Родился 3 февраля 1972 года в Одессе. Закончил физический факультет Одесского государственного университета по специальности «теоретическая физика». С 1994-го живет в Германии. Окончил Технический университет Дортмунда по специальности «прикладная информатика». Работает разработчиком компьютерного обеспечения. Автор сборников стихов: «река», «семиКнижие», «стеклодув». Публиковался в журналах «Арион», «Дружба народов», «Интерпоэзия», «Крещатик», «ШО», «Эмигрантская лира», «Homo Legens» и др. Член редакции журнала «Эмигрантская лира». Победитель фестиваля Эмигрантская лира-2013 и Чемпионата Балтии по русской поэзии-2014. Лауреат премии Таблера 2017.

Родился и вырос в Москве в годы брежневского застоя. Окончил МФТИ, защитил диссертацию по теоретической физике. В 1992 эмигрировал в Германию, работал в университетах. С 2005 года – профессор на физическом факультете Lehman College CUNY в Нью-Йорке. Писал стихи в 1978–82 и 1988–89 годах, затем с конца 2012 года. Aвтор многих книг стихов, изданных под собственной маркой Arcus NY. Публикации: «Крещатик», «Слово/Word», «Журнал Поэтов», «Дети Ра», «45-я параллель», «Зарубежные задворки», «Сетевая словесность», «Золотое Руно», «Черепаха на острове», «Мастерская», Антология «70», «Литературная Америка», «Черновик-онлайн», «9 Муз», «Asian Signature» (Индия, на английском). Полный список публикаций: http://www.lehman.edu/faculty/dgaranin/poetry.php

Принимаясь за этот рассказ, я думаю о том, что окажусь в двусмысленной роли историка, который описывает прошлое, зная о будущем, то есть о том, чем закончится это прошлое, – зная, к чему оно приведет. Ему дано обозреть пучок расходящихся дорог, ведущих в будущее. Призрак будущего, этой таинственной, скрытой от нас реальности, – ожидающего, подстерегающего, коварного будущего, – сумею ли я его расколдовать?

Здесь стоит дата. Ориентировочная, без необходимости уточнять год. Этот день, потонувший в пучине прошлого, вряд ли что-нибудь скажет читателю. Я, однако, вынужден его выделить: шестнадцатое января – мой день рождения. Боже мой, сколько же мне тогда исполнилось? Лучше не вспоминать. Впрочем, я все отлично помню.

…Видите ли, одно дело помнить, другое – вспомнить. Память минувшего, говорит поэт, беременна будущим. Мы о нем еще ничего не знаем, оно остается нерожденным, прежде чем, родившись, умрет в настоящем. Но довольно говорить загадками, вернемся к этому, увы, тоже эфемерному настоящему. Первый послевоенный день рождения, мне 17 лет. Многому суждено будет перемениться, когда время, повитуха памяти, пособит разрешиться этому дню от бремени набухшего, зреющего будущего.

Да, изменится чуть ли не все. Исчезнет переулок, где стоял наш дом. Не станет двора, где прошло мое скудное, счастливое детство. Жильцы? Никого, ни единой души. Наконец, гости именинного застолья, – где, в каких далях их настигло, куда увлекло за собой хищное будущее?.. Все сейчас прояснится.

Была такая тетя Лиза, Елизавета Мироновна, двоюродная сестра моего отца, пианистка и преподавательница музыки, живая, черноглазая: вижу ее, как теперь, сидящей за нашим инструментом старинной немецкой фирмы, с двумя медными канделябрами и двуглавыми орлами поставщиков императорского двора, на пюпитре развернуты ноты. Смеясь, играя бровями, тетя Лиза оборачивается к гостям, нажимает на педаль носком узкой лакированной туфли. Вальс из «Фауста». Рядом, положив обнаженную руку на пианино, стоит наша дальняя родственница, невысокая, рыженькая и веснушчатая Рива Меклер в модном крепдешиновом платье в цветах, с глубоким вырезом, открывающим ущелье полных грудей, и квадратными накладными плечами, в огромных, как корабли, белых туфлях на высоких каблуках. Рива Меклер поет тонким голоском «В небеса самолет поднимая, с облаками беседую я», поет «Спи, любимый сын, тикают часы, мячик закатился под кровать…» – шлягеры той поры. Ей 27 лет, слишком много молодых девушек вокруг, мужчин мало, но Рива все еще не теряет надежду выйти замуж. Она приехала из Молдавии, живет у нас без прописки, на птичьих правах. Во время оккупации ее родители, братья, сестры и обе бабушки погибли, из одиннадцати тысяч обитателей кишиневского гетто всего шесть человек осталось в живых. Журчит пианино, руки тети Лизы обегают клавиатуру, берут бравурные аккорды, гости поднимают бокалы. И вот тут это случилось. В коридоре раздался, лучше сказать – грянул – звонок.

Три звонка. Значит, к нам. Музыка смолкла, тетя Лиза перестает улыбаться и переворачивает ноты.

Рива Меклер побледнела, хотя вряд ли можно было угадать это под слоем пудры. У Ривы нет прописки.

«Милиция, – шепчет она в ужасе. – Это за мной». И снова три нетерпеливых звонка.

Никто не решается встать и выйти в коридор, молча сидят и ждут. Один только виновник торжества поднялся из-за стола.

И дверь нашей комнаты растворилась. Там стояла невиданная, незваная гостья – высокая женщина в черном, в карнавальной маске. Обомлев, мы уставились на нее. Кто-то удушливо хихикнул, тотчас все смолкло, Кто такая?

Тонкая рука поднялась из-под плаща с красной подкладкой и поманила меня к себе.

«Стой, не ходи!» – кто-то снова прервал молчание.

Потом другой голос, рассудительно: «Может, вызвать милицию?» – возразили: «Зачем? Пусть садится с нами». – И сразу: «Милости просим!» Все зашевелилось, засуетилось, пододвинули стул. Гостья топнула ногой. Под гипнозом ее взгляда в узких прорезях маски я поплелся к ней сам не свой.

Не знаю, как долго мы прождали вдвоем в тишине и полутьме коммунального коридора, под болезненной лампочкой в потолке. Пришелица была высока и стройна. Теперь, вспоминая ее визит, не могу удержаться от сравнения. Она явилась из Тринадцатого года! Я попробовал приоткрыть дверь нашей квартиры – там продолжался праздник. Слышались приглушенные голоса, донеслось пианино…

Маска покачала головой.

«Оставь», – сухо приказала она. «Но они там ждут!», – сказал я.

«Оставь! Их больше нет». «Как это, нет. А музыка?»

«Никого нет».

«Откуда вы знаете?»

«Забудь их. Закрой дверь».

«А я?»

Она усмехнулась.

«Когда-нибудь, и тебя не будет».

«Когда?» – спросил я.

Ответа не было. Маска вела меня, холодные пальцы сжали мою кисть. Позади нас щелкнула английским замком дверь коридора. Вышли на лестничную площадку и стали подниматься. По этим перилам мы съезжали в детстве. Этаж, еще этаж; я покорно следовал за незнакомкой. Меня не оставляла мысль о гостях. Я не решался переспросить. Время шло или застыло на месте, нас провожала непробудная тишина. Дом спал или вымер. Вот и площадка последнего, верхнего этажа; в неверном свете дня, просочившемся из слухового окна, мы остановились передохнуть. С двух сторон – двери квартир, на каждой табличка с фамилиями съемщиков, дореволюционный звонок-вертушка с надписью «Прошу повернуть». Вожатая – по-прежнему траурная маскарадная маска скрывала наполовину ее лицо – протянула узкую руку к рычажку, и за дверью послышалось дребезжанье звонка. Квартира была нема. Маска вынула из плаща кинжал.

Наконец, звякнула цепочка, нам отворил маскированный ливрейный лакей, молча, отступив назад, отвесил глубокий поклон. Спутница спрятала свое бутафорское оружие. Мы вступили в прихожую. На рогах вешалки висела оперенная шляпа, болталась на шнурке атласная маска. Мне водрузили на голову шляпу, нацепили маску. Я должен был играть отведенную мне роль. Но какую?

Пожалуй, следует сказать еще два слова о нашем доме в Большом Козловском переулке, близ Чистых прудов. Дом этот был, если не ошибаюсь, построен в эпоху экономического подъема незадолго до рокового Четырнадцатого года. Дом был доходным, квартиры сдавались, выражаясь по-гоголевски, господам средней руки. Лакей, впустивший нас, удалился. Миновав длинный, тускло освещенный коридор, остановились перед двойной как бы торжественной дверью. Новая неожиданность подстерегала меня. Спутница щелкнула худыми пальцами; тотчас створы раздвинулись.

Там находился большой зал, огоньки свечей на столиках скрадывали пространство, лица посетителей в маскарадных костюмах были почти неразличимы. Мне почудилось, что я вижу своих именинных гостей. У зашторенного окна в углу между зажженными канделябрами за роялем неподвижно сидела заметно постаревшая тетя Лиза. По-прежнему, положив обнаженную руку на инструмент, стояла Рива, кутаясь в цыганскую шаль. Заметив меня, она ласково мне кивнула. Минуту спустя к нам подбежала, неся что-то, девушка, одетая чертом, в красном атласе, обтягивающем маленькую грудь и ягодицы. Склонившись, разлила по бокалам искрящийся напиток. Все стихло, публика молча ждала, когда начнет петь Рива Меклер.

«Мне кажется…» – начал я, но не успел договорить. Вожатая прервала меня.

«Ошибаешься, я ведь говорила тебе… Это не они. Их больше не существует, да и никого здесь не существует».

Она коротко прибавила, глухо звучал ее голос. Я не мог поверить. Обе, певунья и пианистка, давно умерли. Тетя Лиза, дожившая до глубокой старости, впала в маразм и уже не прикасается к клавишам. Рива Меклер так и не дождалась женихов, заболела неизлечимой женской болезнью и была оперирована, Словно судьбе было недостаточно того, что Рива пережила на родине, она прикрывала шалью безгрудую грудь.

Мы сидели тет-а-тет, меня подмывало спросить, что будет со мною. Я не решался.

«Впрочем, – прибавила она, – ты кое-что забыл. Сегодня шестнадцатое января».

«Ах да… – пробормотал я. – Вот как». И сорвал, наконец, с лица свою маску.

Девушка-черт в атласе принесла в бокале черный цветок. С чашей в руке моя собеседница ждала.

Я медлил.

«Пей, не бойся».

«Я умру», – сказал я.

«Когда-нибудь. Но я хочу сделать тебе подарок. Пригуби. Вино укрепляет мужскую силу…»

Я молчал.

«Что же ты? Дама выказывает тебе благосклонность, ты не отвечаешь. Так себя не ведут!»

Маска подняла руку, готовясь щелкнуть пальцами, вновь сотворился вчерашний лакей и проводил нас в отдельный кабинет. Должно быть, в лучшие времена комната служила спальней. Почти все место занимала широкая деревянная кровать с резной спинкой, лампа матового стекла в виде узорчатого цветка висела над изголовьем. Ночник под зеленым абажуром горел на туалетном столике, повторяясь в овальном зеркале на стене. И вся комната, брачное ложе, столик, портрет в раме на противоположной стене, – все тонуло в зеленоватом сумраке. Между тем в зале начало темнеть, послышалось движение, донеслись приветственные хлопки, шорох шагов. Пары вставали с мест, начались танцы – или это были призраки?.. Зазвучал рояль. Мертвая Елизавета Мироновна играла вальс из «Фауста».

Рывком моя госпожа сбросила маску. Я понял, что давно ждал и боялся этой минуты. Увидел ее бледное лицо, бескровные губы, глаза, обведенные темными кругами, и крылатые брови.

«Ты, – пролепетал я, – ты – Смерть?»

«Малыш, – проворковала она, – сколько тебе лет?»

Я мрачно ответил: «Семнадцать. Сегодня исполнилось».

«Тебя одолевают любопытство и страх, не правда ли? Ты можешь удовлетворить свою любознательность. Взгляни, не бойся… Ты еще не знал любви… Смотри, смотри на меня. Как ты меня находишь? Да, это будет последнее забвение, ведь соитие двух в любви – это репетиция смерти».

Неслышно вошел слуга, зажег свет над изголовьем и приготовил постель.

Траурные шелка упали к ногам моей любовницы. Она была невероятно худа и ослепительно красива. Я мгновенно отвел глаза.

Голос умолк, и ее распростертая нагота призывала к себе, и времена неслись, настоящее стало будущим, и будущее превратилось в прошлое. Но сказанное оправдалось, ибо сон, объявший нас, был подобен смерти. Сон одарил видением, которое вдохновило меня написать этот рассказ.

Студенческая вечеринка утопала в сигаретном дыму. Душой компании был первокурсник Дмитрий, недавно демобилизованный моряк. Парень сыпал матросскими байками, девчонки хохотали, одна заливистее другой. Студентов музыкального училища, конечно, пением и гитарой не удивить, но парень брал обаянием, темой и экспрессией исполнения. Ах, как он пел! Струны звенели металлом, наполняя помещение романтикой дальних походов:

Разумеется, волн с разинутыми ртами никто из присутствующих (за исключением исполнителя) отродясь не видел, поэтому девчонки, сбежавшиеся со всего общежития, слушали песни бывалого морского волка именно так – открыв рот. Леля в том числе. Очаровал моряк. Через год расписались. Поселились в оставшемся от бабушки домике на окраине города, почти у опушки леса. Портрет мужа в матросской форме красовался на стене, на самом видном месте, молодая жена с удовольствием слушала его воспоминания о лихих похождениях, а после рождения второй дочери пошутила, что теперь у них не семейная лодка, а корабль с женским экипажем на борту. Муж довольно засмеялся: жена повысила его в должности, теперь он капитан, и семь футов под килем своему кораблю обеспечит! Да Леля и не сомневалась, что с любимым, весельчаком и подающим большие надежды музыкантом, никакие бытовые шторма не страшны. За штормами дело не стало. Жили предельно скромно. В их небольшом городе на сонатах, сарабандах и тому подобных тонких музыкальных материях не разжиреешь. Свое профессиональное мастерство Дмитрий дополнительно «оттачивал» в сплоченных рядах похоронного оркестра. Кроме этого подрабатывал в ресторане. Пел про бублички, про вишни, что созрели в саду у дяди Вани, и жалостное, без малого в яблочко бьющее «подойдите, пожалейте, сироту меня согрейте, посмотрите, ноги мои босы…». Но мысли о большой сцене не оставляли. Чтобы иметь успех, утверждал Дмитрий, ему нужен настоящий инструмент, он ведь серьезный музыкант и нарабатывает классический гитарный репертуар Анидо, Сеговии и прочих великих. И вот свершилось! Дешевую «деревяшку» с металлическими струнами сменила большая, пышнобедрая красавица, сделанная известным мастером на заказ. На эту, как выразился Дмитрий, инвестицию в будущее, ушли деньги, собранные за все годы шабашек. И еще пришлось занять столько, что теперь, чтобы расплатиться с долгами, лабать ему до конца дней своих.

Постепенно Леля начинала понимать: капитан медленно, но прочно сажает корабль на мель. Сердце сжималось, когда думала о детях. В их души не хотелось вносить сумятицу, поэтому убеждала: нужно еще немного потерпеть, всем вместе. Шли годы, а «большой» талант Дмитрия продолжал пробуксовывать где-то на уровне средних способностей для внутреннего пользования: по настроению впадая в творческий экстаз, капитан играл ночами напролет. Засыпал утром, когда команда, очумелая от ночной «музыкальной табакерки», просыпалось.

Однажды поздним зимним вечером Дмитрий пришел домой не один, а с одноклассником, которого встретил в ресторане. Тот, в модном полушубке и роскошной ондатровой шапке, эдаким козырным тузом ввалился в прихожую их жилища, по-хозяйски оглядел «хоромы» и бесцеремонно заявил:

– Хреновенько, брат, живешь!

– Не в дубленках счастье! – парировал Дмитрий.

Представил гостя:

– Лелька, у нас сегодня очень дорогой гость! Петька, собственной персоной! Друг старых игрищ и забав, бузотер и разгильдяй!

– Что-то не очень он похож на разгильдяя, – улыбнулась Леля.

– Накрывай на стол, мать, мы лет сто не виделись, сейчас по коньячку шарахнем.

Леля для приличия немного посидела с друзьями, потом сказала, что ей завтра рано вставать и ушла в спальню. На спокойный сон женщина не рассчитывала, по опыту знала – посиделки будут долгими. Мужчины, разгоряченные спиртным, не замечали, что говорят громко, и Леля, хочешь – не хочешь, слышала весь разговор.

После воспоминаний о школьных годах, Петр снова вернулся ко дню сегодняшнему:

– Слушай, Димон, можешь на меня обижаться, но я скажу. Вот ты меня назвал бузотером и разгильдяем. Не отрицаю, бывало всякое, но я давно вырос из этих штанишек. А ты? О твоих достижениях могу судить по твоей хибаре. Честно говоря, когда шел к тебе, ожидал другое увидеть.

– Много ты понимаешь! Стены не самое главное, ты мне в душу загляни!

– И что же там?

– Там большая музыка живет! А музыка – великая сила! Что ты понимаешь в музыке? Ты – самый, что ни не есть, филистер.

– Ну, если тебе от этого легче, называй меня так. А ты, надо думать, самый настоящий интеллигент, цвет нации?

– Да, и не боюсь в этом признаться! Для меня самое главное богатство – духовное!

– Да, ну ты! Объясни мне, олуху, что это такое.

– Самопознание и самосовершенствование!

– Вот этого не надо! Словоблудием ты можешь заниматься с кем-нибудь другим. Духовно богатый человек, по-моему, прежде всего окружает заботой и любовью близких, а на твою избушку на курьих ножках и на жену смотреть больно.

– Ишь ты, сердобольный какой! А ты не знаешь, что настоящему таланту всегда трудно пробиваться?

– Ты уверен, что у тебя настоящий талант?

– Хочешь, сыграю?

– Не хочу, твое семейство спит. Я в прошлом месяце был на концерте Пако де Лусии. Лучше расскажи мне нормальным человеческим языком, почему ты живешь вот так, как последний м…к.

– Ты ничего не знаешь, я выхожу на старт. Приезжай через пару лет, посмотрим, что тогда скажешь! У меня еще все впереди!

– Зачем ждать пару лет? Я тебе, дураку, сейчас скажу: впереди если что-то и светит, то не тебе, а твоим детям. И то, при условии, если батя перестанет дурью маяться.

Леля лежала, едва сдерживая слезы. Петр словно услышал и озвучил ее мысли. Под утро он ушел, а Дмитрий все сидел на кухне, курил и рассуждал вслух о том, что Петька, как был дубиной стоеросовой, так и остался, а туда же – жить учит.

С того момента что-то в поведении Дмитрия изменилось. Он и без того был неуравновешенным человеком, а тут появились новые странности: то останавливал взгляд на жене так, что ей становилось неловко, словно она в чем-то виновата, то вдруг напористо спрашивал, о чем она сейчас думает. Застигнутая врасплох неожиданным вопросом, Леля на какое-то мгновение замолкала, чтобы восстановить ход мыслей. В момент, когда к человеку кто-то внезапно обращается, внимание его переключается с внутреннего монолога на собеседника и мысль теряется. Тут же следовал новый вопрос: почему ответила с промедлением, есть что скрывать? Леля ничего не могла понять, неизвестность вещь неприятная. Не выдержала, осторожно поинтересовалась:

– Объясни, в конце концов, что происходит?

– Видел я, как ты на него смотрела, – тихо сказал Дмитрий и недобро посмотрел на жену.

– На кого? – не поняла Леля.

– Не прикидывайся! На Петьку, на кого же еще!

– Господи, что ты несешь? Я даже забыла, что он у нас был!

– Так ведь и он на тебя запал!

– Дима, ты совсем идиот?

Разговор замяли, но осадок остался. Вечером, взяв гитару в руки, Дмитрий вдруг вспомнил свой флотский репертуар. С чего бы это? Пел, не сводя глаз с Лели:

Женщина чувствовала себя так, словно ее вываляли в грязи. С грустью подумалось: похоже, «друзья за длинным столом» незаметно стали привычной средой обитания Дмитрия и как ему казалось, настоящими ценителями его таланта. Единственными.

Наступала весна, светило солнце, таял снег, из-под него проплешинами выглядывала прошлогодняя трава. Леля вышла на крыльцо и восхищенно воскликнула:

– Боже, благодать-то какая!

Вслед за ней, слегка щурясь от солнца, вышел Дмитрий:

– Хорошо! Пахнет свежестью.

Из-под крыльца вдруг выбежала пушистая рыжая крыса. И откуда она взялась? Животное направлялось к протекавшему в нескольких метрах от дома ручью.

– Смотри, смотри, это же ондатра, первый раз вижу! Ой, как интересно! – всплеснула руками Леля.

– Еще как интересно! Сейчас я ее… – глаза Дмитрия недобро сверкнули.

– Ты что, с ума сошел? Зачем она тебе?

– Шапку сошью.

Жена подумала, что муж шутит, ну какая может быть шапка из шкурки животного величиной меньше кошки? Что это с ним?

Дмитрий заскочил в сарай и быстро вернулся с лопатой в руках. Леля оторопела. Он не шутил. Пытаясь отобрать лопату, женщина потянула черенок на себя, но муж толкнул ее с такой силой, что она едва удержалась на ногах. Дмитрий погнался за ондатрой. На крыльцо выбежали дочери, наперебой закричали:

– Папа! Что ты делаешь?

– Папа! Перестань!

– Уйдите отсюда! Не мешайте! – зло огрызался отец.

Лелю трясло. На побледневшем лице мужа хищный азарт, зрачки расширены

Расправа была не долгой: удар настиг несчастное животное, оно заверещало и заметалось, пытаясь уйти от преследования. Еще удар – из носа хлынула кровь, ондатра, теряя ориентацию в пространстве, успела сделать пару неверных шагов. Следующее попадание довершило дело.

Старшая дочь выкрикнула:

– Папа, ты же убийца!

Потом закрыла лицо руками, прислонилась к перилам и тихо заплакала. Младшая ревела во все горло.

– Замолчите! Развылись тут…, а то и вам сейчас достанется…

Леля обняла детей, чтобы они не видели, как довольный отец с демонически-победной ухмылкой проносит мимо них бездыханную тушку в сарай. Капитану и в голову не пришло, что крыса, несколько минут назад выбежавшая из-под крыльца, покидала их корабль.

Марина всегда чувствовала себя любимой и желанной. С самого детства, когда любящие родители с нее пылинки сдували. И она их любила – спокойно и ровно. Точно ей ведомо было, что их любовь к ней безусловна, ничем непоколебима!

Когда училась она свои десять лет в школе, то вдруг, в самом конце учебы начали посещать ее тревожные мысли. Вроде того, что одноклассники, ею восхищающиеся, могут отчего-то ее невзлюбить либо, что она может поступить, по их мнению, как-то не так, неправильно?! Тогда она особенно четко ощутила разницу между родительской любовью и любой иной! Чтобы успокоить саму себя, она часто вспоминала фотографов, снимавших ее как «первую красавицу» садика, класса, школы, но успокаивало это ненадолго.

Это успокоение, переходившее в тревогу, продолжалось и дальше, всю Маринину жизнь – с мужьями, с возлюбленными, с людьми, оглядывающимися на нее на улице, либо следящими за нею из окон движущегося общественного транспорта… Особенно красноречивы были взгляды женщин, что и в отсутствие мужчин считали ее опасной соперницей, стервой.

Но вот эта, пусть и терзающая ее ночными кошмарами неведомой катастрофы, «победоносность» была поставлена под сомнение. И не кем-то, а самой жизнью!

Она, будучи пятидесяти трех лет от роду, имеющая уже взрослую дочь, только что покинувшая опостылевшего мужа, так же, как и миллионы других, заболела роковой болезнью! Эта злокачественная опухоль поразила Маринину гордость – ее высокую упругую грудь. Врач, которому предстояло оперировать ее, сказал, что он постарается сохранить саму грудь, если позволит расположение опухоли… От отчаяния она решила, что, наверное, это случилось из-за постоянного страха перед страшной, невидимой, неслышимой, до поры неощущаемой болезнью. «Никогда ничего нельзя бояться!», – безжалостно бичевала она себя.

Делать было нечего, Марина согласилась на операцию, хотя и не представляла себе жизнь после…

Но вот и это «после» наступило. Хирург свое слово сдержал. Грудь ее была в целости и сохранности, лишь тончайшая ниточка шва (ее и рассмотреть-то было сложно!), которую отчетливо видела только она сама, изучая всю себя в зеркале.

Чуть позднее тот же хирург сделал ей еще одну – полостную операцию, удалив все специфически женские органы. И это выдержала Марина, долго приходя в себя после нелегкой операции…

Врача этого она мысленно прозвала «ювелиром», ведь и заживший внизу живота рубец, так же, как и на груди, словно бы рассосался! Никто в мире, кроме нее и дочери (а отношения у них были, словно у сестер) об этом не знал и не догадывался, тем более, что и обе операции были проведены не в родном городе.

Марина стала пенсионеркой по инвалидности и жила почти затворницей. Дочь со своим бой-френдом снимали квартиру неподалеку. Бывший муж, отец дочери, почти ничего не знавший о ее жизни в последний год, не догадывался о причинах нежелания встречаться с ним, но был ей, по-прежнему, «по-собачьи», как называла это сама Марина, предан. Сама же она не хотела видеть никого, кроме своей младшей сестрички – дочки.

Целые дни проводила у зеркала, пытаясь увидеть себя «чужими» глазами. Нелегкая задача, ведь никогда раньше она не смотрела ни на мир, ни на себя чужими глазами. Это все они смотрели – любовались и восхищались ею…

Теперь же ей и на улицу выходить не хотелось, чтобы не встречать, как ей казалось, сочувственных взглядов. Потому что это оскорбило бы и унизило ее! Это было бы слишком!

В зеркале она видела женщину, которой на вид можно было дать тридцать пять, от силы – тридцать семь!

Она постоянно думала, что же изменилось в ней? Да, после операций, облучения, химиотерапии и всех, связанных с этим переживаний, она похудела, скулы на лице стали более различимы, но это ей понравилось – в моду входило осунувшееся лицо без щек. Но вот что возмущало ее, так это выражение глаз! Глаза предательски выдавали все: ужас до пережитых операций, превративших ее в бесполое существо, страхи, опасения и неуверенность в себе – после…

Марина поняла, что ей необходимо спрятаться, скрыть свой предательский взгляд! И тогда никто ни о чем не догадается. Дома, в специальном ящичке, она хранила целый набор самых разнообразных солнцезащитных очков, но все – не те. Они не только не скрывали ее говорящих глаз, но, напротив, свидетельствовали всему миру о приключившемся с нею несчастье!..

Однако, вернувшаяся из Испании дочь, отдыхавшая там, привезла ей среди прочих подарков и сувениров большие, в пол-лица, темные очки! Очки от Гуччи!

Надев их, Марина с волнением взглянула в зеркало. О, эти огромные очки выгодно подчеркивали классический овал ее лица! Затемненный верх стекол не давал шанса увидеть того горестного промелька, который сразу выдавал ее, погрязшую в скорбях и хворях… В мгновение ока она превратилась в чудесное, похорошевшее и помолодевшее создание, даже лучше прежнего! Обомлевшая, молодая женщина не могла сдвинуться с места. Выйдя с дочерью на улицу, беспричинно смеялась, улыбалась прохожим, ощущая прилив счастья так же, как прежде, как некогда, в молодости, когда казалось, что жизнь – замечательная штука!

Она и раньше предпочитала одежду, обувь и даже духи – от Гуччи, а уж теперь и говорить нечего!

Вне своей квартиры она никогда не снимала этих «волшебных очков от Гуччи». И только наедине с собой, особенно когда стояла в ванной нагая, она понимала всю подноготную своего обмана и самообмана.

Чтобы отогнать докучливые, горькие и безнадежные мысли о себе, она пыталась думать о дочери, чья личная жизнь толком не складывалась. Та только и знала, придя к матери, плакать и жаловаться. Сама Марина, будучи в «прошлой» жизни доминантной особой, плохо понимала, почему у ее красотки-дочери все не так, как дóлжно?! И она – впервые в жизни! – жалела женщину, свою единственную дочь, несвойственной ей, «бабской» жалостью. Зареванная, с распухшим лицом, дочь с укором посмотрела на нее и неожиданно воскликнула:

– Ма, да откуда тебе-то знать, что испытывают нелюбимые?! Счастливая ты!

Пораженная Марина молчала, ей нечего было ответить единственному любимому в целом мире человеку…

Перестала выходить из дому без этих очков. Они всегда были на ней.

Так прошел год.

И через год дочь вновь улетела со своим другом в Испанию. Теперь уже Марина сама попросила ее купить еще одни очки. Хотела дать ей денег, да та не взяла, сказала, что по приезде рассчитаются.

На следующий день, по возвращении из Коста дель Соль, дочь пришла к матери. Она протянула ей очки. Марина, счастливая, стала примерять… И, потрясенная, замолкла.

– Мама, что-то не так? – растерянно спросила дочь.

Марина молчала, она ничего не понимала. Эти очки были очень хороши, но не были волшебными!.. Почему, она не знала. Они были обычными «фирменными», классными очками, но они показывали ее миру такой, какой она была…

– Ма, что с тобой? На тебе лица нет, тебе не нравятся новые очки? Или что-то за эту минуту произошло – тебе плохо?

– Да нет, моя хорошая, вспомнила старую песню, еще советских времен, что-то типа: «Красивой слыла, да ненужной была!» Почему эти новые очки – другие?! Отчего?

– Да они такие же, ма!

– Нет, нет! Увы! Те, прошлогодние, меня преображают, возвращают мне не только прежний облик, но делают меня лучше прежней! А эти – нет, не волшебные они! В чем дело, не пойму?! На вид они одинаковы!

Дочь смотрела на нее, словно что-то припоминая, и виновато промолвила:

– Мам, только не обижайся, пожалуйста! Те – прошлогодние очки, мне пришлось купить у одного негра. Он ко мне пристал на пляже в Марбелье: купи, да купи! Мы с Владом не могли от него отвязаться. Я и купила у него за десять евро. Ты ж понимаешь, что это была подделка «под Гуччи»! Я только сейчас об этом вспомнила. А эти я уже специально для тебя в бутике купила!

Неизвестно, сколько прошло времени после ухода дочери, а потрясенная Марина все еще продолжала сидеть в кресле, не в силах подняться. Темнота за окнами просочилась и в квартиру. Марина щелкнула пультом. По ТВ как раз шла передача об аутентичных товарах и подделках. Под бодрый голос ведущей Марина думала о своих очках «от псевдо-Гуччи», что стали, пожалуй, самой большой ее ценностью. И о том, как она – по сути, инвалид, благодаря этим «волшебным», но ненастоящим очкам, превращалась в псевдо-красавицу…

Она зажгла одновременно весь свет – и верхний, и находившиеся в большой комнате светильники. В этом море огней, надев свои, «от Гуччи» очки, глядя на свое отражение в зеркале, торжественно произнесла: «Что с того, что эрзац-вещь украшает эрзац-женщину, создавая прекрасный эффект эрзац-жизни?! Ведь главное то, что видишь!

Все началось в тот день, когда случились эти два события: умер мой кот «Болт» и меня бросила любовница, которая на прощание кольнула: «Отдай, ключи». А ведь вместе к слесарю. Отдал… А что еще можно сделать, когда два горя и так сразу… в один флакон. Смешно. А в моей голове его черные лапы по «клаве» и ее – белые, по этому самому… Нет, господа, жизнь уходит, рассыпается, как говорят (интересно кто?), песок между пальцами и итальянского «железа» жалко, все-таки пять лет во французский замок. Привык к этой самой, замеченной, отмеченной, замочной.

А «Болт» был отличным котом-соавтором. Он всегда ложился на «клаву» поперек, когда чувствовал что «тапер»-едино-мыш-ленник в этом, так называемом творческом (процессе), уже заходит в тупик. И этот, чертов «поперечник», как бы говорил тому, который по этой самой долбит всю ночь: «Все… Больше никаких последних» (в смысле строк). И вообще, «Болт»– был человеком.

И эта – тоже, но уже в меньшем, «отдайключница-ключица», ложилась (при случае), но уже по вертикали и в эти 24 (часа) из жизни женщины, даже любому «непечатному» и не напечатанному… мужику было понятно, – конец, уже хорошо не поработаешь, и что даже не уберешь из текста знакомую, законную, знаковую, оскарову запятую.

В общем, привет обоим, бывшим, уже не… (действующим) от Стeфана, Оскара, и, уж простите, так уж вышло, Cержа. Гóре – оно не всегда только Горéнко, оно и другим тоже «дадено» и «это дадено» разливается по полам, по гендерному, скользкому, натертому словами, а не Б. Марковским, «паркету».

Нет, не как у этого М-«ювелира»: «День прожит без труда и без труда забыт». Забудь – второе. Именно в этот день «двойных стандартов» раздался этот звонок.

– Серж, ну как?

Кто ж это «ну»? Чтобы как-то опомниться и потянуть время, он протянул:

– Да так.

Господи, Шарло. Ни Бодлер, ни Пегги, ни Буковский, ни Перро, не говоря уж про «большого Шарля» – 1 метр 97, без кепки-кепи и как он в танковую башню в Эльзасе помещался, – люк не закрыть, сгибался полковник (которому еще «никто не писал»?), торчал (в смысле головы) – Тажéж. Уже три года, как хирургическая клиника «Леонардо да Винчи», по приказу каприз-сюрприз-нарцисс-министра (в целях экономии), отдала концы. Уже ее и след простыл. Теперь на авеню Пармантье (того, который при ХVI-ом завез из Перу картошку во Францию) в 95-м на руины «Леонардо» въехала не школа-шкала изящных, а «Высшая экономическая», правда после «разудалого, в смысле бюджета», капремонта. От тысячи операций: ушей, носов, колен (колен израилевых?), ключиц, простат, суставов, бедер, катаракт и фиброскопий ничего не осталось. Только вопли абсолютно беременных хранят эти заново отштукатуренные белым: «Не передуривай, доктор, – передураливай! Засаживай… иглу. Не могу больше…».

Не взять в голову, это ж надо – иглу в 13 сантиметров – на пьедестал поставить-затащить, как символ абсолютной женской без-«работицы» и блаженства. А я-то думал…

– Хе… Шарло! Сколько лет?..

– О тебе вспомнилось. Ты же хотел.

– Что именно?

– Чтобы я тобой…

– У тебя что, жертв поубавилось?

– Идиот! Их и без тебя хватает. Я о тебе… по-дружески…

– И эту мерзость перед колоскопией?

– Четыре литра плюс колопег…

– О, Господи!

На «мандариновом» («мандарин» – проф. медицинских наук, за которым, в белом, стаи студентов) гастроэнтерологическом горизонте Парижа Шарль Тажеж был кое-кем… Сто шестьдесят три – в длину, сто шестьдесят три – в ширину, этот «квадрат» всегда своими смеющимися глазами притягивал, как магнитом, всех хорошеньких медсестер отделения. Они наваливались на него толпой, пикировали на него по одиночке, когда нужно было раздеть-одеть в операционной это симпатичное «животное». Даже обидно. Кроме того, оно (это «животное») шутливо подписывало свою личную почту: «Транзитно Ваш». Голубые матерчато-пластмассовые халаты трещали по швам.

– А похудеть, месье Шарль? Всего-то двадцать…

– Только с вами.

Его улыбка навсегда притягивала пациентов. На стене его кабинета около площади Феликса Эбуе, в деревянной рамке кое-что красовалось: «Член» – диплом, но какой… «Ассоциации американских гастроэнтерологов». Дальше – больше. Вот уже двадцать лет в каждом уважающем себя французском очаге-доме стоит «Домашняя аптечка» – книжица – 873 страницы, на обложке которой красуются два медписа. Профессор – полный «мандарин» и «пис» и его менее крупный «фрукт»-соавтор (если закрыть глаза) – Шарль Тажеж. «Домашняя» уже выдержала двадцать изданий… и, полистав ее, каждая гражданка и «ин» этой страны, лежа в ванной, могут узнать все при свечах о «свечах» и таблетках.

Эскулапы тянут лапы.

И уже совсем по секрету… Два раза в месяц Шарль широко открывал глотку в ансамбле того же имени: «Золотая глотка» вместе с пятерыми любителями Вивальди и Монтеверди. Тсс… но это секрет абсолютный. Кто же пойдет к врачу, который подтягивает вторым (голосом) в вивальдиных «четырех» (сезонах), когда нужно все это время вкалывать в прямом и переносном, даже если ты и «американский член». Кто же доверит этим «золотым» подголоскам гибкий, японский гастроскоп, взятый в кредит, за 1800 (евро)? Здесь вместо золотых «глоток» требуются не только такие же зубы, но и золотые руки, чтобы не порвать все внутри (человека) к чертовой матери.

– В Среду? В «Моцарте». Консультация анестезиолога обязательна.

– А я не подойду?

– Нет, Серж. Доктор Киро – жесткая девица. В 14.45.

Хотелось пошутить – «в». Не – Гергиев, не поймет – зубочистки. Осталось протянуть только «О’кей» и дружески грохнуть трубкой.

Клиника «Моцарт», которая около Сены, которая около музея Природы (естественно), которая около Аустерлица (вокзала Бони), которая около улицы Буффона (не вратаря), которая около парижской мечети и около университета Жусье была изестна не только музыкальному миру. Особенно впечатлял проезд к ней, по «Буфу». Справа, длинное здание, девятнадцатого, набитое под завязку всякими редкими археологическими костьми, которые Буффон, гремя своими, приволок сто лет тому из своих путешествий. Через огромные, трехметровые, немытые окна они угрожали своими заново подвинченными скелетами. Подсвеченные изнутри, они как бы выпадали на узкую улицу, по которой нельзя было «дать газу». Запрещено мэрией – рядом сокровища.

С «газом» или нет, с «вратарем» или без, но к сожалению, эту «мерзость» нужно будет заглатывать. Сотни, если не тысячи, этих «скопий» Серж уже «заделал» с Шарлем. А всего-то: японский гибкий зонд с камерой-глазом под местной анестезией засаживается во внутрь и на экране телевизора «Sony» прослеживается все узкое, не русское, от «А» до «Я»: пищевод, желудок, двенадцатиперстная (наперсница разврата?)… В принципе, при этом исследовании никаких сложностей не возникает. Легкая анестезия (в вену) и все – покой, редко когда «приемный». С колоскопией дело обстоит иначе. Очистить 12–15 метров кишечника (4 литра плюс колопег) в хрупкие души вселяет эстетический ужас, неуверенность в завтрашнем дне, особенно, если делишь с кем-нибудь общие 9 квадметров – «жилплощадь». Затем пациент наполовину или полностью «отключается» и начинает работать «член», в смысле «американской академии». Техническая часть коло – «пытка», экологическое испытание даже для специа-Листа, уже европейского «члена»-профиля. Если прямые участки кишечника редко вызывают осложнения, то два угла – слева и справа, все-таки создают иногда технические «неудобства». Да и хирурги в случае чего не всегда под рукой: серого волка ноги кормят, если даже есть поблизости, как у П.И.Ч.-а (Петра Ильича Чайковского), своя старуха-процентщица.

Но вернемся к нашим музам. «Моцарт» – австрийская слава, Буффон – итальянская слава – вратарь, Буффон – слава французской естественной мысли, с сачком для бабочек, как Набоков, в шортах и очках, плюс узкая улица с частыми «пробками» на ней, плюс полтонны «костей» в скрипящих шкафах и наконец, – буффон, королевский шут – обжора, отсюда же – «В буф(ф)ете брали?».

В «Моцарте» – османовско-семиэтажном здании был пол из мрамора, но, как говорил Михафанасич, квартирный вопрос даже тут поработал – кого нужно испортил. О квартирантах – позже, но квартплата – о-го-го! Раньше (до эволюции) в нем было семьдесят пять квартир, но когда въехал(а) этот(а), в парике, пришлось некоторым потесниться, ибо нельзя было трогать внутреннюю структуру здания. Но эти шестьдесят «мрам-квадратов» производили… Каррарский… Богато. Сержу, это запомнилось еще и потому, что лет двадцать тому его как бы пригласили поработать «музыкантом»-анестезиологом, вместе (вместо – «жесткой Киров»?). Испытательный срок был три месяца и все было прекрасно, и в конце концов ему предложили этот «мраморный» зал/пол рабочий сюрприз за… триста тысяч (франков).

Сержу это вроде бы не… Не у кого было занять столько, а банки отказывали в такой ссуде, без солидных, надо понимать, гарантий. Ну, что было, то – было. Сейчас это – мелочи. Главное, чтоб Шарль ничего не «протаранил».

14.45. Вторник. Рандеву с «девицей» было назначено на улице «Quatrefage», 9. Как же это перевести? Улица «Четырех обжор»? Антропофаж? Андропофаж (не надо, без святотатства)? Улица «Четырех пищеводов» ввиду гастрологических обстоятельств?

В «девятом» царило спокойствие. Все шло, как надо… хорошо начиналось: не очень молодая девушка (похоже, совсем не жесткая) оформляла потенциальных клиентов. За ее правым плечом стоял чернокожий, молодой человек, который почему-то очень хотел погладить ее левую, похоже, белую, грудь (Амадей? Милош Форман? Мэтр со своими ученицами? Сомнений не было – он в «Моцарте»). Та, млела, но все-таки удачно справилась с возложенной на нее задачей:

– Удостоверение (личности)? Карта соцстраха. Да, вы, собственно, к кому? А… к мадам Киро! В третий. Пятнадцать минут дежурного ожидания, и высокая, почему-то очень «плоская» дама, она же это – без «в», резко чавкнула «керзачами» Жукова (осиными «прохорями»):

– Вы ко мне?

Хотелось тут же ответить: «А к кому же еще?..», но Серж сдержался.

– Проходите.

«Девица» Киро плюхнулась в кресло и энергично «завопросила»:

– Фамилия, возраст, операции, заболевания? На что жалуетесь?

– Да так, изжога…

Серж, отвечал бодро. И внутренне примерял на себя ее агрессивный тон. Тепла у «плоской» в голосе явно не хватало, не говоря уж полном отсутствии чувства юмора.

– Переливание крови? Группа?

Может рассказать ей, чтобы как-то ее «очеловечить», новый анекдот, который вчера рассказал ему Вадик, всего-то три строчки: «Василий Иванович, а мне говорили, что вы – еврей… – Видите ли, Петр…». Но вместо этого Серж улыбнулся и только ответил:

– В далеком 78-ом в меня влили десять литров «швейцарской» (крови), в Женеве. Сам виноват. Прощай, селезенка и зеленая «Симка – 1000» (которую ужасно любил мыть Виктор Платонович Некрасов).

Последнее, в скобках, адресовано случайному читателю, который может появиться в Киеве, случайно.

– А чем вы занимаетесь?

– Тем же, что и вы!

– Ах, – ахнула она кисло. Снова скрипнуло военным что-то в голосе:

– За пять часов до «этого», ни пить, ни… Вы, должно быть, в курсе…

– Должно быть. Есть!

– А кто вас?

– Тажеж! – и, чтобы поддержать разговор, Серж провокационно брякнул:

– А «Амстердымер»? Ну так, всего две (трубки)?

– Вы шутите? – огрызнулся «плоский» специалист, мадам Киро. Похоже у нее гормональная недостаточность, но это ее заботы.

Она поставила точку, и Серж поднялся:

– Сколько я вам?..

– Нисколько, коллега. Будьте!

– И вы тоже…

На улице, «Четыре пищевода» с удовольствием приняли потенциального, пятого.

Cреда. 14.30. Реквием? «О, лакримоза»?.. «Моцарт». Опять в очередь. На экране телевизора мелькают номера-приглашения. Опять показать «докýмент», страхкарту, допстрах – такую же (дополнительную страховку)… В кабинках немолодые работницы административного фронта проверяют «ксивы»… главное, чтобы «музыкальные клиенты» – оркестр, «Моцарта» не надули. Где-то Тажеж проверяет свои гибкие шланги-гастроскопы, где-то анестезиологи и их «медбратья и сестры» готовят свои наркотики, где-то лихие парни «из нижнего звена» этой медпирамиды помогают пациентам улечься на скрипучие каталки, где-то дымится и задыхается от напряжения единственный из трех работающий лифт, и даже шестьдесят метров «каррары» не спасают от этого ежедневно-сумасшедшего «борделя». Человек пятнадцать граждан и «ок», обеспокоенно смотрят на экран, ожидая своей участи.

Рядом с Сержем пожилая дама, лет семидесяти пяти, что-то выговаривает молодой (наверное, дочери). Та, нервно вспыхнув, бросила странную фразу, которая неожиданно всколыхнула что-то в Серже русское: «Maman, ne me parle pas sur ce ton» (Мама, не говорите со мной таким тоном). Господи, как перекликаются в этой жизни языки – «мамани»… Лет тридцать тому его приятель Юрка Водолазов говорил своей маме «за упреки»: «Мама, не говори тоном!» Ну, почти бабелевское: «Маня, вы не на работе». Тут его номер первым пошел.

Молодой, опять-таки «чернокожий человек», но уже не тот, который за «не молодую и левую» (грудь), сказал «поехали» и двери амбулаторной операционной распахнулись, но не полностью. Две тени в голубом бросились к «горизонтальному» Сержу: «Бубу, как мы рады тебя видеть». (Бубу – нежное прозвище, которым наградил средний и высший персонал – веронал этого нетутошнего анестезиста-олога.) Оказалось, что две медсестры, которые работали с ним в «ателье Леонардо» переместились после «исхода» в новую «музыкальную шкатулку» – в «Моцарт». И тут же Тажеж раскинул свои «квадратные» руки:

– Ну, вот и встретились.

– Шарло, прекрати твой цирк.

– Доктор Левин – твой коллега.

– Привет док, укольчик… согните голову.

– Анестезисты, Левин дал приказ… (анестезисты – это по-здешнему, а по тамошнему – «ологи» – гинекологи).

– «Спокойной ночи», по-моему, так называется лучший роман Андрея Донатовича Синявского.

Все.

Серж открыл глаза. Где я? Что я? Большая комната. За спиной, похоже, реанимационный блок: «шестиволновый» кардиоскоп, дефибриллятор, капнограф, оксиметр, отсосы, батарея из шести автоматических шприцев, пять капельниц и масса проводов. Реанимация? В голове мелькнуло:

– Протаранил, все-таки, Шарло, убивец!

За окном кричали вороны. Хорошенькая медсестриячка в кокетливой блузке-пижамке, через которую было видно это самое… особенно левая – «У ней такая маленькая грудь»… приблизилась, похоже, к его телу. Доступ к нему был разрешен?

– Укольчик…

– Может, хватит? А почему я здесь?

– Доктор Симон, шеф вам все объяснит. А я – Лиза, я с вами до восьми.

Мелькнуло: «По лендлизу лезу в Лизу»? Увы, пока наоборот.

– Утра?

– Ну, что вы? Меня муж убьет – вечера.

– Бедная Лиза… Хотя, я бы тоже на его месте…

– Вылезете, тогда «за это» и… поговорим.

Ничего себе диалог… может, действительно, не все потеряно… В палату «вкатился» небольшой лысый человек с энергичным подбородком.

– Доктор Симон, – и «подбородок» протянул руку. Путаясь в проводах и электродах кардиоскопа, Серж пожал ее:

– Коллега, ну, вы нас напугали.

– А вы?.. А в чем собственно дело, док?

– Регургитация.

– Ничего себе. Ну и много «чего»… в легких? Кстати, какой день сегодня?

– Да, есть «кой-чего»… процентов двадцать. Суббота. Вы уже три дня как здесь.

Взвизгнул кардиоскоп. Лысый «коллега» нажал на кнопку. Сирена испуганно заткнулась. Серж пытался что-то понять. Регургитация – жидкость желудка попала в легкие… И тут началось… Сначала в палату заехал переносный рентгеновский. Веселый человек в белом боевым английским свистом вспарывал «французские порядки» реанимации, сто лет спустя: «It’s a long way to Tipperary».

Он приставил тупорылую трубу аппарата к грудной клетки Сержа:

– Снимочек на память… Не дышать!

– Я уже и так…

Доктор Симон разглядывал предыдущий «джаз на сержиных костях». Он обернулся к еще не убиенной: «Газы крови три раза в день, рентген – два, общие анализы – каждый день, кинезитерапевт, антибиотики, TGD – завтра»… Газы крови, о Боже… Уколы во все время в ускользающую даже от специалистов радиальную артерию запястий. И тут в палату ввалился Шарло в нелепо торчащем халате…

– Убивец, – сказал Серж, еще раз четко сформулировав свою позицию.

– Я тут не причем. Я даже к тебе не прикоснулся. Левин пытался отсосать… но какая-то часть попала. Я приду к тебе завтра, – и Шарль исчез с линии, и с горизонта тоже, помчался «добивать» своих пациентов. Врача ноги кормят.

Регургитация… «Нам не дано предугадать…»

Подскочила Лизхен…

– Укольчик!

– Опять!

Ее шарм несколько уменьшился, хотя… Сколько можно. А доступ к телу все не заканчивался… За окном продолжали кричать вороны. Пластмассовая трубка с кислородом, (три литра в минуту), в носу раздражала и мешала кокетничать. И тут скрипнул дверью «кинези».

– А меня зовут Алекс.

– Очень приятно.

Его «боксерские» руки потянулись к грудной клетке Сержа: Вдох – пациент – издох! Лиза не выдержала безделья и полезла искать его артерию на правой (руке). «Как слово наше отзовется»? Регургитация. Тютчев? Три года тому Серж уже встретился с этим «словом» вплотную. Отозвался. Мама. И в голове у него поехало. Две тысячи первый… она была в хорошей форме и все ждала свою книгу стихов, которую издавал «Дом Марины Цветаевой» (в Москве). Банальный вывих тазобедренного сустава. Серж привез ее в «Леонардо» в шесть вечера и попросил своего приятеля сделать короткую анестезию, которая занимает 5–6 минут. Тем более что доктор Ин-нерве (ирония «заплетающегося» от усталости французского медицинского языка – innerve – как там? «Муля, не нервируй меня». А личный анестезиолог последних двух лет Ф.Миттерана-Жан-Пьер Карта, в смысле – le tarot, «лег» лучше… но это уж как он/она там… про пациентов я уже и не…) в прошлом уже был знаком с ее легочной патологией. Вечером, когда вся «команда» была от усталости на «четвереньках и бровях» хирург и анестезиолог решили провести это короткое в(за)мешательство: вправить – вывих, не в операционной, а в обычной палате. Серж доверил ее своему приятелю из-за идиотского принципа, по которому «близких родственников – близкие – идиоты не оперируют», а отдают доверенным. Когда «доверенное» и «про» (лицо), приятель-анестезиолог, с которым в «огонь и в воду», ввел «Diprivan» – белую эмульсию, который(ая) разлагается в организме очень быстро, содержимое желудка попало в легкие.

Оборудование палаты резко уступает такому же в операционной. Это осложнение, которого опасаются все практикующие врачи, в нормальных условиях не всегда ведет… но на больные легкие… что и привело к этой самой…

Боже, уже две тысячи семнадцатый!..

Серж так и не сказал ничего этой «доверенной» (команде)… но для профессионала дружески-усталая ошибка коллег была очевидна. Да, и что сказать… когда и так все понятно.

Этим летом неожиданно подошел к своему то ли завершению, то ли к началу новой главы один слишком затянувшийся судьбоносный сюжет. Мне предложили роль в авторском фильме, и я ответила, вроде в шутку, что всю жизнь об этом мечтала. На самом деле даже и не мечтала, ведь я сама погубила свою детскую мечту. Чтобы сыграть эту роль, я потратила на дорогу трое суток и деньги на билеты, пересекла несколько государственных границ, обрекла себя и на другие лишения. И все это показалось мне небольшой платой за такую чудесную возможность. А ведь я когда-то, хотя и вопреки желанию, но своей волей сделала все, чтобы это не осуществилось, и, возможно, нарушила написанный в иной реальности сценарий предназначенной мне судьбы. Так я, во всяком случае, вижу это, опираясь на весомые для меня доказательства.

А начинался этот судьбоносный для меня сюжет так. Мне было одиннадцать лет, и я занималась в кружке художественного слова. У меня была четкая дикция, хорошая память, так что тексты я запоминала быстро и без напряжения. Мне нравилось читать стихи с выражением, «художественно», но когда наш кружок побывал на спектакле старших школьников – играли «Снежную королеву», я просто задохнулась от восторга и поняла, кем я хочу стать, когда вырасту, – конечно же, актрисой. И я сразу стала мысленно перевоплощаться в своих будущих героинь – прекрасных, жертвенных и отважных. Правда, за год до этого, в десятилетнем возрасте, я начала писать стихи и сочинять роман, поэтому уже знала, что мое призвание – литература, но это как-то в моем сознании одно другому не мешало. И тут внезапно передо мной встал тревожный вопрос: а вдруг у меня нет актерского таланта – и я не смогу осуществить свою мечту? Как я это тогда себе представляла, актерский талант – когда так чему-то или кому-то подражаешь, что не отличить – «как в жизни». И я стала думать, кому и чему бы мне подражать, чтобы проверить наличие таланта.

Думать, впрочем, долго не понадобилось: объект для подражания был перед глазами. В нашем классе училась Галя Ивикова, симпатичная, доброжелательная и аккуратная девочка с длинной толстой косой – в общем, во всех смыслах положительная. И у этой славной девочки был один очень болезненный для нее недостаток – она сильно заикалась, и это было связано с каким-то органическим поражением органов речи. И вот я решила научиться говорить, как бедная Галя, чтобы в случае успеха доказать самой себе и другим наличие у меня актерского таланта. И некому было меня вразумить, остановить – ведь я ни с кем не поделилась своей главной на тот момент тайной.

Я сразу же целеустремленно приступила к осуществлению своего замысла – при каждом удобном случае что-то спрашивала у Гали, буквально смотрела ей в рот и пыталась запомнить, как она произносит слова и отдельные звуки. Конечно, я старалась проделывать это незаметно, так что «объект» ни о чем не подозревал, а я дома перед зеркалом усиленно тренировалась, пытаясь копировать не только само заикание, но и мимику – судороги и спазмы, искажавшие красивое личико несчастной девочки. Мама, наблюдая мои гримасы, не сомневалась, что я просто балуюсь, сердилась и требовала, чтобы я прекратила это безобразие. Чтобы в этот момент, по возможности, не попадаться ей на глаза, мне часто приходилось тренироваться не перед большим зеркалом, а пользоваться маленьким карманным зеркальцем и прятаться в каком-нибудь закутке.

Все это происходило весной, в конце учебного года. Я окончила пятый класс, а летом мне исполнилось 12 лет, началась гормональная перестройка, свойственная переходному возрасту, и эффект моих тренировок с целью проверки таланта превзошел все ожидания. «Успех» был полным – так сильно я начала заикаться, и не «понарошку», не «как в жизни», а на самом деле – в реальной моей только начинавшейся жизни. Осенью я пошла в шестой класс уже в другую школу – наша семья переехала из Фрунзенского в Куйбышевский район. Учительница вызвала меня как «новенькую» и попросила, чтобы я представилась классу. И я не могла этого сделать – сказать, как меня зовут, просто произнести два слова. Спазмы и судорожные подергивания искажали мое лицо, произнесение каждого звука было мукой. Конечно, волнение первого дня в новом классе усиливало мой «свежий» логоневроз, щеки мои пылали от стыда и усилий все-таки произнести эти два слова – имя и фамилию. И я помню до сих пор обращенные ко мне взгляды – недоуменные, насмешливые, а иногда и сочувствующие. Наконец, запинаясь на каждом слоге, я все же сказала, как меня зовут: Илона Миртова – и села на место, ничего не видя, перед глазами был туман.

Прежние мои одноклассники, включая Галю Ивикову, так никогда и не узнали, что со мной приключилось в результате проверки таланта. Я и раньше отличалась повышенной нервностью, страдала головными болями, а с приобретением логоневроза у меня прибавилось комплексов и понизилась самооценка. Что толку было мне в наличии таланта, если я сама невольно растоптала свою мечту?

Только через два года, после настоятельных советов родственников и знакомых, мама повела меня к логопеду, но я отчего-то в тот момент совсем не волновалась и поэтому без всякого заикания пересказала предложенную мне картинку. Врач был в недоумении и сказал маме, что у меня все в порядке с речью и я не нуждаюсь в лечении. Так что мама еще раз уверилась, что при желании я могу нормально говорить, и отругала меня.

Родители мои через несколько лет как-то встретили на улице родителей Гали Ивиковой. Конечно, разговор у них зашел о здоровье и успехах детей. И мама после этого сказала мне с укором: «Ты почему-то так плохо стала говорить, а вот Галя… она сейчас почти не заикается». И вдруг смутная тревога охватила меня: я почувствовала, что это как-то связано – мой логоневроз и странное, при органическом заболевании, значительное улучшение речи Гали Ивиковой. Конечно, это могло быть просто совпадением, но для меня все очевидней становилась связь этих двух фактов. Я вспомнила, шаг за шагом, историю наших с Галей отношений и моего к ней «подключения», состоящую из трех эпизодов.

Эпизод первый – это первое полугодие первого класса, когда мы еще читали «Букварь» (а во втором полугодии уже перешли к учебнику «Родная речь»). И я отчетливо помню этот «Букварь», открытый на той странице, где было напечатано по складам: «Шу-ра. Му-ра». И рядом: «Мама мы-ла ра-му». Я, по близорукости, сидела на первой парте, как раз напротив учительского стола. Наша учительница вызвала к столу Галю Ивикову и дала ей задание – прочитать эти слова. Галя стояла прямо передо мной, держа в руках раскрытый «Букварь», и тщетно пыталась произнести первый слог «шу». Она, бедная, вся побагровела от напряжения, лицо ее искажала судорога, и я не могла на это смотреть, так мне стало ее жалко, такое сочувствие к ней внезапно охватило меня. И я, опустив глаза, увидела вдруг у этой аккуратной девочки на чулке, на коленке, маленькую дырочку. Я до сих пор помню ту дырочку – таким всеохватным было мое напряжение, так я всеми силами хотела помочь бедной Гале произнести наконец этот не поддающийся ей слог «шу». В тот самый момент, как я предполагаю, и произошло нечто, давшее свои плоды через пять лет. Это «нечто» было вспышкой эмпатии – абсолютным сопереживанием.

Эпизод второй – это уже третий класс. Я вдруг без всякого внешнего повода совершила совсем не характерный для меня поступок. Никогда больше ничего подобного я не делала, поскольку это противно моей натуре. Именно исключительность моего поведения выглядит очень странной, если не рассматривать этот эпизод как звено в цепи. Я как будто предчувствовала, что Галя Ивикова невольно станет причиной моего несчастья, и пыталась отгородиться от нее заранее, более того, хоть чем-то ей навредить. Я фактически оклеветала бедную безобидную девочку: будто она взяла у меня из пенала резинку и не захотела отдавать – и сделала из этого пустяка, вдобавок не имевшего места в действительности, целую историю. В результате разборки моя мама пожаловалась родителям Гали на поведение их дочери. В общем, мы с Галей в то время перестали общаться, она ничего не понимала и только издали смотрела на меня недоуменно и растерянно. О, как же мне было стыдно! Но я ничего не могла с собой поделать, я как будто хотела сделать ей больно даже таким абсурдным способом. Но, как я теперь понимаю, этот «обратный ход» уже не мог меня спасти от уготованной мне участи. Пусть неосознанно, но два года назад произошло «подключение», и запущенная программа только ждала подходящего момента, чтобы реализоваться.

Эпизод третий – это та уже описанная ситуация, которая возникла в конце пятого класса, когда я решила проверить, есть ли у меня талант, и объектом для подражания выбрала Галю Ивикову. Она к тому времени уже забыла эпизод двухгодичной давности, когда я возвела на нее напраслину, и мы снова стали общаться. Вот такой незлопамятной была эта девочка, у которой я, судя по всему, взяла часть ее ноши. Так уж получилось.

Сюжет, оплодотворенный в момент эмпатии, когда мне было семь, и проявившийся через пять лет, как результат проверки таланта, набирая обороты, все расширяясь, вобрал всю мою жизнь. И вот я все-таки сыграла в кино предложенную мне роль – не главную, но ключевую. Но смогу ли когда-нибудь выйти за пределы этого сотворенного мной сюжета – мне неведомо.

Фото Андрея Семенова

Фалейко был простым человеком. Работал на «Столовых приборов». Там потом статую делали, над Днепром – в виде огромной кацапки с двуручным. Совместно с «Патона и Электросварки». Придумали это дело Вася Бородай да Жора Кислый, и еще Фрид Сагонян. Фалейко и не ведал, что и его «творчий доробок» в статуе свое место занял. А какое – неведомо. Где-то в толще…

Фалейко дружил с Подгорным. Не с тем Подгорным, который… а с Шулявки. На столовые приборы ехать им было не близко. Билетов они никогда не брали. Контролер, который неопытный, подойдет бывало: «Предъявляем билетики!» Уходит весь красный… А опытные не подходили. Заходит раз в вагон одна женщина с задними формами, – разнорабочая строительного треста, а они давай обсуждать. Ну, она им ответила, как следовало: «Коблы!» – говорит… Так Фалейко покраснел, а Подгорный – тот ничего.

В цеху у каждого была кличка. У Фалейко – «Фал». Скука, шум-грохот, все с нержавейки. Я на наждачном. Это другое… Хотя до фуя обработки. А потом грубой и средними шкурками. Ну, и развлекаются, дразнят друг друга. Фалейко плоскогубцы держал под рукой – что-то такое там отрывал ими, ну, когда заготовку уже… короче, это, как бы сказать, специфику работы понимать надо. А Подгорный взял эти плоскогубцы, отнес Жоре-сварщику, и тот – мастер-золотые руки – такую малую капельку на те плоскогубцы насадил, что вообще ни фала не видно. Только теперь их хрен откроешь. Заварено намертво. Станок гудит, Фалыч за плоскогубцы, в руки взял – не понял. Вцепился в них красный весь, жилы на лбу в палец толщиной. А потом матом на весь цех. А сейчас у них все на схемах…

А статуя хорошая получилась. Одно плохо. Я, когда в студию Асташинского ходил, на бывшей площади Калинина, которая теперь Майдан, то Асташинский раз пришел выпивши, сел на табурет, и нам, мальцам, типа лекцию читать начал. Кто колобка лепит, кто просто так пластилином кидается, но я понял.

– Вот ты, говорит Асташинский мальчику по фамилии Фистун, – правильно ты колеса решил – блинами! А я видел – сначала пытался спицы лепить… Вы на носу себе зарубите: если делаете меньше или больше натуральной величины, надо чтоб это… монумо… менументо… Монументально… три креста мать! Извините, деточки дорогие… я на е… на юбилее был… Народного художника… Как его… Короче говоря – обобщайте, большими плоскостями работайте… Никаких спиц! Образ велосипеда как парадигма! Извините, опять выразился… Это все ю… билей виноват! Слова разные… Речухи толкали, козлы… Любите, искусство, дети! Просто так, ни за что.

Лекцию ту я запомнил. В детстве память не то, шо щас. Как учеником на завод пошел, на первую зарплату альбом купил: «Искусство средней Италии ХVI в.» А статуя эта, что над Днепром, подкачала. В серванте ей место. Где пастушка тапочек примеряет. Деталей до фала… Хотя и реализм. Но – не страшно! Президент там пирамид египетских понастроил – во где монументальность!

Я, пластилин-то не забросил. Лепка – лучший отдых! Новости на экране мелькотят, а я колобка внучке, лисичку с зайчиком. Большими плоскостями…