Андрей Гущин (Кузьмичёв) – поэт, главный редактор международного литературно-художественного альманаха «Новый Гильгамеш». Автор поэтических книг «Атлантические песни» («Траверса», М., 1999), «Солнечный остров Буян» («Водолей», М., 2012). В 2012 году в Киеве по мотивам «Атлантических песен» был поставлен спектакль. Живёт в Киеве. В книгу вошли избранные стихотворения разных лет и поэтические переводы Нобелевских лауреатов.
v1.0 – создание fb2 – cleed
Серия «Русское зарубежье. Коллекция поэзии и прозы»
© А. Гущин (Кузьмичёв), 2018
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018
За попытку обмануть смерть боги обрекают Сизифа на бесполезный и бессмысленный труд. Теперь он должен изо дня в день вкатывать на гору огромный камень, который, достигнув вершины, неизменно скатывается вниз. Развивая сюжет древнегреческого мифа, можно предположить, что, вопреки ожиданиям богов, имея конечную цель, существование Сизифа наполняется новым смыслом. Желание преодолеть роковую неизбежность помогает удержаться от губительного отчаяния. Тщетность бытия теряет власть, когда человек начинает проявлять первые признаки презрения к ней. Но достаточно только допустить, что Сизиф может оказаться на вершине горы с камнем, который в силу каких-либо причин уже не скатывается, как раньше, вниз, мы переходим на следующий уровень понимания коварства богов – предопределённости, заложенной в основу древнегреческого мифа. Достижение конечной цели оборачивается потерей последнего смысла. И чтобы хоть как-то продолжить своё существование, привыкший к тому, что должен постоянно катить в гору камень, всем своим телом и всеми своими мыслями заточенный под выполнение этой работы, Сизиф теперь уже сам вынужден столкнуть его вниз – к подножью горы.
«Сизиф на вершине» в книге стихотворений Андрея Гущина – это совсем не тот Сизиф, который находится у подножья горы и налегает плечом на камень. Там, внизу, он ещё был полон презрения к уготованной участи. Презрение придавало сил, укрепляло надежду. Здесь, на вершине, он лишается всего, даже гордости за готовность к очередному состязанию с богами.
Если вспомнить Альбера Камю (эссе «Миф о Сизифе»), то мы увидим в этом персонаже древнегреческой мифологии метафору человека, который, несмотря на то, что вынужден ежедневно выполнять бесполезную работу на фабрике или в конторе, в минуты осознания своей никчёмности может возвыситься над абсурдностью ситуации. Именно поэтому Камю был интересен тот Сизиф, который спускался к подножью горы вслед за скатившимся камнем. Сизиф Андрея Гущина – другой. Он, скорее, символизирует достигшего своей цели – реализовавшегося человека, который находится в состоянии растерянности от непонимания того, зачем ему это было нужно и что делать дальше? На выбор даются два варианта развития событий: Сизиф либо сам сталкивает камень вниз и спускается к нему, возвращаясь к своему обычному занятию, либо, оставаясь с камнем на вершине, ждёт ответной реакции богов, которая может обрушиться на него ещё более страшным наказанием. Книга Андрея Гущина – это момент нелёгкого выбора, когда человек на бумаге, разделив страницу пополам, прикидывает все «за» и «против», склоняясь то в одну сторону, то в другую:
Когда лист утонет // Камень поплывет // Я взойду на свою // Громко сказано // Громко сделано // Никто не виноват // Правды нет // Блуждание в лабиринтах // Коллективной памяти // В лабиринтах // Приди освети // Внутренности судьбы // Пищевод все такое // То что останется // От вешних вод // Мать сыра земля // С радостью поглотит // С радостью // Превеликой // Вот кто любит тебя // Воистину любит //Любит без фальши
(Андрей Гущин, «Кто тебя любит»)
На радостях в последний снег
Лицом распаренным упавши,
Узнайте, добрый имярек,
Каков на вкус ваш день вчерашний.
Он сладок, потому что бел
И потому ещё, что смертен,
Хоть в оттепели уцелел.
Но попусту ему не верьте.
А верьте мартовским слезам
И звонам ангельской капели,
По неизвестным адресам
Летящим в замкнутые двери.
В кривом иллюминаторе – весна,
Протухшие одесские лиманы,
Дешёвые разгульные шалманы,
Зари кровоточащая десна.
На палец намотаешь клок волос
В багряной мгле, как сарафан, камчатой.
Я был знаком, знаком с тобой когда-то,
Но, как болезнь, знакомство перерос.
Сказать – не сделать. Проживём без клятв.
Года сошьём неровными стежками
И вскоре будем там, за облаками,
В кругу Эриний или бодхисаттв.
Я, на тебя взглянувши исподволь,
Мечтаю в тихий омут погрузиться,
На дно благословенное зеницы
По радужке спуститься винтовой.
И там впотьмах без устали бродить,
Боясь от наваждения очнуться.
А страннику поможет не вернуться
Лишь Ариадны порванная нить.
Зверьки чудны́е
Не знают боли.
Слепы их царства,
Глубоки штольни.
Я нынче тоже
Бесчувствен, что ли.
Впотьмах летаю
Подобно моли.
И зреньем севший,
И духом нищий.
Подкорка с видом
На пепелище.
За олимпийцев
Я пью до колик,
Как третий лишний
И алкоголик.
Эй, забери меня в Эйвбери!
В ганглии каменной Англии,
В таинственный град Уилтшир
Перенеси, Всевышний!
В свой мезозой зелёный,
Где каждый в Тебя влюблённый
На миг полыхнёт ракетой —
И нету!
Умер Шумера, умер
Владыка, герой, пастух.
Плачет над прахом Гудрун,
Руны бормочет вслух.
Таинственный град Уилтшир
Тоже о нем скорбит.
Перенеси, Всевышний,
В богом забытый скит.
Ока не вынет ворон,
Если ты сам летуч.
Жми на четыре стороны
Выше ходячих туч.
Найти, как водится, не просто
Ответ на вечные вопросы:
Догнал ли Ахиллес Тортиллу
И что Сивилла покурила?
И можно ли в рассудке здравом
Сразиться с целым Минотавром?
И правда ли, что он исчадье
Чресчур порочного зачатья?
Войти ж в Елену может каждый
Единожды и даже дважды,
Она – как вешняя река —
И широка, и глубока.
Обсели мухи абажур.
И я немного посижу.
Отрезанный ломоть доем.
Запью холодным бытием.
Всяк думу горькую отбрось
О том, что вкривь пошло и вкось.
Что жизнь, как детская юла,
Без подзавода замерла.
В ночь с понедельника на среду
Я крепко спал, мне снился сон:
В салон съезжаются к обеду
Кареты с четырёх сторон.
И я в трескучем тарантасе
Туда же правлю: людный зал.
Царице зала поклоняся,
Чешу со скуки причиндал.
Тут столько лиц туземной знати,
Не всех мне суждено узнати.
Я прислоняюсь к косяку:
Что светит на моем веку?
Я дальше сон не досмотрел
И бледный на кровати сел.
И тут из хмари поднебесной
Мне голос слышится чудесный:
«Крепись, мой неразумный брат!
Никто ни в чем не виноват,
Нет ни империи, ни хунты,
И лишь к войне приводят бунты».
Дети солому палят. Алые снегири
Порхают снаружи. Мысли горят внутри.
Огнище главное вижу, обширней нет.
До зорь достаёт его тонкий бухарский свет.
А далее, далее – сплошь непроглядный мрак,
Что там за кромкой огня? Не понять никак.
Уже не торфяник – неведомо, кто зажёг.
А ниже и глубже – какой-то саксонский смог
Равнину окутал, все этажи души.
Круши мою спину, в алмаз мои сны кроши —
А мрака не меньше, сколь факел тоски ни жги,
Кипящая льётся лава, но не видать ни зги.
Перелётные птицы поведали, возвратясь:
Как сгинул, – повсюду одни лишь воронки
И на пляжах чернеет мазутная грязь.
Упало-пропало, прошло без следа —
Покрыла полмира большая вода.
А что же в итоге? Трофический ил,
В котором народы творец схоронил.
Потопа великого страшная гладь
Открыта, как некогда в клетку тетрадь.
На первой странице при взмахе весла —
Смешной человечек заместо числа.
Как белые мухи садятся на чёрный след.
Давно и в помине прошедшего боле нет.
Нет боли. И поле, уставшее от серпа,
Ложится под спуд – покрывает его крупа.
И я порастаю рождественской скорлупой,
В желток обращаюсь, в белке нахожу покой —
В белёсом тумане, дурмане с карминным ртом,
В крещенском буране, мятущемся за мостом.
Над горизонтом дым,
Куры в клубах кудахчут,
Боязно молодым,
А старикам тем паче.
Плачет по бабе яр,
Втоптаны в грязь куртины,
Ваньку свалял фигляр,
И под ярмом хребтины.
Невыносимый гнёт
Распрей, кровищ, оружий
С плеч однова падёт,
В черные грянув лужи.
Камень достигнет дна,
Как основанья храма.
Останется тишина,
Бывшая до Адама.
А. Никитину
Рассядется порода. На масличной
Забьют ключи. Случайный бедуин
Поднимет обожжённую табличку —
Осколок незапамятных руин.
Шилейко-младший разберёт вотивы:
Номенклатуру допотопных царств,
Правителей исчезнувших активы,
Помянник милосердий и коварств.
Ты сам из тех – длинноголов и смугл —
Чей царствен очерк савроматских скул.
И рассудить бы надо, в чем тут дело,
Но лампочка давно перегорела.
Слова сгустились в моросящий дождь.
Читай роман по отсырелым спинам
И, заработав кашель и ангину,
Эвтерпу с Каллиопой не тревожь.
Пусть в вышних не узнают про тебя,
Решая достославные проблемы,
Как то: терзания стареющей Елены,
Утилизация троянского коня.
Твои делишки так же далеки
От эпоса, как сон эротомана
От флегматизма подлинной нирваны
И кирзовые всмятку сапоги.
Вдохни поглубже. Это – просто дождь
Без околичностей, подтекста и намёка.
Судьба ни в чём не знает экивока,
И почерка её не разберёшь.
Всё было чинно и серьёзно:
Кабак, былинный разговор.
Потом, как будто под наркозом,
Короткий рейс в гостиный двор.
Не пела свадьба, не плясала,
И шафером – приблудный кот.
Но искры вышли из кресала,
И пот истёк на коверкот.
И счастлива была невеста,
В рассветный сънъ погружена,
Ей в тучах пыли и асбеста
Другая виделась страна,
Где он – владыка, пусть шерстистый,
Как юкагирский носорог,
На ней златистое монисто
И дорогой сафьян сапог.
Ах, только бы не просыпаться,
И грезить-грезить день-деньской,
И никогда не подыматься
С перин, обтянутых камкой.
За невидимую Стену
Заглянув в начале самом,
Пустоту великой сцены
Ощутишь в себе, как драму.
Пожалеешь, что судьбине
Поколенья жизнь отдали.
Капли красные рябины
Заржавели, как медали.
На притуле – кот Василий,
На столе кухонном – брашно.
О любви как высшей силе,
И задумываться страшно.
Ещё вчера плакун-трава
По Оболони зеленела.
А если б так, что нам за дело
До городского волшебства?
И празднеств шумных круговерть
Даёт таинственные всходы.
Зима, чья анаграмма – смерть,
Взаймы не просит у природы.
Салюты, вопли, кутежи.
Когда же наконец морозы
Наточат острые ножи
На коллективные психозы?
Звучит церковный антифон
Под голубыми небесами.
Подростки с круглыми глазами
Молчат и дышат в домофон.
Поспела рожь. И рожа расцвела.
И птица распушила перья.
Кто я теперь? Незапертая дверь
Или живой образчик двоеверья?
Кто я тогда, потом я – что за херъ?
Я – бер лесов, мёд ведающий лев,
Во льдах любви сосущий лапу,
И стая тонкоклювых корольков,
Которых отправляет по этапу
Неумолимый лодочник Тальков.
Я – ветхий Адам.
Все ребра покамест целы.
Небесные реки
Туманны и драгоценны.
Я волен и глуп.
Неведома мне кручина.
Я сам по себе
Есмь следствие и причина.
И всё на мази.
Пустыня вздохнёт однажды,
И явится Ева —
Взаправду тогда возжажду.
Пусть ветер утихнет в ветвях
От возгласов наших нестройных.
На непроходимых путях
И тайно объявленных войнах —
Опять неизвестный солдат
Свинцом под лопатку ужален.
При жизни лишённый наград,
Посмертно с лихвою одарен.
Кому наши птицы поют,
По ком второпях умолкают?
Как будто конечный приют
Последнюю связь обрывает.
Гремуча праздничная тишь —
По крыше дождь стучит подковою.
А ты в две дырочки сопишь
И башни видишь с Иеговою.
Ветхозаветная стена
Зияет свежею промоиной.
И ни покрышки нет, ни дна
Неведомо какой убоине.
Камыш египетский высок.
Долины зеленеют ровные.
Облит испариной висок,
И крылья за спиной огромные.
Дух мятётся. Ворон грает.
И поныне Мировая
Длится, всё не утихает,
Дхарма свищет у виска и
Сердце – язва моровая
Или яма долговая —
Повторяет, умирая:
Эвоэ! Земля сырая!
Оставить влажный след в морщинке
Ещё не старой старой девы.
В её французские косынки
Щекой зарыться охладелой
И наблюдать, как мостовыми
В штиблетах модных и кондовых
Снуют, что мнимые больные,
Носители идей бредовых.
В семье господ равновеликих
Себе взыскующие места,
О Бильгамесе с львиным рыком
Не знающие ни бельмеса.
Карпатские горы родили мышь.
Признавшись, что быть не могло иначе,
Взлетай на воздушном повыше крыш,
Дыши кислородом в камыш казачий.
Носи наизнанку, навыворот
Тулупы сомнений, овчины страсти,
И, зная, что сбудется, наперёд,
Подыскивай фото в гранитный паспорт.
Как ныне Сологуб уклюжий
Обосновался в «Волчьей Яме»
И холст белилами утюжит.
За ним Подол с монастырями
Зияет рваными краями,
Разлоги, ямы и ухабы,
Хароны, девы с чешуями,
Великий Гильгамеш с Хумбабой
И ведьмы киевские следом
На тайное стремятся брашно.
Мир снова юн и неизведан —
Лишь зарисован карандашно.
Радуйся, человече:
В мерзостях не замечен,
Не одарён парчами,
Не усыплён речами.
Крачет над степью кречет.
Голову вешать неча.
Корень травы медвяной
Всякую лечит рану.
Будет слеза струиться,
Как по стволу живица —
Лучших времён предтеча.
Радуйся, человече!
Сирокко морщинит поверхность вод,
Приносит южную грусть;
В какие пустыни какой народ
Держит сегодня путь?
В жарких краях, где течет песок
Вместо святой воды,
Сделай последний сладкий глоток
Из чаши синей звезды.
Мой внутренний Аджимушкай —
Бойцы решили биться насмерть.
В чужие мысли, понапрасну
Наведываясь, не вникай.
Был Маслоу – будет Кузьмичёв.
Как пасынку и апатриду,
Ему воздвигнут пирамиду
Из плохо пригнанных стихов.
Стань мне ближнею
или дальнею,
хоть Полиною,
хоть Наталиею.
Промелькни в окне
отражением,
зазвени голово-
кружением,
чтоб приснилось мне
чёрной осенью,
будто семенем
в землю бросили —
и пророс я не
то колосьями,
не то прочею
бурой озимью.
И лежу себе
под сугробами
с лихоманками
и ознобами,
над судьбой своей
верховенствуя
до весеннего
равноденствия.
Е. Мордовиной
День прошёл,
не оставив следа.
На круги
возвратилась вода.
Твоих плеч
сюрреален изгиб.
Миру мир!
Дезертиру гип-гип!
Морю мор!
Корабельный причал
Мою жизнь
навсегда укачал.
Ты плыла
по просторам аллей.
Паруса
были крови алей.
Но дугой
мир иной надо мной
И Мальчиш-
Кибальчиш озорной
Ни обол
не берет, ни пятак.
Говорит:
«Проходи просто так!»
Листья, исчезающе легки,
Над землёй черствеющей кружатся.
Жёлтые мигают огоньки,
Будто самолётов маяки,
Что, взлетев, уже не приземлятся.
Снятся им бездомные звонки
Телефонов дисковых казённых,
Фонарей чугунных светляки,
Гипсовые жухлые венки
И аллеи голые влюблённых.
Листьев неземная круговерть,
Изменений внешних постоянство.
Братьев наших наименьших смерть
Заставляет до весны говеть,
Жечь в кострах увядшее убранство.
Прозрачная приходит осень,
Контора пишет, ветер носит.
Бунтует пламенный грузин.
Здоровый дух в астральном теле
Встать не торопится с постели,
Хлебнувши холода низин.
В кострах, как ведьм, сжигают листья.
Дымок от них исчезнет быстро,
Блажен, кто ближним нелюбим.
Его бесплодная природа
Не увядает год от года
И равноангельна, как дым.
Даше Суворовой
Море не замерзает, не застывает лава.
Кролики косоглазо пялятся на удава.
Алая вспышка слева. Противогаз натянут
Вязаный. Это – вышка, то есть последний раунд.
Ветра тупая бритва щёки пойдёт утюжить.
Палой листвы молитва – шорохом Богу в уши.
Время прощальных взглядов и шерстяных фуфаек.
Сны отлетают к югу. Прошлого не бывает.
Брошусь камнем в постель
с чистой совестью,
А за мной поплывут
повести.
Заблуждений – вагон
и тележка.
И по жизни за нами —
слежка.
Тесный разума скит
и промозглый,
Осень в щели свистит
паровозом.
Троя тоже была
за туманом,
Но любовью взята
и обманом.
Ирине Машинской
– Эх, яблоко, куда, скажи,
Ты котишься? Рожна какого?
– За пограничья, рубежи,
В пределы царствия иного.
По блюдцу с голубой каймой,
По бережку, по окоёму,
По тонко зримому тобой
Судьбы таинственному крому.
Вестимо, что движенье – жизнь
Для апельсина заводного.
Мне правду-матку доложи!
Успел устать от остального.
Кому петля, кому спираль.
Дай отдохнуть своей кукушке,
Тоски железную медаль
На бархат поместив подушки.
Путём кармических лучей
Вернувшись в мир многострадальный,
Припомнишь всё до мелочей,
Обмытый бабкой повивальной.
Округу криком огласишь,
Набат и плач предвосхищая.
И голуби сорвутся с крыш.
Была, сынок, война большая…
Из жизни белковой – в тихую плазму звёзд,
Туда, где новый колхоз и приют отныне,
А ты не сеятель более, а компост,
Перегнивающий в призрачной Украине.
Быть и не быть – синхронно решать Вопрос,
Будучи с точки зрения – точкой света.
Взирая на Землю просто как на курьёз,
Не узнавая, что это за планета.
Тимус – древняя загадка.
Спи, матрёшка, сладко-сладко
В русской матрице украдкой.
Где-то бледный ходит конь.
Скоро вот напьётся братка,
Затрещит по шву заплатка —
Будет всем смертям обратка
И гулящая гармонь.
Про разбитые зеницы,
Про цветы и заграницы
Будут сны резные сниться
И ресницы трепетать.
А когда в надбровный студень
Ермолай небесный дунет
Или дождь отвесный плюнет,
Стану камни собирать.
Степной звезды небесный антрацит
Так хорошо, так весело горит.
Курганы полны потаённой силы
И ведают, что у тебя болит,
Не спрашивая, где тебя носило.
Неужто на заплаканной земле
Ещё другое существует место,
Где так влечёт золу вернуть к золе —
Возлечь на ложе в погребальной мгле
Царём или солдатом неизвестным?
Там кочевые бродят табуны
По краю кучевого окоёма
На все четыре диких стороны,
И в море разливанном тишины
Не пискнет мышь, неясытью влекома.
Вдруг всадника возникнет силуэт,
На лошади диковинной породы
Спешащего сквозь жухлый бересклет
Через пучину неисчётных лет
На Скуфь великую вернуться до восхода.
Молиться за тебя – ништяк!
Почуяв бездну селезёнкой,
Тысячелетнею слезёнкой
Все не умоешься никак.
Так, от Пуруши до Таро,
Какая жизнь тебе досталась?
Конфуз один, сплошная жалость,
О богоизбенный народ!
И лик нечист, и стан согбен.
По волшебству, по мановенью,
Поди, по щучьему веленью
Ужо поднимешься с колен.
Ещё тебя не целовал —
Во рту уже халва и пряность,
В душе безудержность и рьяность —
На заводи внезапный шквал.
Ты палец поднесла к устам
И призвала меня к молчанью —
Пустыми будут обещанья,
Как глянец чистого листа.
Хоть слово – шустрый воробей,
А взгляда пыл ещё быстрей.
Что от него воспламенится —
Сгорит дотла всего верней.
Никто отселе не уйдёт обиженный,
Забит землёю удивлённый рот.
Танатонавт повитый и остриженный
В последний устремляется полет.
Влечёт его бесклассовость вселенская.
Звезда с звездой по скайпу говорит.
У Леди Гоги – киберпанка Мценского
Юпитер вылезает из орбит.
Не поминайте всуе убиенного,
Напрасные тревоги отпустив,
Он постоянным стал из переменного,
Запитанным от мировой сети.
Юдоль раскинулась – необозримый плёс,
И ты бежишь за боры, за Карпаты,
Туда, где бьёт скалу каменотёс
И в сумерках смереки розоваты.
Туда, где некогда в кручине проезжал
Доплеменной и одинокий гений.
Бескрайний мир ему казался мал,
Геройских не достоин побуждений.
Струясь Дунаем синим на закат
Или на юг, устав от географий,
Не возрастаешь, а идёшь на спад,
Как губка, впитывая мудрость эпитафий.
Я имя твоё позабыл, затуркан,
Река Смородина плещет в днище.
Звучат хоралы «Централа», «Мурки»
И соловейка свищет.
Лакаю жадно из пляшек малых
В плену фантазий угрюмых, низких,
Как дервиш в рубище обветшалом,
И жду записки:
«Гарун Аль-Рашид! Вызывает „Центр“,
Немедленно в путь – вы нужны Багдаду!»
Но лунные руны трачены ветром
И виноградом.
Выкинешь слово из песни,
Сядешь, бывало, к окну,
В гости на красные пресни
Не зазовёшь ни одну.
Пусто свинцовое небо,
Сброшен ненужный балласт.
Был на Москве или не был
Отрок патлат и скуласт?
Будто бы вовсе и не́ жил
На изобильной земле
К белым отчаливший вежам
В чёрном своём корабле.
Амарсане Улзытуеву
За хмарью несусветной рани,
За гранью самой лучшей дряни,
За маревом примордиальным,
За искрами костра
Есть город (позабыл названье).
На кухнях метки тараканьи.
Химера лижет хвост кабаний,
И дождь идёт с утра.
И там шаманы молодые,
Все великаны удалые.
Глаза – как язвы моровые
И белопенный рот.
Их непонятен вопль людям.
А путь тернист, пожиток скуден.
Ойун – поэт, вершитель судеб —
Всё знает наперёд!
За облаками, ледниками
С заклятьями и матюками
Он машет крыльями-руками
И в чёрный бубен бьёт.
А месяц ясными очами
На дольний мир глядит с печалью,
Где всё так зыбко и случайно
И вскоре отойдёт.
Ещё в полях не жато жито,
К пальто подстёжка не пришита,
Щебечет птица с хохолком,
Но веет, веет холодком.
И ты бежишь, как пионер,
В заоблачный СССР
Сдать экзистенциальный бунт
В ремонт часов или секунд.
Но если родился́ в рубашке,
Люби без памяти Наташку,
В былье валяйтесь нагишом.
Вам вместе будет хорошо!
Стань добрым, а иначе – слабым,
Как в первый класс – по бабам, пабам.
И не судим, и невредим,
И невесом, как белый дым.
В союз гильгамешей грешных
Вливается полк потешный.
Решает бухое войско
Вопросы мироустройства.
Саднит на плече наколка
(Дрожала в руке иголка),
Пасутся козлы и агнцы,
Над ними – протуберанцы.
Обнимешь свою хумбабу,
Облапишь её фривольно,
Поднимешься на корабль,
И – драпу. С тебя довольно!
Смурное время, карман с дырой.
Люби и верь мне, кондовый строй!
За спину ранец, конфету в рот.
Надет румянец навыворот.
Духовно нищий сердечно пьян,
В себе отыщет чужой изъян.
Сегодня – новый, баской такой.
А завтра звоны за упокой.
Бархотка чистит пустой сапог.
Отведал жисти – и за порог:
В сугубый Тартар на зов гудка.
Всклокочен хаер у ездока.
Назад вертайте молодость, и честь,
И то, что позабыл уже как звалось.
Что было, было. Или показалось?
И будет, будет. Но не здесь, не здесь.
И голос, голос – чтобы все сказать
Начистоту, без детского испуга.
Вернуть жену и помириться с другом,
Найти отца и успокоить мать.
Но пыль в глаза – всё божия роса,
И ползок путь к последнему пределу,
Где никому ни до кого нет дела.
Где только музы, только небеса.
Когда-нибудь ничтожный трилобит,
Великой эволюции химера,
Вселенную собой заполонит,
Достигнувши гигантского размера,
И бывшее незыблемым спокон
В необозримых пустошах Эдема
Покажется пустым, как террикон,
Стараниями капитана Немо.
Он, разумом холодным и простым
Оценивая результат творенья,
Свои введёт каноны красоты
И удалит сомнительные звенья.
Всему начало и всему конец,
Се человек, творения венец.
Сражён идеей завиральной
Точней, чем выстрелом в упор,
И под охраною дневальных
Положен в тереме хрустальном,
Где пребывает до сих пор.
Поднялся бы, как сокол ясный,
Над околпаченной страной,
Над собственностью гос. и частной,
Над площадью от крови красной,
Над обезумевшей шпаной —
Но мир в последней ипостаси,
Как облетевший лепесток,
Окажется ещё ненастней,
Непоправимей и злосчастней,
Чем Заратустра думать мог.
Я – лавразиец. Ты из Гондваны.
Под нами Тетис. Кругом триас.
А дети наши от обезьяны.
Одна от Бога – гора Атлас.
Атланты держат Рейхстага купол.
Им спины чешет цепной Икар.
Дымы столбами, остры уступы,
Щекочет ноздри свинцовый пар.
Под клёкот пифий плетут поэмы
Гомер сторукий, слепой Баян.
Сады Эдема глухи и немы.
Непредсказуем судьбы изъян.
Я место это знал. Давным-давно
Здесь рос грушевый сад. Была открыта
Охота императором, дорога
Протянута на крымскую яйлу.
Напившись из источника, взглянул
На бренную развалину зверинца.
От солнечных лучей румяны сосны,
Хоть зябок день.
Я помнил – в этих синих дебрях
Жила прабабка, убежав от красных
Из Петербурга. Здесь спелёнат дед.
И сам в коляске я лежал когда-то
В Массандровском саду.
За час всего в центральную долину
Спустился. Да, извилист путь —
И нужно по ручьям да по разломам
Проскальзывать, нет хода напрямик.
Вот каменная кладка впереди
Разрушенных опорных стен давнишних,
Быть может, римских.
Здесь зайцы бегали и табаки цвели.
Теперь посёлок, свалка, огороды.
Ещё немного – и конец пути…
Казалось, дважды я вступаю в реку —
Туманный Дерекой или Коцит —
И страшно это делать человеку,
Что б там ни говорили мудрецы.
I will feel lost,
Unhappy and at home.
Через Калинов мост калёных лет
Из Толлунда загадочный привет
Меоту шлёт удавленник печальный:
«Был чёрт и дикий тавр тебе не брат.
Глубо́ко твои пращуры лежат
В болотистых слоях первоначальных.
Высо́ко ветры Таврики шумят.
И я лежу с отъятой головой,
Воистину, ни мёртвый – ни живой
В Аархуса кощунственной юдоли.
Безбожники из плодородной тьмы,
Из торфа вязкого – из ласковой тюрьмы
Меня на свет изъяли мимо воли,
От грязи и бессмертия отмыв.
А всё ж я голодранцу не чета,
Ведь над тобой ни камня, ни креста…»
И отвечает Человек из Меотиды:
«Природы консекрация проста:
Чередованье засухи и вьюг;
Костей не потревожит алчный плуг —
И степь ковыльная прочней, чем пирамиды!»
К. Кинелеву
Идущим медленно под горку —
Ты мне запомнишься таким —
Сжимающим, как похоронку,
Желтеющий «Советский Крым».
Чуть пригубляющим Массандры
Всезаживляющий портвейн
И озирающим с досадой
Набитый виршами портфель.
Израненный тоской кромешной,
С осколком горестным в груди
Сияй алмазом сумасшедшим,
Друзьям и недругам свети,
О вышних новостей доносчик,
Бродяга голубых кровей!
К «Сатурну» выхожу на площадь
Кормить привычно голубей:
Секрет бессмертия изведав,
Они воркуют, и клюют,
И отнимают у соседа
Сухую корку – жизнь мою.
Извлечь урок из пагубы труда —
Не делать ничего: ни пользы, ни вреда,
Ум запереть в безумия темницу,
На совесть наложить железную десницу
До словопрений высшего суда.
И так прожить, не ведая стыда,
Под сенью иллюзорной плащаницы.
Чуждая сторона,
Дикое межиземье.
Сонная целина,
Поля сухое зелье.
Маковый огонёк.
Се упокоен воин.
В голой степи полёг,
Камня не удостоен.
Ворон ему не враг —
Древнего страж обряда.
Крыльев расправит стяг,
Большего и не надо.
В гной зарыли земной,
Набросали курган —
Первообраз жилья
Слаборазвитых стран.
Ястреб кружит над ним.
В головах – зодиак,
И пасутся стада,
Пробивается злак.
Он угрюмо лежит,
Неподвижен и нем,
Звезды тихо сошлись
Синим клином на нем.
Фонтан из подземелья бил,
Костёр воинственно дымил.
И, обливаясь чёрной кровью,
Здесь Заратустра говорил
О том, что день бежит за днём
Предустановленным путём,
Дань отдавая богословью.
Минули долгие века…
Скользила лодка рыбака
Хазарским морем и Хвалынским.
Судьба ко мне была мягка,
И я, таинственный певец,
И пьяный кормщик, и пловец
Братались в состоянье свинском.
Экзамен жизни сдать на пять —
Звезду из башни увидать,
Проделав путь наверх неблизкий.
И у подножия опять
Из ямы кости выгребать
Там, где умеют умирать
Пирамидально кипарисы.
Времени нету, а есть времена.
Покуда тащится небесный тарантас,
Доколе Эос воспалённый глаз
Пылает над каёмкой горизонта,
В тебе ещё покамест не угас
Весь трепет жизни всех веков и рас
С оскалом божевольным пародонта.
Но только вежды сонные смежил
И щёку на подушку положил —
Как петушок пребольно клюнет в темя.
И всё, чему так ревностно служил,
Рассыплется на мириад пружин.
Проймёт озноб: «Не времена, а Время!»
Скажи, куда звезда тебя ведёт
Из мест насиженных, намоленных широт?
Натёрты беломраморные ноги,
Бесцветны сны, неторены дороги.
Бежит за шиворот летейская вода,
Но ты уже не чуешь ни уда.
Скажи «халва», чтоб твёрже желваки,
Тебя не даром тавром нарекли
И бросили истории под ноги
Звероподобные чудные боги
Бессчётные столетия назад.
Побоищ незапамятных солдат!
Твой аватар ветра́, дожди секли,
До каменных печёнок допекли.
Ты – горе, голос, голод, горло, Гойя
И било вавилонской колокольни.
Назвавшись груздем, в кузов полезай,
Харон, храни, и Колоксай, спасай!
Большие реки текут неслышно,
Простые правды не терпят звука,
Безумству храбрых – проклятье в вышних.
На шею камень, умыты руки.
За тихим плёсом миров граница.
Горячий воздух горчит и сушит,
За синим долом нельзя укрыться
От блеска копий, свинца оружий.
За повороты венки уплыли,
Умолкли звуки, костры погасли.
На свете белом тебя любили
Сильнее жизни – увы, напрасно!
Борису Марковскому
Не за силу, не за качество
Среброкудрой бороды —
Полюбился за иначество,
Неистраченность звезды.
Чёрствый голос одиночества
Непроглядного, как яр.
Промельк древнего пророчества,
Синих глаз твоих пожар.
Ты приходишь раз в столетие:
Пожил, век повековал,
Словно всех детей на свете
Нежно в лоб поцеловал.
День покатился позолоченный
По скособоченной Глыбочицкой,
Покуда к ночи не затих
В низинах на Валах глухих —
В подпольях топкого Подола,
Впотьмах дреколья и раскола,
В богоспасаемой пыли —
Укроме матушки-земли.
А был он целен и бесценен
Обсценной магией весенней.
Его провалы и заботы —
Неволи пуще и охоты.
Искрит дубайская геенна,
И пыль Аравии столбом.
Он в пункте получил обменном
Динарий с золотым гербом
И, разошедшись не на шутку,
Наквасился во вторсырьё,
И полюбил обэриутку
За неосознанность её.
Не помогли чужие стены,
Земля чужая не снесла,
Лишь вязь арабская катренов
От сумасшествия спасла.
В них ничего не разбирая,
Но чувствуя – Аллах велик,
К пескам Маската и Дубая
Щекой доверчиво приник.
Как в Гильгамешевой орде
Сегодня пир и клац зубовный,
В искусствоведческой среде
Начёс седин и пыл любовный.
Ведь, как известно, без огня
Стиха и дыма не бывает,
Толпится скучная родня.
Кому-то морду набивают.
И пусть колотят – поделом!
В семье всегда не без урода.
Харон орудует веслом,
И мы хиреем год от года.
Хватило б напоследок сил,
Обола медь за щеку кинув,
В охряную слежаться глину,
Что Бог от века замесил.
Красный Будда встречается Пенелопе.
Говорит: «Твой муж поссорился с белопенным».
Та плачет, предчувствуя разрыв с Европой
Азии из-за проблем с Еленой.
Предвидит езидку, терзаемую героем,
И тысячу прочих, подверженных паранойе.
И мечется, бедная, меж западом и востоком,
Будучи вкупе и скатертью, и порогом.
Жертвой судьбы, понимаемой модернистски,
Уроком пращурам скорее, чем праправнукам.
Галантные фавны влюбляются в одалисок,
А феминистки вступают в союз с наукой.
И так, возрождаясь в столетие раз иль пару,
Спешит Пенелопа – то Жанна, то Римский Папа,
Который был женщиной. А если сказать вернее —
Кихот был тоже неузнанной Дульцинеей.
Двойное прохудилось дно,
И небо грозами огрузло,
Стеля грязливое рядно,
Точа несброженное сусло.
Гляжу на свет в прозор окна,
Там ничего не наблюдаю;
Небес стальная целина
Пуста от края и до края,
Как жизнь, бегущая к нулю,
В кварталах дальних и печальных.
Очнёшься – ты уже в раю,
Покрытый золотом сусальным.
На горке дикий виноград,
Инжир и заросли малины.
Разбитые надгробья спят
В яру на цвинтаре старинном.
Судьбы невидимый ярем
По-прежнему сжимает горло.
История улики стёрла,
И сад неопалимый – нем.
Через дорогу – детский сад.
Родство на сантименты скупо.
Огни портовые горят,
Небес расцвечивая купол.
Расцветала яблоня, а груша завяла,
Девочке езидка любовь нагадала.
Золотила ручку, поверила в чудо.
А рома кинула, кина́ не будет.
Не будет коровника, мух, навоза,
Картошки студенческой, ни самого колхоза,
Не будет первого вихрастого рукоблуда.
Лишь первые встречные. Не убудет.
Не станет птицы высоко под небом,
Что смотрит зорко на тебя ерошку,
И если зальётся слезою демон,
То понарошку.
Проистекла из ниоткуда
Воспоминания река —
И невод полон рыбы чудной,
И полно сердце рыбака.
В ухе свариться рыбке малой,
Большой – запечься на углях.
Дождю шуршать листвою палой
И прибивать летучий прах.
Твой, Посейдон, урок
В том, что не нужно плыть,
Струи воздушные ловя ветрилом,
На тверди сей, где суждено застыть
Всему и вся, сама земля – мерило!
Я, как утес, стою, недвижима ступня.
Ни Трои, ни Коня мне не видать вовеки,
И яд истории вливается в меня,
Как в Тихий океан впадают реки.
Вот новомученик Твардовский
Стоит на дальней остановке,
Полночным солнышком согрет.
В руке копеечный билет.
А с ним и долгополый Блок,
Заезжен вдоль и поперёк,
Затравлен в Скифии великой
Своим народом луноликим.
Губанов с Приговым стоят.
Паломники вовсю галдят
И собираются тусовки
На поминальные маёвки.
На стрежень выплывает страж —
Литературный персонаж,
Спокон несущий свой дозор.
Ночной? Дневной? Бессмыслен спор.
А за чертой (кто проводил?) —
Движенье несусветных сил,
Элизиум нето нирвана
И сорок гурий для Стросс-Кана.
Не пала Троя. Пелид не умер.
Копьём и долей щадим Патрокл.
Жена осталась в чертоге мужнем
И не видала Париса вовсе.
Кронид не грянул, свинья не съела,
Водица Ксанфа не шла пунцовой —
Текла как прежде; текли столетия.
И я однажды тебя не встретил.
В утицу серую волшебно обратясь,
Поживу улетаешь, поздорову.
Болотную отряхивая грязь,
Не с человечеством утрачиваешь связь —
С бесчеловечностью, положенной в основу.
Ни в чем нужды не знавший отродясь,
Но одержимый манией свободы,
К высокому испытывая страсть,
Торопишься, как сбитый ас, упасть
В Смородины таинственные воды.
Герою
стала не дорога́
Дорога —
радужная дуга.
Новому
племени невдомёк
Выстраданный
урок.
Вспять
повернули века.
Нежная
твоя холодна рука
И солнцем
не будет согрета
До будущего
лета.
Тепло ведь,
как общество на паях,
В оффшорные
улетело края.
И сторонится
фортуна
Грозного
царства гунна.
Артис вкушает амриту
Ганга выходит из Других берегов
И Бельских просторов
Течёт по Полярной звезде
Очищает её и омывает планеты
Корабли несут на Луну
На вершину горы
Здесь она делится на рукава
Кои стекают со склонов Меру
И достигают средних планет —
Земли и др.
Очищают всё на своём пути:
Благовещенск Хабаровск Уссурийск
Владивосток Улан-Удэ Байкальск и
Южно-Сахалинск
Эвристически программированный
Алгоритмический компьютер
Способный осмысленно общаться с людьми
На санскрите
Неизменно встречает тёплый приём публики
Индра унесённый за бесконечность
Взирает на Южно-Сахалинск
Из космоса в новом обличье
Вкушает амриту
Создаёт Театр Эмоциональной драмы
В Молочный океан брошены различные травы
В ходе пахтанья превращаются в сокровища
Артис в Мандариновом саду
Вкушает амриту
Изрядное удовольствие с горчайшим привкусом
Нам обеспечено
Обеспечено
Ирине Марковой
Одно из бронзовых перьев
Стимфалийской птицы
Все же ранило Оилея.
Встретились наши взгляды —
И я ослеп.
Ты та, о которой пел
Другой слепец
На чужом наречье.
Я узнал тебя,
Светлоокая!
Неизменна стать,
Как сова на твоём плече.
Их увозят в фургонах,
Чтобы пустить на мясо —
Не старых ещё полковых лошадей.
Одно животное на другое
Сваливают, как мусор,
Как мешки с костями.
И они прямиком попадают
В Огигию – Бабий яр.
Их уже не спасти.
Можно только оплакать.
Я тоже хочу однажды
Отправиться им вослед:
Стать ни пеплом,
Ни отмытою белой костью
На пустом берегу —
Куском колбасы
На скоромном столе.
На крайнем западе
Люди спят
Год напролёт,
Не просыпаются никогда.
Во сне им видятся чужие сны.
И наш сон для них – сон во сне.
Наша явь для них
Непостижима.
Говорят, перед отходом
В лучшую из земель
Они восстают ото сна
На краткий миг,
Чтобы увидеть мир,
И удивиться,
И подумать:
«Как сладко, наконец, уснуть
И обрести покой!»
«Разлука не будет долгой,
Гектор с войны вернётся,
На руки возьмёт ребёнка
И счастливо улыбнётся.
Троянцев победа будет,
Данайцы оставят лагерь,
Последний мирмидонянин
Поднимется на корабль.
Мы будем навек свободны,
Как трисвятое солнце», —
Так думала Андромаха,
Выглядывая из оконца.
Твои холодные слова да Богу в уши
Пусть будет все как задумала
Пенелопа вон тоже ведь ждала героя
На забороле плакала зигзицей летала
Да все напрасно
Не пришёл из-под Трои бессмертный полк
Игорь ускакал на деревянном коне
Прямо к дзядам
Голбец и ныне там
Боян трезвонил по всему свету
Но зверь не прорыскивал
Птица не пролетывала боле
Покуда Шлиман не раскопал
Внуки Трояни Даждьбожьи Зевесовы
Кончилось ваше время слазьте
Такие времена
И новые поколения
Восходят на небеса
Под треск трёхлинеек
Красный Будда
Да вынеси его уже из зиккурата
Заколебал
Пропало всё
Говаривал Заратустра
Паки Посейдон говорил
Типа муж твой со мной поссорился
Но я его прощаю
Искупил так сказать
Жертвы понимаемые модернистски
Никому не служат уроком
Галантные фавны вступают
В связь с феминистками
А те в свою очередь влюбляются в одалисок
Спешат Пенелопа Жанна Папесса
Никем не узнанная спешит
Дульцинея Кихот
Спешат часы знающие секреты
И от этой спешки
Не по себе делается поэту
Ей Богу не по себе
С шестого пути
Одиссей отправляется
Отправляется
За воображаемую
С попутным
Завтракая головкой сыра
Вспоминает Сциллу и Полифема
Убийцу влечёт туда
Где пасётся Троянский конь
Идет на юг Хитроумный
И переходит к северу
И возвращается
Возвращается на пепелище
Зачем ристал он на море на суше
Спускался во ад страдал без меры
Неведомо никому
Ни Музе ни самому Гомеру
Даже когда поражение
Даже если убили
Не прекратится движение
Миро в кумирни Мира
Пиррова ваша победа
Идолы нижнего Нила
Не объявши объятного
Не вместивши понятного
Стать на котурны геройски
Стать и заплакать
Заплакать
Распотрошишь нутро
Там так гулко уныло
Как будто сошёл в метро
Вспомнишь то
Чего помнить нельзя
Такое далёкое
Когда мозг только проснулся
Мир каким он был
До нашествия динозавров
Мир пустой как скатерть
Как экран монитора
До установки программ
Прости Ван Гог
За грифель и мел
За то что он черно-бел
Под багряной звездою
Беспомощен крив
Как детский рисунок
Жив
Проснёшься – а на дворе коммунизм,
О коем грезили узники площадей.
У Кремлёвской стены зашевелилась земля
И мавзолей зацвёл.
Ты лежишь рядом со мной
По-прежнему молодая.
Включаю радио – оттуда дождь
Не серебряный, а весенний.
Теперь обойдёмся без войн,
Без напрасных и важных смертей.
Все люди – сёстры и братья
Из одной пробирки.
Выглядываю в окно:
Гегель машет красным флажком.
Ад, где твоя победа,
Противоречия и борьба?
Законы не писаны – позабыты
И само Время разбито вдребезги,
Отменено указом
До особого распоряжения!
Наверное, больше не будет войн.
Все люди – братья; потехе время.
К цыганам пора отправлять послов,
Расчищать берлоги.
Ад потерян и пахнет ладаном.
Добрейшие солдафоны
Строят планы на будущее,
Наблюдая за восходом туч
Над электрическим океаном.
Гвоздики осёдланы,
Птицы гнездятся в айподах.
Арктические махаоны
Вмерзают в черные льды.
А я ползу по-пластунски
В маскхалате парчовом
К магнитному полюсу
И падаю убитый
Ударом сердца.
О великий фобофоб, слепой снайпер!
Твой советский акцент
Слышится за версту
(которую никто не помнит).
Забвение – лучшее лекарство
От всех болезней:
Забыл умереть —
И выжил!
Коряги из земли. Корчагин.
Кричали и не докричались.
Уже начальники скончались
И демиурга развенчали.
Копытом бьёт Пегас – не кормлен.
Иль корм не тот – поэзий хохот?
За ворот – холодок и ворон —
На холм клевать народа ропот.
Собою искренность явите:
Не то, не те, мы промахнулись.
Видать, и вправду… Оглянулись,
А панихида – по пииту…
И нео-Рерик не прибудет,
Просодия молвы суровой
Сорвёт последние покровы:
Народ-то голый. Люди-люди…
Пыльные перелистай
Глиняных книг
Вдохни персть прикуси язык
Слушай говорят мёртвые
Чёрноголовые
Лапками вверх
Идут солнечные часы
Человек вместе с ними
Древний телль
Песком удобрен
До сих пор не найден
И не раскопан
Не найден
Забудься снами
При устье рек
Они были первыми
Не стань последним
Последним
Такие с виду все разные
А на самом деле похожие
Черноголовые
Даже если беленькие
С усиками и ресничками
Даже когда без оных
Дуют в разные дудки
Но дышат дактилическим метром
(Ямбом никто не дышит ноне)
А на самом-то деле уже весна
Лес надевает чижмы
Жить уже осталось немало
Громадная сила духа
В одной весёлой пчеле
Похлеще твоего Сизифа
Когда лист утонет
Камень поплывёт
Я взойду на свою
Громко сказано
Громко сделано
Никто не виноват
Правды нет
Блуждание в лабиринтах
Коллективной памяти
В лабиринтах
Приди освети
Внутренности судьбы
То что останется
От вешних вод
Мать сыра земля
С радостью поглотит
С радостью
Превеликой
Вот кто любит тебя
Воистину любит
Любит без фальши
Без патоки
Без измены
Любит всем чревом
Всем ходом лет
Законом и
Благодатью
Любит
Любит
Они просто стоят и светят
Просто стоят
Просто
Светят туда где космос
Стоят и светят
Дети плывут над ними
Ветер идёт большими
Льдинами
Дует в спину
Сыну
Свет их отнюдь не ярок
Не ярок
Но моряку подарок
Отверженному
Припарок
Парки
Нашьют пелёнок
Тонок их шов
И звонок
Лучшие дни
Спросонок
Ломок их
Голос
Гонг
Чтобы светить кучнее
Нужно пылать яснее
Угольям лежать ровнее
Быть злее
Злее
Но центр не шлёт бригаду
Некому бегать в кадре
Некому дать награду
И не надо
Не надо
Не стоит
Двое
На грозной круче
Где горизонт ползучий
В грязной холодной туче
Так лучше
Лучше
Мойры скрежещут в море
Горе вам люди
Горе
Такое большое горе
Кое-Кто проверял по карте
Неоднозначны факты
Где эти тонкие сферы
Единороги химеры
Где взять примеры
Для веры
Меры
Есть при дороге камень
Тихо замёрзшей лавы
Он указует прямо
Налево направо
Каин
А прямо Пламень
С времён прадавних
Пламень
Авва
Новые времена рождают старых людей
Младенцы с хорошими лицами
Знают будущее
Птицы поют
Как будто не было ни Хиросимы
Ни тамагочи
Твёрдое и крепкое погибает
Один из самых
судьбы масштабные
экспрессия музыкального
резонанс с неотступным злом
моральная предательства и взывание к добру
симфонические и камерные
симфонии для скрипки с оркестром
для гобоя и арфы фортепиано
виолончели «Pianissimo…» «Пассакалия» «Ритуал»
Серенада «In memoriam»
In memoriam
In memoriam
«Жизнеописание» «Лабиринты» «Эскизы» «Жёлтый звук»
Жёлтый звук
Жёлтый
Жёлтый
Поистине новаторской
«Стеклянная гармоника»
Г. Рождественский О. Каган Ю. Башмет Н. Гутман Л. Исакадзе
Исакадзе
Исакадзе
широким признанием во всем мире
по классу сочинения а затем – свободный художник
Свободный художник
Свободный художник
Свободный
Свободный
«зрелого Шнитке»
Второй скрипичный концерт
Вечные темы
преодоления
отщепившийся от
Одним из центральных
главенствующей идеей
судьба искусства
Судьба искусства
Судьба
Судьба
отражение перипетий
всех стилей жанров
авангардная древние хоралы бытовые польки
гитарные наигрыши
Гитарные наигрыши
Гитарные
Гитарные
пёстрого материала
Полистилистику как яркий способ
мироощущения перенапряжённости
Напряжённости
Шнитке
альтовом концерте и др.
Новые грани
«ретро» «новые просторы семидесятых годов»
просторы
семидесятых
Почувствовав ностальгию
Реквием
фортепианный квинтет связанные со смертью отца
миннезингеров
«сверхмногоголосную»
острое внимание
Для него характерны
экспрессия музыкального звука
нашли резонанс
Резонанс
трагизм
борьба с неотступным злом
взывание к добру
личности
симфонические и камерные
Приобретают
Три стихотворения Марины Цветаевой
История
Г. Нарекаци
покаянные
к тысячелетию Руси
Руси
Руси
Ю. Башмет Н. Гутман Л. Исакадзе
Исакадзе
Исакадзе
Фортепиано
Одним из центральных
Впервые
Новые грани
зазвучала древнейшая месса
музыки от средневековья до
Это сочинение завершается
Завершается
Завершается
синтезом песенности
Драматической концепции
Образцы древнерусского
погласицы стихиры трёхголосные
диссонантность
лихорадочная взвинченность движения
драматизм обострён
натуралистического плача стона
стона
плача
в финале
старинный распев
Одним из самых
но ужасающей
Захватывающую силу
Мефистофеля
эстрадным контральто
контральто
В крайне сжатый срок
зеркально-симметричном
виолончель усиленная электроникой
«художественную волю»
Concerto grosso
Дилеммы мира
Философией
контрастный план в виде подлинных
намёков
Второй струнный
лихорадочная взвинченность движения
В кульминации плача стона
Плача
Стона
Одним из самых впечатляющих
но ужасающей
Захватывающую силу
Мефистофеля
Перенапряжение от работы
«художественную волю»
для голоса и ударных
И ударных
И ударных
и т. п.
Дилеммы мира и культуры
веры и скепсиса жизни и смерти наполняющие
Его творчество
Его творчество
Шумерский царь Гильгамеш
Шумерский
Гильгамеш
Энкиду
И т. п.
И т. п.
И т. п.
Архипелаг северной широты
В Северном Ледовитом
Долгано-Ненецкого
тридцать семь тыс.
Необитаем
Точка Азии мыс Арктический
«Тайвай» «Таймыр» «Вайгач»
Вилькицкий Пионер
Долгано-Ненецкого
Омывают воды
Транзе
У берегов острова
Большевик Земляной
Самой удалённой
Северной широты
Всё покрыто льдом
Покрыто льдом
Ледниковые берега
Характерна крутизна
Девять рек покрыты льдом
Озёр немного
Морской арктический
Частый сильный штормовой
Средняя преимущественно летом
Максимум достигает
Достигает
Находится многолетняя мерзлота
Полярной ночи потеря
Эффективное излучение
Очень низкие выхолаживания
Выхолаживания
Долгано-Ненецкого
Свободные ото льда участки
Растительности нет вообще
Покрыто льдом и
Нет вообще
Мхи и лишайники лисохвост
Мак полярный камнеломка крупка
Полярная сова кулики пуночка
Белая чайка розовая чайка поморник
Глупыш бургомистр моёвка
Морянка и крачка реже гага
Реже гага
Гагара белая куропатка
Серебристая чайка и вилохвостая
Вилохвостая
Белый медведь заходящие дикие
Заходящие
Песцы волки лемминги и другие
В прибрежных водах белуха моржи
В том числе эндемик
Odobenus rosmarus
И лахтак
Лахтак
Нина Петровна Демме
Единственной на зимовку
Семье немецкого барона фон Медема
Найдёныш
Из нескольких крупных озёр вытекают ручьи
Вытекают
мыс Анучина Якорь
Ближайшие Низкий Матросские Сухой
Ultima Thule и остров Малыш
остров Ultima Thule
И Малыш
Малыш
Представьте, звезды влюбились бы в нас,
А мы бы на них не подняли глаз!
Я знаю, что увижу тебя.
Воды подземной Темзы
Затопят холодный Лондон.
Один лишь Биг-Бен
Останется считать минуты.
В небытие уйдёт
Парк с серебристыми белками,
Теннисным кортом и церковью
На траве.
Люди проснутся утром
Среди тины и рыб
И отправятся по делам
В субатлантический Сити,
А я отправлюсь к тебе.
Мы будем пить чай в двенадцать
Ноль-ноль, закусывая гренкой
Разговор о всяческих мелочах.
Потом постучится в дверь
Швейцар из соседнего «Мариотта»
И оставит следы дождя
На арабских коврах.
Так я увижу тебя:
В холодном подводном царстве.
А может, в вечных садах
Случайно встретимся вновь.
Вот ты отправляешься в экспедицию в никуда,
Собираешь пожитки чувств,
Молишься напоследок,
Отгоняя воспоминаний назойливый рой.
Не пройтись нам вдвоём по
Священной набережной до речного кафе,
Не укрыться под небом, полным огня,
От назойливых стражей дня.
В дальних пределах
Швейцарии и Люксембурга
Сохраняй, однако, это письмо,
Чтобы чувство потери таяло в синеве
Древнейшего из наслаждений – забвения.
Письма из прошлого в будущее
Не дойдут.
Почтальоны собьются с ног,
Будут спешить доставить,
Но где-то в другом столетье
Женщина не дождётся
Этого письмеца.
Когда это лето пройдёт,
Наступит холодный Пушкин
С ветрами и грязью,
Или дождливый Эмерсон,
Или святой Гомер.
Затем принесёт Гольфстрим
Песенки ниоткуда,
С седьмого края земли
Вечные льды придут.
Но Лермонтов из-под снега
Фиалками прорастёт
Холодным февральским утром,
И синий Чеширский кот
Растает вместе с улыбкой.
Фет прогремит грозой,
Распустят бутоны вишни.
Старухи выйдут погреться
(и дети за ними) в сад.
Я тоже выйду тогда
Из сумерек внесезонья,
И пряный апрельский день
Вольётся в мои глаза.
«Реквием» был исполнен
В королевском Альберт-холле.
Предсмертная дрожь умиравшего в который раз
Вольфганга Амадея вынуждала слушателей
Согреваться шампанским,
Слезы стояли в подведённых глазах
Великолепных дам,
А галантные кавалеры заботливо
Обнимали их за обнажённые плечи.
Очевидно, что вечер удался на славу.
Привет из солнечного Альбиона!
Здесь курят марихуану
Сверхурочных и работают с элем по выходным.
Здесь цветут малюсенькие цветы
И серые белки снуют по Кенсингтону.
Здесь партия зелёных слилась с партией голубых
(в хорошем смысле).
Биг-Бен как стоял на страже
Благопорядка, так и стоит.
В «Аквариуме» показывают рыбам людей,
А шустрые официанты
Обкрадывают наш желудок
На жир с пестицидом.
Как хорошо, что осень
Так и не наступила,
Что апрель, кажется, поселился
Навечно в тауэре октября,
Что стар наконец вернулся
В детское состояние и
Вновь улыбается миру
Без тени зла,
Что можно твою руку пожать
Через океаны памяти
И на минуту представить,
Что время сбежало вспять.
Молодые белки берут из рук,
Что дашь, без тени здравого опасенья.
Зелёные лондонские цветы
Тихо растут в садах.
Осень, буйная и златоглавая,
Обошла этот город,
И всё сохранилось, будто
На пожелтевшем фото.
Октябрьская революция
Принимает форму продажи
Белья по сниженным ценам,
Бижутерии и фаянса.
Группа глазастых японцев
Строем смотрит Пикассо
И фотографирует Биг-Бен.
Я покупаю открытки,
Подписываю и отсылаю
В одну державу за морем,
В которой уже зима.
Если «Аквариум» полон
Рыб и людей,
Значит, ещё не поздно
Запрыгнуть в кэб
И понестись по илистым мостовым
В какой-нибудь ресторан
С иероглифами и львами
И вкусить креветок и имбиря,
Запивая хмельным дождём октября.
Хорошо, что осень – это ещё не сон,
Что можно бежать и успеть.
Что можно собрать в охапку листву
И выпустить в лазурное небо —
Тогда появится ангел
И скажет: «Пора на работу».
В середине полёта
Вдруг включится автоответчик,
И ты чужим голосом скажешь:
«Меня нет дома».
А я скажу себе: «Стоп!»
Хватит Колумбов и Америго,
Довольно играть в открывателей
Западных полушарий.
Этот остров давно изучен и
Заселён людьми,
Имеющими традиции и королеву,
Говядину, кроликов в шляпах,
Долли и Молли, а также
Чай из отрогов Highlands.
Посети сей остров.
Максимилиан представит тебя Таиах,
Бен Окри похлопает по плечу
И скажет: «Молодчина, живи дальше».
Эзра Паунд вздохнёт украдкой:
«Не разгадали моей загадки».
Здесь можно умереть,
А можно воскреснуть
И в тёмной аллее по выходным
Вслух читать неопубликованные стихи
На плохом английском.
Воды Темзы превращаются в кока-колу,
И горячий гамбургер падает в рот
Зазевавшемуся прохожему.
Стиральные порошки
Выводят застаревшие пятна памяти,
Делая душу кристально
Чистой (и навсегда).
Темза впадает в Лондон.
Ледяные торосы домов
Затирают утлые ладьи людей
И превращают Гольфстрим в дорожку,
Где голландские конькобежцы
Выигрывают зимние олимпийские.
Опиум творчества
Покоряет сильнее
Других страстей.
И мы,
Движимые непонятной
Энергией созиданья,
Стремительно разрушаем
Привычные стереотипы
И создаём другие:
Вот Темза,
Река где-то на юге Франции,
Вот Лондон – город
На потолке Норвегии.
Вильгельм-завоеватель
Пал жертвой местного эля
И навсегда остался
В этой земле
Наряду с королём Артуром.
Жаль мне пиктов,
Само название,
Созвучное слову «пищать»,
Навевает грусть.
Одно радует:
Ещё один день прошёл,
Ближе суббота,
А значит, и воскресенье
Не за горами.
Тогда мы увидимся вновь.
Белки прыгают за дорогой,
Серебрясь новёхонькой шкуркой;
Русская церковь
Обосновалась в католическом здании.
Чёрные футболисты
С гиканьем забивают голы.
В уголке – уютный
Теннисный корт (четыре).
Русские (на каждом шагу)
Мешают забыть
Родную речь.
Прежние мысли
Всплывают с крошечной глубины
И опускаются вновь ниже уровня
Мутной реки сознанья.
Чёрные осознают свои права на белых,
Белые сливаются с тёмными переулками
Сохо; жёлтые рестораны
Пахнут креветками
По-сычуаньски.
Королевы цветов
Подпирают стенки.
Купы туристов
Тупо фланируют
В замкнутых переулках;
Из этих мест
Не уходил никто —
Все уезжали в кэбах.
Овощной рынок
Поражает отсутствием
Кавказцев и
Наличием порнографических
Магазинчиков по соседству.
Далее ряд кафешек
Плавно перетекает
В фешенебельные магазины.
Люди начинают бросаться
В глаза цветом причёсок.
Вот замаячил Сэлфриджес —
Цветок Оксфорд-стрит.
Я сворачиваю в проулок,
Покупаю удобные «адидасы»
И удаляюсь
В сторону серой Темзы.
День начался с дождя.
Привратник желает (назло)
Доброго утра.
Вероятно, он прав.
Тем временем небеса
(Где часы стоят)
Проясняются, блещут
Чистым аквамарином.
Глаза устают от чтения
Несусветной галиматьи,
Имеющей смысл
В контексте игры на деньги.
Следует их закрыть.
Тогда Св. Павел выйдет
Из собора напротив,
Перебежит дорогу и,
Проникнув в комнату,
Скажет: «Настал твой час».
Чепуха, что здесь нет зимы.
Она притаилась на книжных полках,
В меховых отделах и некоторых глазах.
Уимблдон засыпает, стряхивая листву.
Теннисисты впадают в спячку,
Девушки меняют шкурку.
Лондон под эфемерным снегом,
Москва в песках пирамид
И затонувший Крит —
Лето придёт и к вам.
Как сказал бы православный пикт:
«Два Альбиона пали,
Третий стоит, а четвёртому не быти».
С верой в вымершее население
Независимого острова
Я невысоко оцениваю шансы
Европы интегрироваться в
Соединённое королевство.
Солсбери, Лейстер и Лондон:
Вот – три города, три столпа
Современной цивилизации:
В первом стоит Стоунхендж,
Во втором живёт Лу,
А в третьем заседают королева
И вымирающие лорды.
Маленькой Лу немного боюсь:
Она превращается в мотылька
И вылетает в распахнутое окно
Навстречу матушке-Темзе.
Маленькую Лу балую
Коротенькими стишками
И золотыми изделиями
С греческим орнаментом.
Маленькую Лу люблю
За стеснительность, доброту
И готовность слушать
Мои пространные рассуждения.
Маленькая Лу прекрасна,
Её тёмная кожа золотится
От солнца
И поцелуев.
Маленькая Лу вырастет
И станет настоящей Лулу
К вящему моему восторгу,
Но пока она ещё так мала.
Завтра – выходной.
Хорошо будет пройтись
По южному Кенсингтону,
Посмотреть на белок и
Новый мемориал принцу Альберту.
Ещё один пасмурный день
Не впишется в мои планы.
«Который час?» – спросит
Прохожий, и, вытащив «командирские»,
Я отвечу:
Час «Ч».
Что сказал бы православный пикт,
Глядя на простор, заселённый
Норманном и африканцем?
Ничего. Язык его не достиг
Ушей нашего поколенья.
Я ратую за восстановление
Древних прав
Этрусков, шумеров и киммерийцев.
Всемирные жертвы истории, выстройтесь
От Урука до Византия.
Я лично потребую записи
В паспорте – «древний грек».
Воздух наполняется запахами,
Как бокал вином.
Затем они улетучиваются,
Оставляя лишь послевкусие
От летнего дня
Вдали от Сити и дикой спешки.
Первый холодный ветер
Вспарывает нежные лёгкие
Кабинетных жителей.
Те начинают кашлять и
Забираются, как водолазы,
В долгополые пальто
И смешные полусапожки
На «рыбьем меху».
Осталось недолго ждать:
Атлантический ветер
Принесёт влажный туман,
Превращающий прохожих
В доктора Хайда и мистера Джекила.
Динозавры до сих пор живут
В музее естественных наук в Кенсингтоне.
Плюшевые, компьютерные или из гипса,
Они продолжают бегать, рычать
И бороться за существование.
Рядом спокойно лежат их кости,
Успевшие окаменеть за шестьдесят пять миллионов лет.
Люди изучают их челюсти без тени страха
(Повезло, что время нас разделило).
Дети получают от взрослых
В подарок игрушечных хищников
И радостно улыбаются,
Показывая мелкие зубки.
Посылая последние позывные лета,
Октябрь уходит за горизонт.
Игра в теннис скоро превратится
В хоккей на льду.
Я покупаю тёплый спортивный
Костюм на Вигмор-стрит
И отправляюсь исследовать
Ещё не открытые мной пространства
Центрального Лондона, где
Аборигены живут,
Не догадываясь о нашем существовании.
Луквеса – чудесный ребёнок
Четырёх миров – покупает облегающее
Вечернее платье в преддверии бала.
Я помогаю ей примерять, внимательно
Оглядывая со всех сторон.
Продавцы Селфриджес,
Подчёркнуто вежливые
И по-столичному шикарно невежественные,
Посматривают на часы, предвкушая ланч,
И не замечают, как через окна
Таинственно и неизбежно
В них проникает зима.
Солнечное предупреждение
Прозвучало сегодня по Би-би-си:
Всем укрыться под солнечными лучами!
Все, кто любит, а значит, любим,
Возьмитесь за руки и спешите
Во Флауэр Уолк насладиться
В светлое воскресение
Последним осенним теплом.
В N-ную годовщину
Великого Октября
Я не вышел на улицу,
Как водилось, с красным флажком,
Не прошёлся под бравурный марш по знакомым улицам.
Но набрёл в Гайд-парке на дерево влюблённых,
Съел ватрушку на Пикадилли,
Купил пару рубах в «Aquascutum»
И вернулся в своё капиталистическое жилище
Слушать выстрелы британских пушек
И смотреть по телевизору, как чествуют дезертиров,
Расстрелянных в Первую мировую.
Сразу в нём сына
Киприды лоном прекрасной
и бога Гермеса признаешь.
Однажды юный купец из далёкого прибыл Сидона,
Не убоявшись ков гневного Посейдона.
Кудри его, как смоль, а на плече порфира
Держится пряжкой златой. Благоухает миррой
Каждая складка её. Румянами тело густо
Покрыто. На Кипр он вступил чрез врата Фамагусты.
Вот в Никосийских дворах солнце его согревает.
Юной турчанки персты листья вьюнка обрывают.
Неуловимый, как бог, пересекает струи
Солнечные, в забытьи мечтая покрыть поцелуем
Зевесовую стопу. И напевает чуть слышно
О розах на тонком платке – губы пунцовы, как вишни.
Следуя далее, он тихо садится рядом
С венецианским львом, глядящим голодным взглядом
На сонного пастуха, облитого липким потом.
Прислонившись к столбу, он достаёт терракоту:
Робкий образ нагой, что в себе совместил нарочито
И выпяченность Гермеса, и впадину Афродиты.
Гибель они на себя навлекли святотатством, безумцы,
Съевши быков Гелиоса, над нами ходящего бога, —
День возврата у них он похитил…
Ещё ведь был у нас в запасе хлеб сухой,
Зачем же Гелиоса медленное стадо,
Запрет нарушивши, послали на убой
Глупцы несчастные? Священная говяда
Была стене подобна крепостной,
Что в многолетнюю берут осаду,
Дабы облёкся славою герой
Или звездою сделался в награду.
Изголодавшись на груди земли,
Мы продолжали набивать утробу,
Пока в Аид внезапно ни сошли
Лишившиеся разума за гробом.
Призрачная, бесплотная
Грядёт любовь.
Рассеиваясь и сгущаясь вновь,
Пульсирует в каждом
Надкушенном яблоке,
Лопающемся инжире,
Спелой черешне,
Алом сосце винограда «Родитис».
Небесная Афродита,
Жаждой томима, соединяет
Уста с устами —
Прозрачная, бестелесная.
Елей на теле.
Похожий горьковатый запах —
В давильне при церкви,
В шершавых порах
Каменных жерновов.
Елей на волосах,
Перехваченных узкой тесьмой.
Неведомые драгоценные
Или простые благовония.
Статуэтки, держащие на ладонях
Небольшие груди.
Елей на солнце.
Листва задрожала,
Когда незнакомец явился,
Повисла между коленей
Гнетущая тишина.
Звякнула медь:
«Призываю во имя богини…»
Елей на плечах,
На изогнутом стане.
Стопы в зелёной траве.
И эта рана на солнце,
Когда звонили к вечерне,
А я на дворе говорил
С незнакомцем хромым.
Полежу на земле
И розою расцвету.
Изваляюсь в песке,
И в бою предпочту паденье.
Это – мой эликсир.
Не могу без оков земли
И её кровеносных рек.
В глубине пещеры,
Спелёнат корнями,
В тёмной лежу колыбели,
Каждой артерией упита́н,
Словно малый холм.
Новый герой, пришедший
За яблочным золотом и Атла́сом,
Прежде должен сразиться со мной,
Чтобы в славный войти чертог
И воссесть с богами и королями.
Пусть с ног сшибает,
Восполняя тем самым силы.
Лишь бы не отрывал от земли —
Взлёт чреват паденьем.
«пустое время» (