Уже в самом названии книги одного из интереснейших современных поэтов Бориса Левита‐Броуна «Сквозь строи смятых строк», вышедшей в 2011 году как двуязычное русско‐румынское издание в переводах Лео Бутнару, ясно чувствуется настрой воина на преодоление, на постижение чего‐то пока неведомого, но предназначенного для разгадки именно тебе.

«Ствол сердца наведен на жизнь», – недаром эта воинственно окрашенная метафора встречается уже в самом первом стихотворении, которое представляется программным для всего сборника. Эпиграфом к нему автор выбрал слова Гегеля: «Натуры, не приспособленные к преодолению нелепостей жизни, суть натуры слабые». Наверно, это и есть тот тезис, с которым, в числе прочего, придется полемизировать поэту, может быть, зачастую и проигрывая в преодолении тех самых «нелепостей жизни», не считая их такими серьезными противниками, на которых сто́ит тратить силы и жизнь. Вооруженному только пером и бумагой, не имеющему такой тяжёлой брони, как пошлость, поэту кажется, что сам он «сделан из бумаги». И эта метафора очень точна: в ней не только хрупкая невесомость бумажного листка, не похожего ни на что стабильное, громоздко‐устойчивое, но и явное противопоставление физического мира миру духовному. Из этого противопоставления закономерно следует и «суровая цена – непониманье, / за тихое мое непослушанье: / за дни, облитые глазурью / тоски, / за всё, что пахнет дурью / с позиций положительной судьбы…» Что же такое – то, что называют «положительной судьбой» обыватели, раздражающиеся и даже ненавидящие своих пророков‐поэтов? «Где пот, и труд, и рупь взаймы,.. / где крик детей и коммунальный грохот, / где женщины поют сквозь пьяный хохот / надравшихся мужей…». Не жизнь, а «долгая смерть», – потрясающая картина, где «теплицы ежедневных сорняков», «заветов отчих битые корыта», в самообмане приняты за корабли, – написана рукой прирожденного художника. «А я не взнуздан! Не согласен!» – говорит поэт, для которого даже черное небо, «равнодушное созиданью и разрушенью», рассыпается, как «сухая корка хлеба на крошки бледные светил», и представляется «вечным блужданьем материи в материи». Поистине, гамлетовский вопрос звучит в сомнениях‐размышлениях лирического героя Бориса Левита‐Броуна: «вовсе не души твоей погода, / а продолженье рода / суть цель твоя и суть…», «А праздность вольная опасна / твоим трудам, твоей семье / и прочей тусклой кутерьме, / которую зовут судьбою, / а надо бы тюрьмой назвать…». С «рыцарем быта» не поговорить «о празднике, о спазме счастья, о благотворности ненастья для оторвавшейся души, о том, что суета гроши». А о «посконной доле карабкающихся на шест, у жизни вырвавших борьбою лишь право грустное на крест» и говорить не стоит.

«Нет на Моисеевой скрижали слов для меня», – дерзко заявляет поэт. Борису Левиту‐Броуну действительно, кажется, мало даже слов родного языка. То и дело в его стихах мелькают неологизмы, не отягчая поэтический язык мастера, но обостряя то, что хочет сказать поэт. Например: «Я отчаян судьбой на последнюю муку». Можно бы написать: я пришел в отчаяние. Но в агрессивно краткой форме «отчаян» есть и обвинение «болоту, спящему без чувства», обвинение «отчаянного», со злой иронией именующего себя «разбойник от искусства и от любви анахорет». «Мир с пониклой головой» звучит сильнее, чем «мир с поникшей головой». Во втором случае, это временная печаль, в первом – нечто непоправимое, невозвратное. А несколько страниц спустя, из вполне литературного «пониклый» рождается «одряхлый»: «одряхлою рукою бессильно время нас в руины свесть». И это новое слово в контексте поэтического мира автора убеждает, ибо оно – кирпичик в построении цельного, стилистически и идейно выдержанного произведения, каким предстаёт книга, собравшая стихи Левита-Броуна разных лет. Очень ясным и четким видится «прищуроглазье Полифема», как нечто остро индивидуальное, присущее только этому мифическому существу, как грация присуща Венере, а атлетизм – Аполлону. «Пад воды» сильнее обычного «падения воды», он озвучивает строку, в ней явственно слышится грохот низвергающегося мощного потока.

Иногда и вполне привычные слова звучат у Бориса Левита‐Броуна по‐новому. Вот так он описывает возлюбленную: «Ладоней влага, стан отточенный и наклонений красота…» Как играет здесь слово «наклонение»! Разумеется, прежде всего гибкость, изящество наклонов головы или тела. Но и ассоциация с грамматическим термином придает нечто особое образу женщины. Повелительное наклонение – от вечной власти женского над мужским, сослагательное наклонение – ах, если бы можно было постичь неуловимое естество женщины, с ее особым миром: «ты, может быть, тех слез не стоила, / но я не знал… я жил всерьез».

Мир авторских неологизмов и метафор Бориса Левита‐Броуна, обогащающих язык русской поэзии, бесконечен и заслуживает отдельного серьезного исследования. Вернемся, однако, к «Моисеевым скрижалям», которые тесны лирическому герою книги, потому что командны, потому что дают подсказку, как ориентироваться только в процессе физического выживания. А как же душа в поисках пути к свету, истине? Поэт берет на себя смелость дать новый завет для такой души:

Тяжкий путь, и удел далеко не «слабой натуры», не «бумажного человека». Лирический герой Бориса Левита-Броуна отказывается сложить оружие: «Не пролезаю в житейский створ / со своей несуразною мерою, / верую в завтра как беглый вор. / Даже и зарезанный, верую!» Мука «зарезанности» порождает и эмиграцию – внешнюю и внутреннюю: «Отчаявшись напиться из колодца, / я уезжаю просто, чтоб не быть. / Я уезжаю на исходе сил / изведать отрезвляющую небыль…» Уехать. Куда и зачем? Чтобы «Учиться в осень тихую войти… / Учиться жить учиться доживать, / учиться умирать, а не родиться / учиться перелистывать страницы, / где нечего и нечем записать»? Это скорее страх перед неведомым, чем окончательный диагноз, это смятение души, уже сорвавшейся и находящейся в полете. Но Свет не оставит того, кто так мучительно ищет дорогу к нему, и как известно, самое темное время – перед рассветом: «нет у смертного мест / в стройном мире без воздуха и притяженья! / Что ж, мой милый, ты строил с великим терпеньем… / Ты построил помост? / А теперь возведи себе крест». Может быть, еще ты не там, не дошел до конца своего пути, а находишься на временной остановке, как в стихотворении «Перекресток моей Германии…»? «Что теперь? / Немота отрезвления? / Облака? / Эмигрантская тень?..» Нет, видимо, надо собрать силы и идти дальше, ведь «дожить – наука нетрудная / под зонтом из чужих облаков». И вот уже «как мрамора нетронутого чуда / коснулось солнце живота реки, / и чайки вскрикнули, чувствительно легки, … / и судьба вставала из руин». «Ни клятв, ни надежд, ни чумы упованья, / ни тяготы вечно последних минут. / Под гнетом весеннего солнцестоянья / минуты бегут, но часы не идут». И если в стихотворении «Ялта», входящем в первую половину книги, «горизонт, не разевая пасти, молча пожирает корабли», то в заключительных стихах это уже другой горизонт: «седой горизонт – вечный мальчик молчаний – которому мы ничего не должны». Новая любовь ввергает поэта в «Строфы греховной лирики», принося вместе с «грехом» бешеный взрыв жизни: «Казалась жизнь кивка короче, / а стала вечной, как кольцо». И вместо слова «умирать» возникает «гибнуть», а, по уверению поэта, «гибнуть – это значит жить». Не правда ли, совсем иная окраска даже вечной печали поэта, который по определению никогда не сможет испытать стопроцентную радость в несовершенном мире.

Выбор поэта – осознать свое предназначение как долг перед судьбой: «ты припомнишь тебе нареченное званье / и отринешь всё вновь, что желал и любил, / узнавая себя в роковом отрицанье». Только так есть надежда увидеть, как «что‐то всё‐таки избегло тлена / и, сверкая, покидает нас». Наверно, и об этом тоже – замечательная поэтическая книга прекрасного самобытного русского поэта Бориса Левита‐Броуна.

Неологизмы в стихах Бориса Левита‐Броуна не разрушают дисциплину его стиха и не отменяют тот факт, что сущностно в его поэтическом языке, – только необходимый минимум, скупая метроритмическая сдержанность классической силлабо‐тоники, за которой, вернее, в «узком отрезке» которой, на тоненькой ниточке дефиса, соединяющего два привычных слова, – неспешный, почти будничный сказ, готовый в любую минуту окунуться в освежающие моменты вдохновения:

Поэт умеет звучать обертонами в строгой упорядоченности строфы, строки и идиомы, умеет пользоваться минимумом, опускаясь и поднимаясь лишь на полтона: «диезом грез, бемолем пробуждений… бекаром отрезвленья». Если это аллитерации или ассонансы, то у Левита-Броуна они появляются не ради красного словца: «у гранитных ног набережной наброженной» или «Разута суета»… или более сложное сопряжение первой и третьей строки в четверостишии:

Тем, кому архаика может показаться выспренной, нечего делать среди античных развалин, сквозь которые пробивается росток возможного: «судьба вставала из руин», «Жизнь снова коснулась меня перстами любви и участья». Да, Левит‐Броун любит архаизмы, охотно их рифмует и не стыдится прослыть классиком. Собственно, классик и отличается тем, что не болеет суетной стыдливостью, не тревожится о своей современности или устарелости. Он послушен веленью божию. Большой поэт носит в себе не вчерашнее и сегодняшнее, а всю глыбу родного языка. Например, такое мало употребимое сегодня слово как «уста» органично ложится в поэтическую ткань его стиха:

Встретишь у поэта и «очи», хотя кому сегодня придёт в голову так «претенциозно обозвать» глаза? Но «очи» возникают там, где глаза неуместны, как неуместны «корявости» Прокофьева в прелюдии Рахманинова:

«Лик синевы» – возникает не как профанное лицо, а как мистическое предстояние. Вроде бы опять архаизм, но духовно и эстетически это не может быть иначе, ведь поэт то преклонённо созерцает небесный «лик»:

то вдруг бросает ему дерзкое:

Тут не бытовые, тут сакральные отношения с небом. Поэзия Бориса Левита‐Броуна не сочиняется, а совершается. Это не версификация, а священнодействие, в котором есть опорные символические лейтмотивы. В его стихах можно найти и радость, и блаженство, и даже экстаз, но трагизм настойчивей. Один из сквозных трагических лейтмотивов – сад. Он разный, он живёт разной жизнью. То это «бледный сад», как в приведённом выше четверостишии, то сад бесприютный, чуждый поэту:

то жестокий, как бывает жесток предающий:

В этом саду/аду даже просто «куст обугленной сирени», переживается поэтом, как «засада на пути». А иногда сад просто безответен, лишен благодатных цветений:

Этот «сад» – это мир, в котором поэту не удаётся себя устроить. Мировой сад даёт поэзии Бориса Левита-Броуна трагические коннотации. Но трагизм у него без всхлипываний, более чем личный, онтологический. Это осознанный трагизм того, кто на земле лишь кратковременный наблюдатель сменяющих друг друга картин существования, состояний природы, времен года.

«Присяду и уйду» – это и есть трагическая онтология мирового «сада», который вскоре предстоит покинуть, как лист покидает дерево: «жизнь тебя обронила, как сопрелый листок», погружаясь в «звоном панихид озвученный ноябрь».

Самоирония, без которой не обходился ни один поэт постмодернизма, Левиту‐Броуну чужда. Его поэзия вообще очищена от позы иронии. Он принимает жизнь всерьёз, и это даёт ему право относиться и к себе серьёзно:

По словам самого поэта «у стихов настоящих, не тех, что предлагают уму интересные образные нежданности, а тех, что тянутся к сердцу и касаются сердца, скупая аудитория».

Как и всякий настоящий Художник, Борис Левит-Броун вписывается в поэтическую формулу Пастернака: «ты вечности заложник у времени в плену». А заложник вечности и живёт смыслами вечности. Почти прямое отражение пастернаковского «вечности заложника» встречаешь у Бориса Левита‐Броуна:

И конечно, «надежда вечности» – это надежда на «Пришествие второе». Онтология трагического поэта (осознанно или спонтанно) всегда онтология конца света:

Такова трагическая онтология человека, прошедшего путь от бунтарства до смирения, от:

через:

до чувства бессилия:

и, наконец, до простой констатации:

Общее духовно‐эстетическое русло поэзии Бориса Левита‐Броуна можно определить как философский романтизм со свойственной ему неудовлетворенностью настоящим, острым разладом между идеалом и эмпирией, возведением субъективного лиризма в основной объект поэтической рефлексии. Это поэзия не жизни, а смысла жизни, ищущая живого надмирного света, страстно жаждущая преображения мира и человека. Поэзия Б. Левита‐Броуна – зеркало астрономически уже ушедшего, а духовно все еще уходящего ХХ века. Ее центральный нерв – экзистенция человека, вмещающего все муки времени, обреченного на неустанные поиски смысла в обвалах житейских бессмыслиц, в «дантовом аду» глубочайших разрывов между сложностью человеческой природы и упростительными путями инструментализации мира. Удивительно и заслуживает восхищения, что столь современный духовный конфликт, – конфликт внутренней человеческой органики с машиной цивилизации, где предается забвению дух и истязается душа, – поэт оказался способен выразить не в ставших уже привычными «современных» поэтических формах, с присущей им коверканностью поэтического языка и утратой мелодического строя, а во всем ритмико-мелодическом богатстве классической русской поэтики, сохранив чистоту рифм и благородство консонансного стиха. Стихи Б. Левита‐Броуна насыщены всеми трагическими противоречиями времени и всей красотой русской поэзии. Они несут в образах реальный трагизм ситуации, в которой оказался современный социум, и резко не приемлют его. Они тоскуют по идеалу. Чем‐то эти стихи сродни поэзии последнего великого ваганта Франсуа Вийона. Оба поэта (каждый в типических чертах времени) вбирают в себя, кажется, всю боль мятущегося человека, кричащие диссонансы мира, и выплескивают их в стихи, не подлаживаясь ни под какие авторитеты и эстетические каноны, не заботясь быть современными, не боясь непонимания, замалчивания, не тревожась о профанном суде современной «профессиональной» критики. Талантливая и по‐своему неповторимая поэзия Бориса Левита‐Броуна явление уже сложившееся, мир уже сотворённый. Возрождая и развивая лучшее достояние русской классики, духовно Борис Левит‐Броун опережает своё время, как и предначертано жизнью большому поэту.

Для меня, уже знакомого с двумя большими сборниками Бориса Левита‐Броуна, книжечка эта была полной неожиданностью. Похоже, и возникла она взрывообразно, застав врасплох самого поэта. «Строфы греховной лирики» поразили меня прежде всего дерзостью поэта говорить столь возвышенно о любви, о которой в наше время говорят если не откровенно цинически, то подчёркнуто приземлённо. Начиная с романтического посвящения: «Ликуй, о дева, я тебя любил», – поэт предчувствует влюблённость, молит жизнь о том, чтобы пришла долгожданная страсть, страшится её приближения, падает в её сладкую бездну, призывает и проклинает женщину своих желаний, кается перед женой, на глазах которой происходит это «падение», столь сильно напоминающее взлёт, потом уже не надеется, горюет и отчаивается, вновь вспыхивает надеждой, изобличает себя самого в малодушии, жалуется Господу на тщету жизни, наконец примиряется с судьбой и ищет дорогу обратно в жизнь, которая для него означает способность выйти из‐под гипноза и вновь писать независимо.

«Строфы греховной лирики» – не стих и даже не цикл, а целая книга (более семидесяти стихов), посвященная одной женщине и одной любви. Поэтических событий любовной лирики такого масштаба и цельности, такого накала взрывчатой чувственности и страстного лиризма в современной русской поэзии мало, если вообще есть. Высотой слога и правдивостью раскаяния, т. е. и эстетически, и нравственно, эта книга не из нашего времени, но у меня есть отчётливое предчувствие, что она – на все времена. Первое ощущение после прочтения (а книгу именно прочитываешь, проглатываешь, как один стих), что ты прикоснулся к пламени. Тут всё захватывает и обжигает, тут эйфория страсти кипит вместе со стыдом, алчность нетерпения – с муками раненой совести, жгучие укоры – с прощением, осознанная безнадежность – с угаром новых надежд. Когда‐то, говоря о Пушкине, Иннокентий Анненский сказал: «…в беззаветности чувства – один из ключей не только обаяния пушкинской поэзии, но даже её совершенства». Удивительная по проницательности догадка: поэтическое совершенство слагается не из одной красоты форм, но и из красоты чувств. Думаю, что «Строфы греховной лирики» обязаны своей захватывающей силой не только поэтическому мастерству, но и абсолютной искренности поэта и высоте его отношения к женщине. Стихи «Строф» необычайно красивы. Немыслимо процитировать всё, что волнует и поражает в этой маленькой и необузданной книжечке! Пришлось бы поместить её целиком. Это магматический мир, прокаленный мучительностью борьбы за чувство и против чувства, это область потрясений и потрясённости, где трудно различимы границы прописной морали, где живут только страсть и совесть. «Строфы греховной лирики» – это книга всегдашних иллюзий и всегдашней правды человеческой неуёмности, книга «возможного-невозможного», как сам поэт определяет чувства героев. Лишь один раз, да и то в виде краткого прилагательного, в книге используется имя Тристана («Тристановым туманом от низин»), давая ассоциативную отсылку не только к знаменитой легенде о любви, но и к её грандиозной вагнеровской интерпретации. По всем «Строфам» разлита мощь и безысходность вагнеровского эроса. В «Первом поцелуе», который парадоксальным образом стал одним из последних стихов, «взгляд», шатающийся, как пьяный, в лесах ресниц, – это сам поэт во всём катастрофизме своей внутренней ситуации между любовью и долгом, желанием и раскаянием, отчаянием и надеждой, наконец, между безумным обожествлением возлюбленной и мучительным отрезвлением вплоть до жалоб самому Господу Богу.

Честно говоря, «Строфы» меня несколько шокировали. После философичности и тематического полифонизма прежних поэтических книг Бориса Левита-Броуна – эта казалась уж слишком истовой и одноголосой, хотя по уровню поэтических достижений, по выразительной силе и красоте стиха, это, без сомнения, лучшее, что мне доводилось читать у поэта, и единственное в своём роде из всего, что мне приходилось встречать в русской любовной лирике. Это прикосновение к гениальности. По раскалённости это сродни Цветаевой, но красота и накал достигаются совсем не цветаевскими средствами. Единственная устойчивая ассоциация возникала с пушкинским «Заклинанием»:

Эти огненные строки, кажется, могли бы стать эпиграфом к «Строфам греховной лирики». Если из‐под всех наслоений пролетарской «словесности» и «достижений» постмодернистской «культуры» в России когда‐нибудь вновь процветёт чуткость к гармонии и совершенству поэтической формы, к высоким чувствам и высокому слогу, она (Россия) по достоинству оценит духовный вес и художественное значение этой небольшой и абсолютно уникальной книги.

Я узнал Б. Левита‐Броуна как поэта по книжке стихов «Пожизненный дневник». Она случайно попала мне в руки во время философской конференции «Бердяевские чтения» в Киеве, где он заочно участвовал то ли этюдом, то ли очерком, уже и не припомню точно, каким, настолько поразили меня его стихи. Позднее мы познакомились лично, и с тех пор я наблюдаю за его творчеством и пишу о его книгах. Но здесь я хочу сначала предоставить слово другим, высказывавшимся о его творчестве.

В 2004 году критик, литературовед и публицист, доктор филологических наук Валерий Леонидович Сердюченко свой очерк «Парадокс Бориса Левита‐Броуна» начал так: «Хочется сказать словами Достоевского – широк, слишком широк Борис Левит‐Броун, я бы сузил! Иным из нас Бог и природа отпустили витальной энергии немерено. Персонаж нашего очерка – из их числа. То он выступит с религиозной диссертацией, то повергнет к стопам ошарашенного читателя 250‐страничную “Раму судьбы”, название которой говорит само за себя, а то вдруг залудит автобиографический роман “Внутри Х/Б”, где перетрёт между пальцами каждую минуту своей воинской службы. Воистину, человек‐оркестр, ренеcсансная личность… вечный бой, покой мне только снится! Борис Левит‐Броун пишет разными “я”. Если бы не имя на обложках, с трудом верилось бы, что такие книги, как “Рама судьбы” – собрание христианских религиозно‐философских текстов; “…Чего же боле?” – лирико‐эпистолярный роман с явными инклинациями к полигамии; и, наконец, “Внутри Х/Б” – повесть о “хождении в солдаты”, написаны одной и той же рукой».

В 2005 году филолог и журналист Владислав Иванов писал в связи с романом Б. Левита‐Броуна «Внутри Х/Б»: «Ему ничего не нужно больше писать, чтобы называться Писателем. Он сам это знает давно. Да, в России появился Писатель. Появилась книга, обретшая тексто‐символическую почву, которая вывела автора на такую литературную высоту, которая, казалось, для современной русской литературы, потерявшей веру в читателя, была уже недостижима. Текст был рожден словно не автором, а философским соитием истории Языка и истории Литературы. Абсолютно невозможно, ненужно и неправильно было бы переобъяснять через литературную критику то, что передано через свежий, необычный и глубокий текст. Текст, который стал, без сомнения, открытием новой литературной России».

А вот, что писал в том же 2005 году в статье «Армия как машина для жития» критик Денис Ступников: «Борис Левит‐Броун – ярко выраженный творец возрожденческого типа. Подобно Леонардо Да Винчи он гармонизировал и синхронизировал в себе самые разнообразные креативные устремления, не возведя в абсолют ни одно из них. XX век принес не так уж и много подобных творцов. А наиболее выдающихся из них можно пересчитать по пальцам одной руки».

Ни Сердюченко, ни Иванов, ни Ступников даже не упоминают поэзию Б. Левита‐Броуна, настолько сильно впечатление от его прозы. Для меня же, несмотря ни на что, творческим пиком Б. Левита‐Броуна остаётся именно поэзия.

Я не припомню в русской культуре последних десятилетий другой творческой индивидуальности, не нарцисса‐эксгибициониста или скандалиста‐эпатажника в стиле московского постмодерна, а настоящей мощной духовной личности, от которой русская словесность получила бы такие поэтические книги, как «Строфы греховной лирики» и такую прозу, как «Внутри Х/Б»; русская мысль – такого масштаба и глубины религиозно-философский, скорей даже богословский, труд, как его «Зло и Спасение», а русское изобразительное искусство – графику, хоть отдалённо сравнимую с его «Homo Erotikus» по художественному своеобразию и мощи образного воздействия. В 1998 году Иван Толстой, редактор и ведущий программы Поверх Барьеров на Радио Свобода, познакомившись с Б. Левитом‐Броуном на книжной ярмарке во Франкфурте, тут же сделал о нем передачу. Критические публикации на новые книги писателя появлялись в «Книжном обозрении», а теперь появляются в журнале «Читаем вместе», редкие интервью с ним – в московской и питерской периодике. Но о феноменальной графике Б. Левита‐Броуна отзывов почти нет. Мой очерк, «Антиутопия в графике» (2002 г.) и интервью Елены Федорчук «Homo Erotikus и Гомо сапиенс» (2005 г.) – вот, кажется, и всё, что можно при большом старании найти в Интернете об этой фантастической книге. В печати же за все эти годы так ничего серьезного и не было.

Вообще, критике нелегко с творчеством Б. Левита-Броуна. Труднее всего регламентировать его индивидуальность, уложить в приемлемый ранжир. Поэт? Прозаик? Философ? Художник? Я давно уже пишу о творчестве Бориса Левита‐Броуна и должен признать – с ним всегда ощущаешь себя в интриге: не успел ты сжиться с его поэзией, как выходит в свет его религиозно‐философская книга, не успел ты настроиться на его религиозно-философскую прозу, как появляется совершенно необычный и новый по языку роман. Полной неожиданностью было появление в России в начале века его «Homo Erotikus», и такой же неожиданностью стал недавно опубликованный его фундаментальный философско-богословский трактат «Зло и Спасение», определенно выходящий за рамки религиозно‐философского дискурса. Никогда не знаешь, чего еще можно ждать от этого духовно беспокойного и многогранно одаренного человека, личность которого немало значит для русской художественной и мыслительной культуры.