатолий Гладилин.

Но в том-то и дело, что я хотел на юг, на юг Франции вместе со всеми. Держа в поле зрения одним глазом меня, а другим группу, переводчик увлек меня на вычурный, весь раззолоченный мост Александра Третьего, и я увидел легендарную Сену и панораму набережной. Теперь я думаю: а что, пожалуй, так и надо было встретиться в первый раз с этими недосягаемыми местами – превозмогая страдания, а не млея от удовольствия, морщась от боли, а не улыбаясь, посылая проклятия, а не слова восхищения. Плата за счастье была уж не так велика.

Мы дотащились до другой линии метро, где-то в районе Елисейских полей. А вечером нас повезли в поезде на юг, в Гренобль. Как самому нерасторопному, мне досталась третья полка, которая здесь используется как спальная. Я, кряхтя, взобрался на нее и заснул мертвецким сном. Утром обнаружил, что боль куда-то ушла, оставив на память едва внятный отзвук. Далее я провел две недели на тяжелой батрацкой работе – «травай! травай!» – и даже выполнял план. Усердно пил божоле, приступая к этой процедуре уже в поле, во время второго завтрака. Так я открыл для себя не только Францию, но и новый способ лечения радикулита – методом физического и эмоционального шока. А также легкого опьянения.

Самой колоритной фигурой в нашей группе, направлявшейся осенью 73-го года в Англию, был Федор Александрович Абрамов. Еще в Москве он сам к нам подошел и похвалил статью, которую написала о нем моя жена Светлана. Больше того, он даже сказал, что это лучшая работа о нем из тех, что ему известны. Слово за слово, и дальше в течение всей поездки мы были рядом. Если Людмила Владимировна почему-либо оставалась в гостинице, он шел с нами. Подлая наша система не утруждала себя индивидуальным подходом к группам, отправлявшимся за границу, и унижала всех одинаково. И когда в «Интуристе», размещавшемся в первом этаже «Метрополя», нас собрали на инструктаж, и надменная дама с тяжелым режимным взглядом жестко посоветовала нам не красть в лондонских магазинах, Абрамов резко поднялся, чтобы уйти, но Людмила Владимировна его удержала. Инструктаж повторился в Лондоне, в нашем посольстве. Атташе по культуре, немолодой уже, притворно благообразный, с напускной интеллигентностью, которая отличала многих тогдашних чиновников от культуры начиная с министра, с полчаса демонстрировал свои знания лондонского театрального и кинорепертуара, особо подчеркивая, куда не следует ходить советским людям. Этот тип знал, с кем разговаривает, он даже захватил из личной библиотеки книгу Абрамова, чтобы получить автограф. И все-таки, мерзавец, ввернул в конце беседы, что при посещении магазинов советскими туристами бывают случаи воровства.

Из запретного списка я с особым удовольствием выделил мюзикл Веббера и Райса «Иисус Христос – суперзвезда», который до этого слушал только в отрывках, и едва ли не в тот же вечер мы с женой помчались в какой-то театральный зал. Сидели, разумеется, на галерке, но оттуда только лучше был виден замысел сценографа, который расположил всё действие на стеклянной, расчерченной квадратами площадке. Квадраты подсвечивались снизу, причем каждую минуту по-новому, и когда мозаичный пол судилища в сцене бичевания стал наливаться при каждом ударе кровью, это было по-настоящему страшно. Впечатление от музыки, от живого исполнения, от всей атмосферы мистерии было огромно, на грани обморока. Вернувшись в гостиницу поздно, я уже не надеялся, что можно будет с кем-нибудь поделиться переполнявшими меня эмоциями, как вдруг встретил в одном из холлов Абрамова. Выслушав мой сбивчивый рассказ, он сказал: «– Молодцы, что сходили. Но я не верю, само, что это может быть хорошо. Христос, само, дело серьезное». (Словечко «само» было свойственно речи Федора Александровича и осталось, вероятно, от юности рудиментом словесного сорняка «это самое».)

В списке атташе был также свежий голливудский фильм с тем же названием. От спектакля его выгодно отличало то, что озвучивали его те же певцы, которые исполняли оригинальную версию на Бродвее, а снимался он в Иерусалиме. Этого упустить было нельзя. И вот я стал подбивать некоторых своих спутников истратить какое-то количество фунтов ради редкого зрелища. Согласился Михаил Глинка, кто-то еще. Закинул я идею и Федору Александровичу. Сначала он отказался, но потом постучался ко мне и сказал, что пойдет. И тут я задрейфил. Абрамов и рок-музыка, Голливуд и Пекашино – мероприятие и в самом деле было рискованное. С нами увязался и Леонид Хаустов, староста группы. С первых же кадров, когда на пульсирующей ритмами увертюре съемочная группа выскакивает из автобуса и разбегается по реставрационным лесам иерусалимского храма, я, будучи уже полностью во власти зрелища, мельком подумал, что мне ни перед кем не будет стыдно. Эта мысль еще не раз возвращалась ко мне, и даже с оттенком гордости и торжества, как если бы я был одним из создателей фильма. Когда, скажем, Иисус на молодом осле, прекрасный и счастливый, въезжал в Иерусалим, а воодушевленный народ в хипповых одеждах распевал «Осанну» в джаз-роковых ритмах, я взглядывал на сидящего рядом Абрамова. Он был поглощен тем, что видел на экране, но лицо его было спокойным. Вышли все слегка пришибленные трагическим и по-голливудски эффектным финалом, но явно довольные. Хаустов, правда, был чем-то озабочен. «– Но все-таки смотрите, что делают! – воскликнул он, не в силах больше сдерживать догадку. – На роль Иуды поставили негра. Зачем? Чтобы унизить негритянский народ?» Мы дружно возражали его догадке и, пока шли, больше о фильме не говорили.

На другое утро мы столкнулись с Федором Александровичем в коридоре. Он вдруг крепко обнял меня. «– Спасибо вам, – сказал он. – Полночи не спал». Я спросил его, не хочет ли он пластинку, он отказался. Видимо, умел, в отличие от меня, вовремя остановиться в своих восторгах. Впрочем, так же как и во гневе. А я к своим зрелищным приобретениям добавил еще и пластинку. С тех пор прошло почти полвека, пластинка стёрлась и потерялась. Жизнь протекала по сложному, непостижимому руслу. Музыкальные головокружения множились, сменяя друг друга. Но стоило заслышать вдали едва различимую увертюру… О-о!.. Всё исчезало.

Никогда не забуду, как в последний раз побывал в „Комарово“. Я тогда работал на радио и выкроил несколько дней. Стояла глубокая осень 1993 года, дом закрывался, уезжали последние его обитатели. Обычно в это время он бывал полон, так как ничто не способствует творчеству лучше, чем серенький день за окном, кружение желтых листьев, короткая прогулка по сквозящему лесу. А теперь путевки так вздорожали, что поселенцев стало немного, и отапливать дом на полную мощность, содержать кухню и прочие службы было накладно. Дом решили закрыть. То ли до лета, то ли навеки.

Одними из последних уезжали, как мы их называли, „Красовские“ – Вера Михайловна с Давидом Иосифовичем, самые несгибаемые комаровские жители, а раз и они уехали, делать здесь, и правда, было больше нечего. В обезлюдевшем доме нас оставалось двое: я и Глеб Горбовский. Я писал пьесу, Горбовский стихи, и с интервалом примерно в час он заходил ко мне с вопросом: «Ну что, нашел ход?». Хода я не нашел, и тогда он читал то, что у него самого получилось. Получалось, как всегда, удалое отчаяние, веселая безнадёга. Это был не лучший этап в его жизни, он опять оказался бездомным, хмельным и от тоски, как рассказывали, в коридоре „кричал кикиморой“.

В день моего отъезда он взял у меня денег и отправился в магазин, чтобы нам было чем попрощаться. Я его ждал, сколько мог, он не возвращался, и я пошел навстречу, до самого магазина. Но его нигде не было. Кто-то переманил. И тогда я уехал. Так мы разыграли с ним в современном варианте («я так вижу!») финал „Вишневого сада“ – он Фирса, я, стало быть, Гаева… Или Яшу?.. Или это меня забыли?

Много ли нужно, чтобы изменить рутинное течение жизни? Да несколько часов.

Вот Московский вокзал в середине дня 30 июня 1962 года, сверх обычной суеты еще какая-то официальная встреча, играют гимны – наш и, кажется, Австрии. Тем с большим облегчением заползаем в вагон, на верхнюю полку кладем свои рюкзаки и гитару в футляре.

Из Малой Вишеры другой поезд – на Окуловку, такие называют обычно „Пятьсот-веселый“. И действительно, тесно заполнившие его бабки с цыплятами, путейские рабочие с инструментом, хмельные парни скучать не дали. Курили, картежничали, гоготали, была даже драка.

Но вот наша станция – Мстинский мост. Все побежали к пристани на пароходик, а мы мимо – пешком по крутому берегу. Недавно прошли большие дожди, и река Мста оттого стала коричневой, местами по склонам к ней еще мчались потоки. Глухой рыбак стоял у реки, мы что-то спрашивали, а он улыбался. А чего говорить, и так все ясно: солнце садится, дожди миновали, клев хороший, тишина. Да, тишина. Это большое счастье, надо им пользоваться.

Так мы и поступили. Нашли поляну, из сырых веток кое-как развели костерок. На другом, плоском, берегу в барской, видно, усадьбе был детский дом, бегали одинаково одетые дети. Там стояли редкие вековые дубы, от них на залитую солнцем траву легли длинные тени. Вокруг нас росли полевые цветы, крохотные птички пели на иве. Геннадий взял гитару и заиграл рондо Баха. И только тогда проплыл пароходик – мы о нем и забыли. Кто-то махал нам, скалил зубы. А потом мы остались совершенно одни. Геннадий все повторял за скромным ужином: „– Бог есть!“

По-видимому, так и было.

В деревне Захарово, напарившись в бане, спал дед Гриша, а мы его разбудили. Он вроде даже обрадовался, сразу стал жаловаться: купил цыплят, оказалось двенадцать петушков.

– Куды они мне… Только жрать будут. На них не напасешься…

Говорил, обреченно опустив голову. После бани выпил, теперь охает, кряхтит. Закурил самокрутку, стало еще хуже, закашлялся. Дед живет один, есть три сына, но все теперь в городе. На окошке письмо от дачников: скоро приедем, чего привезти?

– Чего привезти… Почем я знаю, – бормотал дед. – Всего не привезешь…

Играло радио, что-то совсем для деда чужое, какую-то сонату.

Когда изложил всё, что его томило, удивленно вскинул голову, будто впервые нас увидел:

– А вам чего?

На ночлег оставил. Согласился продать картошки, важно отвешивал на старинном безмене, фунтами. Пять фунтов мы купили. И тут же с разрешения деда поставили на плиту. К ее теплому боку прислонили нашу мокрую обувь.

Вообще-то мы шли к истокам Волги, но ворочаясь на жесткой лавке, под тиканье ходиков и храпение деда, я догадался, что нахожусь у истоков жизни, доверчивой, простой и правдивой.

Шли по правому берегу, покуда не выдохлись. Берегли обувь, шли босиком, закатав штаны до колен. На пригорке стояла деревня Медведь. Захотелось хлеба. И не нам одним: у магазина, не обшитого, но украшенного резным подзором дома, посиживали человек десять женщин и ребятишек, ждали привоза. Сели и мы. Все смотрели на нас, пока им не надоело. Потом ребятня задвигалась, задирая друг друга, а женщины тупо уставились перед собой. Тоска была такая непроходимая, что я сказал своему напарнику:

– Оставь им пару созвучий на память.

Геннадий расчехлил гитару и сыграл им „Тонадилью“ Сеговии. На лицах женщин появилось слегка насмешливое, будто недоверчивое выражение. Ребятишки замерли у крыльца, не отводя глаз от гитары. В этот миг я их и сфотографировал. На звуки из деревни подошли еще несколько человек. Парень в армейском бушлате и резиновых сапогах нарушил молчание:

– А документы у вас имеются?

Геннадий покраснел и, закурив „беломорину“, спросил:

– А что, играть можно только по документам?

Парень пошел бы задираться и дальше, но его остановила женщина:

– Николай, оставь их, видишь, люди местностью интересуются.

Тогда он мимо нас проследовал в магазин. Он со своим апломбом, несомненно, тоже был истоком чего-то, о чем не хотелось думать.

Тут все стали глядеть на лодку с людьми, которая подходила к берегу. Это была переправа через Мсту.

– Пошли отсюда, – сказал Геннадий, – тут больно цивилизованно.

И мы, сойдя по тропе к реке, сели в лодку и переехали на другой берег.

К слову сказать, документы мы имели исправные. Друг мой Геннадий, гитарист-шестиструнник, таким самобытным путем направлялся в город Калинин, на гастроли БДТ, где в то время служил. Я и вовсе был директором школы.

Судя по нашей карте, километрах в семи от Мсты, одновременно и в одну сторону с нею текла другая река, Веребушка, имея в виду в скором времени с нею сойтись, чтобы уж не расставаться. Вот туда, в эту глушь, мы и нацелились. Первым встречным, едва мы отошли от Мсты, был молодой пастух, который при нашем приближении стал жестикулировать, улыбаться, мычать и хрипеть, пытаясь выговаривать какие-то фразы. Конечно, это было истоком речи, а стало быть, и сознания.

– Как тебя зовут? – спросил я, глядя ему в глаза.

– Ваня-Граня!.. – с перерывом дыхания прокричал парень.

– Как? Ваня…

– Ваня-Граня! – И он, улыбаясь, не теряя надежды на понимание, повторил свое сложное имя еще несколько раз.

– Ну, а чего непонятного – Ваня-Граня, – сказал Геннадий. – Вот это наш человек.

Мы угостили его папиросой, спросили, по какой дороге можно выйти к Веребушке, поговорили бы еще, но тут пошел дождь. Пастух, счастливец, был в прорезиненном плаще, а мы смогли накинуть лишь капюшоны, поэтому, обрызгивая друг друга грязью, побежали к заброшенной риге. Там и пережидали дождь, сидя на почерневших снопах прошлогоднего льна.

Деревня звалась Перемыт. Мы постучались в одну избу в надежде разжиться хлебом. В кухне за столом сидела семья – родители и трое детей. Из общей миски они ели овсяный кисель. Кисловатый его запах, нелюбимый мною с детства, был, по-видимому, запахом нищеты. Поэтому, когда нам предложили ложки, мы вежливо отказались.

Дождь не переставал. Мы шли босиком по тракторной дороге, по лужам, по лесу, по темному ельнику. Когда вышли к мостику, за которым виднелась деревня, дождь хлестал. На обочине, под раскидистой елью, укрывшись полиэтиленовой накидкой, молодые мужик и баба блудили. Они просто совокуплялись, и это было зачатком любви, вокруг которой впоследствии так много нагородили люди. Увидев, а сначала услышав нас, они испугались, смутились. Мужик встал на колени, придерживая руками мокрую, в прилипших иголках накидку, заслонив возлюбленную. Мы, ханжески потупив глаза, прошли.

Река ниже и выше моста текла в топких бесформенных берегах, кое-где подступая к лесу. В луговых затонах от нее поднимался пар. Мост, однако, упирался в крепкий пригорок, на котором стояло с десяток домов. Постучались в ближайший, попросились под навес на крыльцо, переждать дождь. Хозяева, крупный, заросший черной с проседью бородой дед и аккуратная босоногая бабка, очень нам удивились. Пригласили в дом. Как признались потом, незнакомых путников здесь с войны не видели. В доме было чистенько, богомольно, всё застлано половиками. В тепле, освободившись от мокрой одежды, мы разомлели. Бабку звали Таня, дед был Иваном, в своем допотопном картузе выглядел он дремучим, недобрым, так художники изображали кулаков-мироедов. Но нет, был он когда-то председателем колхоза, значит, из бедняков. А теперь держал пасеку на восемнадцать ульев, с каждого брал пуд меда. Это ж сколько он заколачивает, соображал я по старой плебейской привычке. Деревня носила одно имя с рекой – Веребушка. Хозяйка между тем сварила чугун картошки в мундирах. Вместе с нею мы ее чистили. А ели отдельно. За другим столом, из мирской, как она сказала, посуды. Хозяева были старой веры.

После обеда по стеклам застучал град, мы вчетвером вышли на крыльцо полюбоваться чудом. Напротив, под своими навесами тоже стояли люди и смотрели не столько на град, сколько на нас. Позже, когда, не дождавшись хорошей погоды, мы заговорили о ночлеге, дед Иван спросил:

– А вы не дезертиры? А то в войну тоже пришли ночевать, оказалось – дезертиры…

Мы сказали, что дезертиры с гитарами не гуляют. Когда Геннадий поиграл, они и вовсе поверили. Вечером, выждав паузу между дождями, половили с моста с соседским мальчиком Васей. Я поймал крупную рыбину, оказалось, ельца.

Утром дед шибко молился за перегородкой, сначала было непонятно – что там стучит. Я выглянул и увидел, что это он головой об пол – как в полусне, осеняя себя двумя перстами.

Провожая нас, махали нам всей деревней.

Большей глуши, чем та, в которую мы забрались, трудно было представить, хотя мы и стремились к этому. Лесной проселок, весь в рытвинах, наполненных мутной водой, был непроходим. Двигались вдоль него какими-то козьими или овечьими тропами, с трудом выдирая из грязи босые ноги. Даже поборник идеи слияния человека с природой, видавший виды Геннадий кряхтел. Подбадривали нас птицы: то чечевица, то иволга. Изредка попадались мокрые, с потемневшими домами деревни и все безлюдные. Лишь в одной пастух налил нам молока. За ее околицей встретили гурьбу женщин, возвращавшихся с покоса. Удивились, смеялись, не отпускали нас: поживите. Шутки были соленые, несмотря на присутствие девочек-подростков, всё об одном и том же.

А в деревне Курово набрели и на мужчин. Человек пять сидели – кто на лавочке, кто на чурбане – в зависимости от возраста, – покуривали, посмеивались. Центром компании был дед Федор в шляпе на лысой голове и в валенках.

– Да вот сидим, кто чего наврет. Бог нас наказал, ждем амнистии. Кукуруза наша померзла. Пересеяли. Зерна закопали неглубоко, их и повышибло дождем. Воронье налетело аж с Малой Вишеры. Люпин велели сеять. Так мы ведь не знаем, что это за семячко.

Понять не могу, чем мы им внушили доверие, но каждый счел долгом высказаться. Как будто нас только и ждали.

– Председатель наш с высшим образованием, не видели мы от него ни худа, ни добра. Если приедет в месяц раз, так это на удивление.

– А чего от него дождешься – здесь ли, там. Картошку вон проезжал – 40 копеек за гектар насчитали. Вот и весь мой доход.

– Да-а, у нас не разживешься… В лучший месяц у меня выходило рублей шашнадцать.

– Лен нынче хорош. Лезет и лезет. Всю траву внизу оставил. Может, на нем разбогатеем.

– Да, разевай рот шире…

У хозяина дома и лавочки, бывшего начальника лесного участка деда Федора закупорка вен после ранения. Есть мотоколяска от военкомата, но куда поедешь – всюду грязь. Единственное развлечение – газеты, радио, беседы на разные темы. И еще вот эксперимент: посеял кукурузу в своем огороде.

– Поземлено хорошо, а всходы хилые. Если не будет, напишу письмо Хрущеву: не приставайте, Христа ради, не пойдет у нас кукуруза!

А у жены его, тети Тани, своя забота: в корзине курица с гусятами копошится, им третий день.

– Скоро полезут они в воду, а курица будет бегать по берегу, искать, кудахтать. Что я с ней буду делать?

И утята, и кукуруза, были, в общем-то явлениями одного порядка – не подлинными, а мнимыми. И там и тут налицо был подлог.

Местность пошла песчаная, с сосновыми лесами, с камнями и вереском, а на дороге были те же не просыхающие все лето лужи. Зато теперь можно было идти в обуви. Вышло солнце, Геннадий повеселел и на привале заиграл вальс Иванова-Крамского. Люблю этот вальс, салонный, щемящий, вся нервная система от него перестраивается. Потом он увидел на камне ящерицу, распластался на траве и стал подражать ее движениям. Рассказывал, как однажды встретил змею, хотел понять ее, поверить ей, но она-то этого не захотела. Так и не сошлись.

– Это что, – продолжал он, – а вот я читал, что один ученый, стремясь слиться с природой, поймал и живьем сожрал перепела.

Идея приобретала отталкивающий оттенок.

В хороший день и встречных стало больше. То плотники, матюгаясь без надобности, чинили мост, то шла девочка Галочка и никак не могла перейти лужу. А потом нас нагнали мальчишки на подводе, ехали за осиновой корой на сдачу. Подвезли наши рюкзаки – стало так легко, что мы чуть не взлетели. За это пришлось дать закурить несовершеннолетним.

После деревни Березка дорога пошла вверх, вверх, и вот с возвышенности нам открылась панорама: церковь, череда белых столбиков на шоссе, а вдоль них снуют машины. Хотя мы знали, куда идем, было странно и неприятно их видеть. Как будто увлекательное кино прервалось на середине.

На асфальте душно, пыльно, воняет мазутом. Вошли в Крестцы. На главной улице – она же шоссе – удивило обилие праздных граждан, которые прохаживались вдоль крашеных известью домов. „Дом крестьянина“ находился напротив „Летнего сада“, вывеска в вывеску. Должно быть, где-то поблизости был и зимний. Выпили по стаканчику, закусили кильками в томате и улеглись на панцирные кровати, на чистое белье. Геннадий произнес очередную банальность: „Жизнь – благо!“ И тут же заснул.

Хорошо все-таки люди придумали: дом крестьянина, он же постоялый двор, прототип и предтеча гостиницы „Астория“.

Позади остались Валдай, нечистый и измученный брошенными земляными работами, Бор с его выцветшими солдатскими гимнастерками и тонущими в глубоких колеях воинскими грузовиками, от которых исходила угроза, зажиточное и рыбное Никольское над озером, где мы случайно запутали чужую сеть. Погода не баловала, тучи сочились дождями, лишь на короткое время высвобождая просвет.

И вот снова тихая лесная, картофельно-молочная жизнь, деревня Осинушка. Изба деда Степана и так небогата, а еще дважды горела. Хозяйка говорит о несчастьях с достоинством, но видно, как настрадалась. Внучка, Леночка, большеротая, тихая. Когда Геннадий играл, подсела ко мне, вцепилась в руку. Так весь вечер и просидела, я боялся шелохнуться. На звуки прибежали соседи настраивать гитару без одной струны. Геннадий был в ударе, чем беднее слушатель, тем он щедрее. Дед Степан глядел в окно, гордился гостями, наблюдал, как реагируют соседи на лавочках.

Ночью кто-то снаружи открыл окно и в полный голос спросил:

– Кума, а кума, кум поедет в Полново?

Хозяева зашевелились. Дед Степан запряг лошадь, погрузил на телегу завернутую в мешковину тушу барана, забитого накануне, имея надежду продать мясо на базаре в Осташкове. Так же поступила и его кума. Мы добавили к поклаже свои рюкзаки и на рассвете зашлепали рядом. Утро было чистое, туманное, небо в голубой пелене. В Полново пришли в десять. Пароход ожидался в четыре.

Северный плес озера Селигер заканчивался округлым заливом с протянутой в него пристанью. Все утро на берегу скрипели телеги, ржали лошади, подъезжали машины по кромке берега – два колеса в воде, два посуху. Сновали лодки и катера. Люди из окрестных деревень с корзинами, мешками, детьми прибывали и прибывали, располагались на траве под соснами огромным лагерем. Мужики, везущие мясо на продажу, особняком выпивали, среди них и наш дед Степан. Женщина кормила ребенка грудью, учитель в новом плаще и берете читал газету, студенты из Новгорода потренькивали на гитаре, группа туристов-школьников кипятила на костре чай. Бродили местные жители, подсаживаясь к знакомым. Дружно бегала стая собак. Все это походило на сельский праздник. Но неясного повода и назначения.

Подошел пароход, большой, трехпалубный. Капитан с помощником вышли на мостик, снисходительно поглядывая на толпу. На узкой пристани собралось человек двести, а все праздное население Полнова осталось на берегу. И вдруг туристы закричали:

– Капитан, „Марину“ давай! „Марину“!..

Кричали до исступления, капитан улыбался, растягивая удовольствие. Наконец грянула „Марина“! Радиола гремела на все озеро. Все подпевали. «– Марина, Марина, Марина! Твержу я и ночью и днем…» Потом просили „Чучу“. Под ее звуки и началась посадка. Туристы тут же ринулись на верхнюю палубу и устроили танцы. Пассажиры с поклажей и с разговорами разместились внизу.

Так с музыкой по живописным протокам и плесам, минуя Нилову пустынь, дошли до Осташкова. И только там стало понятно, что пароход это посланец нескончаемого туристского праздника, который творился на здешнем берегу. Нас тоже приглашали принять в нем участие – „Добро пожаловать на Селигер!“ – но мы отказались.

Хорошо было, оставив позади все эти развеселые ватаги туристов, навьюченных по-верблюжьи, гуляющую приезжую публику, нескончаемую музыку, снова оказаться в лесу. Мы шли вдоль озера, покуда из глаз не скрылись турбазы, лодки, моторки, яхты, дымки на берегу. Возле прибрежной деревни Гуща раскинули стоянку, варили щавель, который тут же набрали, пекли картошку. Небо в тот день оказалось синим, глубоким, без дымки, солнце сияло вовсю. Геннадий ползал по траве с определителем растений. Потом играл Вилу-Лобоса. В знак протеста против цивилизации и желая еще теснее слиться с природой, в деревню на ночлег не пошли, а сплели шалаш из подручного материала. И добились, чего хотели, слились – с комарами и муравьями, которые жрали нас всю ночь, и озерным туманом. Едва дождавшись рассвета, принялись вытряхивать одежду. Всё тело горело, хотя было холодно: утром поднялся ветер, снова натянул тучи. Не дожидаясь дождя, покинули стоянку.

Долго шли босые по грязи. Потом началась классическая лесная дорога – с прозрачными березовыми рощами, с плавными поворотами. По обе стороны от нее обнаружились, слегка прикрытые прошлогодними листьями, янтарные россыпи влажных лисичек. И тут грянул дождь.

В поисках укрытия мы дважды слышали один и тот же ответ: „– Туда, туда идите, к Тамарке, она принимает“.

В избе этой неказистой, стоявшей в двадцати метрах от берега, жила молодая женщина с тремя детьми. Младшая была своя, а старшие – десятилетняя Таня и подросток Сережа – племянники из Москвы. Тамара и сама оказалась бывшей москвичкой, фабричной девушкой с окраины, коренастой и серой лицом, из тех, что на танцах в парке культуры танцуют друг с другом. Муж сманил ее сюда, а сам сел на три года – „за драку“, как не без гордости уточнила Тамара. Комната, куда она пригласила нас, называлась „перед“. Через три дня ожидался Петров день, престольный праздник, поэтому все занавески с окон и прочее было снято для стирки, отчего обнажилась вся чернота и убожество житья. Впрочем, к вечеру Тамара выгладила и развесила все кружева и в „переде“ стало повеселее. Затеплились лампадки перед двумя иконами в фольговых окладах. „Заплакали“ окна – к дождю.

Нас приняли как гостей, нам были рады. Накануне приходили пионеры из лагеря и оставили все лишние продукты, так что на столе вскоре появились и макароны и каша. Семья стала дружно есть из общей миски, нам дали тарелки.

Не желая быть нахлебниками, после обеда мы принялись за дрова. Пилили, кололи, как и полагается грубой мужской силе. Тамара убирала правление, клуб, за это получала 13 рублей – вот и весь доход. Скотины, птицы какой-нибудь по своей фабричной привычке к независимости не держала. Рассказывала она о своей жизни без жалоб и даже с благодушием, жаловалась только на соседей: злобствуют, наговаривают. Заходит и помогает лишь одна тетя Маня из дома напротив. Она и на нас поглядеть пришла, но разглядела и успокоилась. Принялась ворчать на детей, поучать Тамару. В речи Тамары проскакивали городские слова: фактически, развитие… Вечером, проникшись доверием, достала из-под клеенки письмо. В нем муж давал жене разумные хозяйственные советы, а под конец грозил возмездием, если сблядуется. Сказала, что мечтает вернуться в Москву, только вот некуда, сестра живет тесно. Спрашивала совета у нас: ехать или не ехать?

На другой день, видя наше нетерпение, уговаривала: останьтесь, поживите. Уговаривала и Таня, обхватив мою руку, обиженно надувая губы. Было в этом босоногом, грациозно-вертлявом и чуть кокетливом существе обещание будущей женственности, манящей городской красоты, на которую прохожие москвичи будут оглядываться. По-мужски сдержанный Сережа пригласил меня на рыбалку. Мы с ним ловили с лодки в прибрежной тресте. Я по неопытности упустил двух крупных лещей, зато поймал язя. А он – двух лещей и пять подлещиков, чем молча гордился. Но дома о моем поражении ничего не сказал: наловили и наловили.

Целый день собиралась гроза. Гремело сильно, но дождь лишь моросил. Мы с детьми сходили в лес по грибы, вымокли. Они устроились на теплой печке играть в „дурака“. Вечером приехала „передвижка“, все ушли в кино, а мы с Геннадием жарили рыбу. На ужин пришел и киномеханик. Пили чай из тульского самовара завода Судакова. Геннадий „пошел на Баха“: „Не знаю, выберу ли?“ Выбрал. Получился хороший семейный вечерок. Даже по желанию Тамары танцевали под патефон: „– У меня есть сердце, а у сердца песня, а у песни тайна…“– подпевала она. Тайны никакой не было, киномеханик остался ночевать, судя по всему, не впервые.

Утром Сережа на прощанье щеголял терминами: теплопроводность, выталкивающая сила… Все большую симпатию вызывал этот немногословный основательный мужичок. А Таня висела у меня на руке, как будто хотела оттянуть расставание. Я поделился своими печальными наблюдениями с Тамарой. Она сказала: „– Безотцовские – они привязчивые“. Мы подарили хозяевам все, что только могли из своего снаряжения: ножик, фонарик. Сережа переправлял нас на тот берег. Таня и Тамара с ребенком на руках еще долго что-то кричали, махали, но ветер относил их голоса. Почему-то сердце щемило. Волны на озере были крутыми, завивались барашками. Сережа сидел на руле, мы гребли. Вылезли у огромного муравейника. Сережа сдержанно попрощался и поплыл назад.

Заблудились, двигались по колено в болоте, пока не догадались идти по компасу. Через час снова были у озера, в зарослях папоротника, малины, крапивы. Встретился мордатый дачник-грибник, оглядев нас, прокомментировал: „– Вид у вас более чем туристский“. Через поля гречихи, увиденной мною впервые – красные стебельки, остроугольные листья – вышли на дорогу. И открылось небо, которое снова стало затягивать. Дальше пробирались по гати вдоль озера, все еще неспокойного. На воде качались дикие гуси. Через пятнадцать километров пути оказались в Свапуще, в самой западной оконечности Селигера.

У почтальонов на почте узнали, в каком направлении двигаться, чтобы выйти к Волговерховью. „– Да вот Платоновна, она из тех мест. Поезжайте с ней, а дальше она укажет“. „– Дак я дочку встречаю“. – „Ну и что, веселей будет. Они вон с гитарой“. Скромная женщина в брезентовом плаще, с набитой газетами сумкой, совсем не похожая на бойких почтальонш, дальше эту тему не продолжала. Мы вышли к пристани, но не теряли ее из виду. Наконец подошел пароход. По сходням навстречу Платоновне сошли две девицы в одинаковых красных туфлях на высоких каблуках – видимо, дочь и ее подруга – завитые и одетые по-городскому. Мы в некотором отдалении последовали за ними, как тайные соблазнители. Несколько человек деревенских их уже ждали, усевшись на тракторные сани. Залезли туда и девицы, а Платоновна неожиданно легко села верхом на лошадь. „– Так можно нам с вами?“ – решились мы, наконец, спросить. Она кивнула. Девицы не вполне дружелюбно на нас косились. Трактор поволок сани по улице, что было немного странно, а когда въехали в лес, в сплошное жидкое месиво, стало ясно, что другого транспорта здесь и быть не может. Сани скользили легко. Платоновна всем желающим дала почитать вчерашние газеты. На коротких остановках она отдавала поджидавшим людям почту и тут же принимала письма и телеграммы. Постепенно к скромной женщине, выглядевшей потерянной возле пристани, возвращалось достоинство и общественное значение. Девицы прыгали с саней за крупной земляникой, а потом догоняли. Ближе к дому пьяный мужик свалился в канаву. Его там и оставили прочухиваться, а вещи увезли. Через десять километров пути мы оказались в деревне Васильки.

Меж тем выяснилось, что девицы живут и трудятся в Ленинграде, на фабрике „Скороход“, а сюда приехали в отпуск. А с Платоновной случилось чудесное преображение: в родном доме, возле плиты и детей обнаружилась в ней кипучая энергия, крутой характер и даже диктаторские замашки. Накануне закололи барана, и теперь она варила суп из бараньей головы. По кухне бродил дымчатый котенок. Из репродуктора доносился треск и хрипение футбольного комментатора. На столе лежала пачка янтарных вощин. Хозяйка между тем делилась с дочерью новостями: кто в округе сгорел, кто умер, кого убили. Не наш ли приход вывел ее на криминальную тему? Все в доме, включая девиц, относились к нам настороженно. А идти дальше уже было поздно, день клонился к концу. Все же разрешили нам переночевать на сеновале. Тревога из дома не уходила, мир делился на своих и чужих. На крылечке обсуждали очередную новость: „– На реке старик ловит. – Какой же? – Не наш какой-то… – В чем одет? Не в рыбацких сапогах? – Нет. – Постой, кто же…“ И так полчаса.

Мы поднялись в четыре. Загремела цепью собака Тоба. В окошке показалось чье-то лицо, вероятно, Платоновны. Мы махнули на прощанье. А, в самом деле, – кто мы такие, чтобы нам доверять?

Козьей тропой через ольховые заросли шли в указанном нам направлении, шли, конечно, босые, ноги стыли. Но мы были паломниками, и надо было терпеть. Где-то там за тучами всходило солнце, а здесь занимался довольно серый рассвет. Чтобы мы не унывали, нас сопровождала по-утреннему бодрая чечевица: „– Чечевицу видел? Чечевицу видел?“ Мы отвечали ей утвердительно, но она не верила. Потом отставала, и допрос начинала другая. Неожиданно возник сосновый бор, от его смолистых, запекшихся от солнца стволов стало теплее. Дорога привела нас в деревеньку Ескино – оказалось, мы почти у цели. За ней потянулись хлебные поля дымчато-зеленого цвета.

И вот – Волговерховье – вереница крашеных домиков вдоль непролазной, исхоженной скотом, изъезженной тракторами улицы. Поодаль мосток и часовенка над коричневым, заросшим осокой болотцем. Где-то на дне его, под слоем чайного цвета воды бьют ключи. А над сонной гладью мельтешат голубые, почти бесплотные стрекозки. Это и есть чудо рождения великой реки. Стояли молча, привыкая к спокойной заурядности болотца, казавшегося неподвижным, как и вся приткнувшаяся к нему деревенская жизнь, разглядывали часовенку, изрезанную и исписанную бессмысленными надписями. Потом с мостков, поневоле встав на колени, зачерпнули пригоршнями воды и попили. Она была пресной, безвкусной. Должно быть, у истоков всего великого всегда, вопреки нашим ожиданиям, оказывается невзрачность, дремота, бессмыслица.

В деревне был заезжий двор. Хозяйка его, унылая остроносая старуха, поставила чайник, вынула из печи кринку топленого молока с коричневой пенкой, а потом, пока мы ели, долго гремела посудой и, казалось, своими костями. Курили на крыльце с молодым лесником в куртке с зелеными петлицами, он стонал и держался за щеку – его мучили зубы. А может, и сама жизнь: „– Волга-то Волга, а ничего тут не заработаешь – оклад 50 рублей, дрова станешь заготавливать – за кубометр получишь 80 копеек!“

Вот с этой последней, доставшейся нам за день новостью, мы и заснули.

После Волговерховья все вдруг стало значительным, любая мелочь обретала какую-то символику. И уж конечно, посещали мысли о неистощимом роднике народной жизни, скромном и неприметном, – истоке великой и многострадальной судьбы.

Пока мы брели по бывшей военной узкоколейке среди ольховых зарослей, нас обогнала скорая на ногу почтальонша. Потом она возвращалась обратно с полной сумкой, а мы все брели. Где-то справа среди болот и озер вился ручеек, а может, уже и речка по имени Волга. Мысленно я провожал ее в долгий путь через всю Россию, представляя радостные и гибельные встречи, которые ей суждены.

А здесь, в деревне Коковкино шалая компания гуляла с гармонью, потом притулилась к сараю с твердым намерением выпить. В селе Воровском, наверное, выпивка была позади, потому что парни хохотали, гонялись за девками, а девки визжали. Так мы и шли стороной, мимо праздника и мимо реки. Может оттого, что цель нашего похода была достигнута, вдруг навалилась усталость.

Теперь ориентир у нас был нешуточный – справа, поблескивая серебром, тянулось серьезное озеро Стерж, включавшее в себя в качестве стержня и магистраль волжской воды.

Ночевали в Поребрице у старика со старухой, поведавших нам свои жалобы. Сын в армии, а покоса не дают, да еще за „ухож“ берут с коровы – 200, с овец – 150. „– Правды никак не найдем!“ Мы подошли к председателю колхоза.

– А чего, – сказал он, бегло оглядев нас, – все по закону, в колхозе они не работают. – И переключился на парней, уговаривавших его дать трактор, чтобы перевезти моторные лодки на Селигер. – А чего их возить, продайте нам. Разве я могу – у трактора ходовая стоит три тысячи. Да и солярка на исходе. Нет, никогда я не разрешу.

С тем и ушли незадачливые просители. Мы утешили деда беседой. Коснулись цен, конгресса за разоружение, судьбы Жукова. Он произносил все титулы полностью: „Маршал Советского Союза…“, „Верховный главнокомандующий…“ Угощал картошкой с „коровьим салом“. Брал хлеб вилкой, но хлеб был мягкий, и все время шлепался о стол. К чаю придвинул нам сахарницу и щипцы. В конце сказал: „– Извините за береготу.“ Это значит, за угощение, что сберегли для гостей.

За ночь пауки наткали в прибрежной осоке кружев, провисших под тяжелой росой. От незабудок глаз было не отвести. Они всегда мне напоминают о кузнецовских, лазурных с золотом, чайных сервизах. Озеро имеет у Поребрицы обширный залив, и жители пользуются переправой. Залезли в лодку и мы. В Наволоках, куда нас привезли, чернели несколько заколоченных домов, брошенные хлевы среди некошеной травы и бурьяна. Один из трех уцелевших жителей, старик-лесник, повел нас на дорогу. Он показывал, где была поповская земля, а где барская, уверял, что посреди озера извивается блестящая змейка, которая и есть Волга. Вода ее настолько сильна и чиста, что не смешивается с озерной. Воодушевившись, он то и дело толкал меня в бок:

– Эво, эво!.. Видишь?

Посреди водной глади и, правда, что-то ярко струилось.

– Хорошее у нас место? – спрашивал он и сам себе отвечал. – Даже замечательное! Беда, все повымерли да повыехали.

А какая прекрасная краснокирпичная церковь встретилась нам в селе Широково! Она поражала путников и до нас, начиная с семнадцатого века – не церковь, а праздник! Но внутри побывал сатана, видимо, в человеческом образе – от него остались злаковый сор, битое стекло и говно. А также автографы.

Волга текла себе и текла, теряясь в попутных озерах: Стерж, Вселуг, Пено, Волго. Очертания их берегов, судя по карте, были весьма прихотливыми, не на один день пути. И тут мы угомонились.

Вышли к пристани, где полеживали люди в ожидании катера. Возле нее был молокозавод. Трактор привез молоко, забирал сыворотку. Грузили дородные женщины в грязно-белых фартуках и молодой рабочий. Мы стояли на деревянном мостике, на который выбегали погреться ящерицы. Одна женщина крикнула: „– Федька, поди, погляди, какая большая!“ Федька подошел, поглядел и топнул ногой. Геннадий гневно блеснул очками и пошел к пристани.

Причалил катер „Лиза Чайкина“, Федька и женщины снова таскали какие-то ящики и мешки. Наконец, приняли пассажиров. Катер шел галсами, от берега к берегу, капитан со своего мостика без навеса махал рукою знакомым. На песчаной косе лежали коровы. У камышей таились рыбацкие лодки. На пристанях кого-то ждали, кому-то что-то просили передать. Верхнепалубные мужики резались в карты, полеживали на лавках, внизу женщины с корзинами и мешками занимались разговорами. Все было по-домашнему. Так, пошмыгав несколько часов по озерам, катер пристал к пристани поселка и железнодорожной станции Пено.

Везло нам на добрых людей и здесь. Хозяйка крошечной уютной гостиницы приняла нас по-свойски. По радио Марио Ланца пел знаменитый „Рассвет“. Правда, не было электричества и за чаем пришлось сходить в столовую. Но едва лишь Геннадий сыграл „Альгамбру“, из соседних номеров застучали: „– Ещё, ещё!“ В бане добродушные мужики нам как гостям поддали пару, так что едва можно было терпеть, а после в буфете мы вместе распечатали свои „маленькие“. Даже попутная женщина, ведшая бычка на убой в Заготскот, показалась нам ласковой. Бычок задними ногами ступал нелепо и трогательно, как девочка-подросток на маминых каблуках. „– Сынок, Сынок“, – душевно подгоняла она его, а у встречной знакомой спросила: „Как думаешь, тыщи на две потянет?“. И только какая-то девчонка возле гостиницы ни с того ни с сего сказала Геннадию: „– Черт очкастый!“ Он расстроился.

Утром озеро Пено было в туманной завесе дождя. Буксир тащил караван бревен. Люди шли по воде вдоль размытой дамбы, держась за кусты. У магазина с восьми часов стояла очередь за хлебом. Наша хозяйка, к которой мы пристроились, сказала: „– А все потому, что кур и свиней хлебом кормим. А чем их еще кормить?“ Мы тоже не знали. Чудо закончилось. Откуда вытекает Волга, мы видели. Куда впадает – догадывались. Но осталось еще много вопросов. И, может быть, главный из них: почему мы не встретили счастливых людей?

В пригородном поезде на Осташков глуховатый старик, держа в скрюченных пальцах нюхательный табак, делился с нами размышлениями:

– Ноне картофель померзла.

Сидевшая рядом угрюмая дочка зачем-то переводила:

– Он говорит: нынче картошка не удалась.

– Летось грибов было больше.

– Он говорит: в прошлом году и погода лучше была.

Так за разговорами и доехали до Осташкова. Здесь туристский праздник все не утихал. На вокзал прибывали новые партии возбужденных молодых людей, навьюченных рюкзаками, с жадными взорами в предвкушении наслаждений, приключений и авантюр. Наши с Геннадием пути расходились. Он направлялся в Калинин, где со дня на день должны были начаться гастроли БДТ. Я, прихватив его гитару, возвращался в Ленинград. Как он рассказывал потом, оркестр и знакомые актеры встретили его с изумлением, так он был не похож на гастролирующего музыканта. Но на то и есть оркестровая яма, чтобы скрывать все изъяны.

Наше путешествие, показавшееся мне достаточным, его не утолило. Отыграв свои два спектакля по пьесе „Четвертый“ на казенной гитаре и заняв у инспектора оркестра 8 рублей в счет заработка, он отправился вниз по Волге, которая уже была солидной рекой. Он писал мне по дороге на Углич, потом из Рыбинска, и уже в августе из Чебоксар. Шел, конечно, пешком, спал в пустых амбарах, зарабатывал кружку молока с краюхой хлеба случайным трудом. Какая-то сила влекла его прочь от людей. Города обходил стороной, но не всегда получалось. „Сейчас нахожусь в Чебоксарах, живу на пристани. Два дня работал. Скоро получу немного денег и тогда пообедаю. Самый хороший переход был от Ярославля к Горькому. Много шел берегом. Леса страшно богаты грибами. Жил на одних грибах. В Горьком не мог найти работы, а в кармане оставалось 30 копеек. И в эту минуту ко мне подошли трое парней и пригласили ехать с ними вниз навстречу арбузам. Я согласился. Вот так и живу. Это как раз то, что мне надо“. Но в Чебоксарах он заболел, попал в больницу, потом я послал ему денег и он вернулся поездом, так и не увидев, куда впадает Волга. Так все же знают – в Каспийское море.

Первая моя встреча с Суздалем в июле 1966-го была до того наполнена странностями, знамениями, что породила целый клубок эмоций, незнакомых чувств и предчувствий, приведших ни много ни мало к покупке дома вблизи Суздаля на второй же день. Еще бы, началось с того, что на тридцатой минуте пребывания в городе я был облачен в черную рясу, клобук и отягощен большим медным крестом. Дело в том, что в эти дни режиссер Колосов снимал в Суздале телефильм «Душечка», естественно, с Людмилой Касаткиной, и массовка, колоритная и многофигурная, вовлекала, в свой водоворот, как торнадо, все, что попадалось на пути: местных жителей, студентов-практикантов, туристов и даже командированных. Мой приятель, приехавший накануне, был вовлечен по уши и превращен волей ассистента режиссера в монаха-послушника. Мне досталась пустовавшая вакансия попа более высокого статуса. Вот так, обливаясь потом, проклиная свое легкомыслие, пробегали мы целый день по мощеной суздальской площади в окружении якобы городских обывателей минувших времен, и даже обеденную трапезу вынуждены были отправлять, не снимая облачения.

Центром эпизода была молодая женщина, подрумяненная, напомаженная, в долгом в талию платье с розовыми рюшами и от всего этого нестерпимо миловидная. И если мы, буквально каждый из нас, попали на эту старую базарную площадь по вздорному промыслу режиссера, то она уж, которая была Душечка, сама вписывалась в старорусскую роскошь этого городка всей своей белизной, грацией, всей своей утренней свежестью. Может быть, только она и придавала всему этому наглому лицедейству толику достоверности. Уж не должны были два монаха, старый и молодой, ни по уставу, ни по сценарию то и дело зыркать в сторону пригожей особы, да глаза сами косили. А почему, собственно, не должны? Может быть, в этом месте массовки камера и наткнулась бы на высокое правдоподобие, так что всякий бы зритель сказал: верю! Одним словом, в одну из пауз мы познакомились. И условились вечером пойти на Нерль купаться. И когда на площадку перед гостиницей, под свет фонарей и перламутровый блеск мотыльков вышла коротко стриженая блондинка с хорошим загаром, мы не сразу узнали ее. Даже голос ее как-то сел, стал грудным.

– Вы что, парни, курите? „Стюардесса“? Годится. С купанием это вы не слабо придумали, а я как раз в голову не могла взять, как вечер убить, не сидеть же в номере с чумовой Танькой, ну, этой, помощницей режиссера… Мужики, естественно, в преферанс, я хоть играю, но… вечер-то какой!

– Как, у вас разве не отдельный номер?

– Да что вы, парни, я же дублерша! Вот приедет завтра Касаткина…

– А вы зачем?

– Я?.. Ну там, свет поставить… грим попробовать… какие-то мизансцены… Да вы чего, парни, с луны свалились?..

И помолчав:

– Ой, да я бы, конечно, лучше сыграла, но это же Колосов…

Речь ее была груба, по-московски самоуверенна и полна всякого околокиношного вздора. Чем дальше мы уходили от Суздаля в сторону Кидекши, тем чаще я отвлекался от звучащего рядом скорого говорка. А вечер был замечательный – теплый, душистый. Мы погружались в кромешную тьму, но постепенно стали проявляться всевозможные источники света – звезды, луна, далекие огоньки деревень – да и сама дорога слабо светилась, так что глаза скоро привыкли и успокоились. Ноздри жадно вдыхали какие-то пряные, сытные запахи с полей. Уши были заложены сплошным верещаньем кузнечиков.

Я уже знал, что это окраина Суздальского ополья, плодороднейшей черноземной равнины, невесть каким образом вклинившейся в верхневолжский суглинок, который в те годы называли казенным словечком „нечерноземье“. Это и была та самая летописно-былинная „земля русская“, на которую с лесной стороны, из-за реки алчным оком взирали недруги Владимиро-Суздальского княжества. Для крепости рубежа и на удивленье гостям-купцам, подымавшимся в Нерль с Волги, в 1152 году князь Юрий Долгорукий поставил здесь первый на северо-востоке Руси белокаменный храм в честь великомучеников Бориса и Глеба. Позже появились шатровая колокольня, зимняя церковь. Вот к этому ансамблю старинных строений, приподнятому речным косогором к звездному небу, так что издалека виден был его силуэт, мы сейчас и подходили.

Мы обошли его вдоль каменной ограды, молча глядя на алебастровый приземистый куб, как бы припечатавший собою все тайны здешней истории. Внизу в лунном свете поблескивала река, за нею стелился пойменный луг с туманной поволокой, а вдали угадывался сплошной лес, невнятно клубившийся темной массой лиственных крон на фоне густо-синего неба. В лугу скрипел коростель, ему вторил еще один, дальний. Кто-то крякал, кряхтел, шуршал в прибрежной траве. В воздухе легкими тенями, путая траектории, носились летучие мыши.

Прямо под храмом берега стягивал наводной мост на деревянных сваях. Лента реки, окаймленная камышовой и осоковой топью, шла вровень с берегом, а потом изгибалась, уходя направо, обтекая высокий косогор, при том, что противоположный берег был по-прежнему ровен и низок. Дальше река терялась из виду и только угадывалась, поблескивая в излучинах где-то вдали. Косогор справа был, несомненно, заселен: над ним очерчивался конек крыши с невысокой трубой, темнели купы редких деревьев, где-то вдали брехала собака. Деревушка, уставшая за день, видно спала. Вот, думал я, зажить бы несуетно, как эти люди у реки с таким нежно скользящим, чистоструйным названием – Нерль.

Мы спустились к воде, и река сразу стала светлее и шире. Плоская ее гладь отразила и разнесла беглый московский говорок:

– А где же мы, парни, наше бельишко-то потом сушить будем, а? Давайте-ка в чем мама родила, никого ведь нет, не возражаете?..

Раздвигая траву, выпутываясь из тины и лилий, мы вошли в теплую воду с уханьем, с шутками-прибаутками под высокой уже луной… Нет, многовато было предзнаменований, каких-то намеков в этот мой первый суздальский день: сначала облачение в рясу, теперь вот это языческое купание…

На другой день мы не стали свидетелями актерского триумфа Людмилы Касаткиной, а занялись своими делами, обходя многолюдную и громогласную площадь стороной. Деревушка над Нерлью, привидевшаяся мне минувшей ночью во тьме, не шла из моей головы. Мною владело невнятное предчувствие, будто что-то, ожидаемое мною так долго, мне там уготовано.

Знойный день клонился к концу, когда мы с В. снова вошли в Кидекшу и, пройдя вдоль длинной череды добротных домов под железными крышами, снова увидели граненый белокаменный куб и шатровую колокольню. Накануне мы услышали от одного суздалянина байку, будто бы Рокфеллер, приехав сюда, был так очарован этими местами, что попросил Суздаль в аренду на 50 лет, а взамен обещал построить европейскую автостраду „Париж – Кидекша“. Она, если верить Рокфеллеру, начавшись в Париже, должна была заканчиваться здесь, возле крашеного охрой дома с тремя окнами и с терраской, возле которого сейчас девочка-дачница вертела скакалку, бойко приговаривая в такт прыжкам: „– Мальчики – солдатики! Девочки – артистки! Мальчики – солдатики! Девочки – артистки!“

Оно, конечно, так и было.

Дальше влево, к мосту, уходила разбитая, ссохшаяся в камень дорога. Но мы свернули направо, на тропу, и перед нами возникла приподнятая на уровень наших глаз аккуратная окраина деревенской улицы, простиравшейся вдоль реки к белокаменной церковке с островерхой резной колокольней. Чтобы войти в эту улицу, надо было сначала миновать ровное поле с низкорослой кукурузой, потом лужок, голубевший цветками цикория, пройти по деревянному расхлябанному мосту через устье речки Каменки, сливавшейся с Нерью, взойти на крутую горку и уж тогда открывалось…

Прежде я не видел таких широких деревенских улиц, ровно, из конца в конец, поросших мелкой травкой. Улица была не разъезжена, середины ее давно не касались колеса, так что трава сомкнулась над едва угадывавшейся колеёй. Зато вдоль домов по обе стороны шли пешеходные тропы. Над деревней носились ласточки. Возле дворов, придерживаясь своих территорий, паслись куры под надзором строгих петухов. На речной стороне было семь домов, на другой – около десяти. Зато от церквушки, – полуразрушенной, без креста и колоколов, – начиналась вторая улица, поперечная первой, тоже широкая, но разъеденная посередке оврагом, спускавшимся в реку. Тут уж похозяйничали механизаторы – дорога была и, как водится, не одна. Сплетаясь и расплетаясь, они расползались, как гоголевские раки, к силосной башне и другим постройкам за околицей.

Деревня звалась Новоселкой. Новоселье, как рассказывали потом краеведы, тут праздновали несколько лет спустя после строительства храма в Кидекше, то есть, тоже в 12 веке. Местная церковь также носила имена Бориса и Глеба, но была поставлена много позднее.

Мы не пошли в хозяйственный, современный конец деревни, называвшийся „Новой линией“, а вернулись к ее патриархальному началу. Здесь перед домами стояли плакучие березы и ветлы, а в траве копошились молодые скворцы и гудели пчелы. От реки подымалась женщина с коромыслом. Мы поздоровались. Кто-то за кем-то сбегал, кого-то позвали, и пока мы пили из пол-литровых банок густое холодное молоко, с того, хозяйственного конца пришли поднятые с огородных грядок женщины и показали нам два пустующих дома. Один был о четырех окнах, крытый железом, с просторной передней комнатой – „залой“ и большой кухней. Коридор вел в крытый хозяйственный двор, отделенный от жилой части летней „клетью“, то есть, чуланом. А далее открывался приличный участок земли, заросший бурьяном вровень с ягодными кустами. Он выходил в открытое поле. Дом был готов хоть сегодня принять новых хозяев, надо было лишь тут залатать, там подклеить, тут прибить, а все вместе выскоблить и хорошо вымыть.

На речной же стороне, четвертый от краю, доживал свой век еще один домишко, тремя окнами глядя на улицу, а спиной к реке. Всё в нем было – и „зала“, и кухонька с русской печью, и клеть, только уж совсем бедняцких размеров, и участок был шестисоточный, обрывавшийся к берегу, но зато…

Зато встав между вязами, отделявшими участок от прогона и от реки, ты видел излучину Нерли, там, где она принимала Каменку, и за ней, за песчаным гладким мысом весь силуэт кидекшанского ансамбля, вправленного в лазурь, будто на акварели. А за рекой – насколько хватало глаз – открывался такой луговой и лесной простор, такая свобода, такое раздолье, о котором только и можно было сказать: это Русь. (Недаром японцев, присевших как-то на нерльский берег, как рассказывают, два часа не могли вернуть в автобус – не хотели и всё!)

Показав свою полную непрактичность и, можно даже было сказать, придурковатость, я дольше всего задержался здесь, возле вязов, не слазив на чердак, не спросив про подпол, а главное, не осмотрев нижние венцы сруба. Обменявшись впечатлениями с В., я сказал:

– Покупаем этот.

О венцах напомнила сама хозяйка:

– Только ведь его подрубать придется.

– Это как?

– А менять нижние венцы.

– Сменим, – сказал я, и моя голова сама повернулась в сторону реки, драгоценной излучины. Тут уж доводы разума не имели силы.

– Триста просим, – сказала хозяйка.

– Двести пятьдесят, – сказал я.

– Двести семьдесят – и по рукам.

Мы ударили по рукам и договорились, что встретимся через неделю. На улице там и сям белели платки – молва о чудаковатых покупателях разошлась по деревне.

Я еще раз оглянулся на дом. Всё мне нравилось – и его неказистость, лубяной цвет не обшитых бревен, и старая плакучая береза, и покалеченная молнией ветла под окном, и кроны могучих вязов. (В детстве я рисовал почему-то одно и тоже: деревенский дом, а рядом березу.) Но главным, тайным нашим приобретением было, конечно, место и открывавшийся с него вид. Да и не детей же мы тут собирались нянчить, не зимы коротать. Мыслилось это как убежище для тихой уединенной работы в летнее время, по очереди.

День померк, солнце тяжело садилось в стороне Суздаля в жаркое алое марево. По приемнику, который почему-то включил В., пел саксофон. И вдруг я увидел, что навстречу нам с берега речки Каменки по пригорку подымается стадо черно-белых коров. Мы, конечно, посторонились, и в эти мгновенья, когда соединились алый, как в сказке, закат, точёный силуэт Кидекши, горячее дыхание коров и эта протяжная мелодия блюза, я почувствовал приступ острого счастья, неожиданно нахлынувшее ощущение жизненной полноты, абсолютной гармонии частей, ее составляющих… Которое, как я теперь понимаю, редко нас посещает.

Мы вернулись через неделю с тяжеленной поклажей, состоявшей из восьмидесяти двух названий, где были рубанок и олифа, клеенка и свечи, замки и бумага, клей и сапожная щетка, мыло и крысиный яд, гвозди и электроплитка, фонарик и сковородка и многое другое, не менее важное.

Секретарем Кидекшанского сельсовета оказался наш сосед, плутоватый, молодой еще мужик, живший в крайнем доме над самой кручей, так что даже воду брал, не сходя к Нерли, поднимая ведро по наклонному тросу с помощью ворота. Весело и проворно, в предчувствии скорой выпивки, он оформил купчую („на основании длительной творческой командировки“), занес наши фамилии красивым писарским почерком в книгу, подышал на печать…

Потом мы сидели втроем, нет, не на берегу, а где-то на задах огородов, между случайными кочками, и он торопливо глотал стакан за стаканом теплую водку, заедая сорванными тут же неподалеку соседскими огурцами, и что-то прибауточным владимирским говорком говорил, говорил меж тем, как глаза его застилались, белели…

Через год будет какое-то следствие, ему припишут растрату казенных денег, но суду почему-то не предадут, и он уедет с семьей от греха и позора подальше, во Владимир, продав свой дом всего-то за две тысячи. И я потом долго буду себя корить, что не постарался, не напрягся, не купил его дом над кручей, на „стрелке“, лицом к лицу с храмом.

В Суздале киносъемки к тому времени закончились, и мы в первый же день сторговали задешево целый грузовик крашеных кубовой краской досок, столбов, брусьев с торчащими из них гвоздями – весь этот деревянный лом от разобранных декораций, в которых страдала, а больше радовалась жизни Оленька, Ольга Семеновна в исполнении актрисы Людмилы Касаткиной. Из них первым делом построили уборную, крашеные доски которой потом долгое время были источником иронико-меланхолических воспоминаний о нашем первом успехе на „Мосфильме“. Из лучшего материала сколотили два топчана. Из комнаты, затхлой и сыроватой после мытья, мы перебрались в клеть и спали на свежем сене.

А на первой заре меня разбудил мелодичный, протяжно-заунывный звук, доносившийся с улицы. Я вышел. Дома напротив были освещены прямыми лучами, стекла в них горели и плавились, как при пожаре, трава искрилась и переливалась радужными огоньками. Наш „порядок“ лежал в прохладной и влажной тени. С дальнего конца деревни медленно брели коровы, тревожа ослепительно белых кур, уступавших дорогу с недовольным кудахтаньем. Возле наших домов тоже стояли две-три коровы, пощипывая траву. У забора теснились овцы. А позади стада галсами, как парусник в море, шел человек в брезентовом длиннополом плаще, играя в полной тишине и безлюдье на дудке.

Встречал я в своей жизни пастухов и от них ничего, кроме щелканья бича и раскатистого мата, не слышал. Этот тоже не был похож на берендеева Леля. Загорелое, будто прокопченное его лицо было иссечено какими-то клетчатыми морщинами, лоб под козырьком фуражки светился мучнистой белизной, глаза глядели приветливо и хитровато.

Мы поздоровались.

– На чем это вы играете? – спросил я из вежливости.

– Дак на рожке! – сказал он с готовностью.

– А что за мелодия?

– Разные мы играем. Коров собирать дак „Кирилу“. Гулять дак „В саду ягода малина“…

И надув щеки до красна, заиграл, похлопывая заскорузлыми пальцами по отверстиям рожка, не слишком заботясь о мелодии, то и дело отпуская ее погулять на сторону, но в конце фразы все-таки возвращая в лоно гармонии.

– В бывалошние времена дед мой с этим рожком в самый Париж ездил, да-а… Хором играли!

Дался им этот Париж. Ни дня без него не обходится. Но как я узнал потом, владимирские рожечники, действительно, ездили в Париж на Всемирную выставку. А насчет деда собеседник мой подвирал. Он сыграл еще „Среди долины ровныя“ и скорым шагом пошел, волоча кнут. На мгновение обернулся.

– Я вон там, на Новой линии живу. Иван Палыча спросите.

И раскатисто матюгнулся на всю деревню.

Потом были долгие переговоры с райтопом, владевшим дровами, углем и материалом для всяких законных ремонтов, знакомства с молодыми сотрудниками и хранителями музея, беготня по окрестностям. А еще оказалось, что не одни мы в Ленинграде были такие умные. Два художника, Дмитриев и Горин, с женами и детьми прежде нас сняли в Кидекше дом с видом на Бориса и Глеба. Дмитриева звали Борис, а его пасынка Глеб. И теперь мы стояли друг против друга и, посмеиваясь, перебирали общих знакомых.

Женщина, встретившаяся нам на удачу с полными ведрами при первом посещении Новоселки, жила в доме напротив, звали ее Настасья Федоровна Туманова. Не единожды в день проходя мимо меня с коромыслом, она сочувственно и дружелюбно, несмотря на суровость лица, поглядывала на мои неумелые хлопоты по хозяйству, а затем как-то пригласила на самовар, к которому была подана дымящаяся картошка с малосольными муромскими огурцами.

– Помытарят они вас, пьяницы, этот райтоп сраный, надо было вам у Макарычевых дом покупать, – выговаривала она, обнажая редкие уцелевшие зубы. – Ну и что ж, что дороже, а на ремонт у вас сколь уйдет? А на вино?.. Они ведь пока всё не выжрут, работать не будут. Участок!.. А хрена ли в нем, в участке? Ну, к Нерли, так на нем же сплошные вязи! Только влагу из земли вытягивают, что уж у вас там уродится. Спилить их надоть, вот и весь разговор. А-а, блядюга!.. – Строгое, все в морщинах лицо Настасьи Федоровны вдруг становилось свирепым, она хватала сложенную вчетверо газету „Призыв“ (с ударением на первом слоге) и звонко ухлопывала высмотренную на стене муху. Жила она чисто.

Она была заматерелой солдаткой, как и большинство женщин ее возраста в этом краю, но не вдовой, нет. Муж с войны вернулся цел-невредим, однако, не к ней. Всю жизнь она работала в поле, ходила всегда в ударницах и не воровала, и этот строгий самолюбивый характер, надо думать, отдалил ее не только от односельчанок, но и от мужика. Ее боялись и недолюбливали. Кому же понравится в это греховное время такая принципиальность? Теперь жила она одиноко и заботой ее был брат Геннадий, владимирский слесарь, и его семья. Но она и сейчас, в старости, всем своим видом настаивала, что прожила правильно и ни о чем не жалеет. Лицо ее было невелико, широкоскуло, и когда я увидел резные маски на суздальском соборе Рождества Богородицы, я подумал: „Боже, так это ж Настасья Федоровна!“ Тогда, в 13 веке, художники не очень манерничали по поводу родословной великорусского племени, а если туземная чудь вносила в облик пришлой руси свою угро-финскую широкоскулость, то ее и изображали. Как я увидел потом, в Новоселке и окрестных деревнях то и дело попадаются физиономии финского типа. Чудь чудью, чухна чухной.

Соседка была права, август был на исходе, а плотники всё не появлялись. Исчерпав свой временной ресурс, напарник мой уехал в Ленинград. Строго говоря, следовало ехать и мне – приближался учебный год, второклассника Алешу нужно было забирать у тещи и отправлять в школу, пока жена находилась еще в санатории. Но и бросать дом не годилось, деньги были внесены вперед, а что без хозяина тут наремонтируют. И я остался один. Я дал телеграмму, чтобы мне присылали сына и что в школу он пойдет здесь, в Суздале.

Я вставал на заре со звуком рожка, выходил на прохладную улицу к пастуху, который теперь ежеутрене, остановившись неподалеку от нашего дома, играл одну-две мелодии, как бы не замечая меня. Потом только, когда стадо проходило, мы подымали в приветствии руки:

– Кистинтинычу!..

– Палычу!..

Солидность его и чувство достоинства росли день ото дня.

Затем я, не спеша, щурясь от солнца, спускался по прогону к реке и обводил хозяйским взглядом всю панораму, кристально чистую и отчетливую на всю глубину видимости. У реки было зябко, на лугу еще стелился туман, в нем плавали стога сена. С конца мостков я зачерпывал чистой воды для чая (колодца в деревне не было), а уж потом умывался. Трава и осока сверкали росой и бисером провисшей паутины. С горящим от воды и легкого ветерка лицом я шел к себе, слегка осоловелый от сознания, что и этот берег, и этот пейзаж тоже часть моего дома. Дачники отъезжали, деревня заметно пустела и утихала, освобождаясь от праздности. Дмитриев с Гориным, проводив семьи, перебрались в Суздаль, в музей.

Дни я проводил в тихой борьбе с бурьяном, безмятежно осеменявшим мой чернозем бог весть сколько лет. С земледельческим упорством, унаследованным, наверное, от моих предков – эстонских крестьян-хуторян, я вонзал лопату не просто в плодородную землю, а, как удостоверят потом археологи, в тысячелетний культурный слой.

Всё из тех же мосфильмовских досок я смастерил стол и поставил его поближе к реке, под вязы. Там и обдумывал какую-то не слишком мне ясную повесть, то и дело отвлекаясь на то, чтобы проводить взглядом стрекозу в ее неверном полете или направить по лакированному желтому карандашу красную лакированную божью коровку. Подлинность совершавшейся вокруг меня жизни побеждала вымышленный мир моих героев – повесть не писалась.

Иногда, расправив натруженные плечи, я отправлялся вдоль берега Нерли поглядеть на соседние деревни – Абакумлево, Переборово, Троицкое. Везде повторялась одна и та же картина – разрушенная, зияющая проломами церковь со следами сколотых фресок, ряды домов, из которых половина уже заколочена на зиму, одиноко блуждающая старуха.

Возле Переборова ясноглазая бабка спросила у меня дорогу в Переборово. Бывшие неподалеку дети крикнули: „– Да вы не слушайте, она у всех спрашивает!“ Чистенькая, праздная, светлая. А может, придуривается? В Троицком другая полусумасшедшая, глухая. Два раза горела, пять раз обкрадывали, хе-хе-хе… Все богатые, одна я бедная. А вы иконы списывать, да-а? Не-ет?.. Не списывать?.. А вы спишите иконы-те, а-а?..

Иногда я приносил что-нибудь с этих прогулок: старый цеп для ручной молотьбы, отполированный чьими-то руками, медный крест или черную не обливную корчагу. Свой дом я хотел украсить предметами старинного быта.

И вот мой паренек со мной. Поначалу ошалевший от новизны, он быстро осваивается, сходится с местной „вольницей“. Они носятся по деревне, распугивая кур, постоянно что-то грызут: то яблоки, то горох, то орехи, то молочно-спелую кукурузу. Домой он забегает редко. И я понял, что он так же, как и я, свободолюбив, неприхотлив и склонен к авантюрам. Лишь однажды мне пришлось остудить его пыл, когда я узнал, что он лазил на колокольню.

Но пришло время отпаривать школьную форму, собирать ранец. Кажется, в этот день пришел Сережка, Настасьи Федоровны племянник, и доложил:

– Тетя Настя велела…

– Что велела?

Сережка раскачивался из стороны в сторону и краснел.

– Что велела-то? – настаивал я.

А он своё:

– Тетя Настя велела…

Кто-то мне объяснил, что по-местному „велела“, значит, позвала, велела прийти. Я пришел. Настасья Федоровна сказала:

– Пошто, Володя, вам ко мне на постой не придти? Коды-ы еще ваша изба справной будет.

И стали мы жить, как у Христа за пазухой – с самоваром, с теплой печью, с утренними горячими пирогами, с добродушной воркотней.

В день, когда отвозил сына в школу, плотники, наконец, привезли материал – бревна и доски, сложили их штабелем перед домом. Две половые доски, как мне донесли соседи, они продали по дороге, на Новой линии. Заправлял всем словоохотливый Иван Петрович Суриков, как он сам отрекомендовался – бывший преподаватель техникума. Язык культурный, а глаза плутовские. Пришлось угощать, такова традиция – „с началом“. Они уже были веселые, когда сын с другими ребятами вернулся из школы. „– Ну, как там? – спросили. – Учителя-те благие?“ Так работать в тот день и не начали.

И только назавтра поддомкратили стены, выломали нижние венцы, отдав мне найденные по углам царские медные пятаки. Часто усаживались перекурить. Ох уж эти мне плотницкие перекуры, я-то думал… Одна и та же тема – о кладах, о богатстве, доставшемся даром, о „чуде“. То засов оказался золотым, то колун. Потом про то, как в спинке кровати были найдены золотые монеты. Как на огороде свиньи вырыли золотую дароносицу, у них отобрали дети, у детей взрослые, продали попам. И так без конца, с наивной верой во все эти истории и с надеждой, что халявное чудо выпадет и на их долю.

Просыпаясь, я видел в окошко свой поднятый на подпорки, скособоченный дом, под которым шастали соседские куры. Плотников долго не было, наконец, приехали, обтесали пару бревен, потом Суриков с хорошо поставленной речью завел разговор об авансе. Я, поддавшись на интеллигентное обхождение, что-то им выплатил и тогда уж пошла гулянка – с ловлей рыбы, с ухой и бесконечным лежаньем на берегу. Соседи сочувственно качали головами: „– Да этот-то, Суриков – самый пьяница!“

Но вот все вымыто, вычищено, печи натоплены. За окном ветер, ветла полощется, а в комнате тепло, чисто, нарядно. Я сижу за столом и пытаюсь сосредоточиться – то одно отвлекает, то другое. А тут еще соседка гусей созывает: „– Тега– тега-тега-тега!..“

Странно устроен человек: чего только не сделает, чего не перетерпит, чтобы достичь своей цели. А чуть цель достигнута, глядь – а он уже скучает. Заскучал и я. И мы засобирались.

Унимая волнение, превозмогая тяжесть внушительного нашего багажа, мы шли с дневного кидекшанского автобуса по непросохшей дороге, пока она не уткнулась в свежую пахоту. Наши односельчане, кроя почем зря какого-то Кольку, который по разгильдяйству своему распахал вместе с полем и дорогу, а теперь тарахтел вдали, заковыляли напрямую, по пластам и комьям развороченной земли. Мы в наших городских ботинках пошли по пятам и, конечно, отстали. К речке Каменке, как нам показалось, мы пришли позже всех, но потом обнаружили, что и вслед за нами тянутся несколько человек, ведя борьбу с бездорожьем.

Новоселка, по-весеннему свежая, с прозрачными, едва зазеленевшими деревьями и веселой травкой-муравкой, лежала перед нами, но моста к ней не было. Из воды торчали деревянные сваи, но бревна настила, разобранные в ожидании паводка, лежали на берегу. В высокой воде стояла тяжело осевшая лодка Павла Мартьяныча. Сам он сидел на корме с веслом, а по бортам и на дне, присев на корточки, тревожно теснились новосельские женщины со своими сумками, полными печёного хлеба для скотины. От края бортов до воды оставалось сантиметров пятнадцать.

– Полезайте и вы, робяты, – сказал Павел Мартьянович.

– Ой, потонем!.. – с боязливым смешком отозвались в лодке.

– Не скажи, – самолюбиво возразил Павел Мартьяныч. – Она у меня выдержит.

– Мы переждем, – сказал я.

– Ну, дело ваше. – Павел Мартьяныч как бы даже обиделся.

Но тут к берегу подоспели еще две старухи и грузная наша соседка Валя.

– Ой, насилу доволоклась, – тяжело дыша, сказала она и сбросила на траву связанные вместе мешки. – Колька, мать его…

Тем временем старухи, путаясь в подолах, перешагивали через борт, отчего лодка рискованно качалась и чуть не зачерпывала воды.

– Ой, мамоньки! – взвизгнули в лодке. – Пал Мартьяныч, кувырнемся же!..

– Это как сказать, – солидно откликнулся Павел Мартьяныч. – Ну, чего стоишь, Валентина?

– Куда торопитесь, Валя? – сказал я. – Он же вернется. – И поскольку в глазах ее возникло недоумение, повторил: – Он вернется. – И даже улыбнулся, как если бы произнес строчку романса.

– Нет уж, мы вместе со всеми! – заносчиво сказала Валя и полезла в лодку со своими мешками.

Повизжав, поохав, женщины внезапно затихли, и стало слышно, как чмокнуло о воду весло. В полной тишине лодка, едва не сравнявшись с водой, скользила по речной глади. Только на том берегу, словно одолев наваждение, наши односельчанки снова загомонили.

Через пять минут Павел Мартьяныч вернулся за нами. Недовольный нашим недоверием к его лодке, он греб, отвернувшись от нас, и не проронил ни слова. И денег не взял.

Строго говоря, земли у меня своей не было, а принадлежала она Суздальской опытной станции, и в любой момент меня могли попросить взять свой дом хоть под мышку и убираться с ним ко всем чертям. Но думать об этом не хотелось и, выходя по утрам из воротец своего крытого двора на участок, я не мог удержать волнения: моя земля! У меня было к ней какое-то сентиментальное чувство, мне хотелось лелеять ее и холить, рыхлить и чистить, чего я в себе раньше не подозревал. И по утрам ждал того часа, когда управившись с делами по дому, можно будет взяться за лопату.

Но вот как взяться за нее – это надо было понять. Через день-другой, присмотревшись, как копают свои огороды соседи, я понял, что берусь неправильно. Черенки лопат у них были длинные, они стояли на гряде прямо, во весь рост, и погружали штык лопаты в землю, не сгибая туловища, а чуть приседая и даже слегка откинувшись назад. Затем лопата на мгновение, сверкнув лезвием, появлялась в воздухе, и снова уходила в землю под острым углом. Земля у соседей была рыхлая, чисто прополотая, и работа на ней напоминала легкий ритмичный танец. Мое же ковыряние в земле короткой магазинной лопатой, которую я, согнувшись в три погибели, ногой вталкивал в землю, а затем долго стоял в таком положении над каждым комком, походило на конвульсии припадочного. Немудрено, что уже к обеду у меня жутко болела спина, а к вечеру я и вовсе не мог разогнуться, стеная и охая. К тому же ладони горели и вздувались волдырями, так как я не догадался купить рукавиц. Пот заливал мне глаза, все время хотелось пить, и я кружками поглощал нерльскую воду, разбавленную черносмородиновым вареньем, угощением Настасьи Федоровны.

Но на березе, нависшей над домом своими долгими ветвями с изумрудным бисером почек, весь день сидел скворец, и то, что он выделывал, какие рулады высвистывал, как тарахтел, кворкал и даже, кажется, бормотал, трепеща крыльями, можно было слушать часами. На солнцепеке жарко горели цветы мать-и-мачехи, над ними жужжали шмели. Меж голыми вязами просматривалась река, затопившая мостки и прибрежные кочки, и, присев на перекур, хорошо было следить за ее неспешным течением. В кухне на сколоченном мною столе стояла кринка холодного молока, а в блюдечках мокли всевозможные семена будущих плодов и растений. Можно было по-хозяйски пройти в тот угол участка и в этот, вдыхая полной грудью запах отопревшей земли и свежей крапивы. А потом собрать старые листья, сучья и подпалить маленький костерок, нехотя уклоняясь от сладкого дыма. А все вместе это было полнотой ощущений, ранее мною никогда не испытанных.

Через несколько дней у меня появились пухлые, рыхлые грядки, взбитые вилами и разровненные граблями. Смотреть на их геометрию, особенно вечером, когда в междурядьях сгущались тени, было тонким эстетическим наслаждением. Правда, на соседских участках грядки были широкие и сплошные, во всю длину огорода, протянутые к реке, чтобы со всех боков прогревались солнцем. У меня же получились поперечные лоскуты, коротко обрубленные, похожие на гробики или матрацы. Недаром соседи, проходя за водой, интересовались: «– Подо что копаешь, Володя?» Я удивлялся вопросу, пожимал плечами и отвечал: «– Подо всё».

Мне казалось, что вопрос был чисто ритуальным. Я оправдывал себя тем, что у них были „товарные“ грядки, а у меня как бы опытные. Они копали под четыре культуры: лук, морковь, огурцы и помидоры. (Картошку, свеклу сажали вне огорода.) Я же копал под двадцать четыре культуры, мне хотелось всего. Ну, а что, бобы – надо? Патиссоны – надо? Пастернак – надо? А как же, ведь я литератор.

И тогда и позже я испытывал почти мистическое благоговение перед семенами, сухими и крошечными, заключавшими в себе тайну живого, божественный код. Мне казалась фантастикой – возможность выманить из этих невзрачных козявок оранжевый упругий конус моркови или пунцовый тюрбан помидора, или пупырчатый дирижаблик хрусткого огурца. И я не столько жаждал овоща как продукта питания, сколько стремился выследить все подробности этого чудесного превращения семечка в плод. Поделись я с кем-нибудь из соседей этими своими заботами, на меня посмотрели бы как на полного идиота.

С другой стороны, и я своих воображаемых насмешников, всех этих Морозовых, Шолоховых, Хромушиных, считал сущими деградантами. Шутка ли сказать, знаменитые суздальские огородники снабжали всю царскую армию сушеным борщом из шестнадцати компонентов. Уж не сомневаюсь, там были и сельдерей, и петрушка, и еще Бог знает что – ведь шестнадцать! Теперь же все пряные травы считались здесь баловством, салатные виды – травой, тыква и кабачки – хряпой, годной лишь для скотины. Укроп, правда, выращивали, но только для засолки – до состояния полного одеревенения. Советскому колхознику было не до разнообразия вкусовых ощущений, это из него выколотили. Соседи мои умели беречь каждый клочок земли и из своих шестнадцати соток выжимали годовой прожиточный минимум. Проданные осенью оптом и по дешевке бойким армейским старшинам четыре ходовые культуры кормили, одевали и обогревали семью всю зиму. Не наблюдалось здесь и цветов, поскольку палисадников не было, да и спроса не наблюдалось.

Так в воображаемых спорах, тревогах, сомнениях и надеждах проходила обработка земли, многозначительная, как всякие приготовления. Радостнее занятия для себя я до сих пор, ей-богу, не знаю.

Перед самыми майскими праздниками появился Геннадий, брат Настасьи Федоровны, мой ровесник, с сыном Сережей и дочерью Лидой. Днем они поднимали в два штыка огород, а вечером пригласили меня на ужин. К столу были поданы яичница, рассыпчатая картошка, соленые огурцы и соленые же помидоры. Зеленый помидор засолить легко, а вот спелый, так чтобы кожица до весны не лопнула – наука. В Новоселке это умели почти в каждом доме, у кого был погреб. Позже я видел, как это делают: кроме соли, укропа и хрена, кладут в рассол сырые яйца в скорлупе, они и придают помидору крепость. Такой ужин мимо бутылки подносить ко рту, конечно, грешно, тем более в канун праздника. Мы поздравили друг друга „с наступающим“, и я впервые почувствовал, как хорош и ядрен граненый стакан, налитый под ободок.

Выпить Геннадий умел, хотя и не считался пьющим. Пьющим был Володька Морозов, который целый день только и промышлял, бросив огород, скотину, детей и всё хозяйство на жену-чухонку. Пьяницы пили в любое время суток и всё, что попадало под руку, Геннадий же выпивал, лишь сделав дело. Он наливал стаканы и ставил бутылку под стол, с глаз долой, бутылка на столе – признак пьяницы, а для непрошеного гостя соблазн. Во-вторых, Геннадий пил для того, чтобы после поговорить, посидеть культурно. Как и я, он умел остановиться, и чаще всего бутылка у нас оставалась недопитой.

Но как хорош, как сладок после выпивки и закуски немудреный, ни к чему не обязывающий разговор. Возможно, это только мне так казалось, Геннадий же напрягался, таращил глаза, морщил лоб – правдолюбие здесь было семейной чертой.

– Наш город чем характеризуется? Пива – не вздумай, не выпьешь. Завезут – бери канистру, ведро – закупай и иди себе домой, пей, сколь влезет. Культурно посидеть – негде. Водка – два раза в неделю, закупают ящиками. А куплено – надо пить. Результат налицо.

Это уже была речь горожанина и гражданина. Не то что у Настасьи Федоровны с ее „глаза-те разгороди!“, „носом не мызгай!“, „Сережка у нас есвяный“, относящимся к детям.

Но гражданский пафос скоро его отпустил, морщины разгладились, глаза потеплели.

– Опять я в деревне, хожу на охоту… Пишу свои вирши, живется легко… Нынче у меня отпуск, Володя. Люблю проводить на фоне природы. Насте вот кое-что по хозяйству поделаю. А мы с тобой порыбачим.

– И жена приедет? – поинтересовался я.

– Навряд.

– Не нужна мне тут твоя блядь. Неча делать, – вставила Настасья Федоровна.

Я покосился на детей и поспешил переменить тему. Из дальнейшего я узнал, что учиться Геннадию не пришлось, во время войны закончил он четыре класса и пошел пастухом, потому что пастухов как сейчас, так и раньше, кормили. С Настей они голодали, горемыкали, как все, и даже завшивели.

– Я и стирала, и мыла, и карасином, а оне все тут.

– Вши, Володя, не от грязи, от думы, – сказал Геннадий.

– От думы, от думы… – подтвердила Настасья Федоровна и поджала губы.

От войны перешли к современным делам, к бестолковой нашей экономике, как в городе, так и в деревне. Говорили об этом согласно, оживленно, смело. От выпитого на меня нашло вдохновение, как на какого-нибудь „народника“ прошлого века, и Геннадий лишь успевал вставлять:

– О чем же тогда и говорить!.. Результат налицо!.. Наглядное пособие!..

Уютно сипел самовар, стукали ходики, за окошком галдели дети, как всегда возбужденные с наступлением вечера ловлей майских жуков. Чай мы пили из блюдечек, вприкуску, шумно вдувая его в себя. Хорошо посидели.

В мой образ жизни на берегу Нерли входил регулярный прием гостей. Я думаю, это неизбежно вытекало из того, что зимою, а особенно весной, я из мелкого тщеславия безудержно хвастался и охотно объяснял, как ко мне проехать. Побывали у меня писатели и художники, цирковые артисты и искусствоведы, гостили врач, журналист, директор совхоза, археолог, вузовские преподаватели, студенты. А уж поэты не переводились.

Принимать желанного гостя для меня неизъяснимое наслаждение. Я в этом смысле человек тщеславный и неуемный – гостю лучшее место, постоянно он у меня что-нибудь жует или пьет. Рано утром, пока все еще спят, растапливал русскую печь. Гость проснется на сеновале, счастливо потягиваясь, шумно втягивая воздух ноздрями, поплещется в речке, кукушку, неопределенно улыбаясь, послушает, сколько она ему накукует, а уже и горшок с кашей в саду на столе, и молоко, и яйца, и самовар. И пчелы жужжат в цветах, и роса сверкает. С удовольствием я наблюдал, как постепенно гостя покидает душевная смута, тревога, и на второй уже день, забыв все свои конфликты с миром, он входит в него безмятежно и доверчиво, как новорожденный, чему и сам удивляется. От простоты и доступности новых открытий и ощущений гость просто обалдевал. Ну, а Суздаль, Кидекша и окрестности только довершали дело. И я уже знал, чем это кончится. Вечером, с рюмкой Гусь-Хрустального завода в одной руке и свежепросоленным огурцом в другой, он будет вопрошать то ли меня, то ли себя, то ли еще кого-то: „– Слушай! Как мы живем?!. На что мы тратим дарованные нам дни? Как мы распоряжаемся нашими физическими и душевными силами? Да ведь все самое главное проходит мимо нас, мимо!..“ Это и было для меня лучшей наградой.

А первые гости из Ленинграда появились в июле 67-го года: мой редактор Игорь Трофимкин, две подруги жены, Ирина и Татьяна. Ходили за земляникой, ее в молодых сосновых посадках за Нерлью было столько, что через пару часов мы набирали пятилитровое ведерко. Бродили по окрестным деревням. В селе Глебовском нашли старика-гончара. Когда-то в Суздальском крае был знаменитый горшечный промысел. Старик – из последних. Он вращал свой круг босыми ногами, и меж его пальцев скользила кромка сосуда, принимавшего каждый миг новую форму, настолько совершенную, что все время хотелось сказать ему: остановись! Но старик не успокаивался, покуда под его руками не оказывался традиционный горшок канонической формы, каких он тысячи понаделал. Только тогда он подрезал его ниткой и отставлял в сторону. Все остальное, что волшебно возникало на круге и жило мгновение, он просто не замечал. Мы сделали ему большой заказ (набор горшочков с крышками) и через несколько дней его получили.

В лесном селе за рекой обнаружили замечательного священника, оказавшегося еще и просветителем-агрономом. Вокруг небольшой церквушки, по всему периметру каменной ограды он развел опытные грядки всевозможных видов и сортов овощей, приучая своих прихожан к творческому отношению к земледелию. У него росли не только всевозможные разновидности ходовых культур (помидор, огурцов, лука), он не только возвращал крестьянам забытые ими овощи, но и выращивал невиданные в этих местах культуры – у него рос арбуз! Я сфотографировался с ним на память, он спохватился: а мне ведь негоже без облачения! Так и остался на снимке – простоволосый, в заношенной рубахе.

В деревне Переборово навестили старуху, бывшую московскую куртизанку, сосланную сюда после окончания НЭПа. В молодости она была хороша, лицо ее сохранило черты утонченности, а речь – московский выговор и городскую фразеологию. Ходила босая, крепко ступая по половицам широкой стопой, но видно было, что не окрестьянилась. Без конца смолила „беломор“ и контральтовым говорком, с печальной усмешкой называла тех, кого „знала“. Это все были звучные российские имена, в основном из мира культуры. Дочь ее лет тридцати пяти с узким красивым и строгим лицом староверки, почему-то незамужняя и бездетная, в разговоре участия не принимала. Мы поинтересовались, чем она занимается, скупо ответила, что работает скотницей. В тихом омуте их деревенской судьбы угадывалась притаённая драма.

Был у нас и музейный маршрут. В Суздале после многочасового хождения по камням истории хорошо было спуститься в прохладный подвальчик на Кремлевской улице и выпить обманчиво приветливой медовухи. Рецепт ее раскопали музейные ревнители старины и под строгим секретом передали в общепит. Медовуха пилась легко, оставляя во рту вкус пряных трав и ненавязчиво сладкого забродившего меда, но через некоторое время била в голову, а в основном по ногам. Вот так, с заплетающимися языками, на неверных ногах мы возвращались в деревню.

Русская печь, еще не остывшая после утренней топки, ждала нас с обедом. Ухватом я извлекал из ее чрева горячие благоухающие чугуны. Обедали мы за столом под вязами, сиживали долго, с выпивкой, разговорами и перекурами, отгоняя ос и шмелей, а потом женщины, спустившись к Нерли, мыли посуду. Вечера проводили на „веранде“, под абажуром, за самодельным круглым столом – бывший хлев я выстелил досками, стены обил березовым горбылем (а в дальнейшем врезал и широкие оконные рамы). Читали вслух „Улитку на склоне“ братьев Стругацких. Играли в „скрэббл“.

Но и эта житейская благодать, оказывается, надоедает. И мы с моим гостем, оставив женщин играть в их игры и стеречь очаг, отправились в путешествие по краю.

Хорошо пойти туда, куда глаза глядят, всегда это любил. Глаза сначала жадно глядели в карту, на кружки городов в северо-западной стороне бывшего княжества, и так они были таинственно-благозвучны – Юрьев-Польской, Переяславль-Залесский, Ростов, Углич – что хотелось всюду побывать, удостовериться самим, что они существуют. Но потом, умерив пыл и взвесив возможности, решили дня два походить по соседнему Юрьев-Польскому району.

Сначала, добираясь от Суздаля на перекладных, а то и пешком, попали в Гаврилов посад. Замечательный был городок! Где ж еще можно было увидеть такую грандиозную, никогда не просыхавшую гоголевскую лужу, раскинувшуюся на главной площади у подножия всех районных (читай – уездных) учреждений. Их обитатели доработались до того, что не осталось в городке ни единого сооружения, ни одного клочка территории, которые не погрязли бы в мерзопакости запустения. Туристы эти места не тревожили, так что все, что оставалось красивого от прежних времен, – было благополучно обезображено. Вдобавок ко всему в это жаркое лето в славном городке испортилась канализация, и стояла крепкая неподвижная вонь, которую мы почуяли еще далеко от городской заставы.

Но неистощим советский человек в своем чувстве довольства и патриотизма. В очереди к пивному ларьку местный парень, представившийся художником КБО, что означало комбинат бытового обслуживания, гордо сообщил нам, что именно здесь снимался фильм „Двенадцать стульев“ – те его эпизоды, которые происходят в уездном Старгороде. „– Да-а, – сказали мы, – большое достижение, лучшей натуры и впрямь поискать…“ Ну, чего мы так злопыхательствовали? Ёрничали, насмехались. Даже коренастому человеку, стоявшему на пьедестале посреди пустыря с рукой, указующей вперед и вниз, приписали слова, которых он наверняка не произносил: „Так вам и надо, товарищи!“

Да Бог с ним, с посадом, тем более, что принадлежал он другой, Ивановской области.

Километров семнадцать шли пешком, полями и рощами и чем дальше углублялись, тем сильнее исчезало ощущение времени, душа успокаивалась и приходила в согласие с миром. Казалось, не было никакого „тогда“ и „теперь“, никто никого не насиловал и не разорял, а жизнь под этой синей бездной неба с яркими клубами облаков всегда текла по незыблемому канону, по высшему промыслу. Во все времена в этот день на этих волнистых полях стояла полуспелая рожь, на взгорках встречаясь с небом, горели в ней голубые розетки васильков, путалась повилика, а с высоты пели жаворонки. И веселые березовые перелески возникали то слева, то справа, заманивая путников тенью и земляникой. И вечны были названия деревень, мимо которых мы проходили: Коленово, Заборье, Черная грязь, Субботино, Княжиха. Да вот и крестьянин едет навстречу в телеге, как всегда ехал, оставляя позади себя облачко пыли, а лошадь его то и дело вскидывает хвост виньеткой, отгоняя оводов.

„– Далеко ли Иворово? – Да недалече, вон за тем взгорком“, – так могли ответить в этих местах в любом столетии. Да тот же кучер Селифан!

В Иворово никто нас не ждал, а просто там жил Прокофьев, Николай Александрович, директор школы, знакомый знакомых. Дома в селе стояли вразброс, своенравно расходясь по холмам, поросшими садами. Несколько поодаль, на самом высоком холме возвышалось огромное деревянное здание с белыми колоннами по фасаду. Вековые липы осеняли его и степенно спускались к пруду, к чистой воде, свободной от какой-либо прудовой растительности, окружая и затеняя ее зеркало своими отражениями. От всего это великолепия так и веяло томной романтикой старой русской усадьбы. Нам давно уже казалось, что эти места мы видим не впервые, а лишь узнаем, извлекаем из памяти, столько в них было родовых черт и соотношений, едва уловимых подробностей классического русского пейзажа, знакомых по книгам и по картинам. Не хватало лишь церквей. Но церкви будут потом, после, а сначала клуб. Хорошо мне сказала одна старушка: «– А церковь-то наша склубилась».

Николай Александрович, типичный сельский интеллигент-просветитель, рассказал нам, что было здесь две церкви. Одна – деревянная, Благовещения, очень старая, рубленая топором, скрепленная коваными гвоздями. Ее разобрали еще до войны и увезли, материал пошел на клуб при лесозаводе. Иконы же – греческие, как он сказал, темные – сгодились на сундуки и столешницы, школьники тридцатых годов „учились на иконах“. Вторую, каменную церковь разобрали лишь недавно на кирпичи. Сельсовет платил ломщикам по три копейки за штуку, а продавал за пять. Да вот беда – раствор оказался настолько сильным, что при разборке половина кирпичей пошла в лом и щебень, так что заработки у заинтересованных сторон оказались небольшими.

Все здесь было истинно русским – и пейзаж, и типы, и человеческие истории. И как ни странно, совершенно живой, лишь чуть тронутой тленом времени, оказалась история последних хозяев поместья. Супружескую чету, Алексея Владимировича и Марию Петровну, вспоминают здесь хорошо. Это была молодая красивая пара. Были они небогаты, занимали вот этот дом с колоннами, во флигеле жил брат Николай. Видимо затронули их какой-то своей стороной толстовские идеи – помогали крестьянам, входили в их нужды, построили школу. Бывшая ученица Прасковья Федоровна рассказывала нам: „– Один раз получила пятерку „с хвостом“ – вот какую имела способность учиться! Отвечала у карты, стояла на скамеечке. Подошел благочинный, взял меня за косы, я отвернулась, учителя говорят: смотри на отца-наблюдателя!.. Было в аккурат на трехсотлетие дома Романовых…“

Многие старожилы хранили кое-что в памяти, и как это водится, помнил каждый то, что ему ближе, а более всего – обиды на некоторых односельчан: один злобствовал при раскулачивании, другой „активничал“ в послевоенное время. Жива еще была Мария Семеновна Фадеева, ходившая в прислугах в барском доме, но нас она к себе не пустила.

Между тем судьба молодых помещиков-просветителей осела в моей памяти надолго и с нежданной горечью. Алексей Владимирович пошел с началом военных действий в армию вольноопределяющимся, дослужился до прапорщика, а когда вернулся, земля его уже была в крестьянском владении. Слава Богу, дом не спалили, в двух его комнатах и жили они с Марией Петровной. Он обучал крестьянскую молодежь военному делу. За это новая власть дала ему надел, лошадь и корову. Бывший барин сам и пахал, и сеял, и жал, и косил. Крестьянствовала и Мария Петровна, она, как и муж, считала свою участь справедливо заслуженной. Но долго не выдержала, надорвалась. Схоронив жену, Алексей Владимирович уехал в Подмосковье, поступил на кирпичный завод рабочим, но там его вскоре сбила вагонетка, оказалось – насмерть.

Брат его Николай покинул Иворово еще в гражданскую, работал в Москве бухгалтером. В голодные сороковые он вдруг появился в Иворово, обратился к своим бывшим крестьянам за помощью. Колхозники и сами еле перебивались, но наскребли ему все же муки, дали и картофеля.

Вот такая история.

Остался от молодой интеллигентной семьи только дом, приспособленный ныне под школу, а вокруг него особая атмосфера уютного старорусского усадебного пейзажа, которая не в каждом селе встречается. Да воспоминания.

Но злые языки говорили, что еще что-то осталось. Старуха Фадеева, бывшая горничная, не пустила в свой дом, оказывается, не только нас. Она никого не жаловала, жила затворницей. Даже когда неподалеку случился пожар и хотели заливать ее дом, чтобы не загорелся – не пустила, встала у ворот с вилами. Поговаривали, что на чердаке у Марии Семеновны спрятаны сундуки с добром ее бывшей барыни. Но что-то не верится, у зависти всегда глаза велики. Может быть, и сохранилось что-то – семейный альбом, пара-другая семейных икон. Но русский крестьянин любит сказки о богатстве, доставшемся даром. А своего богатства с тех пор так никто и не нажил. В колхозе к тому времени сменилось двадцать три председателя, но все впустую.

Николай Александрович, школьный директор, направил нас в соседнюю деревню – Сваино. Здесь когда-то была усадьба Одоевских, но время ее не пощадило, остались лишь фундаменты от построек. И неподалеку – раскидистый дуб, под которым по преданию любил сидеть Александр Иванович Одоевский, поэт и декабрист. В деревне была у него поклонница – застенчивая, моложавая директорша школы Настасья Федоровна Шарова. Слово за слово, разговорились. Она достала заветную тетрадочку, в которую вносила все, что ей удалось прочитать и узнать про Александра Ивановича. Написала она и статью для газеты „Призыв“, да все не решалась послать. Попросила нас „поправить стиль“ – мы поправили. Жила она с отцом, Федором Васильевичем, строгим стариком, ветераном еще первой мировой войны. Прежде всего, он скомандовал: „– Настя, приготовь хлеба!“ Послушная дочь, увы! старая дева, принесла на дощечке нарезанные ломти от домашнего каравая и кувшин ключевой воды, а Федор Васильевич – банку с прозрачным медом. Того и другого было у них в достатке: в просторном саду, из которого был виден знаменитый дуб, размещались бесчисленные ульи. С другой, лицевой стороны дома, через всю деревню протекал, притененный ветлами, ледяной ручей – его питали девять родников. Он служил и водоисточником, и холодильником – от каждого дома в него были выставлены бидоны с молоком и банки со сметаной.

А после, за угощением, пошла между нами степенная беседа. Надо думать, много накопилось у Федора Васильевича невысказанного за его долгую жизнь, и он нам поначалу обрадовался. Но первому встречному не доверишься. Вспоминал прошлое, осторожно нащупывал темы, угадывая наш интерес. Он тоже оказался любителем литературы. Возвращаясь с первой мировой, принес в котомке книги Толстого, подобранные им где-то при отступлении. А в начале двадцатых организовал здесь, в Сваино, драмкружок. Ставили пьесу Толстого „От ней все качества“, водевили „Тяжкая доля“, „Денщик подвел“ и другие. В представлениях участвовали крестьяне, учитель и кузнец. А смотрела вся деревня. „– С женой я сильно ссорился, – сказал нам Федор Васильевич, когда дочь вышла. – Она детей била, чувства загоняла внутрь, а от этого – ложь… – И помолчав, сказал то, что его видимо больше всего томило. – Вот и власть наша такая была. Если что по совести хочешь сказать – молчи. А не то цыкнут на тебя и отведут на цикундер.“

Короткое наше путешествие благополучно закончилось. После этого бывал я и в других местах, которые тоже поселяли в душе чувство горечи – это чаще всего были руины утраченной жизни, чужих сломанных судеб, неосуществленных надежд. Но когда через много лет – в минуты ли отчаяния или по стечению жизненных обстоятельств – возникало желание уйти навсегда в деревню, поселиться там, посильно хозяйствовать и заниматься своим делом, почему-то образ такого „ухода“ во мне устойчиво соединялся с деревнями Иворово и Сваино.

Не утерпел до весны, поехал в Суздаль посмотреть, как там зимует, как чувствует себя в стужу мой дом. Сам удивлялся, как много места он занял в душе, в какие ее тайники проник, сколько примирил в ней и уравновесил. Было здесь всё: и поверхностное эстетство, и романтическая тяга к опрощению, и азарт собственника, и инстинкт земледельца. Но волнение душевное, эмоциональное воодушевление, клянусь, было подлинное. И многим, кто меня тогда окружал, оно передалось.

Январский Суздаль утопал в снегу. Был он здесь упругим, скрипящим, искристым, свежий запах его смешивался с запахом конского навоза и древесного дыма из труб. В зимнем пейзаже маленького города снег был существенней, чем камень и дерево, он господствовал, подчинял себе всё. С ним не боролись, к нему приспосабливались.

От торговой площади одноэтажный городок уютно разбегался узкими улочками, заваленными по самые палисадники грядами сугробов, поверх которых выглядывали оконца домов. Над укрытыми снегом крышами курились дымки, искристым кружевом клубились вершины деревьев, и над всем этим уездным покоем высились тонко очерченные главки церквей, шатры колоколен, возникая в самых неожиданных точках городской панорамы.

Зимою Суздаль остался наедине с собой, без посторонних зевак, и видно было, что ему хорошо жить для себя, не делясь ни с кем, ни своей красотой, ни своими тайнами. Скользили, поскрипывая, полозья саней, запряженных крупными владимирскими битюгами, за чьими-то воротцами звонко пилили дрова, семенили туго завязанные платками старухи, возвращались из школы, держась за руки, детдомовцы в одинаковых зимних пальто.

В Покровском монастыре, в бывших монашеских кельях вели свою тихую жизнь увечные, инвалиды войны, иногда появлявшиеся кривыми силуэтами и на городских улицах.

А из-за высоких стен Спасо-Евфимиевского монастыря выхода никому не было: там, как и во все времена, располагалось узилище, и железные ворота караулил мордатый охранник.

В музее, в одной из келий, у знакомой научной сотрудницы жил юный москвич-художник, скрывавшийся от армии.

Нет, эта жизнь была не для постороннего взгляда.

В продовольственной лавке Гостиного двора пахло скудным ассортиментом шестидесятых, было слякотно, по стенам жались женщины в шалях и валенках – ждали машины с базы. Я купил рыбных консервов, какого-то сладкого вина и на автобусе отправился в Кидекшу.

Снегозащитная изгородь, тянувшаяся вдоль дороги, едва выглядывала из снежных наметов, вся равнина искрилась, слепя глаза. Это всё, что я подглядел через круглый протал заиндевевшего окна.

А потом было зимнее явление Бориса и Глеба, пережившего более восьмисот таких зим, умевшего во всякое время года хранить красоту и достоинство.

На белом полотне реки, на месте слияния Каменки с Нерлью сидел, согнувшись, мой сосед Толька Шолохов и, широко раскинув колени, что-то там между ними ритмично и самозабвенно проделывал. Это он „дрочил“ короткую удочку. Невдалеке от лунки лежало несколько скрюченных окуней. Мое появление так и не вывело его из состояния транса, он взглянул на меня отсутствующими глазами.

Деревня была заметена снегом чуть не по крыши, особенно те дома, что заколачивались на зиму. И, конечно же, мой. Вдоль улицы была прорыта тропа, по которой я шел к нему, как по траншее. Мне уже стало казаться, что он глядит на меня с укоризной: ну, зачем тебе видеть меня такого, полуслепого, парализованного?

Настасья Федоровна, несмотря на то, что углядела меня в окошке, пребывала в какой-то дреме.

– Вот так и сидим, Володя, так и сидим… вот-вот-вот-вот… – сказала она. – Маята одна, а боле ничего… А боле ничего… Зимой худо.

Она, действительно, просто сидела у окна в своей прибранной кухне, где всему было свое место. Ее тяжелые узловатые руки, которые теперь бесполезно лежали на коленях, не были приспособлены ни к рукоделию, ни к другой какой-нибудь тонкой работе, а умели лишь копаться в земле. Глаза умели читать с помощью шевелящихся губ только газету „Призыв“, которую все называли с ударением на первом слоге.

Коротко поведав мне свои новости, которых и было-то на десяток-другой слов, она принялась за самовар. В доме было жарко натоплено. Я вышел в студеный коридор и, спустившись по трем ступенькам, оказался в крытом дворе, в конце которого находилась уборная. Тут можно было отвернуться, сделав вид, что ничего не заметил, но меня уже догоняла смущенная Настасья Федоровна с лопатой: „– Погоди, Володя…“

Через час, слегка захмелев от вина, я вышел покурить на крыльцо. Снег становился лиловым, свет его меркнул, наступал ранний вечер. Мой дом, плотно окутанный одеялом, казалось, ждал моего выхода, как ждет посетителя лежачий больной.

«– Видишь, и принять-то тебя не могу, – сказал он. – Ты уж давай ближе к лету».

Вернувшись в гостиницу, я обнаружил, что есть соглядатай еще любопытней меня. В номере я жил один, но кто-то в мое отсутствие интересовался моими бумагами. Исчезла машинопись повести „Любимый город“, над которой я тогда работал. На все мои вопросы служащие гостиницы, естественно, разводили руками.

– Да вы вспомните хорошенько, вы сами ее куда-то дели, может, отдали кому. Если бумаги такие для вас ценные, почему ж не сдали их на хранение?

Ищи ветра в поле.

Зимой в Суздале поселился в гостинице „Сокол“, поначалу в общем номере. Новые постояльцы, в основном шофёры, прибывали под вечер. Говорили сначала о хоккее, потом без перехода о начальстве, потом без спросу выключив свет, ложились спать. Скоро опять вспыхивали лампы. Это дежурная приводила транзитного водителя на свободную койку.

Среди ночи он зажигал полный свет, шел проверять груз. Возвращался, снова зажигал и в полный голос матерился – машина промерзла. Все ворочались под своими теплыми одеялами, вздыхали, но никто не мог его упрекнуть – ему было хуже всех.

Утром один шофер, жуя колбасу, говорил другому:

– К Ленинграду подъезжаешь, понял?.. Петр Первый стоит и гаишник. Гаишник говорит: „Ну, ребята, маленькую на двоих можно, но не больше. Петр не велит“.

Шоферы-дальнобойщики любят Ленинград. Я за это им все прощаю.

Суздальская средняя школа на Кремлевской улице, вторая смена. За окном минус 37 градусов. Черные раскаленные печки с сильным запахом лака, отмокающие валенки, синие сумерки в мерцающих инеем окнах. Учительницы в платках, завязанных крест-накрест за спиной, сменяют друг друга. А я ищу материал для журнала „Костёр“, затем и послали. А где его тут найдёшь? Обычная учительская бодяга.

– Жители Франции, ребята, живут неодинаково. Богатые – купцы, лавочники, капиталисты – живут хорошо. Рабочие живут в нищете, кварталы не благоустроены. Число безработных, ребята, увеличивается.

Директор ходит по классам, добродушно выгоняет дальних: кидекшанских, михалевских. Но уходить никто не хочет: а чего дома делать? На переменах бегают раздетыми в соседний ресторан за рубиновыми „петушками“ на палочках. У всех „петушки“, а у Жильцова банан.

– Где взял?

– Брат привез из Москвы. Там и виноград, и апельсины!

Он беспокойный, этот Жильцов, все время вертится, издает какие-то звуки.

– Шу-шу-шу!.. А-ха-ха!.. Фу! Дай стиралочки!.. Молчи, костяшка!..

Заиндевелое окошко в пять часов становится лиловым. Девочка макает вставочку в чернильницу на задней парте – знакомое короткое движение с отсутствующим взглядом – сколько раз и я так делал. И от этого какое-то детское ощущение уюта поселяется во мне.

– А теперь послушайте вопрос: как правильно переделать в деепричастие: „не замечавши“ или „не замечая“? Жильцов!

– Не замечавши.

– Неверно!

В дисциплинарной тетради о нем написано: „Жильцов вел плохо, принес свисток, вертелся, вырвал все листы с записями из дневника, жевал бумагу, принес не ручку, а какой-то огрызок“.

– Упражняемся! Вставьте подходящее слово: „Наш завод выполнил план“. Как выполнил? Ну?..

– Быстро!

– А удобней?

– Досрочно!

– Правильно! Дальше. „Мы идем… к новым успехам“. Как идем?

– Быстро!

– А удобней?

– Успешно!

– А более подходящее? Жильцов!

– Пешком.

– Да не-ет… Уверенно!

Но вот и расходимся. Они – по слабо освещенным тропинкам в снегу к своим улицам и „заулкам“. Дальние – к автобусной остановке. Я в соседний дом – в ресторан, ужинать и пить медовуху.

От Алеши

13 апреля 1998, Мюнхенгладбах

Папа, как видишь, я все-таки пробился к русскому шрифту, Windows-95 это позволяет, но с трудом, 3 месяца не получалось, а теперь удалось. Выполняю твою просьбу. Вот что удержала память из моего Новосельского детства.

Когда в первый раз приехали в Суздаль через Владимирскую заставу, ты сказал: „Ну, Лешка, молись, в Суздаль въезжаешь“.

Ночью проснулся от удивительных звуков, неизвестно откуда идущих: из сна или из яви. Ощущение было такое, что всё в жизни остановилось, и только эта проникающая, не грустная и не веселая мелодия льется. Это был рожок пастуха.

Настасья Федоровна окала, казалось, с удовольствием: Олёша, Володя, нёуж. Частичка „то“ изменялась по роду и числу: вода-та, молоко-то, грибы-те, а в мужском роде оканчивалась на согласную: хлеб-от.

У нее был телевизор, по которому я смотрел новинку – „Кабачок 13 стульев“: пан Директор, пани Моника. Сама же Настасья Федоровна ничего не смотрела, а только вечно возилась по хозяйству и в огороде. Самовар с медалями был горячим целый день, а если и остывал, то раздуть его было делом пустяковым, я это быстро освоил, и это стало моей почетной обязанностью. Каждое утро она готовила в русской печи: топила молоко, пекла пироги – с творогом, с картошкой, с капустой. К праздникам бывали „пресняки“ с луком и яйцом.

Остроносый автобусик все называли „Суслик“, и сзади было нацарапано „Суслик“. Я как-то раз по дороге в школу закричал водителю: „Газу, газу, газу!.. Тормоз!!!“ Все засмеялись, а некоторые даже запомнили это до следующего лета.

Печку в нашем доме сразу нельзя было затопить – была сломана. Ты сказал: „Ешь и согреешься“. Этим словам я потом еще много раз находил подтверждение.

Больше всех было Морозовых, потом шли Шолоховы, Хреновы, Неряхины. Еще были Богатыревы, Хромушины, Тумановы, Костины. Что касается прозвищ, то Сашку Хромушина обзывали Бараном, Кольку Костина Лысым, еще одного мальчишку Боровом. Был еще всеми притесняемый Олёкин (Алехин сын). Одна владимирская девчонка унаследовала прозвище (как, впрочем, и характер) от своей бабки – Тарары. За мной долго держалась кличка „Ванька Орлов“, после того как я сам так назвался бригадиру. Мы прыгали по свежеоставленному стогу, большому как корабль, высотой метра четыре, и не заметили, как подошел бригадир. Все кинулись врассыпную, а я попался…

В нашем саду на задворках росла большая старая яблоня с удивительно сладкими яблоками – ими не гнушались ни червяки, ни мальчишки. Потом она совсем постарела, и ее пришлось выкорчевать. Между Васильевской слободой и будущим „кругом“ находился большой яблоневый сад опытной станции. Яблоки в нем были не такими вкусными, но зато много. Во время одного нашего набега я внезапно увидел между рядами деревьев огромного всадника в форме и с кнутом. Я застыл от ужаса, но он меня не заметил. Позже, когда на месте этого сада разбили смородиновый, порядки стали совсем либеральными: люди, в основном дачники, приходили с большими бидонами и собирали ягоду не таясь.

Раза два-три за лето в деревню приезжала, беспрерывно сигналя, машина с керосином. Мы тоже набирали, уже не помню во что. Вонь керосинки нагоняла тоску. Когда-то в детском саду мы с другом Борей Шапсельсом были уверены, что взрослые нас только запугивают, а на самом деле войны не было. Нюхая запах керосинки, я с тоской осознавал, что война, наверное, все-таки была.

Воду брали из реки, она была еще чистой. Наши мостки назывались „под Хромушиными“, ниже были „под Павлом“, еще долго после смерти Павла Мартьяновича сохранявшие свое название, пока не превратились окончательно в „под Руновыми“.

Игр как таковых было немного – поваляшки, догоняшки, зато развлечений и каверз огромное множество. Например, стукалки. В толстую иглу вдевается длинная, метров 30, суровая нитка, на коротком расстоянии от иглы привязывается гайка и с наступлением темноты игла втыкается в оконную раму какой-нибудь одинокой старухи. Мальчишки располагаются на другой стороне улицы, напротив дома. Стоит только дернуть за нитку, гайка – „тук-тук-тук“ по стеклу. Старушка выйдет, покличет – никого. Мы снова: стук-постук. И так до тех пор, пока она не разберется, в чем дело и не поднимется крик.

Уезжая в город, я всегда немного завидовал местным, и не только из-за зимних красот в вечно летней для меня деревне, но и из-за проказ, о которых я до своей первой „зимовки“ знал лишь понаслышке: залитые двери, стекло на трубе. Потом мне самому на трубу положили стекло.

Курили мы на колокольне, на недосягаемом для взрослых расстоянии. Пол в церкви был разобран, все завалено щебнем, но от яркой стенной живописи сохранились большие куски. Глаза святых были все повыколоты, по всей видимости, давно и не детьми.

Еще любили играть на „фирме“, куда скот пригонялся лишь на зиму. Прикрытая хлипким настилом, там была навозная яма, куда все страшно боялись угодить. Однажды пала лошадь, ее внутренности выбросили на помойную кучу возле фермы. Среди них я увидел сформировавшийся зародыш жеребенка размером меньше кошки. Копытца у него были беленькие. Мальчишки побежали дальше, и я за ними, но играть больше не захотел, а пошел домой. Мама мне не поверила.

Песчаный обрыв на полпути к Абакумлеву, самое лучшее место для купания, называлось Остожье. Что Турыгино на другом берегу реки раньше было деревней, выдавал лишь островок вязов и черемухи посреди луга. Одно название осталось и от Мельникова с густым орешником на крутом правом берегу Каменки. Там я гулял с Ксенией.

Мчался фирменным поездом с названием то ли божественным, то ли революционным – „Аврора“, мелькали лесные опушки, рощи, поселки со счастливыми дачниками и на минуту становилось досадно, что мне для этих радостей приходится преодолевать тысячеверстный путь. Но стоило лишь мысленно переместиться на мой нерльский берег, на деревенскую улочку с видом на Бориса и Глеба, тихое ликование подымалось в груди, и я отворачивался от окна, потому что было ясно, что мне от этих удобств и красот ничего не надо, и ни на что я свои неудобства не променяю.

Майские черемуховые холода миновали, установилось тепло, земля отогрелась, и пора было сажать всю теплолюбивую часть огорода. Время было скудное, суздальские прилавки пустовали, и приходилось из Ленинграда тащить полный рюкзак продуктов, чтобы поддержать семью. Да печь-лежанка что-то дымила. На всё это, включая и возвращение, у меня было четыре дня. Поэтому дорог был каждый час и весь мой многажды пересадочный путь был тщательно продуман и согласован. И действительно, мне везло. На Москву вечернюю даже глаз не поднял – Бог с ней, она сама по себе живет, а я сам по себе – и вот я уже на Курском вокзале в пригородной электричке. Здесь все вроде меня: рюкзаки, сумки, у кого-то мясо течет… Правда, скорость моего передвижения к цели сильно замедлилась, электричка тормозила возле каждой платформы, зато было видно, что въехал в другой климатический пояс: северо-западные огороды только проклюнулись, а здесь, в Подмосковье, грядки светятся молодой зеленью всех оттенков, а вишни и яблони пышным цветом цветут.

Во Владимире на вокзальной площади меня ждала неудача: последний суздальский автобус то ли уже ушел, то ли вовсе не приходил. Выяснять – только время терять, поэтому сговорился с частником – до суздальской „повертки“.

На окраине города, в начале дороги, уходящей в чистое поле, время и вовсе остановилось. Уже проклевывались звезды, в низинах, насколько было видно, зарождался туман, и начиналась сельская идиллия с тонким, постепенно сгущающимся сумраком лилового цвета, с жужжанием майских жуков. Но это меня не радовало. Душа требовала движения, и мысленно я уже приближался к своей деревне, припоминая каждую подробность, каждую неровность пути вплоть до последнего, переходящего в улицу взгорка. Было ясно, что к ужину я не поспею, и не придется мне порадовать семью деревенской невидалью – докторской колбасой.

Меня подобрал парень-мотоциклист и помчал по мягким волнам суздальского ополья – из тепла в холод, из тепла в холод… Спина онемела, ноги затекли, но зато уже через полчаса я стоял не темной кидекшанской дороге, в четырех километрах от своего порога. Теперь скорость моего движения стала и вовсе ничтожной, но это уже не имело значения. Я вспоминал путь, оставшийся позади, начиная с ленинградского автобуса и метро, и радовался, что мне всюду везло – я двигался почти без остановки.

В Кидекше голубовато светились окна – жители сидели у телевизоров, а на улице не было ни души, лишь собаки приветствовали мое появление. Сокращая путь, пошел по прогону, тропой, уже еле заметной на кочковатом лугу, и вот на фоне почти затухшего неба возник знакомый силуэт – купы деревьев, крыши крайних домов, телеантенна. Морщинистой гладью блестела река, по лугам стелился туман, картаво перекликались лягушки. И ничего в моих ощущениях не было такого, чего бы не испытывал путник тысячу раз до меня, подходя к своей деревне после тяжелой и долгой дороги. Но здесь, на окраине древней земли, всё переживалось по особенному, и было что-то ритуально-торжественное в этом ночном приближении к дому.

Подходя к Каменке, я не сразу и заметил, что там, где полагалось быть мосту, блестела вода. Из нее торчали черные сваи, а бревна, как и месяц назад, лежали на берегу. Когда я уезжал, говорили, что мост вот-вот наведут. Я остановился, снял рюкзак и перевел дух. Никогда такого проволынивания с мостом не было. Отдышавшись, я крикнул, но голос мой прозвучал сипло и слабо. По дальним ребячьим голосам я понял, что „вольница“ еще не разошлась по избам, возможно, где-то там, у церкви баламутит и мой сынок. Я снова крикнул уже более окрепшим голосом, но звук его видимо скрадывался косогором и не проникал в улицу. Я кричал и высоким голосом, и низким, и аукал, как в лесу, и огогокал, как в поле, но всё было бесполезно, меня никто не слышал.

Неожиданно метрах в двадцати от меня от темной земли поднялся мужик. Он приблизился, и я узнал кидекшанского жителя, мимо которого мы ходили к автобусу. „– Без пользы дела, – сказал он, ухмыляясь. – Не услышат. А Пал Мартьяныч все равно уже отдыхает“. И он предложил пойти к нему в дом ночевать. И как это ни дико выглядело после двенадцатичасовой борьбы за скорость и экономию времени, надо было признать свое поражение. Откуда он взялся, этот мужик? Мне только потом объяснил Геннадий: „– Павлуха-то Соломатин? Дак он сети стерег“. Я ночевал у него на полу, на блошином матрасе, не раздеваясь.

На двести метров оставшегося пути я затратил столько же времени, сколько заняла дорога от Ленинграда до Москвы, потому что лишь около шести из-за стрелки в клочьях тумана показалась лодка Павла Мартьяныча. Переправив желающих успеть на шестичасовой автобус, он принял на борт и меня.

– А я кричал вчера вечером, – сказал я старику.

Он мотнул головой и закашлялся от утренней папиросы. Потом солидно ответил.

– Не знаю. Не слыхал.

По мокрой траве, сопровождаемый ласточками, я не спеша пошел к дому.

Из соседнего дома мимо моего, держа руки под фартуком, семенит, воровато озираясь, замшелая старушка. И пройти-то ей надо полсотни шагов, но не успеет она, не успеет, и я знаю, что будет. Из огорода выскочит дочь ее, Наталия Ивановна, по-деревенски – Налька, налетит коршуном на немощную фигуру, выхватит из-под ее фартука какую-нибудь домашнюю рухлядь – половник или стиральную доску – и пойдет честить свою матушку: и старая ты, дескать, блядюга, полдома перетаскала, и когда, мол, тебя, старую грешницу, Бог приберет. Достанется и сродному братцу Степану, которому предназначалось перехваченное барахло, и он будет бурчать что-то по другую сторону моего огорода, поправляя сгнившие колышки, подвязывая истлевшие веревочки, подкручивая проволочки в своем убогом хозяйстве. У него такой же, как у сестры козий нос, почему-то белесый, и косоватые красные глазки, и общая мамаша у них, и фамилия, а смотрите-ка, вражда непримиримая. Степан живет за рекой у своей нынешней жены, а сюда, в свой пустующий дом приходит только наведаться, проверить, не поворовали ли чего, и тогда уж за старухой нужен глаз да глаз. То ли какая-то идея материнской справедливости ею управляет, то ли мания, но только на другой день она снова пойдет. Побредет к Степанову дому, как лунатичка, неся под фартуком зеркало или пару алюминиевых ложек, и снова будет настигнута на полдороге, и деревенская наша улица огласится пронзительными Налькиными проклятиями, так что на всех огородах разогнутся соседки, отмечая вслух: Степан, кажись, пришел.

Степана тут не любили, и я невзлюбил. От моего участка, когда он еще стоял бесхозный и сиротливый, сосед алчно отхватил широкую полосу аж до стены дома, а обратно сгнившие свои колышки и спинки кроватей перенес лишь на метр и каждый раз проверял, не восстановил ли я законную границу, почему-то повторяя при этом, что он пенсионер. Но не это возмутило меня против Степана, а то, что однажды он привел из-за реки собаку, отняв ее от щенков, и запер ее в своем пустом доме, так что я всю ночь познавал, как велико, как неутешно и космически беспредельно горе матери, разлученной с детьми. Да и вовсе я не уверен, что он ее не утопил после истязания.

А со старухой так все кончилось: она померла. Прошли деловые хлопоты, тихие и бесслезные, наступил день похорон, к дому потянулись люди с козьими носами, которых оказалось на удивление много, подошла грузовая машина. И тут все увидели, что с дневного суздальского автобуса по деревенской тропе идут мужики и парни, сверкая никелированными трубами. Подойдя к машине с гробом, они встали полукругом и заиграли траурный марш Шопена. Родня старухи заметно заважничала, посуровела, в том числе и Степан. На неведомые в этих луково-огуречных местах звуки побежал народ со всех концов деревни, побросав все дела, грудных детей и скотину. И вот, дождавшись приличного момента, заголосила Налька. Она причитала по всем правилам этого языческого искусства, модулируя голосом, вознося свой речитатив в немыслимую высь и бросая оттуда вниз растянутыми на конце словами. Она заламывала руки, склонялась до земли, исступленно стеная, закатывала глаза, шумно втягивая в себя воздух, покуда с нею не началась настоящая истерика. Тогда ее подхватили под руки, и процессия с нею во главе двинулась по улице под марш Шопена.

С тех пор так и остался в моей памяти где-то рядом первобытно-мелодичный крик вопленицы и утробный, хаотический вой обезумевшей от горя собаки.

Ночью зазвенела от торопливых ударов стальная балка, подвешенная на столбе возле церкви, загомонили голоса, осветилась улица пламенем пожара. Загорелся дом пастуха Славки Рунова, предпоследний в нашем порядке, второй от моего. Славка, мужик лет тридцати, со спутанными белесыми волосами, с выпирающим кадыком, окруженный соседями, басисто поскуливал, вытирая слезы жестким кулаком. Временами он порывался к деятельности, но его удерживали. Дело было безнадежное – маленький домишко, покосившийся, с двумя крошечными окошками почти у земли, самый неказистый и бедный во всей деревне, жарко полыхал, время от времени посылая снопы веселых искр в ночное небо. Да и что там было спасать, всё самое ценное было уже спасено: жались к материнским ногам трое растерянных ребятишек – мальчишки и девочка, на улице кудахтали куры, где-то у реки ревела корова. Весь же остальной скарб был такой ужасающей бедности, что не стоило из-за него рисковать, да и крыша уже обвалилась.

Меня всегда удивляло, как молодые здоровые люди с таким выводком могли довольствоваться этаким ничтожным жильем, когда и в нашей деревне, и в окрестных продавалось немало домов и не очень-то дорого. В крошечной их „передней“ можно было спать впятером не иначе как вповалку. От зимних холодов и ветров они спасались подоткнутыми в разных местах пуками соломы, какими-то фанерками, дощечками, тряпьем, а также старыми ватными одеялами, прибитыми к дверям. Дом, естественно, не проветривался, а если густой воздух и шевелился, то только под воздействием дымохода. Это был почти нижний предел того, что по разным случаям обозначается старым русским присловьем: „И так сойдет“.

Между тем Славка выглядел самодовольным, был нелюдимым и гордым, на вечерние „беседы“ не выходил. Выгнав утром коров на берег Каменки, он полеживал целый день на брезентовом плаще и попивал „красное“, то есть, „бормотуху“, так что вечером возвращался багровым, со вздувшимися на шее жилами, волоча за собою длинный кнут. Играть на рожке было, естественно, ниже его достоинства. Он редко произносил фразу без матерного слова, но когда где-то рядом звучал его бас-профундо, глубокий и всепроникающий, казалось, что он говорит что-то значительное.

Как ни жалка была их изба, все-таки это был для них родной дом, привычный, обжитой, по-своему уютный, особенно когда вся семья сидела вокруг огромной миски и ела картошку в молоке, запеченную до янтарного цвета в русской печи. Другого дома у них не было, и семья погорельцев вызывала особое сочувствие. И когда на другой день по деревне пошли сборщики пожертвований, в мешки было брошено немало одежды, посуды, инструментов и других полезных вещей. Собраны были и деньги. Вечером, когда все были на месте, Славка ходил с детьми от дома к дому и всем бухался в ноги, да-да, буквально – вставал на колени и кланялся до земли. Поклонился и мне.

Сельсовет приютил погорельцев на время в соседней деревне, в казенном доме, дирекция опытной станции выплатила компенсацию. Прорабатывались варианты дальнейшего устройства многодетной семьи – дело было нешуточное, обретало районную огласку и могло дать пищу для обывательских слухов и домыслов, а то и клеветы на Советскую власть.

Сначала Славке предложили трехкомнатную квартиру на центральной усадьбе, но, расчухав, что сила на его стороне, он стал куражиться. Он явился в деревню, прилично одетый, праздный, подвыпивший – вполне овладевший собой, вернувший себе сполна гордость и самодовольство.

– На хер мне ихняя квартира, – рокотал его бас, – корову я где, в подъезде держать буду? А сено? А кур? Пошли они на хер, разъелдык их мать, я вот к прокурору пойду, пущай дом строют, мать их разъелдык, мне положено!

Дирекция совхоза была смущена и, поскольку в нашей деревне свободных домов уже не было, предложила Славке хороший пустующий дом в соседней деревне Абакумлево, пообещав, разумеется, взять на себя все расходы по его приобретению и ремонту. Но Славка, почувствовав себя районной знаменитостью, продолжал важничать и фанфаронить. Но видно переусердствовал. Начальство скоро к нему охладело, поскольку уже проявило всю меру положенной такому случаю гуманности. Соседи уговаривали его смириться, соглашаться на дом, и он, пьяно взрыднув, махнул рукой на пожарище и пошел восвояси, не попрощавшись, видимо решив, что односельчане его предали.

Славкину гордую фигуру я встречал потом несколько раз на автобусной остановке, он едва удостаивал меня кивком. Да и что тут скажешь: я чужак, – живу в Новоселке, а его, коренного, там нет.

Обесцвечивалась деревенька, смазывалась, сильные ее краски померкли уже давно, как меркнут кармин и золото старой иконы под слоем олифы, наносимой неоднократно с благой целью – обновить, освежить изображение. Слабые, едва различимые проблески самобытного великорусского житья на земле, счастливого своей органичностью, мерцали лишь в потаенных углах, куда не проникала кисть тотального умерщвляющего обновления. В одном из таких уголков притаился дом Павла Мартьяныча и тети Марьи, двух бездетных стариков, доживавших свой век по-старинному, по-особенному. Как им удалось сохранить патриархальный уклад, целомудренную строгость отношений, богобоязненность, когда в соседних домах давно уже не боялись ни Бога, ни черта, ни жизни, ни смерти, ни родительского проклятия, ни суда детей?

Тетя Марья называла супруга почтительно – Павел Мартьяныч, а он ее ласково – Марьюшка. Да и было за что её так называть. Во всем своем облике, в манере вести себя хранила он искони почитаемое на Руси качество женщины – кротость. Павел же Мартьяныч, как и подобает бывшему лихому кавалеристу 1-ой Конной Буденного, был удал, ершист, своенравен и носил усы, правда, не такие пышные, как у его командующего. За что воевал Павел Мартьяныч, он и сам, наверное, забыл, поскольку земли имел, как и все – шестнадцать соток, а „воли“ и вовсе был лишен вплоть до недавнего получения общегражданского паспорта, когда в нем уже и надобности не было. Но молодостью своей кавалерийской он гордился и не раз рассказывал мне, как однажды, рискуя жизнью, доставил пакет лично Буденному, за что тот сказал ему: „спасибо, боец“. На долю свою он не жаловался, хозяйствовал своенравно, не как все. Земля его была отгорожена от улицы и от соседей не жердями и кольями, как у всех, а глухим забором из досок, что придавало усадьбе вид независимый, уютный и скрытный, за что в прежние времена хозяин несомненно пошел бы в Сибирь. Пошел бы он и за то, что на приусадебном своем клочке сумел завести исправное многопрофильное хозяйство. Ну, конечно, для внутреннего употребления. Однако и на продажу. Все вокруг извели свои сады в разное время и по разным причинам, а у Павла Мартьяныча буйно цвели яблони, вишни и сливы. Все давно забыли вкус домашнего меда, а у него был пчельник. Огород тоже был у него, но для собственных нужд, а прибыль, живую денежку давала продажа меда. Собираясь в Иваново на базар с двадцатилитровым бидоном, Павел Мартьяныч спрашивал у тети Марьи: „– Ну, что ж тебе привезти, Марьюшка, с базару?“ И тетя Марья, зардевшись, как девушка, отвечала, к примеру: „– Привези мне, Павел Мартьяныч, дулю“. Это означало, что она соскучилась по этому сорту груш, которых у них в саду не было, а в родительском были. Старики не потеряли вкуса к жизни, не утратили способности отзываться на все ее радостные искушения. Может, потому что они были бездетными, миновала их простота усредненного совхозного быта?

Павел Мартьяныч и отдыхал не как все. Возьмет удочки, сядет в свою лодку (единственную в деревне!) и бросит якорь где-нибудь подальше от людских глаз. Это какой же уважающий себя механизатор будет так позорно проводить время? Рыбу у нас иначе как сетями не ловили, удочки считали детской забавой. Иногда он выпивал, это уже когда солнце садится и всё по хозяйству сделано. С покрасневшими подглазьями, разомлевший и пряно пахнущий, приходил, бывало, ко мне рассказать, как доставил пакет Буденному, и когда, случалось, засиживался, я видел в окошко пригорюнившуюся тетю Марью, одиноко стоявшую посреди улицы, подперев рукой локоток, напротив моего дома. Было мне неловко, я предлагал Павлу Мартьянычу принять супругу в нашу компанию, на что он строжился: „– Не ее это дело! Хочу – сижу, хочу – пью! Пущай домой идет“. Я знал, чем это кончится: несколько дней потом и он и она не будут глядеть в мою сторону, соблазнителя и злого разлучника. Но разлучил их, конечно, не я.

Однажды летом приехал, а Павла Мартьяныча уже не было. Захворавшая от тоски тетя Марья перебралась в Иваново к племяннице, на городскую квартиру. Носились над садом бесхозные пчелы, зарастал лебедой огород, занавешенные окна глядели как бельма. Пустовала лавочка, куда ежевечерне выходили старики на „беседу“. Потом приехала племянница, дом заколотила, пчел и лодку продала, и мы поняли, что тетя Марья тоже сюда уже не вернется. А сад – задолго до яблочного спаса – очистила деревенская вольница, механизаторовы дети.

Как-то на закате дня зашла ко мне Настасья Федоровна.

– Выручил бы, Володя, съездил бы в Иваново с огурцами. Что-то спина болит, мне-ка и мешка не сдвинуть.

К базарной торговле я, как обычный городской сноб, относился с предубеждением, поэтому попробовал отговориться.

– А чего там знать-то, велика наука! – беззлобно вскинулась Настасья Федоровна. – Расторговал и назад. А чего не знаешь, люди подскажут, чай, не один будешь. Римма Морозова едет, Валька Хромушина… – А потом призналась. – Да я и сама торговать не особо люблю. Ростить люблю, а торговать нет.

И я понял, что с моей невинностью пришла пора расстаться. По этому случаю спал плохо, заснул под утро, а в шестом часу в мое окно постучали.

Наша улица на ранней заре и прежде приводила меня в растерянность – необычным расположением света и теней, безлюдьем, беспризорной скотиной, ожидающей пастуха. А спросонья я и вовсе двигался, как сомнамбула, силясь вспомнить, что же я такое должен спросить у Настасьи Федоровны. Мешков у нее было три. Пока подымали мешки в кузов грузовика, она давала последние наставления:

– Машина, Володя, пойдет только до Гаврилова Посада. А там-то их на шоссе мно-ого!.. Попроситесь – любая возьмет.

Торговцы выглядели неважно: заспанные, неумытые, нечесаные. Возможно, и я не сильно от них отличался, да ведь пора было входить в роль.

– Да, а почем продавать-то? – вспомнил я.

– Не скажу, Володя. – Настасья Федоровна поджала губы. – Не скажу. Не знаю. Как все.

Машина двинулась. Мы устроились на дне кузова, привалились к мешкам и почти сразу же задремали…

Когда добрались до Иванова, рынок был уже в полной силе. Заплатили за место, взяли весы и встали в овощных рядах по „ту“ сторону прилавка, и с этого момента меня уже не покидало чувство „потусторонности“. Я оказался рядом с молодайкой Риммой. Расчесал бороду, закатал рукава… Огурцов в продаже было много, шли они по тридцать пять копеек, и один Бог знал, сколько тут надо простоять с тремя мешками. Мы выложили товар. Несколько покупательниц уже к нам приглядывались. Огурцы у Настасьи Федоровны были муромские – темно-зеленые крепыши с колючими пупырышками – и вязниковские – длинные веретенца цвета яблочного нефрита, с бледными, почти белыми отлежалостями. Они были, что называется, один к одному. Их даже правильнее было называть не огурцы, а огурчики, и когда про кого-то говорят; „как огурчик“, это значит именно такой кондиции. У Риммы, естественно, тоже были эти сорта. С волнением, которое испытывает, наверное, актер-дебютант, я отвешивал первые килограммы первой своей покупательнице. А люди все подходили и подходили. В основном это были женщины, наверное, текстильщицы. Про меня они думали: наверное, сельский учитель. Потоптавшись возле Риммы, они переходили ко мне.

А молодайка Римма стояла без дела. Сорта у нее были те же, а вот по кондиции, по товарному виду огурцы отличались от тех, что вырастила Настасья Федоровна. Эта Римма растила их, видимо, как попало, даже в кучку, выложенную для рекламы, она насовала перезрелых и кособоких, каких-то скрюченных. Римме было как-то все равно, как, впрочем, и не ей одной в нашей деревне, у нас даже присказка была особая на такой случай: „Больно наплевать!“ Когда однажды к нам в гости приехал знакомый врач-психиатр, она, сильно стесняясь, принесла показать ему своего ребенка. Он посмотрел, покачал головой и сказал: „– Но пастухом будет!“. Римма, деревенская наша Мадонна, вся как-то зарделась, заулыбалась и сказала: „– Ну, и ладно, нам и сойдет!“ Вот и теперь она стояла, потупившись, у прилавка, растрепанная, беззубая, ничуть не переживая, а наоборот, всем довольная, и даже загадочно улыбаясь.

А я без устали наваливал огурцы на весы, гордясь своим товаром. Я не заметил не только, как присвоил себе славу Настасьи Федоровны, но и как приобрел сноровку, уверенность и даже прибауточный тон этакого удачливого хозяйчика. Мне нравилось играть свою роль, получать одобрительные взгляды, улыбки женщин и такое редкое на российских рынках „спасибо“. Но спектакль скоро закончился и в руках у меня остались лишь пустые мешки.

Когда я стал собираться, Римма, наконец, продала свои первые огурцы. Я попрощался, пожелал ей удачи. Руки горели от колючего моего товара. Это сколько ж я продал? Килограммов сто пятьдесят! Полтора центнера. И когда я оказался по „эту“ сторону прилавка, среди толпы озабоченных горожан, чувство превосходства меня не покинуло. Может быть, оттого, что ни огурцы, ни помидоры были мне не нужны. Мне нужны были гвозди.

В строительном магазине я купил два килограмма гвоздей. Ну, что еще надо было в этом душном и суетливом скопище машин, домов и людей сельскому жителю? Да ничего мне здесь не надо! Разве что пряников. Я купил пряников и – скорей, скорей в свою чистую и нарядную деревеньку. На перекладных.

Победителем я вернулся в избу Настасьи Федоровны, выложил выручку. Она отделила мятую трешку, разгладила ее и сказала:

– А это, Володя, тебе за труды.

Я стал отказываться, отнекиваться, но она по обыкновению своему беззлобно вспылила, и я взял. Потом рассказал, каким успехом пользовались ее огурцы на Ивановском рынке, как я успел раньше односельчан. Она выслушала и, улыбаясь, сказала:

– У меня, Володя, огурец отборный, я ведь их хорошо проливаю, а не даю сильно расти. У Риммы-то, знамо!.. Все как попадя… А ты чего ж не надбавил?

– Чего не надбавил?

– Дак цену! Они по тридцать пять, а ты бы по сорок, раз хорошо берут! Спрос – он, Володя, сам цену назначает. Ну, а теперя чего поделаешь, продал и продал…

Остаток дня я провел в тихом раскаянии. Пропивая комиссионные и закусывая пряниками, я обзывал себя дешевым фигляром и дамским угодником. Это ж надо, на какую дешевку клюнул: „спасибо“! Возжаждал успеха у ивановских дам.

Засыпая, я еще раз увидел загадочную улыбку Риммы Морозовой, нашей деревенской Джоконды. Было чему улыбаться: я продешевил, а она оценила товар тем, что он стоил. Я продавал чужие огурцы, а она свои. Я вот мучился совестью, а она развлеклась на базаре и теперь, наверное, безмятежно храпела.

В Загорске, в Лавре как-то в конце зимы я осматривал собрание икон. В пустом зале, кроме меня, были еще две местные девушки, как оказалось, художницы по игрушке, Галя и Катя. Наивные, смешные. Вышли вместе, разговорились. Я сказал, что дочь моего знакомого плотника из Суздаля тоже поступала в их училище, но не прошла. „– А мы знаем ее, знаем! – воскликнули девушки. – Это Таня Сурикова!“. Не помню, о чем мы еще говорили, помню только, что они выкликивали, как птицы: Экзюпери!.. Экзюпери!..“ И с удовольствием повторяли, что часто работают „на пленэре“. Расставаясь, они сказали, что очень рады знакомству, и чтобы еще когда-нибудь встретиться, нужно попрощаться за руку „крабиком“. Так мы и сделали. В тот же день я уехал из Загорска и о знакомстве забыл. А напрасно.

Наверное, в разговоре я упомянул, что недавно купил дом возле Кидекши, потому что следующим летом, однажды вернувшись из леса, увидел, как от скамейки, заполненной тесным рядком соседок, отделилась девушка с этюдником и направилась через улицу прямиком ко мне. В сильном смущении я пригласил ее в дом. Жил я тогда в одиночестве и имел в деревне незапятнанную репутацию.

– Ну что? – спросил я. – Какими судьбами?

Она сказала, что приехала „на пленэр“. Смущаясь и краснея, она сбивчиво стала рассказывать, что все это время думала обо мне, писала стихи и письма, но не отправляла. И снова вскрикнула, как птица: Экзюпери!..

Ситуация складывалась непростая.

Я подошел к окну, соседки все так же теснились на лавочке. Мне хотелось спросить её Галя она или Катя, но я постеснялся.

– Ну что ж, – вздохнул я. – Тогда будем варить макароны.

Подождав, не скажу ли я чего-то еще, она резко поднялась и сказала:

– Вы все опошлили!

И, подхватив этюдник, направилась к двери. Я не стал ее удерживать, хотя мне было стыдно. Я лишь увидел в окно, как соседки смотрели ей вслед.

Вот и всё. История нисколько не поучительная, поскольку редкая и положительного решения не имеет.

В Новоселке своя манера здороваться. Пока не поравняешься со встречным, не вздумай ему кивать, улыбаться, говорить что-либо. Даже будешь махать рукой, он все равно сделает вид, что тебя не видит. А то еще и отвернется с равнодушным лицом. Но уж когда поравнялись, обнаружит все признаки приветливости и лицом и жестом, и голосом. Таков этикет.

Я странным образом усвоил эту манеру и привез ее в Ленинград. Завидев знакомого за несколько метров, я теперь отворачивался или опускал голову, ожидая, когда поравняемся. Многие, однако, считали, что я не хочу их замечать и в свою очередь отворачивались или опускали голову. Когда же я их окликал, неловко изображали радостное удивление. Особенно уязвляло это полузнакомых собачников, некоторые даже совсем переставали здороваться, несмотря на то, что наши собаки бурно приветствовали друг друга.

Так я до сих пор и не знаю, что вежливее. И все же продолжаю здороваться по-новосельски.

Только съездили с дочкой на велосипеде на вырубку за сморчками, на другое утро – холод, снег. В 6 часов провожали Сережку Шолохова в армию: вся улица белым-бела, снежный вихрь, пурга, а навстречу ему, пригнув головы, нахохлившись – похмельная толпа удалая! Но невеселая. Во всю ширину мехов гармонь, истошные частушки, а веселья нет. Идут в Кидекшу по выбеленной улице к автобусу, как на жертвоприношение, а за ними стелется ярко-зеленый след. Новобранец несчастнее всех, чуть не плачет. Накануне он приходил к нам переписывать молитву к Ангелу-хранителю из Молитвослова. Сопел, писал, шевеля губами: „Святый Ангеле, предстояй окоянней моей души и страстней моей жизни, не остави мене грешнаго…“ Грешного, это верно: ведь пакостил в церкви вместе со всеми, доламывал последнее, что осталось, лепил окурки на глаза святых. Теперь этот листок из школьной тетрадки, вложенный в ладанку, у него на шее и будет тайно оберегать его, покуда о нем не проведает замполит.

Ах, какой натюрморт на моем самодельном деревянном столе – алые соленые помидоры с чуть вмятыми бочками, огурцы с прилипшими соцветиями укропа, квашеная капуста. Меж тарелками – хрустальным столбиком штоф. На краю в обливном кувшине горько пахнущий букет черемухи.

Нельзя ли выпить?

Можно.

Молодая и легкомысленная сивушная горечь настолько удачно соединяется с выдержанным, солидным рассолом, что выбивает слезу.

От помидора остается алая шкурка. Выстукивает ксилофон „Немецкой волны“ свою ежевечернюю трель. Придет сосед Геннадий, будем говорить всякую чепуху, он свое, я свое, ни разу, ни мыслью, ни сокровенным чувством не пересечемся, а все равно станет уютно и доверительно. В собутыльнике я всегда ценил это больше других достоинств.

Березовая роща за Нерлью в первый раз меня ослепила, как только что выпавший снег.

Вся зелень ветвей собралась высоко наверху и там сомкнулась, рождая вкрадчивый шум, оставив небольшие прорехи для синевы неба с ползущими облаками. А здесь, внизу, насколько видел глаз, как голову не поворачивай – стояли в полной тишине бело-розовые стволы с черными прочерками – как письмена тушью на вощеной бумаге. Подлесок отсутствовал, деревья просматривались от самых корней, от зарослей костяники и редкой стрельчатой травки. Лишь возле некоторых стволов, почти вплотную к ним мостились островерхими столбиками невысокие, в пол моего роста, кусты можжевельника. Мой восхищенный и рассеянный взгляд, блуждавший на всю глубину рощи, не сразу сосредоточился на ближних деревьях, а тут, под ногами, меня поджидало другое чудо: меж атласно-фиолетовыми жилами корней, уходящих в землю, виднелись молочно-шоколадные шляпки, плотно обнимавшие круглую ножку, которые ни с чем не спутаешь. Дальше я впал в прострацию, граничащую с обморочным состоянием, пока меня не доконала усталость, и мой короб не отяжелел. Это был единственный массовый выход белых в березовой роще на моей памяти. Сколько я туда ни являлся в следующие годы, движимый воображением, чудо не повторялось.

Впрочем, только второе – первое было всегда со мной: шумные всплески листвы над головой, на траве редкие солнечные блики, полет бабочки-траурницы от ствола к стволу и – сквозящая белизна на зеленом поддоне.

Грибы, как водится, шли волнами, каждый в свое время. Лучше Солоухина эту горячечную, внешне приличную, а, в общем, постыдно-алчную страсть не опишешь. Я, как всякий охотник, любил переживать ее в одиночестве. Поэтому, когда бабы и молодки нашей деревни с надетыми за спину коробами шумной ватагой отправились за черными груздями, которые якобы дружно высыпали в заречном ольховнике, я решил отсидеться, не желая соперничества. Гордыня и на другой день удержала меня дома. Короче говоря, когда явился, застал истоптанный, будто изрытый кустарник и редкие напоминания о прошедшей волне груздей. Все, что выросло, было уже в соседских кадушках.

А солили грибы у нас так. Прямо из короба без переборки и мытья, – со всеми листьями, иголками, прилипшей землей, – всё вываливалось в кадушку. И посыпалось крупной солью. Соль, считалось, всё лишнее выест. Всякие приправы – укроп, чеснок, лавровый и смородиновый лист – почитались баловством.

Я встречался с этим засолом уже как с закуской. Надо признать, первозданный свой аромат грузди сохраняли, но во рту причиняли мелкое неудобство: то что-то хрустнет, то что-то запутается между зубами. Ну так такою была и вся здешняя жизнь.

В нашем суздальском мужском застолье, умиротворенном тихой провинциальной Нерлью, ходила такая легенда. Плывут по большой реке Клязьме в надувной лодке два московских рыбака, думают, где бы тут отовариться. Но уже вечер настал, в деревнях все магазины закрыты. Вдруг видят ярко освещенный причал, швартуются. По дорожке, обставленной фонарями, подымаются к дому. Входят, а там не то буфет, не то магазин. „– Милости просим, – говорит буфетчица в белом фартуке и наколке, – чего желаете?“ – „Желаем, выпить, естественно“. – отвечают. – „Пожалуйста“. Наливает по стопочке, выпили, а тут и блюдо с бутербродами оказалось – икорка, балык. „– Берите, закусывайте, не стесняйтесь, – улыбается женщина. – Повторить не желаете?“ Рыбаки переглядываются между собой, почуяв неладное, но от повторения не отказываются. Спрашивают второпях: „– А с собой нельзя?“ – „Почему ж нельзя, если хочется“. – жеманится буфетчица. Хмурятся, достают кошельки. „– Нет-нет, – говорит, – это запрещено, за все заплачено. Хорошей рыбалки вам!“ Схватили они бутылку и – бегом на мостки. А там уже возле лодки люди. „– Ах вот вы где, сукины дети! Как сюда попали?“ Оказалось, сунулись они в правительственную резиденцию, когда там московские гости приехали на рыбалку. Еле ноги унесли, не заметили, как и бутылку отобрали.

Неистребима ты, народная мечта!

Однажды проснувшись и идя на реку за водой, окинул я привычным взором наше заречье – заливной луг, к тому времени уже скошенный, манящий лес, в который что ни день собирался выбраться, как вдруг услышал, что над головой ревет вертолет. Он прошел так низко над нашей деревней, что дрогнули верхушки берез и разбежались в разные стороны куры. Перелетев через реку, вертолет тут же на лугу приземлился. Зрелище для нас, слегка заскучавших и обленившихся поселян, было неслыханное. Стоял он чуть не полдня, ходили какие-то люди.

Позже из компетентных источников, коими для меня была председатель сельсовета Тася, я узнал, что это был вертолет ни больше, ни меньше Председателя Совета министров РСФСР, члена Политбюро товарища Воронова, Геннадия Ивановича. Ну, стало быть, решили мы, обсуждается вопрос о строительстве международного туристского тракта Париж – Кидекша. Слухи о грандиозном проекте давно и неустанно ходили.

А в конце лета все же выбрался как-то в лес, влево от моста, там прежде попадались мне белые. Вместо этого вышел на какую-то стройку – техника, котлован вырыт, штабелями лежат строительные материалы. Вдруг слышу голос:

– Это еще кто такой? – И двое мужчин выходят из-за деревьев. – Вы, – говорят, – дорогу сюда забудьте. А то будут у вас неприятности.

Это, как я потом узнал, строился „охотничий домик“. Этакое лесное партийное диво.

Когда наскучит сидеть в одиночестве и душа заноет от тишины, нарушаемой лишь квохтаньем кур, жужжанием шмелей и легким всполохом листьев от случайного дуновения ветра, можно оседлать старый велосипед и поехать в направлении шума городского. Погулять, потолкаться среди бестолковых туристов, рядом с которыми собственное оседлое присутствие в этих местах приобретает особую цену, посидеть с кружкой медовухи в прохладном „Погребке“. А то и послушать капеллу Юрлова, которая любила из шумной Москвы вырваться в Суздаль, чтобы без опаски пропеть свой церковный репертуар в его главном храме.

Городок наш живописен, колоритен и разнолик.

Совсем немного нужно воображения, чтобы бродя по улочкам и „заулкам“, представить себя в старом Суздале, ну, скажем, второй половины восемнадцатого столетия.

„Купцы торг производят разными сукнами и шелковыми товарами российских и немецких фабрик, тоже съестными припасами… Прочие жители занимаются отчасти медною и серебряной работой, а по большей части торговлей и разведением садов, особливо вишневых, из коих ягоды и сок, из сих ягод выжатый, в сделанных нарочно для того станках, отвозят для продажи в Москву, отчего и получают довольный прибыток“ („Топографическое описание“ за 1784 год.) Ну, разве синтаксис этой фразы, помимо точно выраженного смысла, в ней заключенного, ничего не говорит о добротном, основательном жизненном складе?

В „заулках“ безлюдно и благостно тихо, дома утопают в садовом кружеве, окошки расцвечены яркой геранью и фуксией, всё дышит житейским покоем и старозаветным укладом. А шатровая колоколенка возле белокаменной церкви с пояском из кокошников вот-вот зазвонит. И кажется, именно тут, в просвете меж переплетениями вишневых деревьев на фоне лазурного неба сейчас увидишь белогрудую кустодиевскую купчиху с кузнецовским блюдцем в пухлой руке.

Но эта иллюзия вмиг улетучивалась, едва ты попадал из „заулков“ на площадь, где вываливалась на тебя коробка главного партийного обиталища с кумачовым флагом на крыше в окружении фанерных щитов с цифрами и посулами. За стройными рядами одинаковых окон томились люди, решая задачу превращения Суздаля в заурядный социалистический городок. И хотя было уже, чем гордиться (новые стандартные здания в центре города, улицы, покрытые асфальтом и бетонными плитами, гостиница „Сокол“ и прочее), облику города чего-то решительно не хватало, а вернее, что-то неумолимо мешало, чтобы стать похожим на многократно показанный телевидением, воспетый поэтами-песенниками город мечты. „Что-то“ – это были, конечно, культовые сооружения, посмотреть на которые приезжали, словно, сговорясь, люди с разных концов земли. И хотя их достаточно в свое время было разобрано на кирпич, и хотя об использовании их по прямому назначению не могло быть и речи, главным в городском пейзаже были они, чуждые и постылые, непонятные в своей притягательности, как евреи.

Но время для их окончательного искоренения видно было упущено. То ли под воздействием все нарастающего туризма, то ли в силу пробудившегося национального самосознания, городок Суздаль уже просыпался от летаргического сна, с трудом припоминая свою историю. Суздальский мужичок, как правило, словоохотливый и похмельный, любил рассказывать байку (я сам ее слышал в очереди за квасом): приезжал де Рокфеллер, дайте мне, говорит, ваш городок на пятьдесят лет, а я вам за это автомагистраль Суздаль – Париж построю. Вы, говорит, по золоту ходите, сами того не понимая. Во, в каком городе живем! Рассказывал, но и сам в это не верил, потому что ему, богохульнику и сквернослову, так и не было ясно: что есть культовые сооружения и кому они выгодны, потому что он, пьянчуга, ни за какие коврижки не променял бы один дурман на другой.

Ввиду этой раздвоенности общественного сознания пока что исторической гордости и туристской любознательности служили лишь храм Рождества Богородицы в Суздале и кидекшанская церковь Бориса и Глеба. Остальные же, что уцелели, посильно работали на шестую пятилетку, выполняя роль складских помещений для минеральных удобрений и фуражного зерна. Были и такие, где музыку заказывал дьявол. (В одной деревне хорошо мне сказала старушка: „Церковь-то наша склубилась!“) А иные, совсем неподалеку, и вовсе находились в первозданной разрухе, как будто мамаевы полчища воинствующих атеистов прошли лишь вчера.

Да что суздаляне, на самом верху долгие годы не могли понять, что же делать. Покряхтывая, почмокивая, передавали один другому проект Владимиро-Суздальского заповедника. Валюта потечет – оно бы хорошо, да вот названия какие-то: Христовоздвиженский, Ризоположенский… А что как интурист чертов, да и свой любознатель начнет допытываться: а что сейчас в Спасо-Евфимиевском монастыре, почему туда не пускают? Ведь не скажешь же, что почтовый ящик. Наш-то смекнет и заткнется, а интурист на этом не успокоится. Не станешь ему объяснять, что там теперь, после штаба фельдмаршала Паулюса обитают малолетние преступницы и проститутки.

Но прагматизм победил, и в 1967 году были приняты решения о создании в Суздале туристского центра ценою в 43 миллиона рублей для обслуживания больших и регулярных туристских потоков. Разработан был генеральный план. На моих глазах городок менял свою естественную судьбу. Многое, конечно, шло ему во благо: покончено было с варварством в отношении к древней архитектуре, вопросы планировки, строительства, благоустройства перешли в ведение, как правило, интеллигентных и образованных людей. В городе появилась работа, новое жилье, продовольствие. Но в России, как известно, всякое плановое начинание режет по живому.

И вот уже натуральная, полудремотная и несуразная, но несказанно уютная жизнь, кое-как устоявшаяся после исторических катаклизмов, примирившая мало-помалу новое со старым, а в какой-то мере служащая ему, этому старому, продолжением, уходит из исторического центра на городские задворки, а то и вовсе прочь из города. Исчезают традиционные суздальские приюты для сирых и убогих (город всегда был „странноприимным“), переносятся на другие места рынок и автобусная остановка, расселяются все мало-мальски отмеченные историей дома, чтобы превратиться в сувенирную лавку или точку общественного питания, прилавки гостиного двора заполняются дорогими изделиями в экспортном исполнении. Исторический центр, освобождаясь от затхлого старосветского быта, все больше музеефицируется, превращается в китч. А городской обыватель повержен и оттеснен вместе со своими петухами, гусями лапчатыми и козами.

Ах мы, неисправимые консерваторы, вздыхатели по „бывалошнему“, неужели и я туда же? Туда, туда! Люблю всё подлинное, в чем бьется душа, чего не вообразишь и не предусмотришь никакими генеральными планами, люблю случайное, редкое, штучное, пришедшее в жизнь и по необходимости и по прихоти, как самые эти суздальские церквушки, выстроенные не по плану, а „как мера и вкус подскажут“. Люблю „шум городской“, куда входят и гогот гусей, нехотя уступающих дорогу машине, и легкое клекотанье курантов, отбивающих четверть, и скрип крестьянской повозки, и – „Не говорите мне о нем, еще былое не забыто!..“ под гитару у цветущего мальвами и георгинами палисадника на Кремлевской улице. Счастье, что этот шум успел коснуться моих ушей.

Воду мы таскали на коромысле из Нерли, ну, естественно, прежде чем пить, кипятили. Местные обходились без этого и ничего, сходило. Но когда свинооткормочный комплекс, где-то выше по течению, сбросил в реку свинячье дерьмо, и вся равнина воды покрылась бурыми хлопьями, мы обратились в Кидекшу, в сельсовет с заявлением на колодец. Соседи поручили это дело мне, как „шибко грамотному“.

Я принес отпечатанный на машинке листок как раз в тот момент, когда Тася, секретарь сельсовета, готовилась регистрировать новобрачных. Исполняла она свою роль легко, с шутками, с прибаутками, но дело перехватил в свои руки настырный фотограф КБО (комбината бытового обслуживания) и стал грубо помыкать новобрачными и их гостями: встаньте сюда, смотрите туда, подойдите снова, да еще раз распишитесь. Все подчинялись его окрикам, даже Тася, даже дружка с лентой через плечо, и получалось, что он здесь главный, и не в бракосочетании суть, а в церемонии фотографирования. Я хотел уйти, но Тася меня остановила. Была она молода, повадками и статью отдаленно напоминала артистку Мордюкову, и слегка красовалась перед городскими. Как-то она даже пригласила нас с женой в гости, и они с мужем замечательно пели на два голоса. Когда новобрачные и свидетели стали фотографироваться с бокалами в руках, Тася приняла мое заявление, прочитала его и кивнула.

Старики новосельские тем временем бродили вдоль домов, споря и размахивая руками. Оказалось – там подземные воды ближе к поверхности, где растет конский щавель. Особенно хорошо он рос невдалеке от моего дома.

Через неделю-другую на нашу улицу привезли бревна для сруба, свалили их у дома Нальки Богатыревой, моей соседки, и чужие мужики принялись их тесать да пилить. Колодец рыли несколько дней, землю, а потом и песок поднимали бадьёй с помощью ворота. Водоносный пласт залегал глубоко, и мы с соседями переживали, что так до него и не докопаются.

Но в какой-то день бадья стала поднимать мокрый песок, а потом и мутную смесь песка с водой. Мужики, мучимые жаждой иного рода, пошли доложить Тасе, что водоносный пласт вскрыт, и теперь нужно только время, чтобы колодец наполнился и вода отстоялась. А по этому случаю хорошо бы получить аванс.

Но Тася им не поверила и явилась сама, в нарядной кофте, с сумочкой. И тут, на кучах песка, возле колодца между ними началась веселая перебранка, с шутками и легким матерком, насчет того достаточно ли они отрыли или мало. На шум сошлась вся улица – и местные, и городские, проживающие на даче. Мужики уже перешли на высокие тона, на затейливые речевые фигуры, но и Тася не уступала им, всем богатством русской народной фразеологии защищая интересы своих избирателей. И вдруг она протянула мне сумочку и сказала: „Держи!“ Двумя руками она взялась за веревку, шагнула в бадью и азартно скомандовала: „Опускайте!“ Веревка дрогнула и напряглась, мужики с трудом удерживали ворот. Что она там видела в промозглой тьме, о чем думала и что пережила, никто не знает, но появившись на поверхности, побледневшая, в перепачканной кофте, она буркнула: „Ладно, принимаю“.

Вода в колодце каждый день прибывала, но еще долго не могла освободиться от мути, хотя, постояв в ведре, приобретала прозрачность. Она была на вкус пресновата, но так холодна, что от нее ломило зубы.

А Тася слегла. У нее открылись какие-то сильные боли в спине и стали неметь ноги. Ее положили в больницу на обследование, и когда я приехал следующей весной, она плоховато ходила, и все работы по дому делали муж и сыновья. Была ли ее болезнь связана с нашим колодцем, я не знаю, а она об этом не говорила.

Река понемногу унесла бурые хлопья в Клязьму, но большая их часть, конечно, осела на дне. Свинооткормочный комплекс и далее регулярно терял какую-то часть своих накоплений, и с той же регулярностью в местной печати появлялась об этом гневная заметка. Но вот недавно уже в одной центральной газете мелькнуло сообщение, что комплекс обрушил в реку Нерль все свое дерьмо, накопленное за долгие годы, так что в ближайшие двадцать лет рыбы в реке не будет. Так и вижу ощеренное лицо своего соседа Володьки Морозова, который говаривал в таких случаях: „Ну и х… с ним! Больно наплевать!“

Десять вёсен я копал свой огород, старался „по-местному“ – высоко вскидывая лопату, – десять вёсен рыхлил землю вилами, мял в руках, очищал от камней и кореньев и каждую весну в ней что-нибудь находил. В один год нашел желтый клык с косым, искусно сделанным срезом, и археолог, знаток местных земель Виктор Глазов, сказал, что это инструмент древнего портного. В другой раз нашел костяной осколок женского украшения. Потом в черных комьях сверкнула медаль с барельефом Николая Второго. Находил битые черепки – остатки старинных сосудов, монеты с вензелями русских императоров, начиная от Павла Первого, подковы и стремена. Люди, жившие до меня на этом клочке земли, очень меня волновали, и, вскапывая огород, я думал о них.

А иногда жало моей лопаты натыкалось на бурые ноздреватые камни. Я отбрасывал их на межу, и они оставляли на руке коричневую пыльцу. Виктор Глазов, подняв один такой камень, сказал:

– А у тебя, оказывается, тут была еще и металлургия.

И он объяснил мне, что это вовсе не камень, а кусок болотной руды, другими словами, – бурый железняк, самый бедный и худой по содержанию железа. Отобрав у меня лопату, он стал копать на краю огорода глубокую яму и вскоре показал мне на срезе то, что искал: остатки древесного угля.

Так вот кто тут жил до меня на крутом берегу Нерли – древний железноделец. Он выходил рано утром из своего жилища на этот склон, и солнечный шар катил на него из-за леса, слепя глаза, река теряла туман, высоко в небе реяли ласточки… Он сыпал в яму тощую руду вперемежку с древесным углем, разжигал его и в отверстие горна качал воздух с помощью самодельных мехов. К вечеру он вынимал со дна теплую крицу железа.

Я бросал семена в черную влажную землю. Солнце вставало из-за леса, на реке таял туман, реяли ласточки… Что найдут тут люди после меня?

Мой совладелец, привезя в первое же лето на отдых свою семью, счел, что это место для них неудобно, и продал мне свою долю. Я стал единоличным хозяином, но и сам свое владение не удержал.

Много лет еще деревушка на берегу Нерли питала своей живительной силой моих детей, выручала их в трудную минуту, закаляла и баловала, учила труду и красоте. Потом там забегали внуки. Для меня же она была навсегда потеряна.

От Алеши

Новоселка 24 ноября 1976 г.

Здравствуй, папа!

…Расскажу немного о том, как мы тут поживаем. Работаем мы со Светой уже три месяца официантами в „Погребке“. Уверен, что ты не видишь ничего унизительного в этой работе. Я тоже. Недавно мы ездили в Москву в гости к ребятам, с которыми познакомились в „Погребке“. Они приехали на праздник на три дня, и им негде было ночевать, мы их пригласили к нам и очень подружились. Выходим из „Арбатской“, вдруг со мной здоровается какая-то женщина. Я недоумеваю, а потом узнаю – одна из моих многочисленных гостей. А она благодарит, смущенная немного, и я ее еще приглашаю, и так нам со Светой стало радостно, так приятно…

Скоро мы сдадим на разряд, а пока ходим в учениках, но все равно мы самые лучшие официанты, в Суздале, по крайней мере. В жалобной книге – куча благодарностей. Директор и метрдотель нас любят. Приезжаем из Новоселки на десятичасовом, раньше уезжали домой на 17.05, но теперь уже месяц как я играю в „Гостином дворе“ на фортепиано с 7 до 10. Света сидит за столиком и читает, а в 10 мы идем пешком домой. Приятного мало, но зато очень полезно, вот пришлют лыжи, будет вообще здорово. Дома нас ждет пушистая кошечка Мэйби. На веранде жил ворон Невермор, но еще в сентябре умер, он был больной. Печи горят исправно, дров много (сами, конечно, готовили), только вот в комнате сидим все еще с одними рамами – Корычев подводит второй месяц. Боров (на чердаке) переложили, трубу поменяли, из дымохода вынули два ведра сажи. В уборную прорубили лаз в том месте, где был мусорный угол, наружную дверь из сада заколотили. Приезжаем из Ленинграда (24 октября) – дверь эта взломана. Все на месте, абсолютно все, за исключением семи икон, которые висели в углах и на стенах. Дня три буквально болели, с ума сходили, заявили в милицию, они ищут да что толку?..

Мы недавно были в Третьяковке на „Автопортрете“ – слышал об этой выставке? Огромное впечатление, очень советую…

В последний раз я был там в мае 1976 года – как и в первый раз, десять лет назад, копал и ворошил землю, бросал семена – еще пытаясь переспорить судьбу, еще не веря в реальность наметившегося решения. Я вел бесконечный тупой диалог, он не отпускал меня ни на минуту, кружа в тесноте воспаленного сознания, двигаясь циклами, возвращаясь к началу, чтобы выйти на новый круг. Я изматывал себя не столько работой, сколько этими мыслекружениями, а по вечерам, чтобы успокоиться, читал Библию, притчи Царя Соломона и, разумеется, пил горькую. „Сын мой, если будут склонять тебя грешники, не соглашайся“, – читал я, и мне казалось, что надо мною звучат небесные трубы. Через века доносились выстраданные людьми откровения, оказавшиеся простыми житейскими истинами, но все так же непостижимыми. „Мудрая жена устроит дом свой, а глупая разрушит его своими руками“. Это был тот же круг, только пошире, шириной в тысячи лет. К ночи я напивался, чтобы с утра начать все сначала. Я не помню свой последний день в этом доме.

Как-то года через три, поздней осенью, когда жил в Москве, на автобусике Всесоюзного театрального общества я возвращался с какой-то премьеры из Иванова в хорошей компании (композитор Саульский, поэт Завальнюк и другие). В Суздале остановились пообедать. Времени было в запасе часа два. Я уж было постоял на кидекшанском повороте, готовый схватить любую машину, но в горле так сдавило, что я повернулся и побрел обратно к своей участи простого транзитного чужака, из всех древностей предпочитающего лишь медовуху.

Деревня Новоселка, по словам детей, за многие годы преобразилась: потеряла почти всех коренных жителей, перестроилась и стала чем-то вроде дачного поселка. Населением ее, разумеется, только в летние месяцы стали художники, музыканты люди других интеллигентных профессий из Москвы и Владимира. Как-то, когда я уже стал драматургом, главный редактор репертуарной коллегии Министерства культуры Валерий Подгородинский сказал, что на выходные едет в деревню, где недавно купил дом. Я спросил: „– Где?“ „– Место замечательное, – отвечал он, – но один недостаток: далеко. Речку Нерль слыхал?“ „– Слыхал“. „– Ну вот, на Нерли.“ „– Деревня-то как называется?“ „– Абакумлево“. „– А я жил в Новоселке, в полутора километрах“. И я рассказал ему свою историю.

Среди новых и старых новосельских домов, говорят, стоит еще на береговом откосе Нерли покосившийся и потемневший домишко, глядя подслеповатыми окнами на дорогу, будто кого-то ждет. То ли детей, что выросли под его кровом, то ли хозяина. Но не дождется. Все уже на других берегах.

В свой семьдесят восьмой день рождения, ранним утром второго августа 2010 года, я оказался на борту «Боинга» компании Люфтганза, который готовился к перелету из Франкфурта-на-Майне в Москву. Нам с дочерью Ксенией, как припозднившимся на регистрацию (внук Витя долго вспоминал, где припарковал накануне свою машину), достались самые не престижные места в хвосте самолета. Но это никак не повлияло на праздничное настроение. Дочь а также Витя и Ксюшин жених Жиль поздравили меня еще в шесть утра, но чего-то мне не хватало, и я по дочкиному мобильнику позвонил в Майнц жене, с которой расстался накануне вечером. Взволнованная Галина не сказала мне ничего необычного, чего бы я не слышал от нее в этот день по утрам, но все же мне стало приятно, и я успокоился. Можно было жить дальше.

Если все устроится, как задумано, ближе к закату солнца мы с Ксюшей должны оказаться под городом Суздалем, в деревне Новоселка на реке Нерли, где сорок четыре года назад, сраженный красотой пейзажа и величием древности, я купил дом и жил в нём с семьей летними месяцами на протяжении десяти лет, а последние тридцать четыре года, с тех пор, как распалась семья, ни разу его не видел. Сегодня дом принадлежал Ксюше, она ехала с намерением учинить в нём кое-какой ремонт, о чём договорилась с одним знакомым по телефону. Кроме того, ей хотелось повидаться с друзьями детства и юности.

Я уж и не чаял в своей долгой жизни, насыщенной головокружительными событиями и необратимыми переменами, когда-нибудь повернуть время вспять и оказаться в местах и среди людей, которые, казалось, навсегда были для меня потеряны. Я чувствовал себя добровольным изгоем, а вернее, смирившимся страдальцем судьбы, управлявшей моей доброй волей.

И вот новый поворот, совсем уж неожиданный.

Некоторые опасения по поводу тягот такого сложного путешествия у меня, конечно, имелись, но не они были причиной моего отчаянного сопротивления. Краем сознания я всё время думал: а что же скажет Галина? И тут жена меня удивила.

– Да когда ж тебе ещё такая возможность представится? Конечно, поезжай.

Как я был ей благодарен за это великодушие.

Ближе к отлёту возникли и вполне реальные сомнения. Российское телевидение, обычно такое сдержанное, день ото дня нагнетало тревогу, сообщая о всё новых и новых пожарах в центре России, о сгоревших деревнях, о погибших людях, об огненных смерчах, преодолевающих все препятствия по верхушкам деревьев, об огненном пекле в районах торфяников. Целые области переходили на чрезвычайное положение и среди них соседствующие с Владимирской – Нижегородская и Рязанская. Да и во Владимирской горели леса в районе Коврова и торфяники возле Гуся-Хрустального. Сводки погоды ежедневно сообщали о температурных рекордах, прогнозы на ближайшее время были неутешительны: днём около сорока. И наконец, дымный смог охватил Москву. В перечне хронических заболеваний, с которыми противопоказано пребывать в задымленных районах, значились и две мои опостылевшие хворобы. Ксенина мама категорически настаивала, чтобы мы сдали билеты: «Врачи советуют уезжать из Москвы. Нормальные люди – оттуда, а вы туда». В этом был свой резон. Но телефонные вести из Суздаля успокаивали: «Да ничего страшного, как жили, так и живём, жарковато, конечно, зато чаще купаемся». Ну да, лесов у нас нет, торфяных болот тоже, сплошной чернозём – это ведь суздальское ополье, гореть там нечему. Галина, не склонная к панике, отдала вопрос на наше усмотрение. А когда всё было решено, напекла пирожков в дорогу.

И вот мы летим. В самолёте умиротворённые пассажиры заняты завтраком. Наконец, тележка докатывается до нас.

– Соки, вода, пиво, вино? – с неугасимой улыбкой спрашивает бортпроводница.

В Германии ранним утром принято пить сок. Но дочь говорит:

– Вина, пожалуйста! У моего папы сегодня день рождения.

– Ах, та-ак? – расцветает бортпроводница. – Поздравляю вас. – И подаёт нам рубиновое каберне.

Мы чокаемся. В душе моей всё цветёт – это уже пятое поздравление. С каждым годом их становится меньше. Сегодня Илья-пророк. В этот день гремит гром, низвергается дождь, вместе с ним падает льдинка, и вода в реке становится холоднее. Но что-то не похоже, солнце над самолётом палит неустанно и в небе ни облачка.

Бортпроводница возвращается, в руках у неё нераспечатанная бутылка вина:

– От имени экипажа… наши поздравления…

Ну, это уж слишком. Я смущён… Распитие отложим до вечера.

Вот выдержки из газетных новостей 30 июля 2010 года, с которыми мы ознакомились в самолете:

«Огненные штормы, которые также называют огненными смерчами или огненными торнадо, возникают в очагах природных пожаров, разбушевавшихся на территории России, в предыдущие годы такого не наблюдалось, сообщили в МЧС РФ.

За сегодняшние сутки возникли более 700 пожаров. Но в результате работы пожарных и спасателей более 80 % пожаров ликвидированы.

Однако прогноз на ближайшие дни неутешительный: жаркая сухая погода будет стоять на протяжении нескольких дней на территории Центрального и Приволжского округов.

В результате перехода на населённые пункты сгорело 1257 жилых домов, без крова остались 2825 человек, которые размещены в 12 пунктах временного размещения.

По последним данным МЧС, жертвами природных пожаров стали уже 25 человек».

И хотя мы ехали в самое пекло, мы, по российской привычке, были убеждены, что нас-то эти страсти минуют.

И вот мы в Домодедово. Чем на родине хорошо, что здесь всегда готовишься к худшему. И ничто тебя особенно не удивляет. Автоматы по обмену денег не работают – ну, так что же, где-то же ведь есть банк. Из трёх дверей две закрыты? Так одна-то работает! Таксисты-бомбилы окружают плотным кольцом и загибают несусветную цену, а потом еще метров двести преследуют, чуть снижая – ну, так где-то тут есть автобус до метро. А вот и он! И даже с кондиционером. Тротуары всё же не профилированные, чемоданы приходится поднимать… Ну-у, завёл!.. Родине надо уметь прощать. Она-то тебе прощала.

В Москве дыма нет, но жара нестерпимая. В глотке пересыхает, и мы немедленно покупаем две бутылки тепловатой воды. Так и идём, прихлёбывая. Наша цель – Курский вокзал. Но вот к чему я был не готов, что в метро нет пандусов, лишь ступенчатые переходы. А в чемодане семнадцать килограммов, почти в шесть раз больше, чем мне дозволено. Ксюша, задыхаясь, тащит свои четыре багажных места да ещё успевает заботиться обо мне. Ну, так вы чего, граждане, кто вас неволит, путешествуйте налегке! Или сидите дома.

Но вот на Курском нас ждёт награда: поезд-экспресс на Нижний Новгород с единственной остановкой во Владимире стоит под парами, в кассе есть билеты, а в вагоне – кондиционер. Вместо сорока становится двадцать три градуса, и вот мы мчимся мимо дачных платформ, мимо посёлков и городков, попивая чай с домашними пирожками. За два с половиной часа пути мы не видели серьёзных пожаров, лишь местами где-то вдали висело дымное марево. И это укрепляло наш оптимизм. Но ровно до тех пор, пока мы не оказались на пустынной платформе станции «город Владимир» посреди целой сети железнодорожных путей. Ощущение было такое, что мы попали в горячо натопленную русскую баню, где преждевременно закрыли заглушку. Нос и глаза заволокла дымно-воздушная смесь, неподвижная и густая. А впереди вздымалась высокая крутая и крытая лестница, ведущая на переход. И конечно, без пандуса… ну, вот ещё, что за прихоть. Но зато ведь это Владимир, вон на холме в сизой дымке тускло светятся золотые главы Успенского собора!

Вверх мы как-то доволоклись, а вниз нам помогла молодая пара, случайно наткнувшаяся на нас в переходе.

– Ну, а теперь-то вам куда? – спросил мужчина.

– Так ведь на автобусную станцию.

– Вон она на горке. А куда едете?

– Нам, в общем-то, в Суздаль…

– В Су-уздаль?..

– А вы случайно не на колёсах? – спросил я.

– Мы-то?.. – он переглянулся со спутницей. – Ну, ладно, время у нас есть, пожалуй, вас довезём.

– А за сколько? – спросила Ксюша.

– Не знаю… мы этим не занимаемся. Сколько дадите, поехали.

И вот мы помчались по Суздальскому ополью, по мягким его холмам с раскаленной, потрескавшейся землёй, с редкими перелесками и деревнями, задёрнутыми перламутровой завесью, словно туманом.

– Где же горит? – спросил я.

– Из Коврова приносит. Пока ветер не переменится, так и будет висеть. – Помолчав, мужчина сказал: – А курить-то вам лучше бросить.

– А откуда вы узнали, что я курю?

– Так у вас астматический бронхит. Вы же хроник, что я, не слышу?..

– Вот это да-а!.. – восхитился я точности диагноза.

– Это моя специальность.

– Так вы врач?

– Мы оба врачи.

– Ну, и откуда едете? – спросила женщина, обернувшись.

– Мы-то?.. – замялся я. – Мы из Петербурга.

– У нас там дом в деревне, в четырёх километрах от Суздаля, – сказала Ксюша. – Знаете, Кидекша, Новосёлка…

– Вот, смотри-ка, из Петербурга к нам ездят, – сказал мужчина. – И давно здесь не были?

– Я была в прошлое лето, – сказала Ксюша.

– А я – тридцать четыре года назад, – пробурчал я своим прокуренным голосом.

– Тоже срок, – отозвался мужчина.

Так мы и ехали, удивляя друг друга.

Помолчав, женщина сказала:

– Нет, вы не из Петербурга. Вы из-за границы.

– Да, это так, – сказала Ксюша, смутившись. – Мы из Германии. А что, заметно?

– У вас другая интонация. Акценты другие…

О чём-то они ещё говорили, но я уже плохо слушал, потому что машина сбавила скорость и въехала в город. Он возникал передо, мной, дом за домом, из глубины прошедших десятилетий, будто нехотя освобождаясь то ли от дымной пелены, то ли от тумана моих снов, грёз и литературных фантазий. Годы не изменили его силуэта, только резче обозначили белизну церквей над зелёными кущами, прибавили красок и позолоты. А череда деревянных домов, утопающих в вишнёвых садах, так и застыла в тихом очаровании русского уездного города, чуждого модным веяниям и переменам.

И вот исход длинного-длинного дня (а точнее – трех с половиной десятилетий), знойный вечер, венец нашего путешествия. Мы сидим в Новоселке, в доме Наташи Корниловой, подруги Ксении. Из окна на другой стороне улицы виден наш дом.

– Я слышала, – говорит Наташа, обращаясь ко мне, – что у вас сегодня день рождения. Подарка у меня нет. Но я хочу преподнести вам… я думаю, вам будет приятно… я сохранила…

И передает мне табуретку из мосфильмовских досок, уцелевшую от нашего растащенного, растерзанного дома. Я чуть не заплакал и прижал табуретку к груди.

Вот чего жизнь с нами делает!

Я проснулся рано, по-стариковски, в полшестого утра. Кряхтя и прихрамывая, как и положено, вышел из калитки на улицу и оказался перед своим домом, сиротливо притаившимся в зарослях сирени на другой стороне улицы. Какой он крошечный по сравнению с соседними каменными хоромами, ещё недостроенными. Или с тем, в котором мы с дочерью остановились – трёхэтажным рубленым особняком. Но стоит прямо, не перекосившись, и смотрит на меня пристально и чисто своими тремя окошками. Так и смотрели некоторое время друг на друга. Я подошел, поклонился ему, но войти за металлическую сетку, которой он был ограждён, не получилось: за нею стояла матёрая, чуть не в мой рост, крапива.

Солнце, какое-то слепое, затянутое дымно-облачным маревом, висело над лесом, контур которого едва угадывался. Дым отечества скрадывал перспективу улицы и справа, и слева, при желании можно было вообразить, что это утренний туман, но в траве не было ни росинки. Дыхание тщетно искало привычной утренней свежести, но жить можно было и так, и даже кашель не беспокоил.

Я не спеша двинулся к «стрелке», туда, где в Нерль впадает речка Каменка – место, с которого и открывается поразивший меня некогда вид.

Немного не дойдя до меня, к дому Хромушиных сворачивает седобородый мужчина с двумя собачками на поводках, что-то знакомое чудится мне в складе его лица.

– Вы не Саша? – спрашиваю.

– Да. А вы кто?

– А я отец Ксени, Алёши.

– А, дядя Володя!..

Он улыбается, но останавливаться не расположен, дочь потом объяснит мне, почему.

Вот уже и седобородые называют меня «дядей». Он не знает, что в повести «Вот моя деревня», где пытался описать деревенскую «вольницу», я назвал его Гошкой Кувариным.

«Стрелка» и весь береговой откос, как и прежде, замусоренный, заросла кустарником, какими-то случайными сорными деревцами и, чтобы увидеть полную кидекшанскую панораму, надо было слегка сойти вниз. И вот, наконец, она снова предстала моему взору. Храмовые строения лишь слегка просвечивали сквозь дымную пелену, как когда-то, в детстве, просвечивали сквозь матовую бумагу переводные картинки. Я сел на лавочку и закурил.

Тяга моей дочери к новосельскому дому была, конечно, ностальгически-духовного свойства. Практического значения он не имел, жить в нём было некому. А вот приехать, окутаться сладковато-горькой печалью, попытаться удержать детство и всех, кто при этом был, услышать, вернее, почуять вкус, запахи и голоса того времени… Да кого же к этому не тянуло? Мнилось мне, что моё присутствие вместе с нею в деревне может заполнить некий пунктир в отношениях между нами, снять мучительную недоговорённость и этим как бы замкнуть круг.

– Ксюша, что же ты так долго прятала от нас папу? – спрашивает наша хозяйка Наташа.

– Ну, во-первых, он меня не любит…

Все, кто сидит за столом, смеются, видимо, не впервые слышат эту пластинку. Смеётся и сама Ксения.

А за столом в просторной и высокой, с бревенчатыми стенами комнате, кроме нас и Наташи, сидят три её дочери – Полина, Мила, Катя – и сын Коля. Но это ещё не всё. По лавкам, как сказано в поговорке, даже не семеро, а восьмеро: дочь Полины Лиза, грациозное существо одиннадцати лет отроду, и двое «мелких», как их тут называют, Милины сыновья – глазастики Стёпа и Петя. Казалось бы, какая наполненная семья – все возраста представлены, от тридцати пяти до полутора. Наташе всего-то чуток за пятьдесят, а так много успела сделать для себя и для государства. Но торжество материнства для Наташи не исчерпывается этим, вернее исчерпывается лишь наполовину. Ведь в Петербурге, откуда они все родом, у неё еще четверо! Четверо вполне самостоятельных сыновей. И судя по телефонным переговорам, с жизнью своей и делами вполне справляются. Господи, с одним-то намаешься, с двумя – и слов нет! А тут восемь душ. Восемь ртов. Восемь живых организмов. Восемь характеров.

И ведь язык не повернётся сказать, что мать этакого семейства, Наташа Корнилова, «измотана», «замучена», «заморена» или вообще сбилась с ног в круговерти проблем, которые, конечно, как в любой семье, есть и без их решения никуда не деваются. Сказать-то хочется как раз другое: смотрите, какая интересная женщина, статная, ухоженная, спокойная, с чувством женского достоинства, с сознанием уверенности в себе. Она – театральный художник, специальность её – сценический костюм. Карьера её вполне успешна. Теперь ей помогает Полина, тоже художник по образованию.

– Сдавали мы как-то театральный занавес в Минском театре, – рассказывает Наташа. – Худсовет принимает без замечаний, главреж доволен, вдруг он говорит: «А что это там за младенец в кулисах плачет?» А это мой двухнедельный Коля. Коленька, дай, я тебя потискаю… – привлекает она к себе младшенького, впрочем, тринадцатилетнего. – Ты же у меня самый маленький.

Коля уворачивается:

– Мама, ну, я уже большой… Это нехорошо для мужчины. От этого бывает… дядя Володя, как это называется?

– Инфантильность, – подсказываю я, вполне зная, что это такое.

Наташа смеётся:

– Вот так они и уходят.

И отпускает Колю.

Двадцать семь лет назад она приехала в Новоселку погостить у подруги, здесь встретила своего суженого, Сергея. Тут они и остались. Жили сначала в одном доме, потом купили другой – кирпичную лачугу нашей соседки тёти Кати, которая постоянно жила в Иваново. Отважные, надо сказать, были люди, масштабные, если ещё при социализме, в 1983 году спроектировали не какой-нибудь дачный домик с верандой, а трёхэтажную хоромину на большую семью. (Впрочем, и семейный проект был адекватен архитектурному). Получился самый красивый дом в нашей деревне – с островерхой крышей, с высокими решётчатыми окнами, на фундаменте из дикого камня. Что-то есть в нём от скандинавских шале. Ветерок, я думаю, дул с северных морей. Сергей был капитаном морского сухогруза. Говорю «был». Потому что три года назад его не стало. Он погиб не в море, а на суше от сердечного приступа. От него остался дом, семья и дубовая роща. Десяток коренастых тёмно-зелёных дубов, выращенных им когда-то на ленинградском подоконнике из желудей, мощно произрастают на участке позади дома. И меж ними пронзительно стройные светящиеся сосны. И от того кажется, что в воздухе всё время звучат две струны: басовая и альтовая.

На другой день ещё два местных жителя признали меня «дядей». Но сначала я сам нашёл себе «тётю». Это была морщинистая старушка, вдова Володьки Морозова, благодушного пьяницы и матерщинника, который ещё в семидесятые годы пропил свою жизнь. Все её звали «тётей Любой» и уважали за добрый нрав. Я в прежние времена звал её просто Любой, а тут поддался общественному этикету, но она быстро вернула меня на место.

– Так ты, наверное, не моложе меня?..

Оказалось, что всё-таки на четыре года моложе.

Я попросил у неё какую-нибудь старую косу, чтобы убрать крапиву.

– Пойдём, я дам тебе косу.

Когда пришли, она уточнила:

– Косу я тебе не дам, ты её посадишь, а вот бери серп.

Вот тут и появился «племянник».

– Дак это Алёшкин отец, дядя Володя, так, что ли?..

– Вот именно.

Был он мой тёзка, значит, Володька Морозов-младший. От родителя он унаследовал не только имя с фамилией, но и умение с утра находить выпивку, а по этой причине был слегка навеселе.

– Володька, – сказал я, – может, ты мне скосишь? Я заплачу.

– Конечно, скошу, о чём разговор!

– Ну, так пошли.

– Но не сегодня. Завтра скошу. Чего там косить-то, раз плюнуть.

– Ну, так, может, сегодня?

– Нет, завтра.

– А сегодня чем занят?

– Сегодня-то?.. – Он усмехнулся самодовольно. – Сегодня пить буду. А завтра приду. Косить-то там нечего.

– Да не придёт он. Теперь это на две недели, уж я-то знаю, – беззлобно откликнулась Люба.

Она и на мужа не злилась, когда он бросал её в самый разгар огородной страды.

Солнце пекло нещадно, воздуху не хватало, и я часто прерывал работу, уходя в тень, а серп оставлял на траве. Тут его и приметила Люба, гулявшая неподалёку:

– Серп-то тебе больше не нужен? Я заберу его, он у меня знаешь откуда, из Кировской области привезён после войны, нам там выдавали…

Так я и остался со своей крапивой.

Потом пришёл Мишка, тоже моего Алёши приятель.

– Я был помладше его, сильно мы не дружили… Но курить вместе начинали, да-а… вон там, в церкви.

– А крапиву ты мне не поможешь скосить?

– А я сейчас на рыбалку, дядя Володя… Там посмотрим, вы заходите… – И уже на ходу, обернувшись: – Лучше заходите с вином!..

Раньше всех от лёгкого заработка уклонился седовласый Сашка Хромушин, который первым распознал во мне «дядю». О том, что он выкосит участок, а заодно снесёт старый сарай, Ксюша договорилась с ним по телефону ещё из Германии. Но увидев свой дом, буйно заросший по самые окна, она искренне изумилась.

– Саша, что же ты не сделал, ведь ты обещал! – вскричала она при встрече.

– Обстоятельства переменились, – буркнул мой герой, не останавливаясь, не снисходя до объяснений.

В том, что обстоятельства и впрямь сильно переменились в этой некогда образцовой зажиточной семье, я-то заподозрил ещё накануне, увидев покосившийся забор, заросший бурьяном.

Да-а, погорячился я когда-то, сочиняя повесть «Вот моя деревня», живописуя нашу деревенскую «вольницу» в идиллических тонах. Ну, так был-то я начинающим и писал, как принято было тогда, «в назидание». Была вольница, вольница и осталась.

– Да что вы маетесь, – сказала Наташа. – Крапиву вам мой Коля скосит. Коля, доставай бензокосилку!

Коля, новый мой друг, впрягся в бензокосилку, помахал, сколько было сил, прямо скажем, старался, но быстро умаялся.

В конце концов, с крапивой расправились рабочие с соседней стройки, что шла рядом с нами, на бывшем участке Юрки Богатырёва. Скошенное они забрали с собой на прокорм свиньям. Стройка была церковная, заказчиком считался отец Виталий, священник церкви Михаила Архангела на Михалях, что при въезде в Суздаль. По пути в Кидекшу от реки Каменки было видно, как она там, вдали, за Владимирской дорогой светится золочёными маковками и куполами.

Ах, как радостно после очень долгой разлуки, когда кажется, что все о тебе и думать забыли и даже не задаются вопросом, живёшь ты на свете или уже нет, встретить людей, которые открывают тебе объятия, да ешё говорят, что нет, не забыли, читают твою новую книгу, и на месте не могли усидеть, узнав, что ты здесь.

Вот так, в сиянии улыбок, в восторженных восклицаниях встретились мы с четой Осетровых из Кидекши, Андреем и Леной, когда они вышли из машины возле Наташиного дома. Ксения-то виделась с ними и в прошлом году, а я, пожалуй, тридцать пять лет назад.

– Нет-нет, – говорит Андрей, – мы виделись с вами и позже, во МХАТе, где я работал старшим энергетиком, а вы читали на труппе пьесу «Колея», и после чтения я к вам подошёл, помните?..

Помнил, но смутно. Было это в прошлом веке, году в 86-м.

Андрей и мой Алёша в молодости дружили. Дружили крепко, так что, по словам Алёши, даже «кровью расписывались» в том, что они братья по духу. Андрей был коренным суздалянином, сыном известного художника-реставратора Александра Андреевича Осетрова, работавшего в музее. А мой Алексей, уйдя из семьи, жил одно время со своею барышней в Новосёлке, работал официантом в суздальском ресторане, а после работы играл в ансамбле. И вот на очередной день рождения он пригласил суздальского друга Андрея и подругу детства из Кидекши Лену Шипунову. Вот здесь, в нашем домике напротив, лет тридцать назад они и познакомились. И с тех пор не расставались. У них бо-ольшая семья! Страшно сказать, двенадцать детей! И по слухам, семья счастливая.

Андрей ныне священник. Отец Андрей служит в церкви святого Стефана в Кидекше, в той, что была построена как «зимняя» в 1780 году рядом с храмом Бориса и Глеба. А Лена, стало быть, не только многодетная мать, но и матушка.

Лену-то я знал с детства, у меня на глазах, можно сказать, выросла.

В том же году, что и мы, в 1966, московская семья Голядкиных купила крестьянский дом в Кидекше, на берегу Нерли, на самом краю села. Это были две сестры – Наталия Дмитриевна и Ольга Дмитриевна, типичные коренные москвички с Патриаршьих прудов, наследницы разорённого старомосковского быта, фрондёрства, аристократизма и, поневоле, толстовской идеи опрощения.

Приезжал к ним брат, Андрей Дмитриевич, бывший зэк с большим стажем, так называемый, «повторник», то есть отсидевший первый срок ни за что, а второй за то, что отсидел первый. Он приходил иногда ко мне в Новосёлку, и мы с ним проводили время в беседах. Он не винил и не осуждал тех, кто сломал ему жизнь, а лишь растерянно улыбался, как бы говоря: «вот видите, как всё неудачно получилось».

У Наталии Дмитриевны была дочь Маша, у Маши росла дочь Лена. Красавица Маша, статная, высокая, гордая, с длинной косой, создавала новую тогда у нас в стране науку экологию. Поэтому Лена жила всё лето с бабушками. В какой-то поездке Маша попала в транспортную аварию, из которой ее извлекли со сломанной шеей. Закованная в гипс, она лежала в одной из московских клиник в жутком состоянии духа от ожидавших её перспектив, так что лечащий врач был не на шутку встревожен и профессионально её подбадривал. Но его профессионального умения не хватало, и тогда, согласно легенде, он позвал на помощь своего друга Сашу Дулова. Будучи автором и исполнителем довольно популярных песен, друг, молодой и самонадеянный, явился с гитарой. Это в те времена тоже было новым и весьма престижным в интеллигентной среде занятием. Саша посвящал ему только досуг, поскольку занимался научной работой в области химии и был кандидатом наук.

Пел он ей, конечно, «Хромого короля», песни на стихи Горбовского, Шефнера, Рубцова, Кушнера. Пел песни и на собственные стихи. Так он приходил в больничную палату каждый вечер, и понемногу Машина депрессия, как и следовало ожидать, отступила.

Закончилась эта история как в доброй сказке: Маша выздоровела, стала его музой и женой и родила ему сына.

Мы приехали, когда Саши Дулова в живых, к сожалению, не было. Он покоится на маленьком кладбище в Кидекше, согласно его завещанию.

– Знаете что, – сказала Лена. – Я имею от мамы поручение. Она просила меня привезти вас к ней, это в пяти километрах отсюда, в Минчакове. Там есть несколько домиков, один она предоставит в ваше распоряжение, и вы сможете жить в нём, сколько захотите.

Мы с Ксеней и Наташей переглянулись.

– Конечно, поезжайте, – сказала Наташа.

– Ну, насчёт жить… это вряд ли. Всё-таки тут дела. А навестить Машу нужно обязательно!

И мы поехали. Отец Андрей и матушка Елена повезли нас через старинное село Глебовское, через славный город Суздаль, мимо Спасо-Евфимиева монастыря и далее по Ивановской дороге. Повсюду, сколько хватало глаз, стоял дым, но в машине был кондиционер, и мы, наконец, продышались.

На опушке молодого соснового леса, возле деревянного коттеджа стояла высокая, статная Маша Черкасова, красивая, гордая, как и прежде, только вдвое старше, чем я её знал.

– Как жаль, – воскликнула она после приветствий, – что вы не увидите наших пейзажей, наших великолепных далей!

Но и сквозь дымную пелену можно было понять, какая здесь раскинулась красота. Волнистая равнина, кое-где тронутая кустарником, уходила к речному берегу и далее к лесам, мутный контур которых едва очерчивал небесную линию. Здесь же, в молодой сосновой поросли, прятались несколько незатейливых домиков, образуя крошечную колонию, происхождение которой Маша скоро нам объяснила.

На вечернюю трапезу мы устроились за длинным самодельным столом позади Машиного дома и, не переставая удивляться чуду этой нашей нечаянной встречи, сбивчиво и торопливо рассказывали друг другу о новостях.

Первой и главной темой был, конечно, безвременный уход Саши Дулова. Здесь они вместе жили, здесь он создавал свои песни, эти пейзажи и эти сосёнки принадлежали также ему, равно как Маше. И место это стало, по сути дела, Сашиным мемориалом. Дом увешан его фотопортретами, выполненными Машей (оказалось, что она замечательный фотохудожник), у неё даже есть отдельная келья, где она каждый день, в полутьме, остаётся наедине с его голосом. Говорит она о нём так, что, кажется, будто он где-то неподалёку, сейчас придёт, возьмёт гитару и запоёт песни, которые когда-то вернули её к жизни. Ну, а 15 мая, в день Сашиного рождения, Маша проводит здесь музыкальный фестиваль. Приезжают друзья из Москвы, постаревшие барды, убелённые сединами «шестидесятники», собирается молодёжь всей округи, в этом году было человек двести, и вот так, в условиях туристского слёта, проводят они, припеваючи, один день, потом второй, а то и третий.

– Ну, а откуда же домики?

– А это наша премия, – ответила Маша. – Премия за проект по Суздалю.

Тут, чтобы что-нибудь понять, надо соединить воедино застольные сбивчивые рассказы с тем, что я позже вычитал в интернете.

В молодые годы Маша Черкасова писала диссертацию по экологическим проблемам Алтая, работала в Институте охраны природы, редактировала «Красную книгу СССР». Ну, а в новые времена, на волне перестройки, будучи человеком независимым и правдолюбивым, отважилась организовать Центр независимых экологических программ (ЦНЭП). Её соратниками в этом деле были такие же амбициозные, как она, молодые учёные – биологи, химики, медики. И надо же, им удалось отклонить грандиозный проект Катунской гидроэлектростанции в Горном Алтае, доказав, что он экологически и социально опасен. Потом они взялись за экспертизу проекта высокоскоростной магистрали Москва-Петербург. А дальше замахнулись на экологические последствия космической деятельности, проблемы здоровья детей, ну, и так далее. И всюду их экспертные оценки глубоко расходились с официальными данными. Центр получил известность в международных экологических организациях. Мария Черкасова была назначена координатором Евразийского отделения Международной сети «Здоровье детей, окружающая среда, безопасность». Потом стала лауреатом премии «Глобал-500» – программы ООН по окружающей среде. Её, кроме того, номинировали в программу «25 женщин мира – лидеров экологического движения».

Но надо признаться, что отдельной, почти личной болью директора Центра была Суздальская земля. Желающих похозяйничать, поэкспериментировать в этом заповедном крае было немало. Шальные деньги новых миллионеров требовали эффектного вложения. И когда европейский Фонд по сохранению природного и культурного наследия объявил конкурс на проект природно-культурного парка «Суздальская земля», разработка ЦНЭПа была признана лучшей и получила первую премию. А далее независимые экологи создали Суздальский детский экологический центр и повели интереснейшую работу по школам. Вот по этой причине, когда они обратились к местным властям с просьбой выделить им участок земли для строительства небольшой научной колонии, их просьбу уважили. На деньги, полученные в качестве премии, они и построили эти домики.

Пока мы выясняли эти подробности, из тёмных сосновых зарослей возникла пожилая интеллигентная дама, которая была представлена как Надя, учёный-лесовод и, что само собой разумелось, независимый эколог. И разговор тут же естественным образом перекинулся, словно огонь на сухое дерево, на злободневную тему пожаров. Уж они-то знали, о чём говорили, Маша и Надя. Доставалось и Президенту, и депутатам, и чиновникам, и научным экспертам, продавившим такой преступный «Лесной кодекс», последствия которого мы, как и миллионы людей, ощущали сию минуту в своей гортани. Разошлись мы далеко за полночь. Мы с Ксеней ночевали в Машином доме, а она ушла в свою келью, к Саше Дулову.

Последний стих, который был записан женой Дулова с его слов, звучит так:

Суздалю одно время и в самом деле грозила участь стать местной «Рублёвкой». Под коттеджную застройку и другие причуды вроде лодочной станции или ларьков с медовухой было обречено более десятка лугов в черте города, в пойме реки Каменки. Чиновники суздальской мэрии, верные принципам своего греховного сословия, были уже готовы ради своей, пусть даже небольшой личной выгоды пожертвовать всем лучшим, что, по сути, не имело цены: и красотой, и святостью, и историей, и уникальными ландшафтами, и репутацией красивейшего города в мире. И уже начали кощунственную торговлю, и довели бы её до конца, если бы не поднялась мощная волна несогласия. Громче всех звонил в колокола, конечно, владимирско-суздальский заповедник, ему вторили общественные организации, газеты и телевидение, в общем хоре слышны были голоса рядовых горожан. Газетные заголовки, в прямом смысле кричали: «Есть ли управа на суздальского мэра?», «Суздаль – это не площадка для застройки», «Суздаль в России – один». Вопль стоял по всей Руси великой.

И докричались. Мэра сняли с должности. А за ним и второго. Добились, что в границах города, которые окончательно оформились в 18 веке, земля со всеми её лугами, речными поймами, обрывами, оврагами силой закона была объявлена заповедной. Здесь теперь ни разрушать, ни строить права никто не имеет.

Сколько я помню, Суздаль всегда за что-то и с кем-то боролся. Заводилой была, как водится, интеллигенция: музейные работники, журналисты, учителя, но в прежние времена, когда всё было общее, рядовой обыватель дремал в сторонке. Зато теперь, когда каждому дозволялось завести собственное дело и иметь от этого прибыль, а шальная удача ушлых людей резала глаза, вызывая ревнивое несогласие и желание «отобрать и поделить», проснулся и обыватель. Идея незыблемости «бывалошнего», то есть, старины, казавшаяся прежде баловством и причудой приезжих, захватила всё население, поскольку несла и общую славу, и личную выгоду. Иной город хвалится тем, сколько построил нового, какие произвёл перемены. Слава и процветание Суздаля зиждется лишь на том, что он ничего не построил и никогда не построит, а всё оставит, как было. Суздаляне хоть и не сразу, но сообразили, что получают пожизненную ренту по вкладам прежних поколений. Возгорелась и эстетическая чувствительность, чувство истории, гордость за свою малую родину, местный патриотизм. Ну, а кто может остаться равнодушным, зная, что родной город – один из самых насыщенных на планете памятниками истории и культуры: на девять квадратных километров их около двухсот. А ещё – окрестности.

Десять тысяч горожан принимают до пятнадцати тысяч гостей в день, предлагая не только музей под открытым небом, но и «услуги». Это неказистое слово, оставшееся в наследство от советского «ненавязчивого сервиса» и подразумевавшее в прежних гостиницах не более, чем утюг или кипяток из титана, в нынешнем Суздале получило такое богатое наполнение, какого не имело никогда в прошедшее тысячелетие. Чего пожелаете? Конный экипаж? Пожалуйста! Шведский стол? Ради Бога! Стерляжью ушицу с крымской мадерой? Сию минуту будет! Гурьевскую кашу на завтрак? Извольте, но заказывается накануне, поскольку готовится четыре часа. Услуги предлагаются на каждом шагу, на любой вкус и даже каприз, на любой достаток, на любое социальное положение. Найдут своих клиентов и никогда друг другу не помешают китчевая «Крестьянская изба» и гламурный «Суздаль-клуб отель» с горничными в кружевах и белых перчатках, тривиальный сувенирный лоток с матрёшками и антикварная лавка с кузнецовским фарфором, финская сауна с ароматными травами и русская парная баня с дубовыми вениками. Спрос рождает предложение. Прискучили иконы? Идите в музей восковых фигур. Нужен боулинг – пожалуйста, боулинг. Хотите фитнес – вот вам фитнес. Молодая российская буржуазия быстро устаёт от духовной пищи и в самом сакральном месте никогда не откажется от плотских утех.

Ну, а для тех доброхотов, кто, высунув язык, бегает от музея к музею, есть подножный сервис, демократический. Как я был благодарен бабушке, возникшей на моём пути, на Кремлёвской улице с клюквенным морсом («Погодите, я дам вам похолоднее».) Неподалёку от неё старый бородатый матрос самозабвенно наяривал на баяне «Ой вы, ночи, матросские ночи, только море да небо вокруг!» А в открытое окно приветливый мастеровой звал зайти посмотреть, как он реставрирует предметы старинного быта. Это уже была не «услуга», а работа души.

Возле торговых рядов с роскошными бутиками и барами старушки-огородницы разложили на лавках помидоры и огурцы. Огурцы в Суздале всегда продавали «душевно», что естественно вылилось в ежегодный «Праздник огурца». Вот только картошка нынче не налилась – продаётся какая-то мелочь.

Старушка с муромскими и вязниковскими огурцами в Суздале была всегда. А вот инициатива, изобретательность, фантазия в обслуживании приезжих – это достижение нового времени. Так же как доброта, отзывчивость, радушие, отмеченные во множестве интернетовских отзывов. Надо же, разбудили! А то уж можно было подумать, что мы только и умеем огрызаться и покрикивать друг на друга.

Рядом с богатством, изысканностью, избытком суздальских «парадных комнат» здесь, надо признаться, также идёт своя, параллельная жизнь горожан, скромная и незатейливая, если можно так сказать, жизнь «людской». На передний план здесь выходят иные ценности, нежели те, что интересуют паломников, иные представления об историческом времени. И вполне естественно, согласно всем пропагандистским канонам провинциальной общественной жизни, возникает стихийное движение «Суздаль, вперёд!»

Здесь свои понятия о красоте, роскоши, и комфорте. Дом культуры приглашает суздалян на выставку-продажу «красивых фабричных пальто» из Пензы и обуви из Белоруссии. Профучилище набирает молодёжь на обучение профессиям повара, парикмахера, продавца, автомеханика и цветовода. Газета извещает о продаже домов, квартир, срубов, гаражей, дров берёзовых, поросят, цыплят и мёда цветочного (цена – 335 рублей за 1 кг.). А также о том, что 15 августа у городского рынка будут продаваться куры-молодки (белые, рыжие, привитые).

Как в старину, идёт бесконечная чиновничья распря, кому «княжить», кому осваивать городской бюджет, владеть собственностью. Стороны одолевают друг друга судебными исками, газетным красноречием, а то и старыми народными средствами «понуждения к миру» – поджогом дома или порчей автомобиля. И как водится, все городские проблемы сваливаются на «тяжёлое наследство, доставшееся от предшественника». Год от года «наследство» никуда не девается, а только множится.

В городе есть шесть автобусных маршрутов, но дороги разбитые, все в колдобинах. Имеются банковские автоматы, но отсутствует вечернее освещение. Каждый час прибывает автобус из Владимира, но автовокзал в полуразрушенном состоянии и, конечно, без туалетов. Изваяна фигура «бабушки с огурцами» в память о «нелёгком труде суздальских огородников и садоводов», а на Троицком кладбище прозябают в запустении могилы знаменитых, в том числе, почётных горожан, оставивших след в истории города.

В «людской» своя гордость и своё понимание истории. На собранные средства и с помощью меценатов горожане установили памятник, как всюду подчёркивалось, «поэту-подводнику» Алексею Лебедеву. Знатных земляков увековечивать надо, это справедливо, но крупногабаритная фигура сидящего «своего» парня в тельняшке (кстати, в явном противоречии с масштабом поэтического дарования) возникла недавно в суздальском кремле, в полусотне шагов от Рождественского собора. Была дискуссия и среди земляков, и за пределами города. «Слушайте, ну, у нас же Долгорукий, Пожарский, Сперанский без памятников обходятся – говорили одни. – А в честь Лебедева названа улица, мемориальная доска есть на доме, может быть, хватит?». «Но он же подводник, кронштадтский моряк, а значит, герой войны, хороший поэт и вообще «наш», – отвечали другие. – А кто ваш Сперанский?» Эта точка зрения и победила. А ведь спроси – никто не приведёт ни одной строки.

К слову сказать, в Суздале сейчас стихотворная эпидемия. Не проходит недели, чтобы на последней странице «Суздальской нови» не появилась целая россыпь причудливо рифмованных поздравлений, украшенных розочками. Вот таких, например:

Шестого августа в Кидекше был храмовый праздник в память святых великомучеников Бориса и Глеба. Отец Андрей пригласил нас принять участие, да мы бы и так пришли, без приглашения. Новосёлка относится к Кидекшанскому приходу, поскольку собственная церковь в честь тех же святых вот уже без малого век стоит в запустении и даже без креста.

Ещё с вечера Наташа и Полина испекли сладкий пирог для общей трапезы. Утро было, как и в прежние дни, горячим и подслеповатым. Кидекшанская панорама растворялась в тумане, солнечный диск был почти белым, как непропеченный блин, и не ослеплял. По нему летели какие-то серые клочья. Пахло горечью. Колокол созывал прихожан. Как я узнал потом, звонарями были сыновья отца Андрея.

Впервые новосельские жители увидели этот белоснежный храм и пошли на его зов в 1152 году. Они спускались, вот как мы сейчас, со своего высокого склона к устью реки Каменки, но глазам их открывалась иная картина. Алебастровый куб, сложенный по велению князя Юрия по прозвищу Долгорукий, венчал шлемовидный золотой купол на белом каменном барабане, а не луковица, как сейчас. По стенам были прорезаны узкие длинные окна, похожие на бойницы. Новосельцы весь год могли наблюдать, как мимо их жилищ вверх по Нерли проплывали струги, гружёные белым камнем, добытым в дальних краях. Да и артель строителей, полагают, из двадцати человек, пришла к Юрию издалека, с берегов Днестра, поскольку только там умели работать с этим материалом.

Что ещё открывалось взору новосельских прихожан вблизи храма? Предполагают, что княжеский дворец, служивший летней резиденцией Юрию Долгорукому, а также более скромные жилища придворных – «зуждали», «зиждели», как по-славянски назывались «создания» из глины, из кирпича. Всё это было окружено земляным валом и деревянной стеной, скорее всего, частоколом. Внизу, под обрывом, там, где сейчас начинается мост, была, вероятно, пристань и от неё поднималась дорога, перегороженная сторожевой башней с вратами. Вид у всего ансамбля был и торжественный, и суровый, и настороженный, соответственно занимаемому положению дозорно-оборонительного форпоста на возможном пути враждебных волжских болгар.

Ну, а за пределами княжьих палат и придворного храма теснился многонаселённый город, служивый, купеческий – именно в таком статусе упоминается древняя Кидекша. Название это совпадает с названием протекающей мимо речки – Каменки. Только здесь оно сохранилось в дославянском, фино-угорском варианте: Кидекша – река с каменным дном. Новосёлка тоже, видимо, называлась как-то по-другому, пока на Волжский бассейн не пришло с запада многочисленное славянское племя – кривичи. Именно они в конце первого тысячелетия и справили здесь и в других местах новоселье, а затем смешались с местными финскими племенами, в результате чего и получился среднерусский антропологический тип, дошедший до наших дней.

Мы с моими спутницами к нему не относились, так как были гостями. И кажется, единственными представителями своей деревни среди прихожан.

Всё основное, что мы видели в это утро, слава Богу, было незыблемо и неподвластно времени: воды Каменки смешивались с водами Нерли, между Новосёлкой и Кидекшей зеленел луг, к нему спускались огороды, в изгороди бродил конь, на взгорье стоял чудный храм, не потерявший своей белизны, за рекой тянулась бесконечная лесная гряда.

Ну, а то, что ныне органично вписалось в ландшафт и составило вместе с храмом уникальный ансамбль – двускатная Стефаньевская церковь, шатровая колокольня, каменная ограда – появилось спустя 500 лет после храма. Появилось и тоже застыло. В таком виде всё вместе и отпечаталось в памяти человечества, в Списке Всемирного наследия ЮНЕСКО под номером 633.

На торжественное богослужение приехал архиепископ Владимирский и Суздальский Евлогий с клириками, он его и возглавил. Атмосфера церковной службы всегда, а праздничной в особенности, производит эффект исчезновения времени. Кажется, что молитва, произносимая нараспев по-церковнославянски, возгласы во славу Божию, тёмные лики икон, пение хора, византийские парча и золотое шитьё облачения – всё это проникает через толщу веков и, минуя суету истории, людскую гордыню, является нам в первозданном виде. Поминание первых русских святых – Бориса и Глеба – и сегодня шло, вероятно, по канону одиннадцатого века. Незыблемость текста молитвы вытекала из вечного, непреходящего смысла изрекаемых истин.

Но в Кидекше, в Стефаниевской церкви, исчезало не только время, но и пространство, поскольку здесь, на берегу Нерли, между двумя оврагами, согласно преданию, имели «совокупное становище» два брата князь Ростовский Борис и князь Муромский Глеб, чей духовный подвиг поминал сегодня весь православный мир. В чём же их подвиг?

В середине 11-го века, когда молитва по свежим следам невинно пролитой крови была написана, те, к кому она была обращена, были всего лишь первым поколением русских христиан, то есть, новообращёнными. Русские люди учились жить и мыслить по новому духовно-этическому укладу – согласно учению Христа, где главными ценностями были любовь и прощение. До христианства, совсем лишь недавно, для достижения богатства и могущества все средства были хороши: убийство, обман, предательство, вероломство, жестокость. Теперь это считалось грехом. Не о богатстве, не о власти, не о славе надо было думать, а о том, чтобы сохранить, спасти душу, потому что она бессмертна. В это надо было уверовать. А уверовав – верить. Всегда и везде. В большом и малом. Несмотря ни на что. Поверх разума и здравого смысла. Вопреки личной выгоде. Преодолевая соблазны, мучения и боль. И даже не жалея самой своей жизни, как это сделал Учитель. Вот такая это была суровая и требовательная вера. Русский человек и за тысячу лет не достиг духовного совершенства.

Креститель, князь Владимир по прозвищу Красное Солнышко в тот год занемог в своём первопрестольном городе Киеве. Он послал за сыновьями. Сыновья не заставили себя ждать. Но проворней всех оказался Святополк. Пока до братьев Бориса и Глеба добралась весть о кончине отца, Святополк захватил престол. Он не был родным сыном Владимира, а лишь его племянником, поэтому в братьях Борисе и Глебе видел, прежде всего, соперников. Братья признали Святополка законным князем в Киеве и обязались «чтить его как отца своего». Но до них уже дошёл слух о приказе Святополка покончить с князьями. Было лишь два выхода: либо идти на Киев с оружием, как советовали дружины, и стать братоубийцами, либо навсегда отказаться от братоубийства и пытаться воздействовать на Святополка смирением и любовью. Решение, надо думать, они принимали здесь, на «совокупном становище». В Кидекше, на берегу Нерли. Вера в несокрушимую силу духовного начала в человеке, привитая им православием, привела их на второй путь, жертвенный. Святополк подослал к ним убийц, которые и расправились с братьями, порознь, с разницей в несколько дней. Похоже, от них, а также от этих мест и надо вести родословную русской интеллигенции.

Святополку отомстил за своих братьев князь Ярослав, получивший позже прозвание Мудрый. А Святополк по заслугам был назван Окаянным. Он бежал в Польшу и, подобно Каину, нигде не мог найти себе покоя и пристанища.

Вот об этом шла речь в это горячее дымное утро под сводами Стефаниевской церкви в Кидекше, впрочем, как и во всех церквях православного мира.

Согласно традиции поминался и иерусалимский архидьякон Стефан, забитый камнями и моливший Господа за своих убийц. Он был первым из учеников Христа, отдавшим жизнь за исповедание новой веры, первым мучеником в длинном списке христианских святых и его духовный подвиг был известен Борису и Глебу.

Пел хор, скромный, как и всё, чем располагала сельская церковь, но выделялись усердием и красотой два голоса – сопрано и баритон. А потом все перешли в белокаменный храм и в его древних стенах слушали проповеди архиепископа Евлогия, а потом и отца Андрея. Они тепло и понятно, на современном русском языке, просили молящихся заботиться о душе, укреплять веру.

Кто ещё сегодня в нашей стране обращается к душе человека? Кто произносит слова «любовь к ближнему», «честь и совесть», «чистота помыслов», «самопожертвование», «тщета богатства перед лицом духовности»? Власть и рада бы произнести, но до того погрязла в грехах, что язык не поворачивается. Элита, предложи ей такое, лишь усмехнется сардонически и промолчит. Литература вообще человеком больше не занимается и занята одной лишь собой. Партии с их утилитарными идеологиями избегают этих понятий, боясь прослыть несовременными. Официальная церковь ослепила верующих роскошью золотого шитья и драгоценных камней, здесь неуместны призывы презирать золото.

Это неправда, что человек отчуждился от этих понятий. Душа, как ни странно в наше «окаянное» время, жаждет и чистоты, и любви, и жертвы, и помысла о высоком. И жаждет, и сомневается, и страдает, и мечется, и спорит сама с собой. Где ей найти опору, такую, чтобы не шаталась, чтобы не изменила – сегодня так, завтра этак? Вот и получается, что только в неразменных истинах православия. Да-да, увы!.. Не просвещенный разум и даже не «разум возмущенный» пришли человеку на помощь. Сельский поп, скромный и неухоженный, многодетный и недоученный – сегодня самый авторитетный оратор на эту тему.

С большим крестом, с иконами и хоругвями обошли храм и постояли с молитвой на нерльском обрыве, где все стоят уже много веков. А когда возвращались обратно и с колокольни забасили, загудели, заблямкали колокола на разные голоса, у меня вдруг защемило сердце и увлажнились глаза, и я пошёл, минуя накрытый стол для праздничной трапезы. Пошёл себе восвояси. Всё-таки я был посторонним на этом празднике.

– А что же вы не остались на трапезу? – спрашивал отец Андрей, когда мы с Ксенией пришли в гости на следующий день.

– Да у вас и так было столпотворение.

Мы были на краю Кидекши, в маленькой усадьбе Голядкиных-Осетровых, в трех минутах ходьбы от Борисоглебского храма.

Сначала нам показали каменную пристройку к старому деревенскому дому – двухэтажную, многокомнатную, с окнами на Нерль. Она строилась много лет по мечте и проекту хозяев и была едва ли закончена. По коридору и лестнице сновало так много народу – и крупного, и мелкого – что мы еле успевали знакомиться. Кроме жилых комнат, было здесь и помещение для занятия спортом, и, так называемая киностудия, потому что одно из увлечений хозяина дома – кино.

По всему было видно, что семья находится в самом расцвете духовных и физических сил, когда уже многое из того, что задумано, сделано, а желания ещё кипят, планы множатся, сила играет. В количественном составе семья, кажется, определилась – дюжина. С родителями – четырнадцать человек. Но древо пока только ветвится, но не кудрявится, молодых семей ещё нет. Старшие дети окончили МГУ и нашли себе работу в Москве, кто в области права, кто на стезе журналистики. Средние накапливают сил и ума, не торопясь из отчего дома. Младшие пользуются привилегиями своего возраста и выжидают своей очереди, чтобы посидеть у мамы на коленях. А Леночке всего-то пятьдесят.

Мы вышли в сад. Вечер был жаркий, мужская часть, включая главу семьи, по этому случаю была в шортах, женская – в лёгких сарафанах. Посреди деревьев, тут и там, живописными группами стояли старшие дети со своими друзьями. Средние и младшие носились из сада в дом и обратно – только мелькали загорелые плечи и русые головы. В стороне дымился мангал – там жарились шашлыки.

– Знаешь, Лена, – сказал я, – помню как-то мы зашли вас проведать, тебе было лет десять, ты играла с куклами в просторном амбаре. А кукол было почему-то великое множество, и они сидели у тебя в разных местах. Я еще удивился: почему так много кукол?

Лена засмеялась.

– Это было предчувствие.

Нет, никак не удавалось собрать всю семью у стола в саду. Только мы с Ксеней нацеливали фотоаппараты, выяснялось, что кого-то не хватает. И напрасно папаша восклицал: «– Дети, по порядку номеров рассчитайсь!» – беготня продолжалась.

Наконец, вся дюжина собралась. Мы с Ксеней всё старательно запечатлели.

Боже, какие чудесные получились снимки! Вот смотрю и не налюбуюсь. Крепкие, ладные фигуры, прекрасные, прямо иконописные лица – настоящие русаки. А главное сокровище этой семьи – атмосфера любви друг к другу, которая и на фотографиях запечатлелась.

Кто из нас не мечтал о большой семье. Но ведь за трёх, максимум четырёх детей – фантазия не уходила. К тому же мечты были, как водится, романтически окрашены и решительно не хотели впускать в себя прозу жизни, всякие там ветрянки, рваную обувь или синяк под глазом, а на первый план выдвигали праздничный стол, вот, как сейчас: все в сборе, все здоровы, все счастливы.

И я, любуясь семейством, в три раза большим, чем допускала моя собственная фантазия, не мог удержаться от пошловатого оптимизма, присущего гостям.

– Какая идиллия, – сказал я Лене, сидевшей рядом. – Душа радуется, глядя на вас. Кажется, что и проблем-то у вас никаких быть не может.

Лена усмехнулась. Ироническая усмешка у неё всегда была наготове.

– Сплошные проблемы.

Но это в конце. А в начале застолья она сказала такую фразу, представляя меня:

– Дети, это Владимир Константинович. Если бы он в шестидесятых годах не купил в Новосёлке дом, то мы бы с вашим папой не встретились. И ничего бы этого не было.

Все помолчали, видимо, переживая такую ужасную немыслимую возможность. И естественно, глядели на меня, как на виновника.

А я-то тут причем? Я и сам тут оказался в результате целой вереницы случайностей. Это могло означать только то, что все мы были производными какого-то стечения обстоятельств, чудесных совпадений, а может быть, – кто знает? – таинственного и страшно хитроумного замысла. Как и сама жизнь на Земле.

– Ну, так что, споёте нам что-нибудь? – спросил хозяин.

Старшие, Оля с Андреем запели. Я узнал их голоса. Это были те самые, обратившие моё внимание на вчерашней праздничной службе, прекрасные сопрано и баритон. На клиросе они поют с детства. Если верить им, они и приехали-то из Москвы затем, чтобы «попеть». Они пели то, что испокон века звучало на этом клочке земли шириною в четыреста метров: «Богородица, дево, радуйся!..» И ещё псалмы.

А потом отец Андрей принёс из своей кельи гитару и запел сам. Запел доселе в этих местах неслыханное – доморощенные или, как их называют, «авторские песни» нынешних «бардов». Иные песни были в прямом смысле доморощенные, то есть, выращенные в этом доме Сашей Дуловым или самим хозяином. Звучали песни на первоклассные тексты. В числе авторов были Горбовский и Кушнер, Соснора и Шефнер – в основном почему-то наши с Ксеней земляки. Как-то давно Саша Дулов, приехав в Ленинград, остановился у нас и сказал, что хотел бы «показать» свои песни любимым поэтам. Недолго думая, я позвонил Горбовскому, Кушнеру и Сосноре. (В молодости все легко). Двое откликнулись, приехали. Авторы стихов и музыки были довольны друг другом. Вот полжизни прошло с того вечера, а песни звучат.

Хорошие песни и пишутся для того, чтобы их ни с того ни с сего вспомнили люди из следующих поколений тёплым вечером где-нибудь на берегу Нерли или другой реки. Но вы когда-нибудь видели попа, играющего на гитаре, поющего песню на стихи Глеба Горбовского или Виктора Сосноры да так, чтобы ему внимала, а иногда и подпевала дюжина собственных ребятишек? Нет, не видели. Потому что зрелище уникальное. Хотелось, чтобы длилось оно без конца. Оно и длилось, пока младшие носами не заклевали.

Была уже ночь. Оля и Андрей-младший, невзирая на наши протесты, везли нас через луг к «новосельскому мосту», как велел им отец – к этому крошечному, многократно мною описанному мосточку через реку Каменку. А воля отца – святое.

В небе над пригорком едва видно очерчивались верхушки деревьев. Новосёлка спала или притихла у телевизоров. И мне показалось, что это я уже испытывал, что снова замкнулся круг.

Широкая наша улица, поразившая меня почти полвека назад своей девственной травкой, теперь была прилично разъезжена, хотя и не до безобразия. К домам дачников, нет-нет, да и подъезжали машины, к стройке возле нашего дома каждое утро небольшой автобус привозил бригаду рабочих, а вечером забирал. Из Суздаля за 220 рублей можно было вызвать такси, что мы с Ксеней несколько раз и проделывали. Но перемена была даже не в этом, а в чём-то другом, что моему отвыкшему взгляду (и уху!) не сразу открылось. Я лишь потом понял: на улице не было кур. Прежде почти у каждого забора копошился свой выводок, петухи ревниво охраняли границы, шумно топтали кур, самодовольно прокукарекивали победу, подруги их сварливо кудахтали. Жизнь куриного племени ненавязчиво оттеняла задумчивую тишину и меланхолию жизни людской, деревенской. Теперь этого фона не было. Победный петушиный клич ни разу не прозвучал.

Да и оттенять, строго говоря, было нечего. Жизнь деревенских аборигенов истончилась до минимума. Не был подроста, нового поколения, детской вольницы. Три молодых мужика нашей улицы, ровесники моего Алексея, признавшие меня как «дядю Володю», потомства не оставили. Был сын у Михаила, да утонул. Детей бегало много, но это всё были городские пришельцы, с дорогими велосипедами и игрушками, хорошо одетые, с золотыми крестиками на загорелых шеях. Пустовали завалины и лавки деревенских домов. «Гулять» на них было некому, три старухи коротали вечера у своих телевизоров. Да и дома производили впечатление полуобитаемых.

А самым одичалым, вовсе не обитаемым был наш дом. В прошлом году дочь заказала новые оконные рамы и дверь, теперь их привезли и поставили. Но это не изменило его статуса. Повинуясь скорее инстинкту домохозяев, нежели здравому смыслу, а может быть, из упрямства, мы пытались вдохнуть в него жизнь. Вымыли стены и пол, повыдергали из бревен все гвозди. Я вырубил иссохшие, выродившиеся заросли сирени, совершенно заглушившие южную стену. Соседские рабочие разобрали то, что осталось от амбара, служившего нам верандой. Среди древесного мусора попадались шахматные фигурки, пластмассовые формочки, карандаши, решительно бесполезные. Мы понимали: чтобы дом жил, нужно кое-что ликвидировать, а кое-что перестроить. Все это было реально, оставался только один безответный вопрос: кто будет здесь жить? Я не знаю, говорила дочь, но когда приезжаю сюда, я понимаю кто я и откуда. Я был с ней совершенно согласен. Ведь она здесь – с колыбели.

Сад был запущен, сух и колюч. Раздвигая ветви, увёртываясь от крапивы, я бродил по участку, отмечая изменения – обратимые и необратимые. Из необратимых самым огорчительным был нерльский береговой откос, глухо заросший сорными деревьями, непроходимым кустарником и бурьяном. Не то, что русла реки – ни одной речной блёстки не было видно. Исчезла из поля зрения и кидекшанская панорама. Косой пологий прогон, ведущий к мосткам, был перегорожен соседским забором и, выражаясь по-современному, приватизирован. К необратимым относилась также необъяснимая гибель череды прекрасных вязов, отделявших наш участок от соседского. Они, конечно, много отбирали полезных соков и влаги у огородных растений, так что не исключено, что их извели. Ну, а прочий хаос можно было укротить и кое-что даже культивировать.

Я садился на поваленный ствол, закуривал и давал волю своей фантазии. Перестоявшие, выродившиеся вишни надо было спилить, а пни выкорчевать. Яблоню тоже. Вместо них высадить несколько молодых деревьев. Вот тут надо оставить свободное место для стола и кресел. Да, кстати, и для раскладушки. Там разбить цветник. Вдоль забора высадить кусты смородины. Немного места оставить для огорода. Особую грядку набить для огурцов…

А потом вдруг осаживал себя: уймись ты, старый дурак. Кто будет пни корчевать, ты, что ли? Траву-то покосить – для тебя проблема. А кто будет огурцы поливать? Огород полоть? Цветами заниматься? Для кого эти труды и затраты? Сколько тебе осталось? Ну, вот. А дети и внуки, не рассчитывай, не приедут. У них во время отпуска другие маршруты – Европа, Америка. Только что и услышат здешние грядки и стены – твой кашель и кряхтенье. Да изредка дочкин голос. Она, кстати, недавно сказала: папочка, давай я всё здесь устрою, и ты будешь приезжать на всё лето. Хоть один, хоть с Галиной Васильевной.

Славная перспектива. «Кистинтинычу!» – скажет сосед, поравнявшись с моей завалиной, и взмахнет рукой. Я отвечу соседу «моим почтением». А затем обдумаю: куда это он направился на велосипеде с рюкзаком? Пытливо обдумаю. Без этой пытливости нет сельского созерцания. Вдруг в Кидекше зазвонит колокол. По ком звонит-то? – как спрашивал Хемингуэй, как известно, подражавший то Нагибину, то Симонову. Кто знает, по ком. А скоро зазвонит и по тебе. Хорошее в Кидекше кладбище, уютное. Лежать там – едва ли не заманчивая перспектива. А тут Коля, Наташин младший, перебьёт эти мечты: «Дядя Володя, мама щи сварила, будете?». Отчего ж не буду. С агромадным удовольствием.

Счастливая старость.

Срок нашего ностальгического путешествия подходил к концу, и пора уже было навестить соседнюю деревню Абакумлево. У Ксении там было полдеревни знакомых, в основном москвичей. У меня – только двое, зато имевших прямое отношение к сокровенной цели моей поездки – замыканию круга житейских событий, которые, как я заметил, сами по себе имеют склонность закругляться и заканчиваться по отношению к началу если не рифмой, то созвучием. Здесь к закруглению явно напрашивалась моя профессиональная деятельность. Валерий Подгородинский и Володя Шеховцев были именно теми людьми, которые, если говорить всерьёз, ввели меня в драматургию. Что-то они увидели в моих первых рискованных сочинениях – пьесах «Высшая мера» и «Сад», если купили их (разумеется, за государственный счет) и предложили сразу нескольким театрам. По тем временам в театральной иерархии они занимали недосягаемо высокие должности. Будучи профессиональными театроведами, они возглавляли репертуарно-редакционные отделы театральных управлений в Министерствах культуры: Валерий – в российском, Володя – во всесоюзном. Если хотите, это были верховные жрецы, служившие сразу двум божествам: искусству и идеологии. Совмещение этих служений проходило трудно, порой драматично, поскольку второе божество непрерывно требовало жертвоприношений за счет первого. Нужно было безукоризненно владеть искусством ублажения, искусством компромисса и маневрирования, чтобы преодолевать перманентный конфликт. Мои приятели и покровители этим искусством, вероятно, владели, если много лет подряд им доверяли регулировать и выстраивать советский театральный репертуар. По сути дела, это они и их подчиненные вырастили, или, скажем, аккуратней, дали ход «новой волне» драматургов 80-х годов, пьесы которых завладели душами зрителей и завершили историю советской драматургии. Это именно Шеховцев выхватил, можно сказать, обжигая руки, уже затлевшую было мою пьесу «Смотрите, кто пришел!» из костра инквизиции.

Теперь их божеством, я не сомневаюсь, была река Нерль, деревня Абакумлево.

Вот нерльским берегом, вниз по реке мы и отправились с дочерью, прихватив с собой нашу подругу Наташу Корнилову, между прочим, театральную художницу. Раньше два километра пути мы преодолевали шутя, а теперь нам пришлось поблуждать, прежде чем нашли ход с одного берега оврага, разделяющего деревню, на другой. Оба берега были плотно застроены особняками, да не просто особняками, а с фантазией – с «видом», с «выходом», хотя, если честно сказать, особых излишеств я не заметил. Абакумлево облюбовали владимирские чиновники средней руки, а также москвичи романтико-патриотического склада и превратили глухую деревню в процветающий дачный поселок. Владелец одного такого особняка, господин в халате, куривший сигару, и разрешил нам воспользоваться своим садом для перехода через овраг. Пока шли по улице, дочь все время кому-то приветственно махала, останавливалась, то и дело норовя с кем-то меня познакомить. «Как ты ухитрилась завести столько знакомых!» – говорю я. Дочка за ответом в карман не лезет: «Наверное, потому, что они мне заменяли тебя». Вот, получай.

Как будто и двадцати пяти лет не прошло с тех пор, что мы не виделись. Они не запечатлелись в облике Володи Шеховцева – та же худоба и сутулость фигуры, та же лёгкая насмешливость бледного выразительного лица с разночинскими очками, те же русые прямые волосы, которые он время от времени смахивает со лба. Мы нашли его в допотопной крестьянской избе с русской печью, в мягком кресле среди стопок книг, вороха журналов и листов рукописи, из которых кое-как пробивался заварной чайник, краюха хлеба и, если память мне не изменяет, халва в пакете. Ну и радости было от встречи! Ну и сумбур пошел в разговоре! Ну и полетели же рукописи в разные стороны, освобождая нам место для чая. Это особенно понятно тому, кто знает, что такое деревенское одиночество. Да еще четверть-вековая разлука. Мне вообще порою казалось, что я стерся из памяти людей за пределами Питера. Слишком жесткая наступила эпоха, исчезли избыточные коммуникации, ослабли эмоциональные связи, уступив прагматическим, да и шкала ценностей чуть ли не перевернулась, смешав все значения. А вот оказалось, что и тогда, и теперь отношения наши строились поверх деловых интересов, мимо субординации, что мы были интересны и даже дороги друг другу как люди сходных художественных воззрений, этических принципов. Да, я и сейчас, спустя несколько лет после той встречи, испытываю недостачу Володички Шеховцева с его умением слушать, пребывая со мной на одной волне, проникать в суть, сопереживать волнению.

Даже беглый взгляд на хозяйство анахорета говорил о том, что крестьянские и вообще мелкособственнические заботы ему не близки. И хотя происходил он из рязанской деревни, больше всего его сейчас занимало не знойное лето, не лесные пожары, не снижение урожайности ввиду засухи и даже не нулевая урожайность на собственном приусадебном участке, а кукольный театр цесаревича Алексея. Володя служил в Театре кукол имени С. Образцова, заведовал тамошним музеем, издавал даже журнал. Вот свежий номер журнала и был раскрыт перед нами на статье о сенсационной находке или, вернее, атрибутации серии кукол, поступивших в коллекцию музея еще в 30-е годы. Теперь было доказано, что исконное их местонахождение – игровая комната цесаревича Алексея в Александровском дворце в Царском селе. Больше того, обнаружилось портретное сходство кукол с членами царствующей семьи и примкнувшим к ним Григорием Распутиным, скрывавшимся, как оказалось, под маской Арлекина – его узнали по окладистой бороде.

Нет, понятно, театр Гиньоль, папье-маше, Раймон Пуанкаре, как вероятный даритель, но почему должен страдать огород самого хозяина? И почему ему было не выкосить траву из сада? «Ты что, минималист?» – спросил я его. «Вот именно, ты правильно подметил, – ответил он, поблескивая очками. – И даже если здесь все рухнет и зарастет выше головы, я поставлю палатку и буду здесь жить! И буду писать статью! И никогда эту землю не брошу!»

Минимализм оборачивался максимализмом, как уже не раз бывало в русской истории. Ну да, все это объяснимо, все или ничего, но почему так: тютелька в тютельку?

Напившись чаю, наговорившись всласть, мы решили навестить и другого жильца этой улицы – Валерия Подгородинского, благо он жил неподалеку. Когда-то два главных редактора, два любителя русской старины и природы, пленившись девственным покоем здешних мест, приобрели незадорого домик, как мы с моим компаньоном лет за пятнадцать до этого, и стали жить-поживать в нем, не особо заботясь о неудобствах, думая больше о сходствах, чем о различиях. А в сходствах, кроме профессии и должностей, у них было и то, что у одного жену звали Светланой и у другого Светланой, что у одного единственного сына нарекли Глебом, и у другого Глебом тож. Ну, а дальше, как водится у людей, начинались различия, поэтому с неизбежностью был приобретен второй дом, в котором мы только что, кстати, напились чаю. Я б не говорил об этом с таким сочувствием, если бы и сам не прошел через эту первоначальную эйфорию, где главным жизнеобразующим стимулом выступает утренний крик петуха, кринка парного молока с краюхой крестьянского хлеба и крепкая мужская дружба, а вовсе не какие-то банальные житейские удобства.

Валерий сидел посреди своего участка, мощный, рельефный и бронзовый, как Самсон, в единственно целесообразном в этот день костюме – в шортах – и смотрел на небольшой водоем, возможно мысленно увеличивая его до Петергофского фонтана, в который при желании можно было бы нырнуть и освежиться, а заодно какому-нибудь льву пасть порвать. Но водоем имел явно символическое, декоративное значение. Чего нельзя сказать о Валерии. Восторженный рёв его при нашем появлении был настолько реальным, что из дома тотчас появилась встревоженная Светлана. Нам ничего не оставалось, как ее успокоить, выставив на стол бутылку ликера и конфеты. Уселись друг против друга и с полоборота заговорили – о чём? Конечно, о театре!

И вот сам собой образовался театральный симпозиум. Да-да, здесь, в Абакумлеве. На берегу Нерли. Присутствовали: два театроведа, долгое время пестовавшие, а затем проводившие советскую драматургию в последний путь, драматург – один из ее погубителей, режиссер (Светлана), театральный художник (Наташа), несостоявшийся театральный художник, ныне дизайнер (Ксения). А про запас, для кворума, были еще двое в соседнем доме – драматург Эдик Брокш и его жена Таня, артистка-клоунесса – но они уже спали. (Не знал я тогда, что в одном из соседних домов коротает жаркий вечерок еще один человек, но не из прошлого, а из будущего – мой нынешний друг Лев Тимофеев. Вот как тесен мир и какой он округлый.)

Мы пускались в сладостный путь воспоминаний о недавнем прошлом, как будто там медом было намазано, как будто там пряники выдавали за каждый идеологический промах, а промахов, благодаря таким как вот этот, возникший из небытия драматург, можно было ждать из чего угодно, из самой безобидной фразы, из пустяковой какой-нибудь реплики, к которой… ах, нет!.. если прислушаться… если особенно внимательно присмотреться… ах, да!.. то возникнет такая аллюзия, что хоть стой, хоть падай. Надо же, а вспоминается с удовольствием!..

С лихостью и азартом, свойственными разве что красной коннице, врывались мы на чужую территорию – новую драматургию и размахивали игрушечными саблями направо и налево, круша и стилистику (видишь ли, вербатим какой-то себе придумали оттого что писать по-русски не умеют), и нецензурную лексику (хулиганьё какое-то, улица корчится безъязыкая), и опять же чернуху с мелкотемьем, как будто мы их не исчерпали.

А главное, пьесы «новой волны» принадлежали и театру и литературе, были написаны в лучших традициях русской социально-психологической драмы, говорил один театровед. Поэтому мы вас и поддерживали. И поэтому вы и остались в истории драматургии, вторил ему другой. Этаким образом оба театроведа, воспользовавшись случаем, завершали близкую им театральную эпоху, другими словами, замыкали круг. По-моему, это было уже, когда солнце тоже совершило свой круг, на землю опустились сумерки, а выпить было больше нечего. Но мы просидели ещё до глубокой ночи.

На другой день Ксения отправилась на встречу со своими друзьями. А я погостил немного у Подгородинских. Все у них было добротно и основательно, как фигура хозяина, – и дом с хозяйственными постройками, и тщательно выкошенный участок. Светлана ставила спектакли, Валерий служил в Малом театре заместителем художественного руководителя, возглавлял там издательский отдел. Сын их, Глеб, которого я помнил с детства, был ведущим артистом этого театра.

Душевно я принимал оба жизненных уклада – и минималистский, и максималистский. Оба они соответствуют русскому менталитету, в котором нет культа законченной формы, священного стандарта, раз и навсегда взятого на себя обязательства, как, допустим, у немцев. Готовым надо быть ко всему: к взлёту, к падениям, к славе и безвестности, богатству или нищете, к тюрьме, наконец, – и принимать всё как должное, как судьбу, пробившуюся через твою ложь, суету и потуги. Жизнь – это импровизация (по-другому – «на все божья воля»). А форма – как красота и мера подскажут. Этим чисто русским способом и я прожил свою грешную жизнь.

Поездка подходила к концу. Один за другим круги замыкались. Уже прошлись мы с дочерью, держась за руки, по деревне, в полной тишине и в сиянии звезд, как когда-то в ее детстве, перед разлукой. И, кажется, помирились. Уже искупался я в быстро текущей Нерли, на самой стремнине, держа перед глазами всю кидекшанскую панораму – с храмом, с мостом и небесной линией. И дом наш снова стоял на домкратах, дожидаясь замены нижних венцов, как сорок четыре года назад, разница только в том, что под ним не гуляли куры, потому что кур в деревне не было, как и петухов. Закольцована была и моя судьба как драматурга, подведены немудреные итоги (высокий симпозиум в Абакумлеве их подвел). Так что затянулись старые раны, успокоилась душа. Но чего-то все-таки не хватало.

Каждый день, чаще утром, до зноя, я входил на наш участок, кое-как очищенный от бурьяна, и немного поработав, покуда хватало дыхания, садился на что попало и созерцал – не столько лежащую передо мною землю, сколько возникавшие картины минувшего. Много чего вспоминалось за десять лет.

Чем ближе было к отъезду, тем чаще меня посещал вопрос: а что, если этот край и есть пуповина, которая связывает меня с Россией? В самом деле – как оказалось, нет другого места на земле, где бы я чувствовал себя таким уместным и даже желанным в среде самых разных людей, где восклицали бы сакраментальную фразу при моем появлении, где так здраво и благожелательно судили бы о том, что я написал. И не было другого места на земле, к которому бы я так часто мысленно обращался, беря в руку перо, когда хотелось писать о самом лучшем, что имел в жизни. Выходит, не подвело меня предощущение летом 1966 года, когда во время ночного купания в Нерли я вдруг почуял, что эта земля мне суждена, что на ней мне что-то уготовано. И действительно, как бы в подтверждение этого на другой день в Новоселке, куда я вернулся, чтобы купить дом, на вечерней заре меня посетило ощущение острого счастья, чувство полноты жизни, никогда до этого мною не испытанного. Оно потом несколько раз возвращалось на протяжении десяти лет. Да и позже, в течение следующих тридцати, в другой жизни – в Ленинграде, Москве и в Эстонии. Но в первый раз – здесь.

Я чувствовал, что главным духовным приобретением этих дней для меня стала семья Осетровых. Леночка и Андрей и их двенадцать прекрасных наследников были для меня не просто семьей, а каким-то островом надежды в океане семейного и общественного неблагополучия. Пока существуют такие семьи, думал я, у России есть надежда на духовное и нравственное выздоровление. Но не всем ведь выпадает удача родиться на таком клочке земли, как великокняжеское подворье Юрия Долгорукого. Не у всех под огородом течет великолепная Нерль, за которой расстилается классический русский пейзаж, рождающий в душе покой и гармонию. И не всем достается родительское попечение на правилах нравственного закона, согласно которому с ближними надо поступать так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой.

Большинству россиян жизнь преподносит другие уроки: неправедно нажитое богатство, социальная несправедливость, поголовное казнокрадство, продажность тех, кто должен стоять на страже закона. А значит, нет ни чести, ни совести, ни любви, ни добра, ни милосердия, ни справедливости. А главное – нет надежды, нет опоры. Разум бессилен ответить на наши вопросы. Здравомыслие не объясняет, а ставит в тупик. Нравственные табу теряют силу. Закон больше не защищает. Правосудия нет. Все позволено.

И тогда на помощь человеку приходит вера. Нет, говорит она, не все позволено. Совесть есть, вопреки вашему здравому смыслу и вашему неверию. Есть совесть как чудо. Как дар небес. Как сверхъестественное явление, не имеющее объяснений. Совесть как Бог. Ибо верую.

Могу себе представить, как легко становится человеку, нашедшему выход! Какой камень сваливается с души. Я этого блаженства, к сожалению, еще не испытал.

Вот об этом была у меня потребность поговорить с отцом Андреем. И мы говорили. У него дома, в келье. В церкви св. Стефания. На кидекшанском кладбище. Все эти разговоры – глубоко интимная сфера. Есть тайна исповеди. Поберегу.

– Что этому фанту сделать?

– Этому фанту сорвать десять желудей, положить в рот и с выражением прочитать «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» и так далее.

Дружный смех, вопль ужаса Полины Тенеты.

– Что этому фанту сделать?

– Этому фанту принести из бани ковшик воды, медленно вылить на свою голову, приговаривая при этом: «Какой прелестный летний дождь! Какое наслаждение!..»

Дружный смех, панический вопль Наташи Корниловой.

Мы с Ксеней даем нашим хозяевам прощальный ужин в саду под соснами и дубами. И обучаем новое поколение прелестной старинной игре, которую молодежь, оказывается, не знает. Трудолюбивую семью Корниловых мало чем можно удивить, но мы все-таки получили свои комплименты за рыбный салат с оливками и за треску по-гречески.

– Что этому фанту сделать? – строго вопрошает моя ассистентка Лиза из-за моей спины.

– Этому фанту? Этому фанту влезть вон на ту рябину и пропеть: «Как же мне, рябине, к дубу перебраться? Видно, сиротине век одной качаться!..»

Хозяева приглашают меня в будущем году погостить у них подольше, но уж не меньше месяца. Я с благодарностью обещаю. Но кто знает, что на будущий год судьба нам уготовила. (Теперь-то я знаю: онкологическую операцию на легком, к счастью, своевременно проведенную).

– А этому фанту что сделать?

– Этому фанту залезть на дерево и пропеть петухом.

Оказывается, это испытание выпало мне. Что поделаешь, кряхтя, взбираюсь на дубок и с удовольствием кукарекаю. Петушиный клич, наконец, звучит над округой. Это последнее, что я мог сделать для своей любимой деревни.

Я люблю Петербург, выпавший на долю моего поколения, он назывался тогда Ленинградом. Я помню его на протяжении многих лет и в мельчайших подробностях, потому что не просто жил в нём – однажды мы вместе умирали и вместе выжили. Он проник в плоть и кровь, в каждую мою клетку, всё там устроил по-своему. От него все мои точки отсчёта и комплексы, стиль поведения и художественные пристрастия. Ощущение жизни как драмы, сдержанность и закрытость – тоже от него. И где бы я ни был, куда б ни уехал, – он мой, он во мне, а я в нём.

Я запомнил Ленинград как бесконечную череду переходящих друг в друга черно-белых графических, местами акварельных, пейзажей. Он никогда не был ни ярко окрашен, ни ослепительно освещен. Как ни странно, легкая разруха, небольшая запущенность была ему к лицу. Точнее – она в моем вкусе. Рискну сказать, что именно некая безалаберность и делала Петербург русским городом, утепляя, скрашивая его изначальную «регулярность» и, замеченную еще западными путешественниками, любовь к «фасадам». Сегодня они не только любимы, но даже взлелеяны – всякий фасад освещен на свой манер.

Я принимаю и держу город в памяти со всеми трещинами, прорехами, потертостями, недостающими деталями, как принимаю морщины и недостаток зубов в облике близкого человека. Я помню, как трогателен он был в военных пробоинах. На колоннаде Исаакиевского собора с западной стороны долго не заделывали следы снарядных осколков, и это была самая правдивая память о блокаде, для меня особенно, потому что я эти шершавые осколки держал в руках еще тёплыми. Никогда не забуду рухнувший дом на углу Кирпичного переулка и улицы Гоголя, на месте нынешней станции метро, когда после ночного налета обнажились оклеенные разноцветными обоями стены с фотографиями и картинами, книжные полки, висящие абажуры, белье на веревке – живая разъятая плоть погибающего города. Его гибель тоже застыла в памяти естества, потому что с ударом бомбы в нашем, соседнем, бомбоубежище дрогнули стены, погас свет, и мы все закричали. Под ним, вероятно, тоже остались люди…

Я счастлив, что застал наводнения, которые изначально были суждены нашему городу, так же, как летние белые ночи или ладожские ледяные торосы, плывущие весной по Неве, крутой балтийский ветер осенью или снежная слякоть зимой. Сильный подъем воды, случавшийся один раз в несколько лет и нарушавший городское рутинное благочиние, был живителен не только для русла Невы и мелководной «маркизовой лужи», но и для душ горожан, испытывавших восторг, ужас, а кому повезет, вдохновение.

Не был враждебен городу и сильный снегопад, рождавший длинные ленты ослепительно ярких сугробов по обочинам мостовых. То, что сейчас называют природным катаклизмом, повлекшим транспортный коллапс, тогда называлось просто сильным снегопадом. Выезжали машины-«хапуги», выходили дворники с лопатами – и убирали. Снег сбрасывали в Неву.

Мне нравилось, что по невскому льду можно было перейти с одного берега на другой, покататься на лыжах вокруг Петропавловки. А летом в центре города в обмен на студенческий или профсоюзный билет можно было получить лодку и бороздить сонную воду каналов, либо вырваться на невский простор, на крутую волну, и там явить любимой девушке свою удаль и отвагу.

Трудно поверить, но частные рыболовецкие артели в особый короткий сезон у всех на глазах ловили серебристую рыбку корюшку. Их черные просмоленные лодки бросали якорь, где вздумается, не смущаясь соседством ни с Эрмитажем, ни с тюрьмой «Кресты». Часть улова ящиками выносилась к гранитному парапету, и тогда вся набережная пахла свежими огурцами. Припоминается, что за килограмм корюшки они брали сорок шесть копеек.

Был особый шарм в разномастности ленинградских трамваев. Еще после войны ходили допотопные прицепные вагоны с решетками вместо дверей, причем, с двух сторон – и с правой, и с левой, – что создавало замечательные условия для езды «зайцем». А были и солидные «американки», массивные и граненые, с дверной автоматикой. Позже появились нарядные «аквариумы», комфортабельные «стиляги». Я думаю, что трамвайный парк имел около пяти типов вагонов. Их деловой лязг, дребезжание и звонки гармонично вплетались в особый звуковой фон города на правах жизнетворных инструментов. Ведь знаками ленинградской блокады были не только голод и холод, но и гробовая уличная тишина.

Уже в новое время в Смольном сочли, что допотопный трамвай портит вид нашего города, а также мешает скоростному проезду «правительственных» кортежей, и сократили число трамвайных маршрутов до минимума. Вместо них на проспекты и улицы хлынула армада микроавтобусов, расхлябанных и неопрятных, – так называемых, «маршрутных такси», за рулем которых часто сидели странные люди, не знающие ни города, ни русского языка.

Мне по душе была ленинградская радиосеть, одна на всех, передававшая и физзарядку, и «Пионерскую зорьку» из Москвы, и утреннюю литературную передачу – из Ленинграда. И еще надо подумать, кто больше оболванивал граждан: один радиоканал в прежние годы или пять современных телевизионных каналов.

Я любил, когда по воскресеньям включали уличные громкоговорители и Козловский с Михайловым пели «Нелюдимо наше море, день и ночь шумит оно…» Или на весь город звучал тревожный вальс Хачатуряна к спектаклю «Маскарад». Особенно щемящей была эта музыка в снегопад. Надо же, было время, когда ленинградское радио вело прямые трансляции симфонических концертов из Филармонии.

Как странно: дворники носили белые накрахмаленные фартуки, беспрерывно мели и скребли. А если ты, к примеру, ночью загулялся, то нажимал кнопку звонка, и через небольшую паузу дворник, «гремя кандалами цепочек дверных», открывал тебе подворотню. (К слову сказать, после войны и утраты «отчего дома» я жил в доме № 24-а по Каменоостровскому, в котором когда-то жил Мандельштам).

Все, что теперь связывает меня с городом – это маршруты традиционных прогулок, старые адреса, два кладбища, Пискаревское и Серафимовское, Книжная лавка писателей, Филармония. Дружеских, а тем более родных домов уже почти не осталось, с каждым годом сокращается количество собеседников. А сам город все более отчуждается, уличная толпа меняет свой облик, нравы, манеру общения, говорит на другом языке, шокируя старожилов, – наверное, так, как это происходило в начале прошлого века. Они уже не знают, что такое «рыбий жир ленинградских речных фонарей». Им чужд черный силуэт на фоне бледного неба – знаменитая петербургская графика А. Бенуа, М. Добужинского и других художников. И петербургский двор с чередой колодцев и арок, колесоотбойных тумб и ажурных кронштейнов под козырьками парадных ничего, кроме тревоги и брезгливости у них не вызывает. Их символы красоты – сплошная цветная подсветка фасадов, фонтан на Неве, какая-нибудь «прикольная» статуя… Да вот теперь еще, прости господи, башня газпрома, пронзившая петербургское небо почти на полкилометра и разорвавшая небесную линию города. Это вообще за гранью моего понимания.

Впрочем, я убежден, что у нынешнего поколения горожан много своих причин любить этот город и все новое, что в нем народилось. А если у кого-то из стариков вроде меня эта новизна вызывает брюзжание, то это скорее возрастные проблемы, чем городские. Мы ведь с нашими предками тоже варвары, только разных сроков призыва.

У ворот нашего дома на улице Гоголя стояли, вкопанные в тротуар, две гранитные тумбы и две такие же со двора. В детстве на них было удобно колоть орехи и косточки от компота, завязывать шнурки, прыгать или сидеть. Но бывало, что тумбы использовались и по назначению: если в ворота заезжала машина или телега с дровами, то заднее колесо, зацепившись за тумбу, отбивалось, принимая нужное направление. Тумбы были как часовые у ворот – берегли косяки. Они стояли почти возле каждого дома еще с петербургских времен и назывались колесоотбойными. Какие бы удары не обрушивались на них, они стояли несокрушимо, вызывая уважение горожан. Анна Ахматова, по свидетельству современников, однажды сказала: – Я как петербургская каменная тумба, меня не вывернешь.

Иные тумбы были выполнены как оригинальные скульптурные произведения – в верхней части имели то львиные головы, то совиные или затейливо высеченный орнамент.

В первую блокадную весну я видел, как уцелевшие люди, выползая из своих зимних нор и еще не имея сил отойти подальше от дома, садились на тумбы и грелись на солнышке. Я и сам так сидел. В шестидесятых какой-то умник распорядился при ремонте тротуаров эти тумбы вынимать и выбрасывать, и вот пойдите-ка, посмотрите по городу – они мало где уцелели. Одно время, когда обсуждался проект памятника жертвам блокады, я подумал: а почему бы, если уж они не нужны, не расставить их в беспорядке на траве между деревьями и кустами где-нибудь в сквере, например, перед гостиницей, Астория“ или возле Дома радио перед Манежем? Что-то в них есть, в этих немых стражах домов, и от городской истории, и от живого прикосновения горожан, и от надгробного памятника. Когда человек покидал дом навсегда, тумбы были последней частицей, последним свидетелем связи его с родным домом. Но знакомый архитектор, с которым я поделился своей идеей, поморщился: „Нет в этом монументальности. И вообще много литературы“. Монументальные памятники блокадникам в городе есть, но они для официальных церемоний, для большого скопления людей, для посторонних. А нужно памятное место негромкое, интимное, понятное лишь своим, как бывает в семье. По-моему, скромные приворотные тумбы и есть наша тайная семейная реликвия. Разумеется, одна из многих.

В 60-х у Медного всадника всегда сидел ветеран с сизым носом, в соломенной шляпе и с большим набором медалей. Обращаясь к иностранным туристам, он бормотал:

– Бывал я и в Варшаве… Будапешт брал в сорок четвертом… Прага мне очень понравилась…

Говорил тихо, ничего не просил, просто общался. Ему улыбались и одаривали значками, он их тут же прикалывал к пиджаку.

В кафе „Мороженое“ на Малой Посадской в шестом часу вечера любили заходить молодые одинокие женщины с окрестных фабрик. Когда открывалась дверь, они дружно поворачивали головы к входу. За своими стаканчиками то одна, то другая непроизвольно принимала позу „Любительницы абсента“. Пикассо удивительно угадал этот иероглиф, означающий одиночество. Я любил там выпить традиционные „пятьдесят на сто пятьдесят“. Тоже недалеко ушел, что-то символизировал.

Люблю на вокзальном телеграфе читать черновики телеграмм, оставленные на столиках. „Я поехала. Выходи меня встречать. Анна“. Это в жанре информации. А вот мелодрама: „Твердо решила не выезжать. Прошу понять меня правильно. Алла“.

Но это ведь черновик, может быть, все-таки выехала.

…А еще а послевоенном Летнем саду на главной аллее ежедневно посиживала поэтическая старушка в шляпке с вуалеткой. Она переманивала от «дедушки Крылова» небольшую группу детей, усаживала рядом с собой, вынимала из сумочки тетрадку с поэмой и упоенно читала им, хлопоча лицом, живо удивляясь и улыбаясь, как бы подавая пример слушателям. Однако лица детей ничего не выражали. Потом один паренек ни с того ни с сего вскакивал, а за ним и другие, и все дружно бежали обратно – от бабушки к дедушке.

В ресторанчике на Большом проспекте в разгар веселья подвыпивший молодой скрипач, тряхнув гривой волос, вдруг заиграл «Вальс-фантазию» Глинки. Вид его был вызывающе пафосный. За смычком некстати волочился оторвавшийся волос. Партнеры его – фортепьяно и виолончель – отворотив лица, неохотно подыгрывали. Мужчины и женщины за столиками, в который раз выпив и закусив, хотели чего-то интимного. А ему приспичило бросить им вызов, приобщить к прекрасному. Несколько пар приобщились – пошли вальсировать.

Ну, вот и я тоже, черт возьми, бывает, некстати… Да ладно, всем не угодишь.

Из своего институтского эркера однажды я видел, как на парапете сидела невская чайка, а неподалеку стояла пожилая женщина в допотопной шляпке и неотрывно смотрела на нее. Хищная чайка тоже косила на нее острым глазом. Редкие прохожие обходили их стороной, стремясь не спугнуть ни чайку, ни женщину. Потом чайка взмахнула крыльями и отправилась по своим делам. Женщина тоже. Впрочем, подозреваю, что дел у нее не было.

На пляже Петропавловской крепости полно загорающих. Загорают с апреля – стоя, прижавшись к горячей стене. Несколько мужчин и женщин уже с шоколадным, как будто южным загаром. Здесь свои знаменитости, свои завсегдатаи. Здесь свой эталон красоты.

Во дворе дети кричат, разбегаясь в разные стороны: – Не пора, не пора, не пора-а!..

Девочки расчерчивают мелом панели. Возле нашего дома написано: „Папа-мама, есть хочу, булки с маслом не хочу“.

Вдруг ворвется тугой ветер с моря. Идешь, лёжа на ветру. Воздух пахнет свежим огурцом, а мимоза – тертой редькой. По Неве идут льдины с верховьев. На спуске два мужика вылавливают баграми бревна, тут же и продают на дрова.

Велосипеды шуршат, птицы чирикают. Пожилые дамы сняли с теплых пальто меховые горжетки. Кто-то уже и вовсе без пальто и без шапки.

Приметы весны. Когда это было! Пожилые дамы еще говорили: «ситный хлеб» и «животное масло».

А сейчас – другие.

Одно время я почти ежедневно прогуливался по Летнему саду и заставал там все одну и ту же компанию. Четверо стариков с большим количеством орденских планок солидно и не спеша двигались по боковым аллеям, и вежливо склоняя друг к другу головы, а то и оборачиваясь всем корпусом, живо что-то обсуждали. В дискуссии, правда, принимали участие только трое, четвертый шел шага на полтора позади них. Был он щуплым, невысоким, с птичьей головкой под соломенной шляпой. Орденских колодок на его пиджаке не было, так, какие-то значки. Руки он держал позади спины, то и дело озирался и выглядел оттого вертлявым. При этом чему-то он ухмылялся. Возможно, он уже знал, то, что никак не могли выяснить идущие впереди. Я даже думаю, что он уже все для себя решил.

Ночью самоходная баржа не успела пройти под Дворцовым мостом, бросила якорь. Утром принаряженные матросы, стоя в шлюпке с подвесным моторчиком, подходили к берегу возле Эрмитажа. Мне даже показалось, что легкий ветерок с Невы донес до меня запах «Шипра», мужского одеколона.

Во многих интеллигентных семьях гостей спрашивают о дочери:

– Правда, похожа на Мону Лизу? Да?.. Правда?..

На меньшее не соглашаются.

По воскресеньям к беседке, что располагалась ближе к пруду, приходил военный оркестр, сверкая трубами и начищенными сапогами. Музыканты рассаживались, офицер доставал палочку, взмахивал ею и звучали… нет-нет, не военные марши, а вальсы Вальдтейфеля и Оффенбаха. Шла война с космополитизмом, а им всё нипочём, у них свои враги. Беседку обступала публика. Я останавливался неподалеку, встревоженный, как всегда, тайной гармонии, которую всю жизнь буду пытаться раскрыть, да так и не раскрою.

На Сытном рынке торговался с румяной блондинкой в сбившемся цветастом платке, продававшей парниковые помидоры.

– Пять.

– Шесть.

– Пять!

– Шесть!

– Кровопивцы!

– Та-акой интересный мужчина, уж вашей кровушки я бы с удовольствием попила.

– Нет уж, лучше деньгами.

На том и порешили.

В комнате полумрак, одна лишь лампа в матовой складчатой „юбочке“ горит над роялем. Сиамская кошка трется о мою грудь пятнистой, будто перепачканной мордочкой. От нее исходит тропический, мускусный запах. Хозяйка похожа на нее – и по разрезу глаз, и вкрадчивыми повадками. Раскачиваясь взад и вперед, играет соль-минорную партиту Баха, поет.

Нет, не мое это место, спасибо за гостеприимство.

– Мой уши.

– У дяди вода в ухо попала и он умер.

– Это двухлетняя девочка.

– Нет, дядя. В уши.

– Это тетя спицей ухо проткнула.

– Дядя. Не буду мыть. Они чистые.

Вечером в булочной женщина попросила сто граммов печенья. Продавщица усмехнулась:

– Все берут по полкило, по килограмму.

– А мне в ночную смену с собой, погрызу, чтобы не уснуть.

Потом все же смутилась, покраснела. С достоинством достала из-за пазухи кошелек, взяла коробку дорогих конфет и еще пачку хорошего чаю. Обидеть русского человека нетрудно, но он всегда за себя постоит.

На кладбище две старухи громко переговариваются:

– Приснилась мне кока. Иди, говорит, ко мне. Я начала одеваться, один-то чулок черный, а другой серый…

– И то верно. Убирайся, покуда я жива. Помру – никто ходить не будет.

Молчание. Птички поют. И снова первый голос:

– Куды метлу понесла? Не тронь чужого. За это Господь взыщет. Можно царствие потерять.

Однажды осенью сидели с возлюбленной на скамейке, взявшись за руки, стремясь продлить летний рай, но как-то не получалось. То ли прохлада и хмарь угнетали, то ли чувства перегорели, как это бывает после летнего морока – мы не знали. За спиной у нас работники сада стучали молотками – шла подготовка к зиме, и статуи укрывали специальными футлярами. Предчувствуя разлуку, девушка сказала: «– Пусть и нас заколотят».

А что, через несколько лет я женился – не на этой девушке, на другой. Комната у нас была не на много больше того футляра. Ничего, поместили еще и сына.

Вот говорят: не было, ничего не было! А вот же – 1961 год, актовый зал Ленинградского университета имени Жданова – было! Над сценой орден Ленина, а под ним портрет афроамериканца с саксофоном. Это Чарльз Паркер, которому, если бы не наркотики, в тот год исполнилось бы 40 лет. Еще знакомый журналист вздохнул: „– Жаль, не взял аппарата, журнал „Лайф“ дал бы мне за эту фотографию столько, сколько я захочу“.

Ведущий ткал свой зыбкий узор: „– В его исполнении было что-то небесное, однажды откуда-то с потолка в зал медленно опустилось перышко“. А потом брякнул просто так, по-советски: „– Прошу почтить память вставанием“. Все захлопали, засмеялись. В этом зале по такому случаю еще не вставали.

Ну, а после – Музыка, джем-сейшн. Правда, это было воскресенье, нерабочий день.

После войны в начале Большого проспекта Петроградской стороны, неподалеку от Ординарной улицы, возле канцелярского магазина стоял молодой еврей в шапке-ушанке. В любую погоду, зимой и летом он торговал письменными принадлежностями. Все, кто подходил к его столику, уже знали, что прежде чем он отпустит товар или даст сдачу, тело его пронзит судорога, а правый кулак проделает сложную манипуляцию: стукнет по плечу, по животу, по голове, куда-то ещё… Он, наверное, мешал другим продавцам, поэтому его посылали с торговлей на вынос. В классе у нас нет-нет, да кто-нибудь повторял этот вензель во время урока. Учитель-историк сначала смеялся, а потом кричал на нас благим матом.

В парикмахерскую на Невском, когда я там стригся, вошел чернявый парень в чесучовом костюме и в милицейской фуражке. Оглядев зал, он строго спросил:

– У вас всё в порядке?

– Всё в ажуре, Миша, всё хорошо, – вразброд ответили парикмахеры, не отрываясь от работы.

Тот что-то пометил в блокноте и вышел.

– Что за тип? – спросил я своего мастера.

– Миша-то? Да маленько помутнение у него. Сейчас в аптеку пойдет, потом в булочную… Изображает участкового. От него зла нет, пусть ходит. Мы уж привыкли. Когда, бывает, пропустит пару деньков, мастера скучают: что-то давно Миши не было!

Ну и что, подумал я, вот и Стукач вышел вчера на трибуну и провозгласил: „– Мы, писатели!..“

Он в автобусе, она – на улице.

– Леша, так в шесть часов, ладно?

Он не отвечает.

– Леша, ты почему молчишь?

Автобус закрывает двери, но она успела вскочить. Приникла к нему.

– Леша, ты почему…

Кондукторша ворчала:

– Расстаться никак не может…

Почему пожилые женщины всегда на стороне молодых мужчин? Я был на стороне девушки.

В жаркий полдень на проезжей части, огороженной для ремонта, в одно и то же время прямо на асфальте сидит крупная загорелая женщина в майке и, закинув голову, пьет из бутылки кефир. Рядом лежит перфоратор. Лицо её выражает блаженство. Она отдыхает.

Уже в новое время вошел однажды в Летний сад с главного входа и, не успев углубиться, услышал какие-то странные завораживающие звуки, будто разносилась по аллеям дробью стеклянная россыпь. Свернул к памятнику Крылову, да так там и остался. Высокий юноша, прекрасный собой, стоял перед ксилофоном и мягкими молоточками извлекал музыку, которую, наверное, можно услышать только в раю, если он тебе по заслугам. Он в забытьи колдовал над немыслимым скопищем деревянных брусочков, и каждый, терпеливо дождавшись очереди, с готовностью отдавал ему свой приглушенный, словно матовый звук. Они были одним целым, ксилофон и юноша, как когда-то Орфей со своей лирой, и, несомненно, связаны с чем-то там, наверху. Несколько человек сидели на скамейках по периметру. Уходя, они клали деньги в футляр. Так поступил и я через некоторое время.

Я уже понимал, что этот простой петербургский волшебник – студент музыкального училища Мусоргского, что неподалеку, которое когда-то закончил и мой сын. Не успел я додумать своё, как глаза уперлись в двух парней на ближайшей скамейке. Я уже до этого смутно догадывался, что они где-то неподалеку. Их и стервятниками нельзя было назвать, это были пиявки, расплодившиеся по городу возле любого таланта, любого дела. Они себя называли – «крыша». Эти двое были на редкость тщедушны, угреваты, в заношенных куртках, как послевоенная «ремеслуха». Они явно чувствовали себя не на месте в этом саду, среди белоснежных скульптур, а потому беспокойно зыркали глазами по сторонам и, часто сплёвывая, курили. Сейчас он выйдет, и они отнимут у него половину. Вот только такой, одухотворенный и миролюбивый, им и под силу. Любой другой даст отпор.

Взгляд из лоджии в комнату, как бы со стороны: ах, как уютен, как счастлив, должно быть, этот дом! Книги, мягкий свет, бутылка вина, стол с рукописью, работает телевизор, лежит женщина в пеньюаре.

Вошел вино выпито, рукопись не идет, жена отвернулась, не разговаривает.

Вид из лоджии это и есть соцреализм.

Во время ремонта с фасада упала гипсовая женская головка, лицо сонное, безразличное. Проспала лет сто. Пожилой рабочий складывал ее из кусков:

– Снова прилепим.

– Для чего? – усомнился молодой помощник.

– Как для чего? Для красоты. Пусть спит.

В институте у нас работала славная девушка. Она была до того простодушна и неопытна, что документы называла „восходящие“ и „нисходящие“. В час обеда, когда мы ученой гурьбой заворачивали на Литейный, в молочную столовую, она вскакивала в автобус и ехала через Кировский мост к пляжу у Петропавловской крепости. Пока мы стояли в очереди, давились пельменями, она успевала, как потом выяснялось, позагорать, поиграть в круговой волейбол, поболтать с французскими туристами, получить от них брелок в виде Эйфелевой башни, съесть мороженое, познакомиться с парнем у ларька, где продавался сок. Без пяти минут два, тоненькая, упругая, пахнущая солнцем, она обгоняла нас по пути от остановки к институтскому подъезду. А мы скучной ученой гурьбой только еще возвращались из молочной столовой, глядя ей вслед. Говорили «об учёном», о какой-нибудь защите или публикации. Но каждый при этом думал что-нибудь этакое: «Эх, молодо-зелено!.. Хороша Маша, да не наша!» А, может, ещё и посильнее.

Раза два в неделю в учреждении появлялась колоритная распространительница театральных билетов Розалия Львовна, осаждавшая посетителей:

Товарищ, вам жена не поручала купить билеты на «Лиззи Мак-кей»?

– Нет, а что?

– Любовь Орлова играет замечательную проститутку, получите массу удовольствия. Вам один или два?

Или: – Возьмите билеты! Чудесная пьеса: немного политики, остальное рок-н-ролл!

В другой же стороне вестибюля за небольшим столиком сидела дама, вся в черном, строгая и безмолвная с печальной укоризной в глазах. Афиши, развешенные рядом с нею, говорили сами за себя Элиасберг. Мравинский. Бетховен. Шостакович. Вход в зал после третьего звонка воспрещен.

К Храму каждый шел своей дорогой.

Был в «годы застоя» анекдот: на Невском проспекте вьюга, сумрак, безлюдье – уж полночь близится. Продрогший иностранный турист бросается к прохожему: «– Вы не скажете, где здесь ближайший бар?» Тот отвечает: «– Я думаю, в Хельсинки».

Ответ был неверный. Бар успешно работал на Московском вокзале, в одном из вагонов стоявшего у перрона экспресса «Красная стрела». Здесь пахло душистым кофе, искрилась чисто вымытая посуда, лоснились щедрые бутерброды с лососиной и ветчиной. Приветливый бармен наливал золотистый коньяк в широкий бокал, и тут ты обнаруживал, что у стойки вполоборота к тебе стоит знаменитый киноартист, а напротив него еще более знаменитый певец, и что вообще чуть не каждое лицо посетителей сошло с глянцевой обложки журнала. Естественно, что после второго бокала никакая пурга за окном, никакое другое ненастье не мешало тебе почувствовать себя счастливым.

Правда, в этом баре надо было суметь оказаться. Если ты сам не отъезжал, то надо было хотя бы набиться к кому-нибудь в провожающие. Получалось так, что из наших знакомых всегда кто-нибудь отъезжал: кто в издательство, кто на киностудию, кто в театр на премьеру.

Второе неудобство заключалось в том, что в полночь, с первым ударом курантов бал для тебя заканчивался. И только вошедший во вкус, нацелившийся на пятую рюмку, прерванный на полуфразе дружеского разговора, ты вновь оставался с тыквой – оказывался на промозглом (или вьюжном, или дождливом) перроне. И в утешение тебе (или как насмешка?) звучал Гимн Великому городу композитора Рейнгольда Морицевича Глиэра, гениальная музыка на бездарную подтекстовку Олега Чупрова, отныне (увы!) навеки связанная с ним и с железной дорогой.

Но ведь было!.. Было. Поём все вместе:

– Державный град, возвышайся над Невою,

Как дивный храм ты сердцам открыт.

Сияй в веках красотой живою,

Дыханье твое Медный всадник хранит…

И никакого Хельсинки. Или – никаких?..

Топография моих петербургских адресов, как я заметил, таит какие-то скрытые закономерности и будто на что-то намекает. То меня несет с южной окраины города, из совхоза Шушары на северную окраину, в угодья совхоза Бугры. То я получаю квартиру на стрелке Выборгской стороны, напротив «Авроры», и вижу с балкона за Малой Невкой свой старый дом, навевающий воспоминания тридцатилетней давности. То вдруг три дома, тесно прижавшиеся друг к другу на набережной Кутузова, поочередно участвуют в моей судьбе долгие годы. Их я тоже вижу из окон новой квартиры, и, можно сказать, – распахни окно – и вся твоя жизнь будет как на ладони в какой-то странной закольцованности. Так судьба плетет свой узор.

Был когда-то французский фильм, из которого мне запомнился лишь рефрен: «Когда я лежал на дне окопа…» Это всё, что успевал произнести старый солдат мировой войны (первой) в случайную паузу горячего молодежного разговора. Вот и я теперь едва успеваю вставить словечко про свой окоп сквозь гул обсуждения более насущных проблем. Зачем мне это надо, не знаю.

Александровский сад был для нас, пацанов окрестных домов, попросту «Сашкиным садом», хотя официально именовался Садом Трудящихся. Панибратство было естественным и законным, потому что мы бывали там чуть ли не каждый день с самого младенчества. Это была территория детства, так же, как Исаакиевская площадь и колоннада собора, как набережная Рошаля (ныне Адмиралтейская) и Сенатская площадь с Медным всадником. Сад был обнесен высокой решеткой в диагональ с острыми пиками по верхнему краю. На них, по преданию, 9-го января 1905 года повисли убитые выстрелами мальчишки, наши предшественники, глазевшие на толпу ходоков во главе с попом Гапоном. Что говорить, территория была до предела, до последней пяди земли насыщена историей, событиями, именами, памятниками, сооружениями. Вот и сейчас, что ни день – ходят пытливые толпы со всего света, интересуются.

У нас в саду был свой интерес: беготня по аллеям, поиски желудей, полосканье в фонтане, карабканье по Гром-камню, держась за змею, до самых копыт Петрова коня. Кроме того, вдоль ограды проходила первая, еще петербургская трамвайная линия («электрическая конка»). Здесь мы осваивали приемы катания на «колбасе». Было, кстати сказать, в саду еще одно новшество – первый общественный туалет (1902 г.) – этакий уютный павильончик в стиле модерн архитектора А. Зазерского. Он и сейчас к услугам трудящихся, на уровне комфорта начала века. (Было их два, второй напротив Сената, снесли.)

Война прибавила развлечений. На Сенатской площади, рядом с Всадником, теперь стояла зенитная батарея, висел серебристый аэростат, приструненный строгими девушками в гимнастерках – на ночь он отправлялся сторожить небо. У фонтана часто играл военный оркестр, ухая барабанами и звеня медью – в эти дни весь сад был наполнен красноармейцами, лежащими на газонах, подложив под головы скатанные шинели. Их приводили со всех вокзалов дожидаться своего эшелона (одно из множества новых слов, вошедших в нашу речь). Кто ел, кто писал, кто разговаривал с родственниками (вот и мама прощалась тут, на скамейке с братом, которого никогда больше не видела). К вечеру их строили в колонны и с музыкой уводили на другой вокзал, чаще Детскосельский (теперь – Витебский). Ну, а дальше – понятно куда.

В сентябре у безнадзорников, вроде меня, появилось еще одно, крайне опасное увлечение. Днем, когда начинался обстрел, и снаряды ложились в нашем районе, надо было успеть добежать до свежей воронки и собрать сверкающие, тяже ленькие, колючие, теплые еще после полета осколки. Коллекция из них была делом престижа и какого-то болезненного вожделения присвоить смертоносный кусочек металла, возможно, предназначавшийся на твою погибель. У каждой улицы имелась своя территория, и за нарушение можно было схлопотать тумака. Александровский же сад был ничей. Однажды, когда мы носились по саду от одного разрыва к другому, из щели, вырытой в земле для спасения случайных прохожих, выскочил дядька и, схватив нас за шиворот, с матюгами поволок в щель. Там на нас набросилась такая же разъяренная публика. Поскольку в свободное от обстрелов время, укрытые эти местечки использовались не по назначению, тут страшно смердело, и вот в тот угол, где находилось это зловонное добро, нас и затолкали.

А то все – парадиз, парадиз!.. «Надев широкий боливар, Онегин едет на бульвар» – это ведь сюда. Тут, видите ли, были даже две полуциркульные веранды для укрытия гуляющих от непогоды.

О нас так никто не напишет.

Тут, вблизи Исаакиевского собора, меня с ранних лет, как выяснилось позже, посещала тень неслыханного, нечитанного писателя Владимира Набокова, не имея к тому ни цели, ни оснований. Просто молча появлялась за моей спиной. Может быть, наблюдая, как мы тут распоряжаемся на его территории. Дело в том, что в пяти минутах ходьбы от дома моего детства находился бывший особняк семьи Набоковых на улице Герцена, 47, (в прошлом – Морской). Когда пришло время, мы прочли в «Других берегах» строки, посвященные этому дому как о пристанище счастья, полные любви и горечи. Получалось, что мы и на прогулки ходили по одним и тем же местам – Исаакиевская площадь, Александровский сад, Адмиралтейская набережная. Только он в сопровождении няни и гувернера, а я – сам по себе, с другими, как и я, беспризорниками, да еще таская за собой младшего братишку Эрика. И магазин канцелярских принадлежностей мы посещали, каждый в свое время, один и тот же – на углу Невского и Морской. Но вожделели, разумеется, разного: он – гигантский карандаш, вывешенный на витрине, я – какого-нибудь захудалого блокнотика. Он получал свое, я, поелозив носом по стеклянной витрине, уходил ни с чем.

Ну, и в развлечениях наших, надо думать, было мало общего. Мы играли в прятки в колоннаде Исаакиевского собора, в саду лазали по деревьям, собирали жёлуди. Он ничего не собирал. В саду Володе Набокову нравился бронзовый Пржевальский с верблюдом, мне – Глинка, под «Польку» которого танцевал на уроке музыки в школе. По сути, мы были пришельцы, назначенные историей осваивать эти пространства вместо него, коренного. А если честно сказать, – воробьи в орлином гнезде. Мы присвоили всё, что принадлежало ему, потому что нас было много и своего у нас ничего не имелось.

Няни в нашей семье, естественно, не было, поэтому родители отдали сначала меня, а потом и Эрика в детский сад. Он прежде назывался «очаг» и находился на набережной Рошаля в огромном «доходном» доме, декорированном по фасаду, с окнами на Неву. Тыльная его часть выходила на Адмиралтейство. Кому бы он до революции мог принадлежать?

Оказалось, Набоковым! Вернее, сначала Рукавишниковым, родителям Елены Ивановны Набоковой, а потом ей. Разумеется, сын Владимир часто бывал здесь в нежном возрасте, а после и жил иногда, как он писал, «в музейной обстановке, в синей гостиной с видом на Неву». Да и в творчестве он позже не раз вспоминал об этом доме.

Наш «очаг», вход в который был за углом, в Керченском переулке, помещался на втором этаже. В просторной прихожей у каждого был свой шкафчик с картинкой – у кого гриб, у кого земляника. Да и вообще наш «очаг» оставил бы хорошую память о себе, если бы не «прививки» время от времени и не «рыбий жир» с солёным сухариком каждый день. Что говорить, у каждого от детской поры остается своя версия рая, запечатленная в памяти – у одного от ожерелья с драгоценностями, которым мама дала поиграть, у другого от вафельного колесика с мороженым, протянутое человеком в белом фартуке. Но в раю отсутствуют эти различия, там нет стоимости вещей или понятий престижа. Есть райское блаженство, общее для всех, неизвестно какого происхождения, говорят, что божественного.

Свой рай был и у меня. Правда, он плавно перешел в ад.

С приходом войны мы, пацаны с улицы Гоголя, стали искателями. Сначала выискивали шпионов, озабоченной компанией преследуя подозрительных пешеходов. Позже, когда начались обстрелы, искали стальные осколки вокруг воронок, иногда с риском для жизни. Ну, а осенью рылись в пожухлой траве Александровского сада, надеясь найти что-нибудь съедобное – жёлуди или семена.

Оставлять нас одних на улице или в квартире было рискованно. Мало того, что нас подстерегало на каждом углу, так мы же еще и сами искали себе приключений. Родителям каким-то образом удалось устроить нас в интернат – он находился в помещении нашего довоенного детского сада, «очага», на набережной Рошаля, дом 10. Теперь там почти вплотную к гранитной стенке стоял крейсер «Киров», притягивая взгляды прохожих загадочной жизнью военного корабля. На палубах, возле орудий, несли службу матросы. Выше просматривались зенитные пулеметы. Клубился пар, струилась вода.

В интернате кормили по нормам наших продовольственных карточек, а, может, чуть побольше, однажды выдали шоколад. В подвале стояли какие-то раскладушки. Там мы и ели, и спали. Гуляли вдоль Адмиралтейства, по Черноморской улице, на набережную – от греха подальше! – не выходили, хотя очень хотелось посмотреть – что там, на крейсере? Дом Рукавишниковых-Набоковых заслонял нас от улицы, прятал в своих недрах всю неделю, а в субботу отдавал родителям.

Говорят, что зимой, когда мы уже там не жили, дети стали умирать от истощения. Их складывали на переходной галерее, висевшей над Керченским переулком.

Не помню, почему в ту субботу – это был, наверное, октябрь – я оказался один, возможно, Эрик болел чем-нибудь и сидел дома. Одним словом, я отправился из очага на выходной день к нам на улицу Гоголя в одиночестве. Идти надо было по набережной в сторону Медного всадника, укрытого мешками с песком и досками, потом сквозь Александровский сад. Я еще не дошёл до сада, и тут началось. Что-то с протяжным свистом вошло в реку, и столб воды взвился рядом с парапетом. И в тот же миг всё кругом заухало, затряслось, застучало, вспарывая воздух и взламывая асфальт.

Снаряды стали ложиться там, откуда я только пришел, на набережной. Потом впереди, возле памятника. То ли с воем, то ли с гудением. И в саду! И еще раз сзади!.. И еще раз неизвестно где!.. Хлестко, жёстко!.. С чёрными розанами, возникавшими из асфальта. И еще впереди!.. Мне показалось, что я даже видел тело снаряда в воздухе. Трудно представить, сколько траекторий летящих осколков скрестилось в воздухе в эти минуты. А я почему-то шел…

Две женщины впереди метались между воронками, суетливо крестясь. Я побежал назад, к Адмиралтейству. И вот там, на углу, меня схватил за руку морской офицер в черной шинели, и повлек за собой. За портиком, в переулке, лежали какие-то трубы в пол человеческого роста диаметром. Туда мы и забились и – вовремя! – потому что по трубам дробно застучали то ли осколки, то ли куски асфальта. А вокруг всё гудело и грохотало!.. Но теперь уже там, за стенками труб.

Через полчаса я вернулся в интернат, обходя воронки и груды вывороченной земли. Крейсер «Киров» стоял, как ни в чем не бывало. Из какой-то трубки вырывался легкий парок. А ведь это на него шла охота.

Не помню, попал ли в тот вечер домой, да и неважно. Главное, что вернулся без единой царапины – откуда? Оттуда, где побывал. Это место теперь все знают. Там обычно размещается Президент во время военно-морских парадов, а за его спиной сидят печальные, седые адмиралы с тех, военных кораблей.

Когда пришла пора, перед моими глазами возникли бессмертные строки: «И он по площади пустой бежит и слышит за собой как будто грома грохотанье, тяжело-звонкое скаканье по потрясенной мостовой».

«Это про какого же всадника, по какой же площади? – подумал я, отвлекшись от высокой литературы и возвращаясь в жизнь. – Это же всадник моего детства, который тоже скакал за мной, а я бежал от него, как сумасшедший».

Как-то через много лет мы шли с писателем Сергеем Вольфом в сильном подпитии мимо этих мест, и я пытался посвятить его в свои приключения. Он верил и не верил. А поравнявшись с Керченским переулком, я почему-то сказал: «Зайдем?» Мы поднялись на второй этаж к двери с надписью «Детский сад № 12 Октябрьского района». Я нажал звонок, нам открыла молодая нянечка. Я назвал своё имя и фамилию. Она пошла узнавать и скоро вернулась: «Его уже взяли». – Я сказал: «Вот видишь, а ты не верил».

Потом стал уговаривать его зайти в германское консульство, которое тогда помещалось в этом же доме, в квартире Рукавишниковых, чтобы спросить у немцев, знают ли они, что было во время войны в галерее. Но это был пьяный перебор, Вольф отговорил меня и правильно сделал.

Впрочем, в этой квартире я до этого уже побывал, причём, дважды. В 1940-м году, когда я впервые пошел в школу возле Исаакиевского собора – знаменитую «школу со львами», – у меня появился первый друг, сосед по парте – Виля Чистяков. Это был белобрысый, очень спокойный и покладистый мальчик. Мне ничего не стоило уговорить его пойти после уроков на ту сторону Невы, через Дворцовый мост, чтобы посмотреть, что там и как. «– Хорошо, – сказал Виля, – только зайдем по пути ко мне, я отпрошусь». Через десять минут мы вошли в дом на набережной. Поднявшись на несколько ступеней, мы оказались в комнате, поразившей меня, прежде всего, высотой потолка. Всюду в огромном объёме комнаты была невиданная мною прежде лепка – фигуры, орнаменты. Стены, по-моему, были из черного дерева. Ноги мои безжалостно попирали наборный паркет. Или память мне изменяет?.. Но вот, что бесспорно: в два высоких окна были вправлены одинаковые пейзажи синей эмали – плавно текущей Невы с зелеными домами на том берегу. Голова моя закружилась. Душа полнилась восторгом от этого невиданного прежде великолепия! Только, странное дело, – потолок на большой высоте обрывался перегородкой, будто разорванная пополам книга… Там, за нею, жили соседи.

Второй раз я побывал лишь в прихожей этой коммунальной квартиры, не заходя в комнату. Прошло шесть лет. Вернувшись из эвакуации, я собирал по крохам то, что осталось от довоенного Ленинграда и моей прежней жизни. «– Можно Вилю?» – спросил я женщину, которая мне открыла. «– Вилю?.. Чистякова, что ли? А его нет… Умер в блокаду. Они все умерли». Я повернулся и побежал по лестнице, даже не попрощавшись.

Нет, рай не восстанавливался, всё расползалось, зияло прорехами, истончалось, становилось неузнаваемым, пока не испарилось совсем.

Недавно наткнулся на блокадный дневник Ксении Владимировны Ползиковой-Рубец. Она была завучем школы № 239 Октябрьского района, в которой я перед войной окончил первый класс. Ручаюсь, нашу школу знает каждый грамотный житель страны. Потому что кто же не читал поэму Пушкина «Медный всадник», а значит и эти строки: «…Тогда, на площади Петровой, где дом в углу вознесся новый, где над возвышенным крыльцом с подъятой лапой, как живые, стоят два льва сторожевые…».

Это они сторожат вход в нашу школу, в бывший особняк графа Лобанова-Ростовского. Помните, там еще Евгений бедный, спасаясь от наводнения, «… на звере мраморном верхом, без шляпы, руки сжав крестом, сидел недвижный, страшно бледный…». Я проделывал этот же трюк почти каждый день, выходя с уроков в первом классе на возвышенное крыльцо – просто так, из озорства. Особняк был построен архитектором Монферраном в виде прямоугольного треугольника. Парадный фасад его со львами смотрит на Александровский сад и Адмиралтейство, боковой – на Исаакиевский собор, а с гипотенузы начинается Вознесенский проспект (тогда – проспект Майорова). Острый угол дома на первом и третьем этажах заканчивался окнами с видом на «Англтер», а на втором – балконом. Под ними до войны стоял мороженщик с тележкой и специальным рожком изготавливал из мороженого и вафель восхитительные колесики, которых после войны я уже никогда не ел.

Книжку Ксении Владимировны «Они учились в Ленинграде» я когда-то читал. Но там всё о сознательных старшеклассниках, а о нас, «промокашках»-второклашках, ни слова – мы ведь зимой не учились. И вот теперь в «Дневнике» я наткнулся на такую запись 1942 года:

«20, 21, 22 апреля. Идет обстрел тяжелой артиллерией, необычайно сильный и продолжительный. Такого еще не было… С 21 апреля записываем учащихся во все классы, начиная с 1-го. Установка такая: пусть не посещавшие школу дети за оставшиеся полтора месяца занятий вспомнят то, что изучали в прошлом году, с тем чтобы по осени продолжить обучение в следующем классе. По радио население известили о том, что с 3-го мая в школах горячие завтраки и обеды. «С вырезкой талонов или без?» – вот что всех волнует. Зав. РОНО Алексеева говорила нашему директору, что без вырезки, но трудно поверить в это. А как было бы хорошо, ведь школьники на иждивенческой карточке. Строим планы с директором, как нам наладить работу столовой так, чтобы никто не мог красть у детей».

В эти дни редкие эфемерные существа, бывшие когда-то людьми, повылезали из берлог, из смрадных своих постелей, и садились, где поближе, погреться на солнышке, пока не объявляли тревогу. Деревянного ни во дворах, ни за воротами ничего не осталось, поэтому сидели тощими своими задами на камне: на крыльце, на поребрике, на приворотных тумбах. Одни раскрывали рты и показывали друг другу уцелевшие зубы. Другие засучивали штанину и демонстрировали засохшие цинготные пятна. Они хвастали – как им повезло! Они уцелели! А было-то их – единицы.

Меня тоже вывели как уцелевшего. Перейдя на солнечную сторону улицы, я уселся на подоконник старого дома. И на меня тут же наехал какой-то мальчишка на велосипеде. Было больно, но как-то даже интересно. Две девушки с портфелями и молодой человек приостановились неподалеку и стали говорить, что «каждый принесет свой паёк» – как-то я догадался, что они задумали вечеринку. Прошла наша дворничиха с соседкой, кроя кого-то отборным матом. Жизнь налаживалась.

Так что надо было идти во второй класс, навстречу знаниям, навстречу горячим обедам. И я в сопровождении мамы пошел на неверных ногах. С первого раза не получилось – медсестра с медосмотра отправила домой выводить насекомых. Пришлось тащиться во второй раз, с головой, пахнущей керосином.

Второклассников набралось человек пятнадцать. В классе была натоплена печь. Вскоре выяснилось, что сидеть долго за партой я не могу – у меня затекают ноги и все тело. С разрешения учительницы я все уроки простаивал у печки, переминаясь с ноги на ногу. Из окон я видел колоннаду Исаакиевского собора, где мы любили играть в прятки. Я плохо понимал, о чем говорила учительница. Боюсь, что в мои планы не входило добывать знания, все умственные и душевные силы были направлены на ожидание обеда.

И вот он наступал. Мы спускались в подвал, где каждого из нас ждал горячий соевый суп, каша из соевых шротов и душистый кусок хлеба.

Ксения Владимировна упоминает и такую деталь: были учительницы, которые ходили между столами с баночками, и сливали в них то, что оставалось в тарелках – некоторые дети сою не ели. Упоминает с осуждением, но умеренным, так как знает, что у всех голодают семьи.

Иногда, во время обстрелов, уроки проходили в столовой – за обеденными столами. Снаряды рвались на Исаакиевской площади, в Александровском саду и в других местах, но в школу не попали.

В дневнике есть и такой эпизод. Как-то в школу пришли матросы и в самое верхнее окно острого угла здания вставили пулемет, предварительно заложив его кирпичами. Это на случай штурма города. Но его не случилось.

В эти дни городом всё уверенней овладевала весна. Нормы выдачи увеличились. Заговорили про огороды. А позже пошла лебеда.

Первые щи из лебеды мы попробовали в доме Графини, да-да, той самой: «Хотите ли назначить мне три карты!». Наш дом был под номером 16, а этот – под номером 10. Когда-то им владела княгиня Наталия Петровна Голицына, она и была основой образа «Пиковой дамы», который создал Пушкин, внеся в него черты и других сиятельных дам. Но в городском обиходе именно дом 10 по улице Гоголя назывался «Домом Пиковой дамы», а перекресток её и Гороховой – «Пиковым».

Никто, разумеется, ни княгиня, ни Пушкин, ни даже Петр Ильич Чайковский, живший позже в доме напротив, не могли предвидеть, что в первом этаже дома Пиковой дамы со временем будет милицейская столовая. А мы с мамой были к ней «прикреплены». И летом 1942 года получали там ежедневно в обмен на свои талоны по тарелке щей из лебеды и по ложке каши.

Так я и приобщался к великой русской литературе.

Зимой 41-го года в нашей комнате на пятом этаже стало светлее от лежащего на боковой крыше снега. Он искрился и посылал нам в окно через уцелевшие стёкла своё холодное сияние. Стужа была такая, что отхожее ведро замерзало в лёд. Мы лежали с братом в своих постелях одетые, в шапках, накрывшись одеялами с головой. Отец иногда брал таз и шел на крышу за снегом. Потом ставил таз на буржуйку и разжигал огонь. Дров не было, в печку шли книги, газеты, какая-то деревянная мелочь, собранная по квартире. Растопленный снег он переливал в чайник и кипятил чай. От этого «чая» осталось только название, по сути это был пустой кипяток.

Квартира наша совсем обезлюдела – соседка умерла, дочь ее ушла к родственникам. Отец говорил, что и нижние квартиры стоят нежилые. Вообще было непонятно, есть за окном жизнь или нет. То, что по временам слышались разрывы – ближние и дальние – жизни не означало. Какую-то надежду, что жизнь теплилась, вселял стук метронома по радио, которое у нас всегда было включено. Он убыстрялся, если была тревога, и замедлялся во время отбоя, символизируя городское сердцебиение. И лишь иногда из черной тарелки доносились возбужденные голоса диктора, потом летчика или токаря в сопровождении рева самолета или станка.

Бывало, комнату наполняла красивая музыка, рожденная множеством инструментов, которая, несомненно, принадлежала другому времени – довоенному, и была так чужда этой злой, беспощадной жизни, которая завладела нами и нашим городом.

Временами звучал взволнованный женский голос, теплый, ясный, немножко картавый, который как будто хотел обнадежить, объяснить, успокоить, заставить поверить. Смысл слов был мне непонятен, но я чувствовал форму, знал, что это стихи. И был с ними согласен. То есть, принимал их. То есть, какой-то частью моего существа они усваивались, как усваиваются, допустим, белки или углеводы.

Ольга Берггольц давно умерла, оставив уйму стихов и потрясающей искренности блокадный дневник. Живой голос ее отзвучал, но сохранился в памяти. А иногда звучит и в той самой записи. Он звучит и в радиоспектакле «Высшая мера», поставленном не так давно по моей пьесе московским радио «Культура».

Я тут всё про предопределенность судьбы, про рефрены, про совпадения, преследующие меня. Да, позже я увидел и тот метроном, отбивавший последние такты жизни несметного числа горожан, и ту студию номер три, из которой к оставшимся лежать дистрофикам уходили стихи и музыка. А на самом деле нет ничего необычного в том, что через много-много лет меня, писателя, драматурга пригласят возглавить литературно-драматическую редакцию Петербургского радио, и я, в ряду множества других дел, займусь циклом литературных передач, посвященных Ольге Федоровне Берггольц, вместе с ее сестрой Марией Федоровной.

Бомбы на Ленинград упали восьмого сентября, и тогда мы впервые оказались в бомбоубежище, бывшей прачечной, на цементном полу, среди деревянных корыт, крепко пахнущих щёлочью и хозяйственным мылом. Горела забранная решеткой лампочка, снаружи доносились сильные взрывы, гремели зенитки, было тоскливо и унизительно сидеть среди корыт и ничего не видеть. Но в дверях стояла строгая девушка с противогазом, ни за что не разрешавшая открыть дверь. Где-то на крыше дежурил отец со своей командой местной противовоздушной обороны. Никто не знал, долго ли это продлится и что нужно делать. Через час вдруг запахло ветчиной – это Шапошникова-мама, детский доктор, жившая под нами, открыла чемоданчик с бутербродами. Больше ни у кого еды с собой не было, все на них косились, а они – и мама, и дочь Наташа, и домработница Буся – с аппетитом ели. До их пор помню запах этой ветчины, и если покупаю, то он для меня эталонный.

После отбоя нас выпустили, и мы увидели отца и других мужчин, стоявших над присыпанной песком зажигательной бомбой. Таких бомб упадет на наш дом еще множество, но пожара ни разу не будет. Наша квартира сгорит годом позже, когда мы уже уедем. В соседние дома улицы Гоголя – угол Гороховой и особенно угол Кирпичного переулка – угодят мощные фугасные бомбы, и тогда наш подвал содрогнется в конвульсии, потухнет свет и страшно закричат женщины.

В один из налётов под такой же грудой обломков рухнувшего дома оказалась сестра мамы, моя тётка Роня, жившая на улице Каляева. Муж ее, Василий Иванович Погодин, ушел добровольцем на фронт (с тех пор о нем ни слуху, ни духу). Как-то вернувшись с работы, она в своей комнате разожгла примус и поставила чайник. Тут-то по радио и завыла сирена, налетели стервятники с крестами, «кинули», и сразу же загремели разрывы, не дав даже времени спуститься в бомбоубежище. Фугасная бомба прошила несколько этажей и разорвалась внутри дома, обрушив переднюю стену, так что тётка вместе с кирпичами, собственными пожитками, примусом полетела вниз, благо лететь – первый этаж! – было недалеко. Однако труба отопления сломала ей щиколотки обеих ног, сделав на всю жизнь инвалидом. К счастью, она осталась жива и могла даже позвать на помощь. Команда МПВО моментально оказалась на месте взрыва. Ее откопали и отправили в госпиталь, где она и пролежала всю зиму. А всего-то прошло несколько дней, с тех пор как она – молодая, здоровая! – рыла окопы под Лугой, за что позже получила медаль «За оборону Ленинграда». Было ей в ту осень 30 лет.

В бомбоубежище мы спускались первое время, а потом перестали. В разговорах взрослых все чаще употреблялось присловье: «Судьбы не миновать». Да к тому же лютой зимой подвалу нашли новое применение: туда относили трупы бывших жильцов. Имена их забыты, хранятся лишь в домовой книге. Да вот еще, возможно, в блокадной книге «Возвращенные имена». Пара имен осталась и в моей памяти. На сегодня я, пожалуй, единственный уцелевший, кто жил в блокаду в этом доме.

Но что у меня за судьба, всё не как у людей.

Война давно отгремела, а в моем старом дворе снова гора трупов: дядя убил племянника, потом племянницу, дальше погиб его сын, вслед за ним жена. И все они тоже лежат в подвале. И что интересно – в том самом! Сидишь и думаешь: какое счастье, какое эстетическое наслаждение! А это в театре «Приют комедианта» разыгрывают «Антигону» Ануя. Да так азартно, так искренне, что спектакль заметила даже московская пресса. Хвалили Зинаиду Шарко, Александра Демьяненко, хвалили Юрия Томошевского. Томошевский вообще молодец: – столько лет вести нешуточный театр в каком-то заурядном мрачном подвале. Он и годится разве что для прачечной или бомбоубежища, но никак не для комедиантов.

И – надо ж! – к тому времени я стал драматургом. И мою первую пьесу о блокаде «Высшая мера» с заваленными в убежище людьми играл, не какой-нибудь, а самый главный театр Ленинграда – «Александринский» с Бруно Артуровичем Фрейндлихом в главной роли.

Значит, так. Бомбоубежище стало театром. Единственный уцелевший жилец стал драматургом… Слушайте, это как?.. Нет, я всё понимаю, но почему?

Поэтому, когда однажды в театре «Приют комедианта» мне пришлось приветствовать героя одного вечера, я сказал всё, что следовало к случаю, и сел на место. А приятельнице шепнул: «Тут было наше бомбоубежище». Она вскинулась: «Так что же ты об этом-то не сказал»!.. – «А зачем?» – «Дурак, это же интересно!»

Для своего «домашнего» театра на улице Гоголя я тоже задумал пьесу. Она начинается с того, что сидит во дворе, в маленьком скверике пожилой человек. И у него не хватает духа подняться на пятый этаж, в квартиру, где прошло его детство, а теперь живут другие люди. Это, стало быть, обо мне.

Пьеса для двух исполнителей, мужчины и женщины. По моему замыслу, ее надо бы и сыграть во дворе театра, в доме номер 16, ровно напротив того дома, где жил Гоголь. А зрители стояли бы по периметру или смотрели из окон. Но пока я писал, пока собирался, театр получил новое помещение на Садовой улице. И, слава Богу! Он сыграл спектакль «На четыре голоса» – по той пьесе, что в других театрах называется «Прощание с Ветлугиным» или «Синее небо, а в нем облака». А новую пьесу – «Три истории из подворотни» – они, видимо, еще не читали.

В последний раз я видел отца, вероятно в начале марта 42– го года. Он пришел к нам на улицу Гоголя из какого-то военного училища, где собирали уцелевших эстонских военнообязанных, чтобы чуть-чуть подлечить и отправить в тыл на формирование. Месяц назад, получив долгожданную повестку, он уходил, пошатываясь, опираясь на палку, не зная, дойдет ли, а вернулся через месяц чисто выбритым, оживленным и бодрым, как если бы ему была обещана жизнь.

Обещание распространялось и на нас, в применении к нам оно называлось «аттестатом» – это прочное и загадочное своей спасительной новизной слово часто звучало в разговоре между ним и мамой. На отце была офицерская форма с кожаной портупеей – он снял почему-то шинель, хотя было холодно, взял в чулане топорик и стал рубить этажерку, сооружение такое же зыбкое, как и его надежда. Порядочное по объему, оно дало ничтожную кучку дров, которая все же создавала утешительную иллюзию, что он для нас что-то сделал. Отец сознавал, вероятно, как это мало, но на большее не было ни сил, ни времени. Он торопился, кончался срок его увольнения. Завтра уже предстояла дорога.

Он оделся, с гордостью застегнул портупею. На прощанье они с мамой обнялись и так стояли какое-то время. В полутемной, несмотря на утренний час, комнате из своего лежачего положения я видел на фоне окна, наполовину забитого фанерой, лишь двойной силуэт и почти не различал лиц. Не слышал и последнего разговора, да его, скорее всего, и не было. Что значили слова в этом пустом, выстуженном и давно онемевшем доме, где лишь одно имело подлинный смысл и цену – «выжить»? Смерть уже вплотную подобралась к одному из нас – шестилетний Эрик лежал в больнице с голодным поносом. Наверное, они прощались и с ним. Позже я узнал, что в тот день его уже не было.

Потом отец подошел ко мне, наклонился, обдав запахом шинельного сукна, и поцеловал меня в лоб, обмётанный гнойными струпьями цинготного происхождения (от них я избавился лишь на Урале). Это прикосновение я вспоминал позже с судорогой брезгливости по отношению к самому себе, но теперь понимаю, что край, который он преступал, был сильнее брезгливости. Он оставлял нас с чувством вины и бессильного отчаяния, которое испытали многие мужчины той поры перед своими семьями, и больнее которого ничего нет.

Но спасение ему не было уготовано. Жить ему оставалось около двадцати дней. В справке, которую мы получили уже на Урале из штаба 1-го Эстонского стрелкового отдельного запасного полка, значилось, что отец 31-го марта умер в госпитале от дизентерии. Это была участь многих блокадников, ступивших на «большую землю» и дорвавшихся до пищи. Причины гибели были типичны, они многократно описаны.

Вслед за этим пришла посылка из города Камышлова. В ней оказались личные вещи отца. Там был котелок, ложка, кое-что из одежды и бритвенный прибор в черном футляре, выложенном изнутри бархатом. В описи значились также часы, но их в посылке не оказалось. Вместо них лежал рубль. Отцовской бритвой я долгое время брился, а потом просто хранил как память, пока не передал ее старшему сыну и внуку.

Позже я вспомнил, что в ту, последнюю встречу, отец оставил мне на память красноармейскую звездочку. Я также вспомнил, куда я ее дел: когда в июле грузовик от станции Борисова Грива привез нас с мамой и тёткой к пристани на берегу Ладожского озера, я подарил эту звёздочку водителю. Лет через двадцать я нашел захоронение отца на городском кладбище Камышлова под обелиском с надписью: «Эстонцам-красноармейцам».

С Эриком я не простился. Хотя это неточно – прощание с ним растянулось на всю мою жизнь. Сначала я его горько оплакивал, а когда завел своих детей, устраивал по нему поминки в один день с отцом – 31-го марта. Иногда навещал на Пискаревке, думаю, он там, в февральской траншее 42-го года – заполняет пустоту между двумя взрослыми телами: это, как пишут знающие люди, обычная практика похоронного ремесла.

С годами говорить о пережитом все труднее. Главное уже сказано, а то, что осталось, материя в крайней степени сокровенная. Могу лишь добавить, что познание или, скорее, догадка о жизни, доступная возрасту, в ту блокадную зиму превысила физиологические и психические возможности – для девяти лет этих бесстыдных и жестоких откровений было многовато. И я никогда не напишу о том времени всего, что о нем знаю. Никого не касается.

Но мир не погас для меня. Судьба судьбой, но меня спасла мама. Как ей это удалось, какой ценой, для моего понимания непостижимо. Однажды она пришла с царапиной на лбу и крошечной дыркой на фетровой шляпе. Острый стальной осколок прилетел за её жизнью, но не успел. Уходя на работу или в магазин, мама на всякий случай оставляла входную дверь незапертой. Всю жизнь она не могла простить себе, что не спасла своего младшего сына Эрика.

С той поры мой дом стал являться мне во снах и наяву, как свидетель блаженства, которое только может постичь человек, как место действия давно и навсегда отшумевшего праздника, сменившегося затем фантасмагорическим представлением с призраками и смертями.

Мотив возвращения в свой старый дом сопровождал меня чуть не всю жизнь и стал, можно сказать, навязчивым. Возник он сразу после войны, когда мы с мамой, вернувшись из эвакуации, потоптались на пороге своего дома, да так и не смогли переступить его по разным причинам, и вынуждены были поселиться сначала у тётки, а через год на Петроградской, в крошечной комнате, которую дали от завода.

Больше пятидесяти лет я изредка посещал старый дом, как маньяк-старожил, посиживал и покуривал на лавочке во дворе, особо наблюдая за теми, кто выходит из угловой парадной. Однажды заговорил со старушкой, сидевшей у раскрытого окна первого этажа, и она пригласила зайти. Мы с нею пили чай с капустным пирогом, покуда выясняли, что никого из довоенных жильцов в доме нет, и даже она, блокадница, переехала сюда из соседнего дома. Но подняться по лестнице на пятый этаж, постучаться в дверь квартиры под номером 29 – на это духу не хватало. Ну, не было у меня такого статуса, чтобы нарушать покой незнакомых людей, – скажем, должности участкового или, там, агитатора, или участника переписи населения. А бывший жилец – это что за статус? Мало ли кто где жил.

Свою недостаточность я подпитывал различными сочинениями, то в жанре повести («Солнечная сторона улицы»), то очерка или пьесы («Высшая мера»). А однажды своим тайным пороком наградил ни в чём неповинного героя детской книжки, которая так и называлась: «Мой старый дом». Он тоже всё приходил, сидел и смотрел… И переживал, что его уже отовсюду вычеркнули и выписали…

Статуса не было, а какая-то сила тянула. Можно было, конечно, разыграть какую-нибудь мистификацию в гоголевском духе, благо, он жил когда-то напротив моего дома. И я их уже напридумывал – целую серию скетчей, но смелости не хватило. И только через шестьдесят лет после нашего исчезновения представился более-менее благопристойный предлог. Вышла книга «Дом прибежища», где на первых же страницах мною был описан наш двор – и в довоенные времена, и во время блокады. Дай, думаю, отнесу тем, кто там нынче живёт, всё ж описание для них не чужое. Бог даст, не прогонят.

Лифта за эти более чем полвека так и не завели, хотя посредине имелся широкий проём. Как они тут ходили – с водой или с дровами? Да и просто поднять лёгкое тело дистрофика на тонких, утративших мышцы ногах по крутым лестничным маршам было, конечно, проблемой. Вот и я шёл с передышками. Правда, я был старше каждого из них. Да еще астматик.

Странно было увидеть ту самую дверь, что вела в квартиру: с той же медной гранёной ручкой, с нашим почтовым ящиком, к которому подходил «это он, это он, ленинградский почтальон», и даже с ветхой клеёнчатой обивкой по периметру, прибитой отцом в тридцатые годы, чтобы не дуло. Тявкала за дверью собачка, шаркали шаги…

– Ах, да что же вы раньше не приходили!.. Девочкой я, наверное, спала на вашей кроватке… такая была с подъёмной сеткой… как это она уцелела после пожара… Что же мне, посадить-то вас некуда, запачкаетесь, собачка моя линяет, так линяет!..

Да не сидеть же я сюда пришёл, а постоять, походить…

Походить – от окна к двери, от дверей к окну…

Поглядеть на эту стену, на эту…

Подоконник потрогать… Голову задрать к потолку…

Посмотреть из окна на крыши, на небо…

– …а теперь купил кто-то… Тут, на Гоголя, богатеи всё скупают. Мы так Гоголем и зовём, к чему нам эта Морская… И вот мы решили с братом, что не поедем, не-ет, с места не сдвинемся!..

– А вот здесь печь стояла, – сказал я.

– Как же, помню. Нет, у нас теперь паровое… Где-то на Комендантском аэродроме дают!.. С ума посходили. Не-ет, нам туда не надо. Мы на Гоголя останемся, они права не имеют, квартира приватизирована!..

– Ну, будьте здоровы, я пойду.

– А вы ещё заходите! Жаль, брата сейчас нет, он бы вам больше рассказал. А за книгу спасибо.

Выйдя в последний раз со двора, я перешёл улицу. На той стороне, наискосок от нашего дома, в полуподвале был ресторан, и под тентами вдоль стены располагались столики. Здесь давным-давно была «звездочка», а потом наш «низок», где мама в морозном утреннем сумраке выстаивала очереди за хлебом. Здесь же летом сорок второго у меня вытащили карточки, благо, до конца месяца оставалось два дня. Я сел, так чтобы видно было мою подворотню, и сделал заказ. Мне принесли лисички в сметанном соусе и бокал вина.

Даром что ли мы пережили блокаду.

В следующем году я снова оказался на улице Гоголя. Двор дома номер шестнадцать был перекрыт кованой решеткой с закодированным замком. Телефон наследников моей комнаты не отвечал. Видимо, они всё-таки лишились наследства. А я, наконец, ушёл со своего двора навсегда. Насовсем. Сколько можно? И правильно, что не пускают.

Много лет подряд с промежутками в полгода или год мне снится все один и тот же сон. Будто мама не умерла, а живет в одном городе со мною, в комнате, всеми оставленная и мною тоже. Будто она тихопомешанная, никого не узнает, ничего не помнит, и за нею присматривают соседи. Узнав об этом (или вспомнив), я иду туда, в этот дом, очень похожий на наш, на Кировском, вижу в окне свет, подымаюсь, достаю из почтового ящика письма, квитанции (там и мои письма), которых она не читает, вхожу в квартиру. Иной раз мне говорят соседи, что она вышла погулять, в другой – я вхожу в убогую комнату и вижу железную кровать, застеленную выцветшим байковым одеялом, а на ней маму. Она полуузнает меня, говорит совершенно не о том, что я спрашиваю, не о тех, о ком надо. Она безумна и умиротворена. И тогда меня душат рыдания, я горько плачу над мамой и просыпаюсь именно от этого удушья, хотя слез на своем лице и подушке не нахожу.

Одно время в газетах часто упоминалась деревня Коптяки в связи с делом об убийстве царской семьи и найденными там останками. Николай Алексеевич Соколов в своем знаменитом расследовании «по горячим следам» в 1919 году так ее запечатлел: «На берегу Исетского озера, в 20 верстах от Екатеринбурга, раскинулась в несколько десятков изб маленькая деревушка Коптяки. Вековая уральская глушь старым бором охватила ее и почти скрыла от человеческого взора. Рыба и сенокос – вот ее интересы в летнюю пору…» На топографическом плане, приложенном к расследованию, обозначены Ганинские овраги с роковым черным крестом. Там, в заброшенных рудниках, и покоились все эти годы царские останки под покровом государственной тайны.

Останки покоились, а история продолжалась. И снова вершили ее те же силы: «немцы», «большевики», «союзники». В военных сводках мелькали те же, что и прежде, названия: Орша, Могилев, Псков, станция Дно… История, словно бы, настаивала на своём.

Ну, а люди, семьи, вроде моей, были, как всегда, топливом в горниле истории, только в искусстве сжигать его и немцы, и русские к тому времени довольно поднаторели. Девять человек моих близких родственников война взяла насовсем, одного на всю жизнь сделала инвалидом. Уцелевшие остатки семьи: мама, тётка на костылях и я были заброшены из Ленинграда в поселок СУГРЭС (ныне Средне-Уральск), на берегу Исетского озера. Название Коптяки было у нас постоянно в употреблении. Турнепс посылали убирать – в Коптяки. Вещи выменивать на продукты женщины ходили – в Коптяки. Гадать к заезжему старцу – туда же.

Но о тайне, которую хранил этот лес, никто, конечно, не знал, кроме местных старожилов. Выдать её – означало обречь себя на гибель – так когда-то их проинструктировали. И конечно, молчали. Теперь-то там целый мемориал.

Так что я всё своё детство толокся где-то у врат российской истории: триумфальных – жил возле Зимнего дворца на улице Гоголя в Ленинграде, и смертных – возле деревни Коптяки.

Год, что я, вернувшись из эвакуации, учился на набережной Невы между Литейным мостом и проспектом Чернышевского, запомнился необычайно снежной зимой. Бесконечные сугробы, которые дворники не успевали грузить на машины, тянулись вдоль тротуаров, заполняли дворы, а снег все падал и падал тяжелыми хлопьями. Поэтому телесная память от той зимы – пронизывающий холод, проникавший под пальто, из которого я достаточно вырос, и постоянно мокрые варежки. Мой приятель Костя Дуничев мерз еще больше меня – пальтишко его с потертым цигейковым воротником было довоенным и, он еле в нем помещался. Варежек у него и вовсе не было, и красные руки, вылезавшие из рукавов, он прятал в карманах брюк. Так две наши нахохлившиеся фигуры – один выше другого на голову – поспешно двигались по направлению к Кирочной улице, к поставленной цели. Под ногами все время путались чьи-нибудь санки. Из „низка“ несло керосином, напоминая о мамином поручении. На стенах домов на каждом шагу висели небольшие портреты товарища Сталина и композитора Шостаковича в обрамлении красных знамен – предстояли какие-то выборы.

И вот мы пришли. Неподалеку от Кирочной, где сейчас станция метро, женщина в белом халате, похожая на снежную бабу, продает эскимо. Оно – соевое, ценою, кажется, 9 копеек. Я покупаю два каменных цилиндрика, и мы тут же, под кружащимся снегом, грызем их в надежде уловить какой-то вкус довоенного детства, но кроме вкуса постылого соевого молока на языке ничего не остается. К холоду внешнему добавляется нутряной холод. И тогда только до меня доходит, что керосину теперь придется купить на литр меньше.

Однажды в совсем уж сильный мороз Костя предложил зайти к нему и съесть эскимо в тепле. Жил он тут же, на Кирочной. Пока шли, возникла идея растопить мороженое на огне и съесть его горячим. То, что я увидел у него дома, поразило меня и перенесло на пять лет назад. В комнате стоял полумрак, оттого что вместо нескольких стекол в окнах была фанера. На уцелевших, тусклых и грязных, остались бумажные, наклеенные крест-накрест полосы. Какая-то копоть, а может быть, паутина застилала потолок и углы. Посреди комнаты на давно немытом замусоренном полу стояла печка-буржуйка с трубой, протянутой на высоте моего роста к печному дымоходу. На трубе висели какие-то тряпки. Возле печки на стульях и табуретах громоздились кастрюли. В глубине комнаты на кровати под грудой одеял лежала женщина, голова ее была укутана шалью. Все это отдаленно напоминало наше блокадное жилье, но ведь прошло пять лет, мы побывали в эвакуации, вернулись, налаживали новую жизнь. В комнате тетки, где мы жили, было чисто, тепло. Я любил ходить в Музей обороны Ленинграда и со сладким ужасом человека, избежавшего катастрофы, рассматривал экспонаты блокадного быта. А здесь всё продолжалось в живую, блокада еще не кончилась.

Пока я со страхом осматривался, Костя включил электроплитку и поставил на нее алюминиевую миску с нашими эскимо. В комнате было холодно и пальто мы не снимали. Через три минуты ледяные цилиндры расплавились, и на донышке появилась дымящаяся желтоватая жижа. Костя протянул мне ложку, я попробовал – это было сладкое соевое молоко. Я отказался, и Костя выхлебал его один.

Так что в надежде испытать довоенное наслаждение, я промахнулся и попал снова в блокаду.

В школу я пошел в шестой класс, с отставанием на год. Располагалась она на набережной Робеспьера, между Литейным мостом и проспектом Чернышевского. Это был четырехэтажный дом с нелепым подслеповатым фасадом. После моей возлюбленной «школы со львами», эту было не за что и полюбить. Вот только что за могучую Неву под окнами, на которую я смотрел жадно, стоя у окна или парапета, как она проплывает цельным морщинисто-подвижным пластом, меняя блеск и окраску в зависимости от игры облаков. Я не подозревал, что вся моя сознательная жизнь пройдет здесь, на ее берегах в районе Литейного моста, правом и левом. Так же, как вся бессознательная жизнь прошла на левом берегу возле моста Дворцового.

К тому времени в моей тайной, зачаточно-духовной жизни наметились какие-то предпочтения: классическая музыка и стихосложение. Потребность «скрести перышком по бумаге» возникла сама собой. Четыре короткие строчки одинакового размера, написанные в столбик, одна под другой, плотно скрепленные ритмом и рифмами, вызывали мое удивление. Только что их не было и вот они есть, и никакая сила их не расцепит! Что они содержали – было неважно, – в самой связке строк, извлеченных из словесного хаоса, была какая-то тайная сила и магия. Страстно хотелось умножать эти столбики с созвучными словами в окончаниях строк, поиск которых доставлял мучительное наслаждение.

Был еще у меня свиток серой бумаги, на котором я записывал события дня, выводя мелким почерком полуметровые строки – от одного края к другому. В этом тоже была своя тайная радость.

Отцовский опыт газетчика, подсмотренный в детстве, и стихийная интуиция шестиклассника-графомана подсказали мне композицию самодельной газеты на одном альбомном листе. Множество мелких заметок, анекдотов, карикатур, шуточных объявлений, обрамленных разноцветными рамками размещались, на нем, тесня друг друга. Газета носила название „Классная кривда“. В правом верхнем углу значилось: „Из класса не выносить!“, так что это было как бы подпольное издание, довольно-таки вольнодумное. И действительно, погуляв по партам, листок возвращался ко мне. (Хорошо, что ко мне!) Правда, больше, чем на три номера меня не хватило.

Но вот однажды задали сочинение, на какую тему не помню, но я почему-то написал про ледоход. Под окнами нашей школы как раз в это время шел мощный лед Ладоги. Зрелище громоздившихся друг на друга сверкающих льдин, стрельчатых голубых и синих торосов, которое я видел впервые, меня ошеломило. Наверное я не пощадил изобразительных средств, потому что учительница меня очень хвалила. Мало того, на каком-то общешкольном собрании директор вдруг сказал: „– Вот тут у нас есть билет во Дворец пионеров на слет литературных дарований, так мы его отдадим… “ – и назвал мою фамилию.

Жаркая волна захлестнула меня, голова закружилась и, как я понимаю, в эту минуту я и был отравлен на всю жизнь. Правда, на слете, в переполненном зале Аничкова дворца я услышал, как мои сверстники и ребята постарше читают замечательные стихи, наполненные смыслом и неведомыми звучными словами, совсем не похожие на мои, обыкновенные. И тогда во мне, надо думать, зародилось ревнивое чувство, называемое также комплексом неполноценности. Ну, так ведь он входит в рецептуру этой сладкой отравы. Всю его разрушительную, но и бодрящую силу я почувствовал на следующий год, когда поступил в литературно-творческий кружок Дворца пионеров, к знаменитому впоследствии пестователю литературных талантов Глебу Сергеевичу Семенову.

Господи, если б я знал, сколько мучительных поисков своего пути предстояло мне, какие приступы отчаяния, какое глубокое одиночество меня поджидало! Но я уже был не властен над собой – на место робких попыток пробы пера пришло «влеченье, род недуга», которое мы позже, остепенившись и о чем-то догадываясь, с основаньем к тому или нет, называем зовом судьбы или предназначением.

В моем случае дело зашло так далеко, что силовое поле, в которое я попал, через 16 лет вынесло меня, как часовой маятник, с набережной Робеспьера по другую сторону Литейного моста, на соседнюю набережную Кутузова. Сначала в дом № 8. Потом в дом № 6. А потом и в дом № 4, в Шереметевский особняк, где помещался Дом писателей имени Маяковского. А там силовое поле неожиданно стало работать по вертикали.

Но судьба, как известно, любит рифмы, навязчивые рефрены, закольцованные сюжеты, так что жизнь человека, по всей вероятности, является большим вселенским стихотворением, таинственная форма которого чаще всего неуловима, а, стало быть, не осознаваема.

Так что не удивительно, что, вдоволь поблуждав по жизни и по профессии, поработав в журналах, с издательствами, с театрами и кино, побыв даже председателем писательского союза, через 60 лет я снова вернулся на набережную Робеспьера, ныне Воскресенскую. К тому времени я, в основном, свой путь прошел. Хорошо ли, плохо ли – не в этом дело. Я сейчас о другом.

Я пришел не куда-нибудь, а в соседний с нашей школой дом, сугубо соседний. Торец его скромно выходил двумя этажами на набережную, рядом со школой, а основное четырехэтажное здание в классическом стиле с барочными украшениями, стояло не вдоль Невы, а поперёк и главным фасадом смотрело в небольшой переулок с выходом, минуя затейливую ограду, на Шпалерную. Я вернулся, по сути дела, туда, где начинал. Меня пригласили.

Тут помещалось, ни много, ни мало, учреждение по имени ЦГАЛИ – Центральный государственный архив литературы и искусства. Когда мне исполнилось 60, я получил оттуда письмо, в котором в крайне корректной, очень приветливой форме меня приглашали принести свой литературный архив и сдать на хранение. Сначала мне это польстило. Я стал разбираться. Я стал разбираться и непроизвольно затягивал это дело. И через короткое время понял, что расстаться с накопившимися документами, письмами коллег и друзей, рукописями, фотографиями мне невмочь. Что-то тут было от преждевременных похорон – ты отдаешь часть своей жизни, ее берут и бережно помещают в ячейку – почти в колумбарий. Ты живой, всё еще ходишь, что-то изображаешь, но уже как бы и похоронен.

Я растянул подготовку архива на годы. Но все-таки я это сделал, сдал. В моем архиве не бог весть что, да и собирался он через пень колоду, небрежно. Но если кто-нибудь – сейчас или через много лет – заинтересуется тем, как на переломе эпох менялась, принимала новое содержание и формы, русская драматургия, теряя большой советский стиль и последние атрибуты соцреализма, то это, в том числе, и ко мне, к моему архиву.

Ну, а если кому-то важно будет узнать, как жили писатели Ленинграда в великие годы обновления, названные Перестройкой, если возникнет потребность понять, почему и как раскололось российское писательское сообщество в конце ХХ века, как и почему создавался Союз писателей Петербурга, то, он тем более, не минует моих бумаг.

Милости прошу.

Но – в соседнее здание, это надо же!.. Как строга логика жизни: если уж возьмет в свой сюжет, то просто так не отпустит, замкнет круг.

Артиллерийский салют 1946 года в честь дня Советской армии, как всегда, сопровождался криками и ликованием. Несмотря на мороз, я уже второй час топтался в толпе на набережной Кутузова, недалеко от Литейного моста. Еще не отгремели последние залпы, а уже мальчишки сбежали на лед. Там, на середине Невы, закованной зимним панцирем, должны были упасть остатки сгоревших ракет. Некоторые, особенно сильные ракеты догорали прямо на снегу, и что-то от них наверняка оставалось, что потом можно будет поджечь. С этой надеждой я тоже сошел на лед по спуску возле Дома писателей.

С того берега, со стрелки Выборгской стороны, от набережной Пирогова, по снежному полю Невы, которое вдруг стало огромным, тоже бежали черные фигурки людей и важно было успеть раньше них к середине. Вскоре стали попадаться какие-то обгоревшие клочья, пепел и сажа. Наверное, все-таки меж нашим берегом и другим произошла схватка за обладание трофеями, потому что в темноте послышались крики, кто-то бежал назад, кого-то тузили. Ко мне тоже приблизились двое парней. Один крикнул в темноту: „– Этого шмонали?“ В тот же миг по мне зашарили чужие жесткие руки, залезли в карманы. Из внутреннего парень достал мой кляссер с коллекционными марками, полистал и сунул себе в карман. После этого, не найдя ничего больше, дав легкого подзатыльника, меня отпустили и двинулись навстречу другим.

Я поплелся, чувствуя слабость в ногах, к противоположному берегу, только сейчас осознав, что меня ограбили. Я оглянулся. На белом снегу темные фигурки грабителей перебегали от одной жертвы к другой, никого не пропуская, избивая строптивых. Слезы так и хлынули из моих глаз. Жаль было марок, которые я начал собирать еще на Урале, но более всего потрясала моя беспомощность перед насилием. Что, вот так это и бывает? И каждый раз перед тупой грубой силой я буду парализован? И ничего нельзя будет сделать?.. Стрелка Выборгской стороны была безлюдна и плохо освещена, жаловаться было некому.

Я возвращался Литейным мостом, заливаясь слезами отчаяния от такой перспективы, сжимая кулаки. Сколько ни глядел вниз, на Неву, там не было никакого людского движения – сплошная ледяная пустыня. Как приснилось. С левой стороны начавшегося Литейного проспекта ночную мглу разрушал гранитный, весь в светящихся окнах, Большой дом. И хотя вывески на нем никакой не было, все в городе знали, что в нем работают доблестные чекисты. Даже по ночам. Вот кто меня защитит от этих разбойников, думал я, торжествуя. И всех нас защитит. Проклятые воры!.. Пусть земля горит у них под ногами!.. Паразиты!.. Враги народа!..

Было ли продолжение у этой истории?.. Ну, а как же! У меня без продолжения не бывает. Как, впрочем, и у вас.

Если вы присмотритесь к событиям своей жизни, каждое из них, совершившись, в дальнейшем имело свою разработку, вариации, иногда с длинной выдержкой, необходимой для вызревания, но с обязательным выходом на прежнюю тему. Как в музыкальном произведении. У меня без этого не обходилось, если только, как бывало, я не сумел вовремя разобраться в сути происшедшего, не понял или не разглядел. Можно, я лишь оставлю в стороне тривиальные рассуждения на тему «прозрения», «узнавания»? Какие-то вещи я прошел вместе со всеми, а кое-что сам по себе.

Я изложу всё, как было. Разумеется, я забыл об учиненном надо мною бесчинстве. Дело большое – мальчишеская обида. За эти годы столько всего произошло!..

За эти годы на стрелке Выборгской стороны, с видом на крейсер «Аврора» была сооружена для иностранных постояльцев гостиница «Ленинград». Всё в ней было хорошо за исключением одного: тыльный фасад выходил окнами на захудалый микрорайон со скопищем ветхого, неказистого жилья, пустырями, заросшими лопухом и репейником, разбитыми мостовыми и частым появлением на них нетрезвых прохожих. Это была одна из рабочих слободок, доставшихся советским людям в наследие от капитализма, всех этих Лесснеров, Эриксонов, Нобелей и прочих мироедов. «Крутится-вертится шар голубой…» – эта песня, я думаю, отсюда. Было принято решение загородить родимое пятно от любопытных заграничных глаз длинным красивым зданием.

Вот в этом кооперативном доме с синей керамической облицовкой, с алюминиевой отделкой, с высокими стеклянными входами, сооруженном по уникальному проекту для деятелей культуры, я получил квартиру. На слободку с ее обитателями теперь глядели не иностранцы, а мы, творцы вечного и прекрасного, из своих кухонных окон. Большинству из нас нечего было вспомнить, а мне вспомнилось то давнее, почти детское приключение. Вон же они, мои обидчики и грабители, на лавочках посиживают, выпивохи пенсионного возраста, стучат костяшками домино, курят, чего-то рассказывают друг другу, скалятся, уж не про то ли, как выходили на невский лёд грабить людей? А?.. Марки-то отдайте!..

По законам жанра увлекательной прозы, я должен был бы сейчас встретить и своих «защитников», чекистов. Но закономерности сюжета есть не только у литературы, но и у отдельно взятой судьбы, поэтому, конечно же, я их встретил.

В те же самые дни, что я обустраивался в новом доме, в моей жизни произошел еще один значительный поворот. Подробности имеются в других моих сочинениях, а здесь только скажу, что братья-писатели избрали меня главой писательского союза. И вот кабинет, в котором я вдруг очутился на правах хозяина, своим высоким дворцовым окном выходил ровно на Большой дом, не на весь, а на левый край его, что лежит на нашей Шпалерной улице. Так что, вечером я мог смотреть на своих бывших обидчиков, а днём – на своих же защитников, чекистов. И так было около четырех лет.

Что теперь сделал бы хороший писатель, мастер увлекательного сюжета и яркого, неоднозначного финала? Он бы свел их по какой-то причине или по какому-то случаю вместе.

Но мне не надо было суетиться, их свела судьба.

Опять-таки, жаждущих правды во всех подробностях, отсылаю к своей книге «Вспышка освобождения» – всё там. Напомню лишь, что в Ленинграде конец 80-х прошлого века был непростым, уникальным временем. Шло перетягивание власти между КПСС с КГБ и народившимися вдруг демократами при поддержке народа. Да с таким превосходством в пользу вновь народившихся, что бывшие даже подрастерялись. Я тоже появился в этом кабинете в результате перетягивания. А немного позже – и в Ленсовете, осилив какого-то важного полковника из Большого дома. Ну, а раз перетянул, изволь действовать. А действуешь, тогда готовься к угрозам, к регулярным ночным звонкам, не исключено, – к нападениям.

Мне звонили по результатам моей деятельности каждую ночь по нескольку раз – в трубке было только сопение. Определителей номеров тогда не существовало. Так что, отправляясь на работу через Литейный мост после бессонной ночи, я теперь невольно оглядывался. Я спросил у одного депутата, не чужого в прежних властных кругах: кто это мог быть? Как кто, – спокойно сказал он, – контора.

С какого-то времени, проходя со своей собакой через слободку, я стал ловить на себе неприязненные взгляды с тесно заполненной скамейки любителей домино. Вскоре в моей парадной разбили камнями высокую стеклянную дверь. А когда следующей ночью прокричали в трубку, что за меня и жену мою уже «заплачено», я обратился к прокурору города. Мне поставили определитель, большой угрюмый аппарат, похожий на телевизор. Кажется, в «компетентных кругах» так его и называли.

Всё подтвердилось. На другой день депутат сказал мне: – Слушай, а чего это у нас вчера все из-за тебя на ушах стояли?..

С той поры звонки прекратились. Дверь заделали фанерой. По-моему, она до сих пор так и стоит.

Вот теперь опытный романист, закольцевав сюжет, удовлетворенно поставил бы точку. Но судьба человеческая богаче человеческого воображения. Никакому искуснику романных фантазий и в голову не пришло бы дальнейшее развитие фабулы. Его назвали бы легкомысленной заумью безответственного абсурда или неудачным плодом черного юмора.

Это я про то, что еще через несколько лет доблестные чекисты, в первую очередь из ленинградского Большого дома, ограбят и тех, кто надсаживал силы в перетягивании каната, и тех, кто спокойно играл в домино.

А жизнь всё плетёт и плетёт. И в чью честь прогремит следующий салют, нам неведомо.

На Кировский проспект, во второй дом от улицы Скороходова мы с мамой переселились летом 1947 года. Он поразил меня множеством тенистых деревьев, предвещавших близость парковых островов. Вот и напротив нашего дома за металлической оградой был небольшой сад, прикрывавший здание 69 школы.

В нашем доме под номером 24-а, когда проспект еще назывался Каменноостровским, улица Большой Монетной, а школа Александровским лицеем, жил Осип Эмильевич Мандельштам. Возможно, отсюда в конце 1909 года он, в сопровождении мамы, с несколькими мелко исписанными листками отправился к Певческому мосту, в редакцию журнала «Аполлон», чтобы получить заключение, чем ему всю предстоящую жизнь заниматься: продажей кожи или поэзией. Что было на этих листах, лежащих в маминой сумке? Да вот это, наверное. «Только детские книги читать, / Только детские думы лелеять, / Всё большое далёко развеять, / Из глубокой печали восстать…» Да ещё: «Сусальным золотом горят / В лесах рождественские ёлки; / В кустах игрушечные волки / Глазами страшными глядят…»

С того дня он ходил в журнал чуть ли не ежедневно и стал «своим человеком» в кругу Маковского, Гумилева и Кузмина.

Позже Мандельштам называл Каменноостровский „одной из самых легких и безответственных улиц Петербурга“, потому что трамваи здесь развивают неслыханную скорость, а также проносятся „шалые автомобили Временного правительства“.

Когда мы приехали, на Кировском, бывшем Каменоостровском, трамвайные пути уже сняли. А по вечерам, ближе к шести, по всему проспекту выстраивались местные дворники в белоснежных фартуках с бляхами и со свистками в руках: ждали проезда черных таинственных автомобилей из Смольного, по-прежнему шалых. Уличные зеваки, приподымаясь на цыпочках, вглядывались в сторону моста. Общее напряжение росло. Потом, наконец, слышалось: «– Едут! Едут!..» Перекрытый проспект, как бы застывший во времени и пространстве, некоторое время еще оглашался свистками и окриками, но затем наступала минута угрожающей тишины, в которую властно врывался ураган черных автомашин, исчезавших в ту же минуту. Их пассажиров я видел только на больших парадных портретах, выполненных во весь рост – они обступали тебя, в шляпах, в длиннополых пальто, едва ты входил в первый зал Музея обороны Ленинграда. Впрочем, их скоро сняли, а музей, как и запечатленных персон, ликвидировали. Тайн стало еще больше, хотя недостатка в них в нашем городе никогда не было.

Казалось, всю округу (а может быть и страну) придавила тяжесть неразгаданной торжественно-траурной тайны, исходившей от соседнего, третьего от угла огромного „доходного“ дома на гранитном цоколе под номером 26|28. Отсюда когда-то (а впрочем, всего лишь за тринадцать лет до нашего появления) в последний раз вышел, чтобы уже не вернуться, коренастый человек в полувоенном френче, оставивший проспекту свое имя – Киров – и квартиру-музей.

Так что легкость и безответственность, прежде присущая этим местам, осталась как рудимент лишь в нашем легкомысленном возрасте, среди мальчишек. Все остальное было страшновато-серьезным и тайным. Ближе к вечеру тесной скобкой мы стояли вблизи наших ворот с папиросами „Звездочка“ или «Север», то и дело поплевывая на асфальт, лениво сквернословя, беззлобно задирая и нашего старика-дворника со слезящимися глазами, и прохожих. Впрочем, своих не трогали, а с некоторыми даже здоровались.

Кто мог предположить, что когда-нибудь один из таких же, как мы, питерских пацанов, губастенький, с маленькой головкой на тонкой шее, в ботах, не самый сильный и уважаемый во дворе, почти «шестерка», станет первым пассажиром правительственных кортежей, главным хранителем и творцом всех государственных тайн, главнокомандующим с «ядерным чемоданчиком», чуть ли не самым богатым человеком мира? И проезда его будут ждать мальчишки других поколений.

Но никогда, слышите, – никогда! – не сбудется его мечта подростка из подворотни, взлелеянная в том же самом, «мандельштамовском» возрасте. Даже две мечты. Первая – стать неуловимым, но вездесущим разведчиком в стане врагов. Его засветили. А вторая – сыграть двумя руками на пианино любимую песню: «С чего начинается Родина». Только одним пальцем, несмотря на лучших учителей, только одним! Это породит в нём глубокий, потаённый комплекс неполноценности, который дорого обойдется стране. Сбылось то, о чём он и мечтать не смел, как всякий нормальный человек в своём уме. А то, о чём мечтал, не сбылось. И не сбудется!

Я закончил ленинградскую школу № 84 в 1951-м, за три года до отмены раздельного обучения. Класс наш, как и полагается, дробился на дружеские мужские компании по интересам. Были «высоколобые», в основном математики. Были «баскетболисты». Была небольшая «богема», в которую входил и я. Самой многочисленной, хотя и аморфной группой были авантюристы-проказники всех мастей. Это были отнюдь не троечники и даже в основном некурящие, а просто хорошо развитые жизнерадостные жеребцы. Витальная сила, подобно винным дрожжам, так активно бродила в них, давала такие мощные сотрясения в организме, что неукротимо и ежечасно требовала выхода. А поскольку ни для интеллектуальной, ни для художественной деятельности и даже для элементарных любовных интриг они еще не созрели, эта энергия на выходе грозила дать (и давала) разрушительный эффект. К счастью, у большинства из них было развито чувство юмора, поэтому катастрофические выбросы энергии носили чаще всего бурлескный, карнавальный характер. Так, к примеру, если в коридоре оказывался для чего-то приготовленный завхозом шкаф, то на перемене окаянная сила, сложенная воедино, молча толкала этот шкаф впереди себя, наподобие быстроходного тарана, распугивая гуляющих и зубрящих, заруливала в соседние классы, откуда его, конечно, тут же выталкивали, и так до тех пор, пока в это бессмысленное передвижение шкафа не втягивались все обитавшие на этаже. Если же не было шкафа, то затевалась игра в «слона»…

На уроках, случалось, бегали белые мыши, ползали ужи. Юная выпускница философского факультета, ведя урок психологии в форме самозабвенного академического монолога, могла вдруг обнаружить, что на нее движутся все три ряда парт, неотвратимо, как Бирнамский лес на Макбета, и, окружая, прижимают к стене. «– В чем дело? – только и могла воскликнуть она, отступая. – В чем дело?» А дело было в смертной скуке, которую мы, как могли, разрушали.

Восьмого марта 1951 года учитель истории Иван Дмитриевич, войдя в класс на урок, увидел на своём столе несколько нестандартных предметов: маленькую бутылку «Московской», стакан и бутерброд с красной икрой. (Всё это, между прочим, продавалось в школьном буфете.) Иван Дмитриевич, как истинный, полноценный мужчина, отреагировал рефлекторно, то есть расплылся в улыбке, хотя тут же взял себя в руки и рявкнул: «– Убрать!» Не «кто это сделал?», не «как вам не стыдно!», а просто и без дисциплинарных затей: «Убрать» Эта не суетность и дала ему через сорок лет моральное право на искренний тост: «– Я счастлив, что нахожусь в такой блестящей компании!»

Оголтелость и неутомимость, с какой класс проделывал свои авантюры, не всегда оценивалась так односложно. Мужская часть учительского состава проявляла чудеса речевой изобретательности, рождала подлинные фразеологические шедевры, но никогда не опускалась до мата. Наш первый классный руководитель, географ Алексей Захарович, («Захарыч»), фронтовик, тогда еще не успевший заработать себе на цивильный костюм, выплескивал на нас всю ярость командира пулеметного взвода. Мы догадывались, что после войны у него плоховато с нервами, но в его готовности «расстрелять из пулемёта всю банду!» была какая-то ущербность, и она нас смешила. Всё-таки, мы тоже пережили войну и кое-что видели.

На смену ему в восьмом классе пришел обычно выдержанный, хорошо владевший собой и нами математик Иван Семенович, («Иван»). Вот это был словотворец, мастер сарказма и эвфемизма. Сунув руки в карманы брюк, покачиваясь с носка на пятку, он произносил негромко, но выстрадано: «– Нарожали вас на нашу голову!» Фраза эта стала афористической и произносилась на каждой встрече через десятки лет как эмблема поколения.

Вместо слова «никчёмный» он выдумал словечко «никчменный», которое произносил протяженно и со смаком. И надо сказать, оно нас доставало. Чеканной формулой в его устах звучало: «– Это не класс, а клоака!» Несколько много – словней, но зримо и осязательно: «– Грязную тряпку намотаю на палку и по губам, по губам!..» Кто-то старательный и вредный собирал коллекцию учительских фразеологизмов, и на сходках мы ее иногда зачитывали. Но без злорадства, упаси Бог! Просто как документ эпохи, с легким таким намёком: «Когда б вы знали, из какого сора…» Между тем, из класса выросло много дельных людей. Не в одном лишь профессиональном смысле, но и с точной моделью мужского поведения.

Вот уже и дети войны уходят. Мы, ленинградские выпускники мужской школы 1951 года, собирались поначалу всем классом раз в пять лет, живёхонькие. А потом чаще стали встречаться, но уже на похоронах. Вот узнал, что ушел последний мой одноклассник, Юра Громов. Судьба назначила меня по отношению к классу этаким замыкающим. С красным флажком.

Он был красивым чернобровым парнем с непокорной челкой русых волос, громогласный, порывистый, насмешливый. Среди великовозрастных молодцов с пробивающимися усиками, среди вольнолюбивой и неуправляемой кодлы, которую называли «окаянная сила», Юра был в положении лидера. Однако, учился он хорошо.

При всем его добродушии и даже, в чем я много раз убеждался, душевности, в нем была какая-то отчаянная мальчишеская жестокость, заставлявшая доводить поступок до края, чем бы он ни закончился, не щадя ни других, ни себя. Называлось это, как мы узнали из Лермонтова, – фатализм.

Только он мог решиться перейти из одного окна в другое по узкому наружному карнизу. До сих пор с содроганием вспоминаю тот миг, когда исчезли с оконного проёма пальцы его левой руки. И в бесконечно длившиеся секунды ужаса мы не дышали, пока не появились пальцы его правой руки, зацепившиеся за кирпичи следующего проёма.

Это, конечно, он устроил полное обесточивание школы, когда нас повели на прививки, которые – увы-ах! что-то случилось?.. – пришлось отменить из-за проблем с кипячением шприцев.

Он подставлял себя с какой-то безумной отвагой и удалью там, где все мы предпочитали не выделяться. Если все смеялись, то он гоготал, как всполошенный гусь, поверх всех, поэтому гнев учителя обращался, прежде всего, на него.

Мне он был симпатичен. Одно время мы даже дружили, устраивали шахматные турниры, которые иногда переносили к нему домой, на Сытнинскую площадь, против рынка. У него была привычка, обдумывая ход, затаивать дыхание, а передвинув фигуру, шумно выдыхать. Отец его, Андрей Алексеевич, был тренером по лыжам, еще по каким-то видам спорта, и вот иногда он доставал из чулана три пары лыж и увлекал нас в поход вокруг Петропавловской крепости. Возвращались мы уже в темноте. После таких прогулок долго болело все тело.

У Юры в блокаду умерла мама, он попал в детский дом. Блокадников в классе было только двое. Думаю, это нас и сближало, хотя на эту тему мы ни разу не говорили. Отец его вырвался с фронта, и каким-то образом ему удалось забрать Юру с собой. Часть была обозная, собирали трофеи, так что с отцом они проехали всю разрушенную Европу, внося свой вклад в разрушение. После войны отец женился, и в семье появилось две девочки-близняшки.

Психолог, вероятно, усмотрел бы прямую связь между впечатлениями подростка от жестокостей и разрухи войны с его освобожденным от сдержек разрушительным инстинктом. Но я не психолог, и могу лишь об этом догадываться.

Однажды, когда мы пришли на турнир, взрослых почему-то не было дома. С нами был еще один наш друг, Костя Тебелев. Наигравшись и насмотревшись трофейных немецких книг со скабрезными иллюстрациями, мы сняли со стены, завешенной ковром, трофейные же рапиры и принялись фехтовать. То, что это закончилось кровью, было неожиданно, но вполне закономерно. Юра долго просил прощения и оказал раненому противнику первую помощь.

В классе было трое геологов. Один занимался сыпучими материалами, второй самоцветами. Юра выбрал самое опасное. Он всю жизнь искал уран. Я слышал о нем, как об очень жестком и требовательном начальнике геологической партии. Еще бы, специфика ископаемого требовала твердых инструкций и неукоснительного их исполнения.

Да, постепенно истекала из нас молодецкая удаль и «окаянная сила». От одного пятилетия до другого одноклассники приобретали сдержанность, умудренность и респектабельность, с усмешкой, но и удивлением встречая друг друга.

Ну, а почему бы и нет? Слава Кочетов, тоже хороший авантюрист, стал главным штурманом Аэропорта «Пулково». Коля Бессонов ученым секретарем Всесоюзного радиологического института. Женя Шендеров, доктор математики, возглавлял отдел. Экономист Боря Ладыгин работал в Совете экономической взаимопомощи, а позже у Горбачева. Один другого круче были дети войны. Но чувства юмора никто не терял.

На одну из встреч, Юрий Андреевич Громов, уже будучи главным геологом крупной геологической экспедиции, явился в костюме и с галстуком. Привыкнув, что ему все подчиняются, он безуспешно пытался утихомирить разбушевавшуюся кодлу, чтобы сказать тост. Больше всех ему досаждал сидевший рядом Марк Вайнштейн, тоже, кстати, геолог. Так Юра Громов… да-да, вилкой в руку… тоже до крови… Ну, потом, конечно, прощение, объятия, братание, первая помощь…

Помню, после чтения и разбора поэмы «Двенадцать», едва удалилась учительница, Юра, как всегда, громогласно сказал: «– Слушайте, а что это за стихи у Блока такие: Эх, эх, без креста! Тра-та-та!.. По-моему, наш Ара лучше пишет».

Спасибо, дружок! До сих пор меня втайне греет это твоё признание. Нас с тобой учили по-другому, но, говорят, сегодня душа твоя, как блокадного мученика, полетит в рай. Пусть так и будет. Прощай!

По лихости авантюр и безоглядному фатализму дружку моему Юре Громову вровень был Кочетов Слава. Дня не проходило без учительских претензий к нему. Долговязый и флегматичный, медлительно, с большой амплитудой качаний высвобождал он из-за парты свое нескладное тело и вяловатым голосом бормотал очередные оправдания, вызывавшие дружный смех. На это он и рассчитывал. Глубинное чувство юмора безошибочно подсказывало ему ту зыбкую грань, которой следует придерживаться, чтобы выглядеть искренне кающимся и в то же время рассмешить класс. Немногие знали что он, говоря современным языком, – сталкер.

В те годы в предместьях Ленинграда было немало выморочных зон, подчас заминированных, с раскиданным, неубранным еще оружием, боеприпасами, снаряжением. Подростки и взрослые с риском для жизни похаживали туда. Слава тоже ходил в «зону». Во время наших учебных экскурсий, отозвав несколько человек, он доставал из кармана какую-нибудь штуковину и бросал в водоём – в реку или в пруд. Оттуда тотчас вырывался столб воды.

Как-то у нас не было одного урока, мы без пальто вышли на улицу покурить, озябли и сами не заметили, как оказались в соседней парадной, а дальше – дома у Славы. Это была отдельная квартира – невидаль для многих – и мы пошли шнырять по комнатам и углам. Слава просил об одном – не заходить в спальню родителей, куда, видимо, и ему входить запрещалось. Но кодлу юных следопытов эта просьба, вторично выраженная даже со слезой в голосе, не только не остановила, а даже раззадорила. Первым, конечно, там оказался Юра Громов и тотчас принялся обрызгивать всех хозяйским одеколоном из пульверизатора. Слава заплакал. Юра первым бросился его утешать.

Слава вытер кулаком слезы и уже через минуту стал посвящать нас в то, что, по его мнению, не являлось тайной. Он поочередно выдвигал ящики своего письменного стола и демонстрировал их содержимое. Это был целый склад боеприпасов, невероятно красивых: коробки патронов разных калибров, поблескивающие бронзой гильз небольшие снаряды, наверное, бронебойные, что-то еще – голова кружилась от вида этих смертоносных красавчиков, прикинувшихся предметами домашнего обихода.

Боже мой, думаю я теперь, да если бы кто-нибудь из нас (а было человек шесть-семь) не то чтобы донес, а просто сболтнул где-нибудь, не уцелеть бы этой семье. Отец Славы был секретарем райкома. Дом его, как и наша школа № 84, находился рядом с правительственным домом на Кронверкской улице, где жили все хозяева города. На дворе – 1949-й год – разгул «ленинградского дела». Расстрельная статья без разговоров. И не одному, а, как водится, всей «банде», то есть, нам, всем «соучастникам террористического заговора», включая членов семьи.

Авантюрность и бесстрашие Славы Кочетова сублимировалось впоследствии в его профессиональную деятельность. Он стал летчиком гражданской авиации, и, судя по всему – высокого класса. Одно время он был даже личным пилотом главы одного дружественного африканского государства. Когда мы виделись в последний раз, он находился на должности главного штурмана пулковского авиаотряда. Потом мы увидели его по телевидению в программе «Как это было». Он рассказывал, как в шестидесятые годы в «Пулкове» готовил посадку пассажирского самолета, у которого не выпускалось шасси. Того самого, что не долетев до «Пулкова», приводнился на Неве.

На наших встречах он был всё так же флегматичен, дурашлив, много пил и всё время ворчал, что в классе «какая-то сука его закладывала». Слава Богу, говорил я ему, что по мелочам. По крупному его точила болезнь, от встречи к встрече всё более различимая. Она его и доконала.

Трое из нашего класса, кто посещал драмкружок в женской школе, – Костя Тебелев, Володя Залесский и я – каждую субботу собирались дома у Риты Сафьяновой, кружковской премьерши, моей симпатии. Жила она на углу улиц Кронверкской и Скороходова, как раз под окнами нашей школы. Так что, по существу, от кружка отпочковалась компания. Рита была дочерью крупного государственного работника от его первого брака. Он жил в Москве и каждый месяц высылал ей немалое содержание. Его речи с крупно набранными титулом и фамилией иногда появлялись в центральных газетах. Но жила она почему-то не с матерью, а в доме тетки Марины Петровны, милой добродушной женщины, крупной и толстощекой. У тетки был муж, директор какого-то завода. Их мы видели редко и по субботним вечерам оказывались в доме одни.

Жили они в коммунальной квартире, с соседкой, и занимали три комнаты. Мы собирались в большой, освещенной настольной лампой с оранжевым абажуром. Во всяком случае, там всегда был полумрак, что придавало нашим встречам интимно-волнующую атмосферу. Окна прикрывали плотные мягкие шторы. Приемник на столе, загадочно мерцая зеленым глазком, негромко транслировал чужеземную речь и всплески запретного джаза. Ничего из этого – ни приемника, ни настольной лампы, ни штор – ни у кого из нас дома не было.

В семье жили еще две девочки примерно нашего возраста: девятиклассница Валя и чуть помладше – Тамара. Они были необъяснимо печальны, малоразговорчивы, хотя иногда улыбались. У них были разные фамилии. Жил в семье также молодой человек, студент института физкультуры Толя, подающий надежды велосипедист. В большой комнате стоял его тренажер, и мы заставали иногда Толю в середине большой «дистанции», в мыле. От семьи исходила волнующая нас тайна, но докапываться до нее никто не осмеливался.

Чаще всего мы танцевали под чарующие голоса запрещенных Лещенко или Козина. И это были не какие-нибудь там самодельные записи на рентгеновских плёнках, а настоящие пластинки, хотя и достаточно подыстертые, с шумами. Ах, как они пели, как волшебно звучал саксофон: «Лу-уна!.. Твой свет блестит в тума-ане… Он, как надежда, ма-анит. Жемчужная луна». Или совсем уже декадентское: «Звучала ночь торжественно в лесу. Пел соловей над головою нашей. А мы с тобою ели колбасу и запивали кислой простоквашей».

Центром компании, да и семьи, была, конечно, Рита. Невысокого роста, с точеной фигуркой, с густой черной челкой, из-под которой влажно лучились карие глаза, она давно стала предметом моих вздохов и поэтического вдохновения. Однако не было тайной для нас, что она навсегда сражена каким-то странным, и будто бы неудачным романом с десятиклассником Банщиковым, которого мы при встрече провожали презрительными взглядами. Да и в самом деле, что она в нем нашла? Высокий, сутулый, с зализанными назад волосами, и даже не красивый, а просто смазливый. Что там между ними произошло, мы не знали, но Рита продолжала его любить, причем как-то по-взрослому, не скрывая печали, и это была еще одна тайна, для меня – роковая. Из нас она никого особо не выделяла, танцевала охотно со всеми, всем одинаково улыбалась, и я от этого страдал. В те дни я чувствовал себя трагически одиноким, как Вертер, внушал себе, что меня никто никогда не полюбит и жить мне осталось не долго. Рита, читая мои упаднические стихи, меня утешала.

Костя как-то постепенно пригрелся возле крупной, малоподвижной Вали и танцевал только с ней. Тамара чаще всего сидела в сумрачном углу одна и покидала свой стул неохотно, а танцуя, далеко отстранялась от кавалера. Но главным танцором был студент Толя со своей постоянной партнершей – соседкой по квартире, девушкой чуть постарше его. Танец их был насыщен таким фигурным многообразием и нескрываемым эротизмом, что я в смущении отворачивался.

А как волшебно мы встречала Новый год (наверное, 1950-й), чего только не было на нашем столе, накрытом вскладчину. Особенно мы с Костей постарались насчет напитков: бутылок было штук десять, и ни одна не повторялась. «Зубровка», «Спотыкач», «Горный дубняк», «Перцовка», «Ерофеич»… Зачем столько?.. Мы сами не знали. В эту ночь Валя, гуляя с Костей под мягким и теплым снегопадом, впервые доверив ему свои крупные губы и обливаясь слезами, призналась, что все они – и она, и Тамара, и Коля – дети арестованных и неизвестно куда пропавших родителей.

В том же году мы как-то незаметно расстались, нет, не рассорились, а просто жизнь развела. А может быть, оттого, что я нашел себе утешение.

На следующий год наш дружный класс, получив аттестаты зрелости, опасно возбужденной толпой ввалился в ресторан «Москва» на углу Невского и Владимирского, над будущим «Сайгоном». Время было дневное, зал почти пустовал, и официантки сдвинули нам несколько столиков. Гвалт над ними стоял невообразимый, наверное, в этих стенах неслыханный. Никто толком не знал, чего мы хотим и что можем на скинутые нами деньги себе позволить. «– Погодите!.. – кричал Саша Курдов, наш стиляга. – Вы ничего не понимаете! Четыре пол-литра и по коклете! Всем по коклете!..» Официантки с усталым презрением сгрудились возле буфетной стойки. И взглянув туда, я увидел за стойкой крупную и яркую, всю в золотых украшениях, Ритину тетку Марину Петровну, хозяйку гостеприимного дома. Она тоже смотрела на нас. Что-то заставило меня отвести глаза… А еще через какое-то время до меня дошел слух, что Рита и Банщиков поженились.

Все следующие годы я хранил в себе щемяще-печальные воспоминания о том странном времени, тревожном, болезненно-смутном и неизъяснимо счастливом.

Лет этак через сорок раздался телефонный звонок, и женщина назвала свое ничего мне не говорящее имя. Она сказала: «– Володя, умерла Рита Сафьянова. Я была ее ближайшей подругой и знаю, как она к вам тепло относилась. Она следила за вашим творчеством и всегда радовалась: а у нашего Володи такой успех, такой успех! Завтра мы ее хороним, приходите». Я тогда работал в Союзе писателей, и на завтра было назначено какое-то совещание, должны были прийти собеседники. И вот я не проводил Риту Сафьянову, о чем теперь горько жалею. А поправить уже ничего нельзя.

Когда мне было шестнадцать лет, я вдруг вообразил, что мне под силу исполнение оперных арий. В программе предстоящего школьного концерта против моей фамилии стояло «Песня индийского гостя» и «Куплеты Тореадора». При этом никто не подозревал, что мне пришлось бы петь одновремен но тенором и баритоном. Один лишь я знал, что не обладаю ни тем, ни другим, ни вообще каким-нибудь голосом. Разумеется, я знал наизусть обе арии, любил их и часто напевал. Но мне никогда еще не приходилось петь их в полный голос да еще в чьем-нибудь присутствии. Я бы их просто не вытянул, задохнулся, нет-нет, и речи не могли идти об их исполнении. Но я верил. Мне казалось – вот зазвучит аккомпанемент и у меня откроется голос, польется свободно, сильно. Воображение в который раз, соблазняло, увлекало, предавало меня. А проще – я опять блефовал.

Мне назначили аккомпаниатора – девятиклассника Коркина, веснушчатого тихого паренька, загадочно улыбавшегося чему-то. Он поставил перед собой ноты и долго их разбирал, пробуя аккорды, торопливо смещая короткие обкусанные пальцы то влево, то вправо. Мне не нравились его растопырки, захватывающие лишь половину октавы. У меня самого было длинные пальцы, и когда при игре в «пристенок» надо было растянуть ладонь, чтобы коснуться двух монет, я проделывал это лучше всех, а поэтому часто выигрывал. Но о фортепьянной игре я только мечтал. Короче говоря, я ревновал этого парня к роялю.

«– Ну, начали!», – сказал он, сыграл проигрыш и качнул головой. Я стал напевать, как обычно, вполголоса, и сочные, хотя и расхлябанные аккорды придавали мне веры в себя, в значительность происходящего. Затем Коркин стал путаться, мне пришлось замолчать, и, пока он разбирался, я стоял, как заправский певец, опершись на рояль. Мы начали сначала, я снова запел в полголоса по его сигналу, и меня, пожалуй, совсем не было слышно из-за рояля. Но это, уговаривал я себя, оттого, что нужно беречь голос для решающего выступления. Вот настанет час, меня объявят, и я запою, голос откроется.

Коркин скоро снова запутался. Пожалуй, он блефовал так же, как я. Им владел образ аккомпаниатора, как мною образ певца. Мы брели сквозь «Песню индийского гостя», как через буреломный лес. Особенно мы спотыкались там, где появлялась птица Феникс, и уже совсем валились с ног, когда она распускала перья и распевала песню сладким голосом, от которого все обалдевали. Коркин весь багровел, пытаясь заставить пальцы пробежать по клавишам в том порядке, как это было предусмотрено Римским-Корсаковым. Я снисходительно ждал. Но он не вытягивал.

Так мы мучали друг друга несколько дней, каждый по-своему идя к своей цели, при этом почти не разговаривали. Мои проблемы всё больше отодвигались на задний план, пока не стало казаться, что их вовсе не существует, а всё зависит от Коркина.

Однажды на звуки рояля пришла лаборантка по биологии, по прозвищу «Бацилла», застенчивая еврейка, вечно возившаяся на пришкольном участке или в биологическом кабинете, отчего руки ее всегда были либо в земле, либо в формалине. Её, прежде всего, умилило, что два хороших мальчика музицируют, а не дерутся, не курят и не играют на деньги. Затем она села на место Коркина и уверенно, плавными движениями выкладывая на клавиши свои руки, изъеденные реактивами, заиграла проигрыш. «– Ну, пойте!» Мой полушепот-полуречитатив потонул в красивых густых аккордах, и как ни сбавляла Бацилла силу звучания, мне не удалось изобразить громкое полнозвучное пение. Она сменила тональность, попросила петь, как мне удобно, без музыки, эффект был тем же самым. И тогда Коркин засобирался. Загадочная улыбка его при этом не покидала. Я ушел вслед за ним, и лаборантка уже одна закрывала рояль и класс пения.

Видимо, она запомнила моё лицо, потому что много позже, на вечерах встречи, застенчиво подходила и спрашивала: «– Ну, как ваша музыка?» Я пытался объяснять ей, что музыкой не занимаюсь, а лишь мечтал, что это Коркин занимался музыкой, но пробиться к ней было трудно, она запомнила лишь меня. И когда уже лет через десять она подошла с тем же вопросом, мне стало жаль её, такую постаревшую и по-прежнему робкую, и я ответил, что с музыкой всё в порядке, хотя профессионально ею не занимаюсь. Она обрадованно закивала, оттого что память её не подвела. Значит, одного человека я всё-таки мистифицировал.

Когда классный руководитель Иван Семенович («Иван») спросил, кто из нас может нарисовать стенгазету, все дружно повернулись в мою сторону. Ну, хорошо, сказал я, давайте попробую. Только у меня нет ни бумаги, ни красок, ни кисточек. «– У меня есть кисточки! – А краски? – И краски дам! Кто ж голыми кисточками рисует?.. Ха-ха-ха!..»

Это в своей манере проявил энтузиазм наш стиляга Саша Курдов, чтобы как-то заработать очки. Уж больно много ему доставалось от учителей. Да и от нас тоже – вышучивали, бывало, когда он стоял у доски и ждал подсказки. Держался он особняком, ни с кем не дружил и вёл какую-то непонятную жизнь ярусом выше – на каникулах летал на самолете в Москву, родители у него были художники, дед – генерал… Да, еще ходил на танцы в клуб «Ленэнерго» и в секцию самбо. Однако носил, не меняя, один и тот же свитер и лоснящиеся черные клёши. Несколько раз он был на грани исключения из школы, но к директору приходил его значительный папаша, и всё улаживал.

– Ну, пошли, – сказал Саша и увлек меня через Пушкарскую на площадь Льва Толстого, а там, привел в старинный, ломаным камнем облицованный дом. Едва переступив порог, мы оказались в большой комнате, увешанной картинами. Таких картин я прежде не видал. На одной был изображен странный, дробящийся золотой поверхностью самовар, на другой валенок, и еще какие-то – с разноцветными полосами.

– Вот тебе кисть! – говорил Саша, что-то перебирая на огромном столе. – Не, погоди, вот эта лучше!.. А вот какие же краски тебе дать?.. Акварель?.. Во, гуашь! Гуашь подойдет?.. Да, а бумага!..

Пока он хозяйничал на отцовском столе, взгляд мой, шарящий по стене, уловил на ней что-то отдаленно знакомое: какие-то лошади, собаки, олени… птицы с распущенными хвостами… причудливо закрученная змея… леопарды, слоны и верблюды…

Через пять минут я вышел на улицу с рулоном ватманской бумаги подмышкой. Смутно я догадывался, что побывал в мастерской художника Курдова. И лишь потом понял, что с его рисунками знаком с детства, из своих первых книг – сказок Киплинга «Рики-тики-тави», «Слоненок», и других, – которые мы потом, в блокаду, с братом Эриком жгли в буржуйке, чтобы выпить горячей воды.

Моя жизнь не обходится без совпадений, порой, кажется, что это огромный пазл длинною в несколько десятилетий, который нужно просто правильно собрать. И тогда всё поймешь, что и откуда.

Лет через шесть, когда я ходил в женихах, моя невеста Светлана сказала: – Ты знаешь, когда мы поженимся, моя мама тоже уйдет из дома. У нее уже лет десять есть другой человек, они построили дачу на Оредежи, в Выре, а из-за нас с Ольгой она уйти не могла… На вопрос, кто ж разлучник я услышал: – Есть такой художник Валентин Иванович Курдов.

Всё так и вышло. Две счастливые пары начинали семейную жизнь одновременно. Мы – в селе Тервеничи, почти в сотне километров от железнодорожной станции Лодейное поле. Галина Андреевна Бабочкина и Валентин Иванович Курдов нашли временный приют у писателя Соколова-Микитова на Московском проспекте.

Далее, когда я вернулся из армии, они жили в новой квартире с большой мастерской на Сердобольской улице. Расстояние между нами в разные периоды то увеличивалось, то сокращалось. Летом сын Алексей с няней или с мамой жил у них в Выре, в специально построенной избушке. Я помогал готовить дачу к лету, мы с Валентином Ивановичем много работали, потом выпивали, беседовали. Он привыкал ко мне. Я уже в то время начинал что-то писать. А также соображать. Ну, и, естественно, многому у него научился.

Художник Курдов, как и полагается выходцу из среды революционного, «левого» искусства 20-х годов, держал этот этап своей жизни в качестве золотого, полузапретного фонда, и только из его устных рассказов мы слышали (а я – впервые!) имена его легендарных учителей – Петрова-Водкина, Татлина, Матюшина, Филонова. Около года он «учился кубизму» в мастерской Казимира Малевича. Занимался же потом, в основном, книжной графикой и был в первой пятерке мастеров этого жанра вместе с Чарушиным, Васнецовым, Пахомовым, Конашевичем. Наставником и духовным отцом созвездия был Владимир Васильевич Лебедев. Детская книга, которая прославила книжную культуру России на много лет вперед, рождалась именно в этом кругу. Ну, а дальше у него были акварельные серии, «Лесная газета» Бианки, карельский эпос «Калевала»… Застольные импровизации об этой удивительной, насыщенной встречами жизни, что мы слышали первыми, были потом им записаны, еще раз читаны нам, прежде чем войти в мемуарную книгу «Памятные дни и годы».

Крупный, коренастый, полный неизрасходованной энергии, он был многолик. В разные времена Валентин Курдов являлся сверстникам то в образе охотника из самых глухих уголков страны, то путешественника по Северному Уралу с Виталием Бианки. То завсегдатаем пивной, кровно братающимся с поэтом Борисом Корниловым, то респектабельным наставником большого официозного коллектива «Боевой карандаш». Он был известным в городе пойнтеристом и всегда держал охотничью собаку.

Как всякая крупная личность на переломе эпох, Валентин Иванович Курдов был человеком двойственным, противоречивым. Уральское простодушие и «мужиковатость» провинциала боролись в нем с благоприобретенной богемностью, богемность с ангажированностью, ангажированность с вольнодумством. В его житейскую непритязательность прорывалась вдруг купеческая жажда роскоши, дорогих вещей, антикварной мебели. Как-то он виновато признался: «Знаешь, Воводька, зачем-то зовотые часы купил… Очень захотелось».

Особенно забавно было наблюдать за ним, когда он возвращался из заграничной поездки, например, из Финляндии. Первые минуты за столом он вёл себя чопорно, без салфетки за воротником и ножа с вилкой не обходился. Но выпив пару рюмок и попеняв финнам на их скудные завтраки, отбрасывал салфетку, расстегивал верхнюю пуговицу, и делал себе бутерброд, как и прежде – приминая ломоть колбасы на ломте хлеба своей крупной короткопалой ладонью. И вместе с нами посмеивался.

Его, бывало, покачивало – то вправо, то влево. Но при всех шатаниях он оставался внутри своей цельнокупной, самородной натуры, не разменивая ее родовые критерии на текущие выгоды низшей пробы. В конце жизни, когда вместе с друзьями и сверстниками стала уходить и эпоха, в жизни художника Курдова возобладали самодостаточное затворничество и консерватизм. Последнее, что я от него слышал: «Я, Володька, художник тридцатых годов». Видимо, так и было.

К моим юношеским литературным занятиям он относился не то чтобы скептически, но со снисходительным пониманием. Как-то пришел к нам на Куйбышева вместе с Галиной Андреевной послушать повесть, но не дослушал, заснул. Зато, когда я поставил на литературу всё, что у меня было – бросил работу, ушел в путешествие на Урал, а затем, вернувшись, рассказал о задуманной книге, он, видимо, вспомнив молодость, проникся всем драматизмом моего накопившегося томления и невозможности перевести его в дело. Он снял с крюка ключ от дачи и протянул его мне: «Бери вот, Воводька… поезжай. Отопление только не посади». Около трех недель сидел я одиноко на даче, днем писал, вечером слушал «враждебные голоса», заморозил трубы, отогрел их с помощью слесаря… И вернулся с книгой рассказов. Она вышла через полтора года на Урале. Ну, а потом он с интересом за моими делами следил.

Позже за его рабочим столом сиживали, каждый в свое время, его самозванные внуки, сначала Алексей, потом Ксения, и на полученной от «дедушки Вали» бумаге калякали-малякали, то красками, то карандашами. Валентин Иванович относился к этому очень серьезно и на каждую попытку забрать ребенка из мастерской, чтобы не мешал, сурово прикрикивал: «– Сами не мешайте, мы работаем!»

Книга воспоминаний «Памятные дни и годы» вышла в свет в 1994-м, когда автора пять лет уже не было в живых. Было объявлено, что она будет продаваться в Академии художеств. В назначенный час я поехал. В вестибюле за столом сидел мой одноклассник, перед ним было несколько стопок книг. Вид у него был как у игрока в преферанс, взявшего банк. Встретил он меня без эмоций. Несмотря на победительность позы, лицо его выражало застарелую и не вполне удовлетворенную враждебность. Соперником я ему не был, но что-то из наследия Валентина Ивановича, чего он не дал своему сыну, действительно, досталось мне.

Цепочка совпадений будет не полной, если я не упомяну еще одного эпизода. Вот абзац из книги Валентина Ивановича Курдова.

«Даешь целину!» – висит лозунг на товарном вагоне эшелона Института имени А.И. Герцена, отправляющегося работать в Кокчетавскую область на уборку урожая в 1958 году. На перроне веселая, оживленная толпа студентов – юношей и девушек, одетых в новенькие ватники и резиновые сапоги. За спинами огромные рюкзаки. Под бряцание гитар они лихо отплясывают и поют. Студентов сопровождают педагоги, среди них и моя жена. Мы уговорились, что я приеду на то место, где будут работать студенты».

Я тоже Галину Андреевну тогда провожал. Среди веселых и оживленных была одна, смуглая, с прической «каре», вовсе не оживленная. Про нее моя теща могла бы сказать (а может, сказала?) в своей саратовской прибауточно-вздорной манере: «– А вот еще одна дуреха… Приблудная. Явилась вместо одной моей заболевшей, в чем я очень сомневаюсь, студентки… Ей надо, видите ли, целину поднимать».

Позже эта девушка скажет, что наблюдала за нашей группой с ревнивым вниманием. Лет через 20 после этой встречи ей было суждено стать моей второй женой.

Раннюю свою юность, всё это болезненно обнаженное для себя и наглухо закрытое для других, время, я переживал как драму. Что-то там саднило, млело в душе, туманно клубилось, в муках вызревало, искало выхода и отзвука. И я, направленный, наверное, инстинктом, которым звери находят нужную им целебную траву, пошел к музыке, пошел один, как на заповедное дело, на тайный обряд, оберегаемый от постороннего глаза и внимания. С девятого класса я стал посетителем, верным стояльцем Большого зала Филармонии. Место моё было в левом проходе, у ближних к сцене колонн. Отсюда были видны все струнные, деревянные духовые, совсем рядом священнодействовали ударные, каждый раз поражая меня изощренностью своего оснащения, да и медные духовые были не за горами. И наконец, прямо перед глазами был дирижерский пульт. Я навсегда запомнил профили Зандерлинга, Мравинского, Гаука, Кондрашина, затылки первых скрипок. Все музыканты казались мне небожителями, пришельцами из иного мира, каждый с тайной своего инструмента и со своей собственной тайной.

Однажды после какого-то дневного концерта я увязался за двумя скрипачами, чтобы понять, вероятно, откуда они, в самом деле, пришли. Я плелся за ними по набережной канала Грибоедова, к Спасу-на-крови, преследуемый хаотическими обрывками музыки, которую они только что из этих скрипок извлекали. Дойдя до Конюшенной площади, они остановились и в ожидании трамвая подошли к пивному ларьку. Они взяли по кружке пива, сдули пену и стали пить его, изредка матерясь. Это было для меня очередным потрясением.

Много позже я прочитал в дневниках Евгения Шварца, как он, оказавшись впервые в актерском фойе Филармонии, был поражен количеством непристойностей, произнесенным людьми во фраках, и тем чудом преображения их, когда они вышли на сцену. Тут я наблюдал его в обратном порядке.

Сильнее всего на меня воздействовала романтическая музыка, особенно Чайковский. Я не пропускал ни одного концерта с его сочинениями, в первую очередь, для оркестра. Самой близкой мне симфонией была Пятая, ее мрачная тема рока, судьбы на многие годы стала моей сладкой мукой. После концертов я выходил на улицу несчастный, истерзанный и долго бродил по городу, успокаиваясь, оттягивая возвращение домой, в опостылевшую комнату. Какие бы то ни было обыденные разговоры или поступки были невозможны, оскорбляли меня. Мама пугалась, когда я, отказавшись от ужина, молча ложился в постель.

В десятом классе, будучи не на шутку влюбленным, я пригласил свою избранницу разделить со мной самое заветное переживание – Пятую симфонию. И вот, когда после всех этих угрюмых фаготов, валторн, трагических всплесков струнных мы оказались на улице, и она заговорила о чем-то постороннем, я повернулся и пошел в другую сторону. Всё перемешалось в этом поступке – и экзальтация, и подлинная сумятица чувств, но сам по себе поступок был ужасен, и мне пришлось на другой день просить прощения.

Вскоре я купил проигрыватель (коричневый пластмассовый чемоданчик) и продлевал свою муку, так сказать, на дому. Теперь каждый сэкономленный на обедах рубль я нёс в магазин пластинок на Невском, от входа налево, где за прилавком стояли старомодные интеллигентные девушки. Подражая завсегдатаям, я вынимал пластинку из конверта и проверял, нет ли царапин. В сильное смятение меня повергали Неоконченная симфония Шуберта, Сороковая Моцарта, фортепьянные концерты Шопена и Рахманинова, его Фантазия на темы Паганини – весь популярный романтический репертуар. Вскоре я оскоромился, влюбившись в диссонансы Стравинского, Прокофьева, Шостаковича. А дальше – покатилось-поехало: Гершвин, Барбер, Шёнберг, Пуленк, Бела Барток… Романтической юности готовились серьезные испытания.

Трамвай № 30, минуя Охту, Пороховые, через сорок минут дважды в день, утром и вечером (школа работала в две смены), доставлял меня с Петроградской стороны на северо-западную окраину города, в пригородный район под названием Ржевка. Здесь было много покосившихся построек, покореженного железа и пыльных пустырей. Посреди одного из них стояло четырехэтажное кирпичное здание детской школы, которая нас и приютила. Некоторые из учителей, проживающие в ближайших деревнях и поселках, наскоро переодевшись, приезжали на уроки со своих грядок и курятников на электричках, привозя с собой запахи и заботы частного домовладения. На трамваях из городских районов подтягивалась интеллигенция.

В коридор из классов доносились менторские, преувеличенно форсированные голоса, типично учительские. «С раннего утра до позднего вечера работают колхозники. Весело им трудиться в поле. Богатый урожай надо убрать быстро и без потерь».

Посторонний человек ни за что не поверил бы, что за этими дверьми обучают взрослых людей. К тому времени я был убежденным ненавистником «шкрабских» порядков советской школы и насколько мог их разрушал. Мне казалось, что здесь, в школе взрослых, отношения между учителями и учениками должны быть товарищескими. К счастью, среди учителей оказалось несколько моих ровесников и единомышленников. Своих симпатий к ним я не скрывал.

Вечерняя школа тех лет, как, впрочем, и детская, несла на себе все черты плановой системы с неизбежными для нее показушной и теневой сторонами, с двойной бухгалтерией. По стране триумфально шествовала установка партии на обязательное всеобщее среднее образование. Идолом, которому все поклонялись, были цифры отчетности: «отсев» и «процент успеваемости». И та и другая бессовестно извращались, ибо от них зависели репутация школы и финансирование.

Десятки фамилий записавшихся в школу не заносили в журнал, а держали в «черных списках» на случай «отсева». За парту сажали по трое. Работяги, нуждающиеся в особом подходе, в поддержке своего с трудом принятого решения, стыдясь перед школярами своих запущенных знаний, уходили в первые дни. Оставались подростки. Уроками они себя не отягощали.

Однажды поздно вечером возвращался домой в электричке. Вошел в пустой вагон, смотрю – четыре подростка бьют пьяного. Наверное, за то, что не дал выворотить карманы. Я вмешался, меня узнали. Это была моя шпана, изредка появлявшаяся в школе. Сели неподалеку, закурили, стали обсуждать, бить ли и мне морду. Кто-то сказал: «Не надо, он по телевизору выступал». А я действительно накануне читал на телевидении один свой рассказ из написанной книги. Таков был первый читательский отзыв на мою прозу. А второй последовал от заведующего РОНО Петра Петровича. Он сказал: «Ну, вот что. Или писать или работать». Не без угрозы.

Мало-помалу мне становилось ясно, что школа для взрослых превращается в отстойник для тех, кто выпадает в осадок из детской школы. Сама школярская атмосфера лишала вечернюю школу тех, для кого она предназначена – взрослых людей. А на ее месте возникало какое-то совсем новое, специфическое учебное заведение. Ежу было ясно, что взрослым нужно всё другое: и учебники, и организационные формы, и методы преподавания.

К концу второго года я попробовал записать свои наблюдения и кое-что обобщить. Да ничего там особенного не было, кроме того, что врать нехорошо и при желании вполне можно обойтись без этого. В атмосфере тех лет распространено было и даже поощрялось некоторое правдолюбие. Повесть Войновича в «Новом мире» прямо так и заявляла в названии: «Хочу быть честным». А врали везде.

Знакомые директора школ, с которыми я делился, говорили, что затронута самая суть проблем, пора кончать с унизительной ложью, советовали подавать записку официально, правда, предупреждали, что риск большой. Они знали, что говорили. Записка моя была прочитана с неудовольствием и даже гневом: автор непозволительно обобщал и замахивался на основы. В общем, районное начальство быстро сообразило, какого дало маху, поставив меня во главе школы.

Дело осложнилось еще одним обстоятельством. В те дни все зачитывались «Одним днем Ивана Денисовича» Солженицына, передавая журнал друг другу. Почитала повесть и наш завуч Антонина Прокофьевна, преподававшая обществоведение. Она страдала язвой желудка, и каждый час что-то там за своим столом ела. На одной из перемен, когда мы обменивались мнениями, она, кушая творожок, вставила и своё слово: «А мне читать было неинтересно. Я и сама всё видела, когда работала в лагере». Мы затихли. Я спросил, еле шевеля языком: «Кем?» – «Заместителем начальника политотдела. Потом помощником прокурора. И автор для меня не авторитет, он то ли из дворян, то ли из священников». Молодые учителя разошлись по урокам. А вернувшись, сказали мне один за другим, что работать здесь больше не будут. Плакали, пробовали что-то писать. В учительской на переменах не появлялись, отсиживались в библиотеке.

Я не пошел в РОНО, я сдуру поперся в райком партии посоветоваться, как быть. Всё-таки борьба с репрессиями партийное дело. Там выслушали с вежливым удивлением, покивали, посочувствовали. Но как-то пристально вглядывались в меня ледяными глазами. И впрямь – какой я, к черту, был директор! Не чувствовал ни особенности нынешнего момента, ни прошлого, ни перспектив.

И тут – какое случайное совпадение! – в школу зачастили проверочные комиссии – одна, другая. Всего их было четыре. Одной удалось обнаружить в экзаменационных работах неучтенные ошибки, то есть сознательно завышенные оценки. Налицо было отсутствие контроля со стороны директора. И я с этой формулировкой был от должности отстранен.

Вот тогда я и оказался в кабинете директора Института образования взрослых Анатолия Викторовича Даринского. На столе перед ним лежала моя записка, попавшая сюда неведомо как.

– Ну что, сожрали они вас? И правильно, а вы как думали, зачем вы им нужны? И я им не нужен. И не обольщайтесь, никто никаких перемен не желает и желать не может. Почему?.. Пер-рвое!..

В тот день в институте образования взрослых появился новый сектор – организационный, – под руководством профессора Даринского, с одним сотрудником в моем лице.

Первый серьезный театр, в котором мне довелось побывать, был Пушкинский, по-старинному – «Александринка». Так его называл мой новый друг по литературному кружку Дворца пионеров Сережа Штейнберг. После занятий у Глеба Сергеевича Семенова, прежде чем разъехаться по домам, мы какое-то время шли по Невскому проспекту, и торжественный желто-белый фронтон театра имени Пушкина с античной квадригой коней непременно возникал слева, сквозь деревья Екатерининского сквера. А справа, на другой стороне проспекта, за движущейся вереницей машин, троллейбусов и прохожих сияло огромным витражом, витринами Елисеевского гастронома здание эпохи модерна, украшенное скульптурами. В верхних этажах его помещался Театр Комедии. Я в то время, в сорок девятом году, по причине своей культурной отсталости был далек и от того, и от другого. Хотя, если б мне предложили выбор, я бы предпочел Комедию. А Сережа, как человек из хорошей семьи, был завсегдатаем Александринки. (Он происходил из рода композиторов Римского-Корсакова и Штейнберга). И поэтому, пригласив меня составить ему компанию, он уверенно сказал, что нам надо взять «места за креслами», и никакие иные. «Давали», как когда-то говаривали в Петербурге, а теперь без юмора повторял Сережа, бессмертное «Горе от ума». Как мне повезло с этим Сережей и с моим первым театральным впечатлением! Оно было абсолютно невыразимо словами, восторженным и туманным, каким и должно было быть у романтически настроенного юноши. Я провел эти три часа как во сне, завороженный высоким стилем хорошо артикулированной сценической речи и божественным духом артистического перевоплощения. Об атмосфере театрального зала, фойе и, уж извините, буфетов я и не говорю.

Год спустя я побывал и в Театре Комедии. При входе пахло ванилью и свежемолотым кофе, и уже это влекло и располагало. Спектакль по пьесе Сергея Михалкова «Смех и слезы», очаровал меня доступной легкостью юмора, балаганной эксцентрикой на грани «дуракаваляния», бывшего, видимо, нормой для утреннего спектакля. До сих пор помню эти волшебные послевоенные имена: Бениаминов, Зарубина, Юнгер, Чокой, Уварова… Билеты по 30 копеек купила мама, мы сидели на последнем ряду галерки, подпирая потолок головами.

Вот на этом противоречии я ловил себя всю последующую жизнь: метанием между дворцом и балаганом, классикой и народностью, местом, где пахнет пылью времён и где пахнет едой и весельем.

Ну, а потом, лет через тридцать, судьба привела меня в эти два театра уже в качестве автора. Первую мою пьесу «Высшая мера» о ленинградской блокаде ставил не кто-нибудь, а Академический Театр имени Пушкина, чем я, разумеется, гордился. Ставил, отбиваясь от конкурентов (двух других ленинградских театров), от Министерства культуры и, что прискорбнее всего, от автора. Ибо режиссерская версия, мнимо-правдивая, упрощенно-пропагандистская, которую мне показал театр на прогоне, меня (дебютанта!.. в «Александринке»!..) никак не устраивала. В каком-то особенно покоробившем меня месте, я ушел от режиссерского столика и в отчаянии сел на «места за креслами», где мы когда-то сидели с Сережей. Было ощущение полного поражения, лживого дебюта, и я решил своего согласия на выход спектакля в таком виде не давать. Я уперся. Я скандалил. Но Игорь Олегович Горбачев, обаятельно улыбаясь, во всём со мной соглашаясь, мягко выстилая «дорожку шагов», провёл-таки меня к премьере. (Ну, о том, как это было подробно рассказано в книге «Занавес открывается» – М., 2012 г.). Между тем, главную роль там замечательно играл Бруно Артурович Фрейндлих. Спектакль вышел и, как рассказывали мне актеры, на всех гастролях был «визитной карточкой» театра. И всюду в залах российской глубинки зрители, бывшие ленинградцы, заливаясь слезами, кричали: «Спасибо, родные!» Но я, как посмотрел его на премьере, так больше и не ходил.

Вскоре я оказался и в театре через дорогу. Юрий Аксенов, режиссер БДТ, пришел в Театр Комедии в качестве художественного руководителя с моей пьесой «Синее небо, а в нем облака». На репетиции он попросил меня не ходить, а пригласил на прогон. При входе по-прежнему пахло свежемолотым кофе каких-то особенно ароматных сортов, знатоки говорили, «арабикой», и уже одно это предвещало успех. Спектакль получился веселым и элегантным. Характеры трепетали в тонкой балансировке между энтузиазмом и иронией. Тон этому, искомому мною стилю, задавали Михаил Светин и Виктор Гвоздицкий. Из всех ленинградских постановок моих пьес (а их было семь) эта оказалась ближе всех к авторскому замыслу. Виртуозно вели свои роли Ольга Антонова, Вера Карпова, Анжелика Неволина и все остальные актеры. Особенно трогательным для меня было участие в спектакле Елены Владимировны Юнгер. На одной из репетиций я поднялся на галерку, в последний ряд, где мы сидели когда-то с мамой. Все было прекрасно видно и слышно. И было ощущение праздника на душе, отданного сыновнего долга.

Так эти театры в моем мнении поменялись местами.

Однажды вечером в снегопад, проходя по Невскому мимо Театра Комедии, я обнаружил легкий ажиотаж у входа в Елисеевский магазин, но оказалось, что это публика подтягивается на «Синее небо…». А через дорогу в этот же вечер – как извещала рекламная тумба на Невском – «давали» «Высшую меру». Подошел и туда – все-таки редкий случай. Все шло, как и полагалось у театрального подъезда солидного театра: кружились снежинки, толпились люди в шубах, подъезжали такси – у этого театра была своя публика, свои таланты и свои поклонники.

Оба спектакля держались в репертуаре долго – в «Александринке» десять сезонов, в Комедии – восемнадцать – их афиши и фотовитрины привычно оживляли уличный пейзаж.

С тех пор прошло еще три десятка лет… Спектакли ушли, я переехал… Но, Боже, как длинна жизнь! И как прихотлива! Сколько «странных сближений»!..

Я верю в предназначенье, в судьбу в предопределенность рождения. Не считаю случайными совпадения, закольцованные жизненные обстоятельства, рефренную навязчивость некоторых событий и мест, люблю и ценю роковую закономерность «случайных» фантастических встреч, понимаю чередование циклов, «падений» и «восхождений», смиренно замираю при полном жизненном крахе и жду возрождения… То есть, я верю, что моя жизнь, как и жизнь других людей, орнаментальна, является частицей общего замысла, в основном скрытого и для нашего понимания не предназначенного, обнаруживающего себя лишь случайно и в частных проявлениях, называемых «совпадением» или «чудом». А жизнь, знай себе, идет по своей канве, своим чередом.

География моих ленинградских адресов, как я уже писал, таит какие-то скрытые закономерности и будто на что-то намекает. Несколько примеров этого мною уже описаны. Хочу теперь поведать о главном – как три дома, тесно прижавшиеся друг к другу на набережной Невы, поочередно участвовали в моей судьбе долгие годы.

В дом № 8 по набережной Кутузова, неподалеку от Литейного моста, я попал в трудный момент своей жизни в начале 60-х, когда, пободавшись с районным начальством, принуждавшим меня к подтасовкам в отчетности, я, можно сказать, упёрся рогом и был благополучно уволен с должности директора вечерней школы. Записка моя с анализом этой липы и кое-какими соображениями попала на глаза директору института образования взрослых Анатолию Викторовичу Даринскому, и он пригласил меня к себе на работу…

В кабинете, где балконная дверь с видом на Неву была распахнута настежь, и прохладный ветерок шевелил бумагами, за старинным столом сидел крепкий седоватый мужчина, взъерошенный, какой-то не по-нашему ироничный и свежий, и, прищурившись так, что глаз не было видно, говорил:

– Ну что, сожрали они вас? И правильно сделали, а вы как думали, зачем вы им нужны?.. И я им н нужен, но надо уметь ладить, я же вот лажу: с Академией, с райкомом, с обкомом… И не обольщайтесь, никто никаких перемен не желает и желать не может. Почему? Пер-рвое!..

В дальнейшем я научился у Анатолия Викторовича для большей доказательности какого-либо соображения членить его на первое, второе и третье. А если нужно, то и на четвертое. Институт входил в систему печально известной своей заскорузлостью Академии педагогических наук во главе с Каировым, и профессор Даринский чувствовал себя здесь белой вороной, да ею и был. В ту первую встречу он говорил:

– Вы думаете, существует проблема вечерних школ? Да нет такой проблемы! И институт наш не нужен!.. Существует, как и во всем цивилизованном мире, проблема непрерывного образования взрослых. И вот тут есть над чем подумать.

Поработав какое-то время в ЮНЕСКО в Париже, он увлекся идеями внешкольного образования в форме народных университетов, довольно распространенных на Западе. Теперь он открывал у себя новое направление. Вот этим-то он и предложил мне заняться под своим руководством. Место мне было определено в большой комнате четвертого этажа прямо перед эркером. Зябко кутающиеся сотрудники предпочитали более теплые и уютные углы комнаты. Я же, напротив, вдвинул стол прямо в эркер, так что мне было видно Неву от Литейного моста до Петропавловской крепости. Можно сказать, я висел вместе со столом над Невой и наблюдал ее в любую погоду вместе с постоянно меняющимся небом, от которого вода становилась то приветливо-лазурного, то угрожающе свинцового цвета. Мимо меня пролетали чайки. Это романтическое местоположение впоследствии отразилось, я думаю, на качестве моей научной работы, особенно после того, как она перешла в стадию кандидатской диссертации.

Анатолий Викторович иронично щурился, просматривая мои бумаги, но, в общем, благожелательно следил за тем, как я, за год вооружившись теоретически, затеял и вел довольно трудоёмкий эксперимент. «Концеп-пция», как любили говорить, напирая на «п» в институте по поводу и без повода, состояла в том, чтобы взрослому человеку, пожелавшему учиться одновременно с работой, предложить не только обычный школярский метод учебы за партой, но в русле программы и в зачет уроков вывести его за стены школы: в музей, в кино, на экскурсию, в народный университет. Предполагалось, что: пер-рвое… И так далее.

Были выбраны школы в разных районах страны, где учителя согласились быть авангардом и уже сами, без нас, что-то похожее делали. Ну, их надо было объезжать, поддерживать, результаты анализировать, сравнивать, что я и делал с большим энтузиазмом. Но и тут, в самом институте на первом этаже мы открыли небольшую экспериментальную школу, которая съедала у меня все выходные дни, поскольку мы работали в одной упряжке с Выборгским дворцом культуры. Ни от одного своего аргумента не отказываюсь, преимущества такого метода обучения, особенно по гуманитарному циклу, могу обосновать хоть сегодня, но…

По Неве проплывали ноздреватые, ослепительно белые льдины, на них сидели чайки, то и дело взлетая, чтобы ухватить плывущую навстречу корюшку. Угольно-черный буксир, как на картинах Марке, бороздил свинцовую воду. По всей набережной гремели водосточные трубы, выстреливая цилиндрами льда…

На вторую весну я понял, что вся эта затея с народными университетами рассчитана на талантливых учителей-энтузиастов, с которыми мы и имели дело. А рядовой учитель, не выпускавший учебника из рук, наши изощренности отвергал.

А весною пахло не только на улице. Какие-то свежие ветры проникали и в стены нашего института. Всё чаще стало звучать опасно манящее слово «социология», и вот уже Владимир Ядов читает нам курс лекций. Переводчик, сотрудник нашего сектора Петр Семенов всё чаще, понизив голос, зачитывает нам выдержки из статей в «Руде право». А тут случилось удаление Хрущева от власти. С районного актива мы шли вместе с Даринским. – Это борьба группировок, только и всего, – говорил Анатолий Викторович. – Чудес не ждите. Больше всего они боятся чехословацких перемен.

Время от времени и наш неутомимый директор устраивал реорганизации, перетряхивая сектора, создавая новые. Но это вряд ли изживало пыль и рутину. Методисты, ворча и посмеиваясь, мигрировали с этажа на этаж со всеми своими папками, картотеками, чайниками, туфлями. И вскоре наступало привычное академическое умиротворение.

Несмотря на увлеченность работой, тяга к сочинительству во мне не угасала. Я посещал лито в издательстве «Советский писатель», опубликовался в альманахе «Молодой Ленинград». У меня вышла первая книжка рассказов времен эвакуации. Я принес свой греховный плод Даринскому, он полистал и сказал: «Дело хорошее. Но ненадежное. Профессионализироваться не советую». Но про себя, видно, что-то смекнул.

В обеденный перерыв, а то и просто так, без перерыва, не надевая пальто, я прошмыгивал из институтской парадной дома номер 8 в парадную дома номер 6 под старомодным козырьком на чугунных столбиках. Здесь теперь помещался знаменитый ленинградский Детгиз.

Начинался он, как известно, на Невском, в Доме Зингера – прибежище Маршака, Бианки, Житкова, Чарушина, Хармса, Пантелеева и множества других писателей, которые в тридцатые годы работали так, что, по выражению К. И. Чуковского, детская литература стала иметь отношение к искусству.

После войны Детгизу выделили роскошный особняк на Неве, расположив в нём и Дом детской книги. Там на стендах стояли книжки моего детства с картинками Лебедева, Васнецова, Пахомова, Курдова. Там теперь в столе одного из редакторских кабинетов лежала, дожидаясь своего часа, моя повесть о сельской школе. Захаживали мы туда вместе с Валерием Поповым, у него в том столе тоже что-то томилось. «– Спокойно, – говорил Валера. – Не дергаться. Не надо ничего делать, ничего спрашивать. Только улыбаться. Все само собой придет». Мне этот фатализм нравился. С одной стороны, он оправдывал наше сибаритство и лень, с другой, свидетельствовал об этическом отношении к делу. Так я и поступал в дальнейшем, сводя активность до минимума. И действительно – все само собой приходило в свой черед. Сегодня, в эпоху активного менеджмента, такая линия поведения решительно устарела. Но нас ведь не переделаешь.

Славный это был дом, приветливый. Редактор Галина Антонова улыбалась, редактор Наталья Страшкова щипалась, редактор Дора Колпакова участливо вглядывалась в глаза, директор Юрий Антоныч подмигивал. На каком-то юбилее, куда мы попали, старый редактор Гродненский взбирался на стул и провозглашал: «– Выпьем за три по пятьдесят!» Имелось в виду: за пятьдесят детских писателей, пятьдесят художников и столько же издателей – больше в Ленинграде не было. Мы скромно надеялись, что тоже входили в это число, раз здесь сидели. Даже завхоз, старый крепыш, топтался возле молодежи в коридоре, завоевывая наше доверие:

– Олейникова? Знал!.. Хармса? Знал!.. Вот как с тобой разговаривал.

Это только потом я понял, как он их знал, когда на каком-то очередном сборище завхоз все мрачнел, темнел, наливался, а потом как гаркнет на весь банкетный стол:

– Па-пра-шу поднять тост за нашу родную Коммунистическую пар-ртию!

В детгизовских коридорах всегда был народ, особенно в дни выплаты гонорара. Тут же отдавались долги, надписывались свежие книги, обсуждались иллюстрации, листались верстки. Новое поколение писателей в эти годы как-то дружно и талантливо вошло в детскую литературу. В знаменитых ходили Радий Погодин, Виктор Голявкин, Юрий Томин, Святослав Сахарнов. Но их уже подпирали наши приятели Сергей Вольф, Владимир Марамзин, Игорь Ефимов и другие. Ни одно издательство не могло похвалиться таким созвездием ярких личностей, нигде больше я не встречал столько веселости, озорства, артистизма.

Особый шарм придавали сообществу молодые модные художники – Георгий Ковенчук, Михаил Беломлинский, Светозар Остров, Геннадий Никеев со своими блистательными подругами. Как говорил Валентин Иванович Курдов, это было не издательство, а художественное направление. Войти в этот круг было заманчиво и лестно. Тут была не только творческая, но и приятельская среда. Поэтому, когда меня стали числить по ведомству детской литературы, я не очень-то и упирался. Да и не было причин: книга о детстве, повесть о школе, десяток публикаций в детских и молодежных изданиях, на подходе новая публикация – повесть «Трое Копейкиных и звезда». Но были и другие мотивы.

В силу каких-то особенностей внутренней речи, лежащей в основе письма, мне был близок сказ, стилистическая манера, связанная с перевоплощением, которая, видимо, и привела меня сначала в детскую литературу, а затем и в драматургию. Я с удовольствием отдавался стихии непосредственной уличной речи, сказу, игре со словом и интонацией, балансированию между наивным энтузиазмом и легкой иронией. Простодушие, неискушенность героев давали возможность возвращаться к незамутненным источникам жизни, обходя стороною всю грязь и ложь бытия. Что скрывать, где-то в глубинах своей души, на самом донышке я находил искренний отзвук наивным детским верованиям в то, что мир переполнен счастьем, добром и весельем, которые, конечно же победят. Но от себя, автора, чтобы не сглазить, все же добавлял каплю скептицизма. И как оказалось, правильно делал.

На меня удручающе действовал писательский опыт некоторых «взрослых» авторов, угрюмо взыскующих «правды» якобы на главных направлениях жизни, где на самом деле ни правда, ни искреннее чувство не ночевали. Была такая, культивируемая издательствами, литература мнимых конфликтов, надуманной остроты, где писатель как бы реализовал свое гражданское чувство. В нее охотно рекрутировали и начинающих авторов. Нужно было иметь вкус, чтобы вовремя спохватиться и не увязнуть в этих стереотипах. Так, я считаю, что вовремя увильнул из-под добродушно-расчетливой опеки Лениздата, выпустившего мою книгу «Белые терема» и затевавшего вторую.

В Детгизе у нас было неплохое сообщество. Мы обменивались книгами и рукописями, читали друг другу. Это здесь мы открыли для себя Андрея Платонова, перечитали заново Зощенко, перепечатывали Набокова, смаковали Кафку, Бек-кета, Ионеско.

Свой шаблон «хорошо написанной повести» был и у многих редакторов Детгиза. Но тут молодая писательская корпорация держалась дружно и, как могла, воспитывала редакторов и, как ни странно, цензуру. Художественное направление оказывалось сильнее учреждения. Поэтому даже при самом беззастенчивом разгуле соцреализма всегда существовала свободная вольнодумная территория – детская литература. Иногда казалось, что она просто прикидывается детской, а на самом-то деле весь этот жанр – большая метафора, иносказание, тайнопись, призванная сохранить детскую душу от казенщины и стандарта. И пробыл я в этом сообществе «Три по пятьдесят» лет пятнадцать, выпустив много книг.

Но, конечно же, тогда все мы косили в сторону соседнего дома номер 4 – там был Союз писателей. А стать членом Союза или хотя бы профкома – это означало обрести статус, с которым – хоть куда. Хочешь – работай, хочешь – дома сиди, и никто тебя тунеядцем не посчитает.

Валерий Попов со своим электротехническим образованием работал где-то на улице Воинова, в «ящике», и мы почти ежедневно сходились в ресторане Дома писателя, чтобы пообедать. В дневные часы он был обычно наполнен сотрудниками окрестных учреждений. Могучая официантка Лада, носившая за раз по двадцать тарелок, выделяла нас из общей массы, поскольку мы бывали тут и по вечерам, называла «Володя, Валера», и это было послаще читательского признания. Вообще вопрос признания был тогда для нас очень болезненным, мы ведь произрастали откуда-то из небытия, из этой массы торопливо жующих младших научных сотрудников и инженеров, и уму было непостижимо, как из этой глухой безвестности можно сделать себе писательское имя.

А рядом, в соседнем «писательском» зале, за одним-двумя столиками уже сидели пришедшие в Союз по какому-то делу, а то и просто от безделья, литературные знаменитости или полузнаменитости, во всяком случае, состоявшиеся «имена» – Виктор Голявкин, Аркадий Минчковский, Илья Туричин, Владимир Торопыгин, Дмитрий Поляновский, какой-нибудь «Паша» Петунин, кто-нибудь еще. Сидели основательно, не торопясь, с коньяком и закуской, с громким разговором в клубах синего дыма. В портфелях у них, несомненно, были какие-то гранки, верстки, сигнальные экземпляры, путевки… И когда мы по окончании рабочего дня, уже в сумерках, возвращались в Дом писателя, они все еще сидели, только пьяного крику было больше и дым гуще. Рядом кто-то играл в шахматы, из открытых дверей бильярдной доносился сухой стук шаров, и в зеленых дымных глубинах ее виднелся Иван Палыч, бессменный маркёр, игравший еще с Маяковским.

Да-а, это была другая жизнь… Кто сколько значит в литературе, мы отлично знали – некоторые просто ноль. Но зато они обладали талантом застольной беседы, каким-то особым шармом в безделье и явлении себя людям. У них всегда был наготове анекдот, литературная байка, они были беспечны и веселы, и казалось, что творческих или даже житейских проблем, а главное, страха для них вовсе не существует. Они редко бывали высокомерны к нам, новичкам, и проявляли лестное для нас дружелюбие. Дима Поляновский, певец милицейской романтики, с бильярдным кием в руке появлялся у нашего столика, возбужденно взывая: «– Братцы, паровозик! Дайте паровозик!..» Он был составителем альманаха «Молодой Ленинград», и ему требовалась крепкая советская повесть, без «фиги в кармане», которая, дескать, вывезет все наши сомнительные и подозрительные сочинения. «Паровозика» никто не хотел писать. Устраивались и вечера «молодых», на которые стекались из множества литературных объединений и кафе, сторожевых будок и кочегарок писатели-неформалы» – будущий «андеграунд». После одного такого вечера слетел с должности директор Дома писателя.

Деловой флигель, выходивший на улицу Воинова (ныне Шпалерная), имел на своих трех этажах множество заветных дверей, за которыми замешивалась, творилась официальная литературная жизнь города. «Бюро пропаганды», «Референты секций», «Иностранная комиссия», «Корпункт Литературной газеты»». Магические названия! Но самое главное, внушающее волнение и постыдную робость, – «Секретариат». Там сидит могучий «Прокоп» – Александр Прокофьев, член ЦК и руководитель ленинградской литературной империи, этакий прокуратор. Всё в его короткопалых руках: издательства и журналы, писательские дома и путевки за границу, дачи и поликлиника, Лавка писателей на Невском и Дом творчества в Комарово. Он даже Толстикову может запросто позвонить по «вертушке». Там, за этими массивными дверями с бронзовыми ручками, принимают и исключают, дают премии и повергают в безвестность. Там в недалеком прошлом решалась судьба Ахматовой и Зощенко, а в недалеком настоящем – Иосифа Бродского, который теперь жил где-то на севере.

В день какого-нибудь собрания в Союзе можно было встретить легендарных людей. Коротко стриженная, с отечным лицом – это Ольга Берггольц. А вон идет приземистая Вера Панова. А вот та, которая элегантно закуривает, – Вера Кетлинская. Седой и вальяжный – Лев Успенский. А тот, что идет, прижимаясь к стеночке, будто его нет, – Алексей Иванович Пантелеев. Отношения между писателями старшего поколения простыми не были, это бросалось в глаза. Кто-то был до смерти напуган – однажды и навсегда, кому-то что-то до сих пор не могли простить, кому-то чего-то не досталось. Кто публично жаловался, кто молча пил горькую, кто благодушно посмеивался. Но только теперь, прочитав стенограммы писательских собраний, публикации воспоминаний и дневников, я понял всю глубину разлома в этом поколении. Многое меня удивило! Иные из «стариков» в Союз не ходили, они им брезговали. Всему этому мы тогда не придавали значения, слишком были замкнуты на себе. Тем более что старшие нам покровительствовали, почти у каждого был свой благодетель. Меня на первых порах поддерживал Дмитрий Остров, немного позже Наталья Долинина, потом Алексей Иванович Пантелеев…

Для литераторов моего поколения особняк был судьбой. С ним были связаны и надежды, и первые успехи, и комплексы, и становление. И просто человеческие привязанности. Как-то мы говорили меж собой, что и ногами вперед нас вынесут из этого дома.

Что делает творческий клуб притягательным и необходимым для пишущего человека? Прежде всего, возможность освободиться от одиночества – неизбежного состояния людей нашей профессии. Кто-то умеет извлекать и из одиночества радость и обращать его в энергию творчества, кто-то страдает, но справляется собственными силами или с помощью близких. Но большинство нуждается в профессиональном общении, – пусть в случайном, пусть в беглом, пусть за рюмкой водки, когда и о литературе-то ни слова не будет сказано, – но всегда солидарном, корпоративно-интимном.

Дом наш то наполняется гулом большого скопления людей, возбужденных встречей, то пребывает в тишине и полумраке, и только стук бильярдных шаров напоминает, что он обитаем. Тут всегда есть несколько человек с печатью тщательно скрываемого одиночества, с острым желанием поделиться и в то же время с невозможностью это сделать, с веселой улыбкой при печальных глазах. Наш дом все-таки был клубом одиноких сердец. И, слава Богу. Публичное одиночество – вот его назначение. Иногда, правда, удавалось переходить этот барьер и тогда возникало упоительное чувство единения. Я испытал его дважды: в самом начале, когда состоял в секции детской литературы, и в самом конце, когда возглавлял Союз и ежедневно ходил в дом на работу.

Ах, наши литературные посиделки в великолепии не нами созданных и не нам предназначенных интерьеров! За окнами мерцает Нева, отражая огни дальнего берега, в свете фонарей вспыхивают серебром и гаснут косые нити дождя, на улице промозгло, а здесь, в гостиных тепло, уютно, хотя камины бездействуют, зато душа согрета. Кто только не приносил сюда свое самое сокровенное, выношенное и выстраданное, еще неизвестное никому, а тем более широкому кругу читателей. Виктор Голявкин и Глеб Горбовский, Майя Борисова и Олег Григорьев, Рид Грачев и Андрей Битов, Иосиф Бродский и Сергей Довлатов… Да всех не перечесть.

В начале, по молодости, на Воинова, 18 тянуло неумолимо, каждый вечер. Твое присутствие в доме, в кругу собратьев по перу было равнозначно твоему присутствию в литературе. Казалось, тебя там нет, а замышляется нечто важное, – все там, а о тебе уже забыли. И на пути к нему, еще на Литейном мосту, не спуская глаз с освещенных окон фасада, испытывал сладостное волнение. Входил, но ничего особенного здесь не происходило. В ресторане в окружении своих авторов выпивал директор Детгиза, Антоныч“. Писатель П. как всегда, играл на бильярде, писатель Д. ходил от столика к столику, громко матерясь. Наверху заседали поэты, в зале шел фильм. Вот и всё.

В более зрелые годы дом, как ни странно, приобретал для тебя противоположное достоинство, был ценен тем, что в него можно было не ходить или ходить от случая к случаю. Все там, что-то происходит, а тебя нет, и это почему-то тоже приносило удовлетворение. Всё главное – теперь ты это знал – совершается на твоем письменном столе, у тебя в душе, у тебя дома.

Но никто не мог представить себе пустоты по адресу Шпалерная 18 или набережная Кутузова, 4. Это означало бы зияющую рану в твоей личной судьбе. Шереметевский особняк сгорел 16 октября 1992 года.

Об истории и художественных ценностях особняка много написано, хотя в полном объеме этим уникальным объектом петербургско-ленинградской культуры еще никто не занимался. А жаль. Мне довелось познакомиться с ним достаточно близко в переломную пору, которую одни называют „перестройкой“, другие „безвременьем“. И то и другое название передает основную суть той эпохи. И отвергая в принципе мистические подоплеки событий, нужно признать, что именно в такие периоды горят библиотеки, особняки и мемориальные усадьбы, взрываются электростанции и газопроводы, происходит множество других непоправимых бед.

Дом в своей организационно-хозяйственной части подчинялся Литфонду, им финансировался, укомплектовывался кадрами. Творческой работой его наполнял Союз, руководил ею через совет дома. Последним председателем совета был Семен Ласкин, его заместителем Виктор Топоров. Союз после меня возглавлял Михаил Чулаки.

Нас многим не устраивал наш дом, и мы привычно ворчали, когда речь заходила о его деятельности. Осуждали небрежность хранения уникальной библиотеки в тесноте перегруженных помещений. Поругивали общепитовскую затрапезность ресторана с его фирменным блюдом – „мясом по-писательски“. Поторапливали дирекцию с реставрационными работами, которые закончились как раз незадолго до пожара. Привычно злословили насчет оборудования туалетных комнат, приводивших в шок наших зарубежных гостей. Перебороть заскорузлую провинциальность дома оказалось не под силу даже нашей команде.

И трудно сказать, что было главной проблемой: скудное финансирование или рутина литфондовской системы. А теперь, когда ничего нет, понимаешь, что и в этой провинциальной рутине была своя уютность, особый поздне-петербургский стиль, когда демос захватывает барские покои и обустраивается в них по своему разумению, по-домашнему. Можно даже сказать, как воробьи в орлином гнезде. И в этом все дело. На контрапункте позолоченного канделябра и испорченного сливного бачка и возрастала советская творческая интеллигенция.

Мы привычно, как и подобает обслуге, входили в особняк через черный ход, а парадным пользовались лишь за гранью бытия – дубовые двери отворяли только для „выноса тела“. А судьба распорядилась по-своему: пришел день и нас всех сразу «вынесли». И без преувеличения – за грань.

Стоят на набережной Невы неподалеку от Литейного моста три старинных петербургских дома – два бывших особняка и один доходный. Судьба определила им еще раз стать «бывшими». У всех трех домов – новые хозяева.

А пейзаж?.. Пейзаж всё тот же. Невы державное течение и так далее…

Гулкие до звона в ушах коридоры Смольного. В тишине слышишь только собственные шаги. Пустота, ни единой души, кабинеты опечатаны. Партии Ленина здесь больше нет.

Нет ни шалых матросов Кронштадта, ни простодушного человека с ружьем, ни депутата Балтики.

Нет ни парторга во френче, ни красного директора в косоворотке, ни чекиста с воспаленными от бессонницы глазами.

Нет ни Зиновьева, ни Кирова, ни Жданова, ни Романова, ни Гидаспова. Нет даже Сан Саныча с оттопыренными ушами, писательского куратора. Ни души. Абсурд почище, чем в картинах Бергмана и Феллини.

Триста сытых и наглых, уверенных в своей безнаказанности, партийцев, десятилетиями входивших в Смольный на правах хозяев многомиллионного города, растерянно и даже униженно стоят теперь у закрытых дверей. Вот с таким видом еще недавно топтались в бюро пропусков академики, народные артисты, режиссеры, музыканты, лауреаты мировых фестивалей, и прочие, кого они вызывали.

В опечатанном Смольном работает комиссия Ленсовета, разбираются: была ли причастна партия к путчу ГКЧП или нет. Я – член комиссии.

Конечно, причастна, по самые уши, о чем разговор, но прямые улики отсутствуют. Несколько суток после провала путча без устали работали бумагорезательные машины, как если бы в город должен был войти неприятель. Ровно пятьдесят лет назад, в этом же сентябре, когда неприятеля в Ленинграде действительно ждали, таких машин еще не было, и по нашим улицам и дворам кружили черные хлопья. Сейчас жечь ничего не надо было – машина выдавала партийную „лапшу“ тоннами. Но резали в особых, секретных отделах, как они назывались у них, черт сейчас упомнит. А в кабинетах обычных отделов документы наверняка хранились – несекретные, с грифом „для служебного пользования“. Вся дьявольская кухня управления городом и его населения в придушенном состоянии – без свободы слова и мысли, общения и передвижения. Отсюда шли сигналы, парализующие жизнь заводов и театров, типографий и школ – любого скопления людей и каждого человека в отдельности…

Тут жил дракон. Теперь вот сидела комиссия. Как с неба упала.

По гулким коридорам, погромыхивая ключами, ходил комендант. „Чего изволите, господа демократы?“ – говорила вся его угодливая фигура. Что же я мог бы изволить? Метрах в тридцати, этажом выше, в одном из отсеков, всего лишь за тремя печатями хранились свежие тайны бесовских игрищ с русской литературой, только что поделивших её на «чисто русскую» и «русскоязычную». В соседних отсеках лежали старые и новые, прерванные на полуслове, партийные указания, окрики, запреты, анафемы всем, кто имеет отношение к художественному творчеству – театру, кино, музыке, живописи… Я имел право снять печати, ознакомиться с документами. Что там было? Отчёты? Методички? Запретные списки? Доносы? Распечатки с прослушивающих устройств? Планы внедрения?..

Но мне вдруг стало нехорошо. Мне стало не по себе даже чисто физически. Мутная волна заволакивала горло и грудь. Такая же дурнота, наверное, подступает к новому человеку, которому сказали, что он должен освежевать только что убитого зверя… Два чувства владели мной: страх открытий и брезгливость. Я сказался больным и ушел.

У входа и на ступенях по-прежнему теснилась толпа партийных столоначальников и служащих Смольного. Кому-то надо было забрать личные секреты из сейфа, кому-то личные вещи из шкафа в приёмной, кому-то неведомо что. А некоторые помещения сдавались в аренду, и у входа стенали ни в чем не повинные арендаторы. Однако, номенклатура проснулась. Тут и там велись возмущенные разговоры на повышенных нотах, перемежаемые сольными восклицаниями. Едва ли с октябрьского переворота 1917 года здесь когда-либо еще было такой силы общественное возбуждение. Кто-то бросился ко мне в надежде получить информацию, я в ответ разводил руками.

И тут рядом со мной возникла молодая миловидная женщина, Елена Ивановна, секретарь обкома по пропаганде, с которой я встречался в последнее время несколько раз по общему делу. Узнав, что я на машине, она пошла рядом и довольно разумно доказывала, что «демократы» и на этот раз пошли на поводу у своих страстей. Она была вменяемым собеседником, в этом я убедился из предыдущих наших встреч. Мы в комиссии по гласности Ленсовета подняли старые документы и доказали, что газета «Ленинградская правда» была учреждена как орган Советов рабочих и солдатских депутатов, а партия лишь потом присоседилась и всё переподчинила себе. И вот мы требовали восстановить справедливость, то есть, вернуть «Ленинградскую правду» со всем имуществом ее хозяину – Ленсовету. Одновременно, правда, мы готовили еще и выход независимой ежедневной газеты – «Невское время». Когда в первом, еще телефонном разговоре на эту тему Елена Ивановна, после небольшой паузы сказала: – «Хорошо, приезжайте», я ответил: – «Елена Ивановна, Ленсовет – высшая власть в городе, так что, будьте любезны, приезжайте вы к нам на комиссию». После длинной паузы: – «Хорошо, я перезвоню». И она приехала.

И вот теперь я подвозил ее к недалёкому от Смольного дому. Она выглядела печальной, но полной самообладания и достоинства, и, закончив приветливые прощальные фразы, как бы уже вдогонку сказала: – «Вообще-то, я нормальная женщина, мы могли бы общаться… Заходите!». И, улыбнувшись, исчезла.

Враг был повержен. Но праздника на душе не было. До сих пор корю себя, что не сорвал тогда печатей с кабинета Сан Саныча. Впрочем, комиссия имела полномочия на расследование лишь одного вопроса: была ли причастна?..

После череды роковых событий и катастроф, в Ленинграде, как и во всей стране, наступило время духовного воскрешения, названного Перестройкой. Большинство жителей нашего города высказались за то, чтобы вернуть ему имя Петра – царя-основателя и его небесного покровителя. Городской совет, впервые избранный по правилам демократии, на основе опроса людей принял постановление. Решено было отметить это событие общегородским митингом на Дворцовой площади 7 ноября 1991 года. Я в то время был депутатом Ленсовета, а кроме того, возглавлял Ленинградский союз писателей. Анатолий Собчак, первый мэр города, попросил нескольких человек, близких ему по убеждениям, выступить на митинге. Я оказался в их числе.

Дворцовая площадь, запруженная людьми до предела, – зрелище потрясающее. Раскрыть при виде ее рот и сказать что-то в микрофон равносильно, разве что, прыжку с парашютом. Тем более, что я выступал первым.

Вот оно, это выступление. А по-нашему, по театральному, монолог. Ни одного слова не изменяю и ни от одного не отказываюсь.

Дорогие земляки, жители Санкт-Петербурга! В российской истории часто звон победы перекликался с погребальным звоном. Вот и сегодня многие горожане в смятении, не зная, куда направить свои стопы – к праздничным кострам или к могильным плитам. Но разве мы пришли сюда, чтобы бить в литавры? Мы собрались, чтобы подвести черту под той эпохой в жизни нашего города, которая началась на этой самой площади с октябрьского переворота 74 года назад. Мы знаем, как сложна эта эпоха, как трагически противоречива. И у нас сегодня много поводов и для радости и для печали.

Дорогие сограждане, поздравим, прежде всего, друг друга с тем, что мы дожили до этих дней – до возвращения нашей истории в ее органичное русло. Нам отчаянно повезло, что в эти перемены на нашей земле, на которые мир смотрит с восторгом и ужасом, мы можем вкладывать свои силы и волю. И не бесследно! Мы доказали это два с половиной месяца назад, собравшись на этой площади, чтобы сказать свое „нет!“ Мы знаем, что от этого „нет!“ очень многое зависело в судьбе России и соседних с нею государств.

Поздравим также друг друга с обретением личной свободы – свободы духа и тела, свободы творчества и инициативы, свободы веры и убеждений, свободы выбора, свободы передвижений. Вдохнем же ее полной грудью и за себя и за наших отцов, потому что впервые мы вышли сюда без КГБ и без КПСС.

Поздравим друг друга и с тем, что наш многострадальный город снова становится и, несомненно, станет таким, как его задумал создатель – окном в Европу для всей России, притягательным мировым центром культуры, науки, торговли и просвещения.

Но радуясь нашему второму пришествию в европейскую семью народов под именем Петербурга, мы не можем не повиниться в том, что пустили пО миру и по мИру сотни и тысячи петроградских и ленинградских изгнанников. В том, что лучших, талантливейших своих сограждан мы лишили Родины и доброго имени в народной памяти.

Город отомстил нам за это разрухой, падением нравов и мерзостью запустения. Мы должны понять, что сегодняшняя нищета Петербурга это не чьи-нибудь злые происки, не злая воля или неумение, а закономерный итог пройденного нами пути и совершенных в нем злодеяний. Ведь главные символы нашей с вами истории – Гороховая-2, Пискаревское кладбище, Левашовская пустошь, Большой дом, Смольный. Так откуда же взяться в городе красоте, покою и изобилию?

Мы оплакиваем сегодня не только мертвых, но и себя, живых, ибо большая часть нашей жизни ушла на борьбу с убожеством быта, недоеданием и страхом перед насилием, на вскармливание партийно-военно-промышленного чудовища и породившей его идеологии. Там, в его чреве, наши судьбы, наш достаток, наше здоровье, наше достоинство и наши радости. Подлинные радости и ценности, которые таит этот мир и этот город, нам еще предстоит открывать.

Дорогие сограждане, нас многие годы убеждали, что жить нужно не для себя, а для будущих поколений. Похоже, что сегодня у нас и впрямь нет другого выхода. Нас ждет в нашем городе уйма работы и малая толика радостей. Но нет сомнения, что Петербург будет для России примером деловитости, здравомыслия и гордого терпения. Давайте же сделаем все, чтобы не обмануть надежд, с которыми на нас смотрят мир, Россия и наши дети. Помоги нам Бог не натворить в нашем городе новых бед! Виват Санкт-Петербург!