Карамзина спрашивали, откуда у него такой дивный слог. Из камина, сказал он. «Напишу, и в огонь, напишу снова – и снова в огонь». С именем автора «Бедной Лизы» школа приучила нас связывать представление о чувствительной, слезливой словесности. Но если вы раскроете сейчас эту повесть, вам бросится в глаза её лаконизм.

«Повести покойного Ивана Петровича Белкина», собственно, не повести, а новеллы. Двухтомный роман «Дубровский» занимает, странно сказать, от 60 до 70 страниц отнюдь не убористой печати. И даже «Мёртвые Души», с которыми в русскую литературу пришёл совершенно другой темп повествования, книга, производящая впечатление огромного, просторного сочинения, – на самом деле совсем невелика.

Можно вычертить кривую среднего объёма русского классического романа, и окажется, что на протяжении всего XIX века график многоглаголания ползёт вверх.

Существуют три типа прозы, назовём их условно французским, немецким и русским. Французская проза словно вышла из-под пресса: вся жидкость отжата; сухой, выветренный веками, прозрачный и лаконичный язык; ориентация на латинских классиков. По возможности простой синтаксис (если при чтении фразы вслух у вас перехватывает дыхание, значит, фраза плохая, учил Флобер), короткие абзацы, энергичная дикция. Так достигается прославленная clarte, французская ясность, о которой говорил Золя над гробом Мопассана. Немецкий слог, напротив, тяготеет к длинным ветвистым периодам, это проза глубокого дыхания, замедленного ритма, задумчивая, обстоятельная и тяжеловесная, как шаг першерона. Наконец, проза русского типа как бы вовсе не помышляет о литературных правилах, это живая стихия: раскованная, прихотливая, нарочито неряшливая и неэкономная. Само собой, речь идёт не о национальных литературах; в каждой литературе представлены, хотя и в разных пропорциях, все три типа. «Французы» – это не только Стендаль или Камю, но и Пушкин, и, конечно, Тургенев. Пруста придётся отнести к немцам, а писателями русского склада оказываются, вместе с Достоевским, американцы Томас Вулф и Фолкнер или недавно умерший австриец Томас Бернхард. В конце концов то, о чём я говорю, можно обозначить одним словом: дисциплина. Есть писатели дисциплинированные и есть недисциплинированные. Есть авторы, которые ценят время читателя. И есть писатели, которым на него наплевать. Они пишут так, словно у публики столько же свободного времени, сколько у них самих, и читателю нечего делать, кроме как завалиться на диван и уйти с головой в многочасовое, многомесячное чтение.

Может быть, лет сто тому назад это было возможно. Но когда спрашиваешь себя, что больше всего повредило престижу современной советской и русской литературы, отчего её мало читают, то одним из возможных ответов будет утомительная многоречивость этой литературы.

Сказывается давняя и почтенная традиция. Существует бремя славного прошлого. И я подозреваю, что не кто иной, как Толстой, создатель самой длинной книги в русской литературе, породил и вечный, неумирающий соблазн многописания. Творить, как Толстой, – какой отечественный беллетрист устоял перед этим соблазном? Советская литература – это литература так называемых широких полотен и тысячестраничных народных эпопей.

В детстве я прочитал во время болезни гигантский роман Сергеева-Ценского «Севастопольская страда»; думаю, что немногие способны на такой подвиг. Читателям, у которых хватило сил перемолоть такие сочинения, как «Россия, кровью умытая» Артёма Весёлого, или кошмарную четырёхтомную эпопею Фёдора Панфёрова «Бруски», следовало бы выдавать особую награду. Стать новым Толстым всю жизнь мечтал Александр Фадеев; первые главы эпоса «Чёрная металлургия» показывают, что из этого могло бы получиться. Какой-нибудь Анатолий Иванов с его сагой «Вечный зов», Сергей Сартаков с трехтомными «Хребтами Саянскими», одолеть которые так же трудно, как взобраться на Эверест, Георгий Марков со стопудовой «Сибирью», Иван Стаднюк с многоэтажной «Войной», маститые авторы увесистых, как кули с мукой, исторических, революционных, военных, колхозных и индустриальных повествований – всё это не было случайной модой, но тянулось десятилетиями, а многоосная колесница Александра Солженицына служит доказательством, что традиция многоглаголания не умерла и днесь.

Быть может, некоторые новые стимулы для неё представляет современный русский язык. Этот язык, сохранивший эллинские черты, утратил лаконизм языков древности. Он потерял и вкус к той экономии, которая определяла стилистику русской прозы во времена, когда она ещё находилась под обаянием французской литературы XVIII века. Взамен он приобрёл скверную привычку махать руками там, где можно ограничиться движением бровей.

Писание – это война с хаосом. Нет ничего притягательнее, чем зов хаоса, будь то стихия жизни или хаос собственной души; броситься ему навстречу, погрузиться в него – нет большего соблазна. Тут мы выходим за пределы искусства, потому что тяга к безмерности, тайная любовь к хаосу и наркотическая завороженность стихией – быть может, самая сильная страсть русской души. И можно сказать, что русская литература укротила эстетически русскую душу, подобно тому как авторитарная государственность укрощала её другими средствами. Литература – терапия души. Для мастера, имеющего дело со словом, это означает укрощение стихии языка.

Наш язык хаотически-многоречив, избыточен и неопрятен, в нём есть какая-то непреодолимая тяга к информационным шумам. Пыльные хвосты прилагательных, мусор плеоназмов одинаково свойственны языку деловых бумаг, журнальных статей, языку народа и языку посредственной литературы. Высокая энтропийность языка – первый признак плохого писателя. Мы говорили о предках. Подумаем, сколько вреда принёс примитивно понятый совет Пушкина учиться языку у московских просвирен. Поколения писателей оказались в плену у этого языка, сложилась целая традиция лубочной словесности, – что с ней делать, куда деваться от этих сказителей, уверенных, что они возвращают народу его природную речь, между тем как народ давно уже изъясняется на языке газеты. Нет, литература – это война с языком, с расхристанностью русского языка; писатель управляет языком, как генерал-губернатор – покорённой провинцией. И нет ничего более очищающего душу, чем чтение хороших стилистов.

Некогда Гейне предлагал ввести налог на романтические баллады. Что если обложить многословных, водянистых, слизистых, анархически-недисциплинированных и не знающих никакого удержу отечественных прозаиков хорошим налогом? По крайней мере, государство смогло бы залатать свои прохудившиеся штаны.

«Хайдеггер – это долгая история. Муки и катастрофы целого столетия породили эту философию… Из философских соображений он сделался на какое-то время революционером-национал-социалистом, но философия помогла ему и отряхнуться. С тех пор его мысль кружила вокруг проблемы соблазна, совращения духа волей к власти. Хайдеггер, мастер из Германии… Он и в самом деле был очень „немецким“, не меньше, чем герой Манна композитор Адриан Леверкюн. История жизни и мысли Хайдеггера – это ещё один вариант легенды о докторе Фаусте. В ней, в этой истории, проступает гипнотическое очарование и головокружительная бездонность немецкого пути в философии… Политическое головокружение превратило Хайдеггера отчасти и в того „учителя из Германии“, голубоглазого арийца, о котором говорит Целан».

Это – цитата из книги «Мастер из Германии» (1994) Рюдигера Зафранского, писателя, историка и биографа, чьи книги о Шопенгауэре, Гофмане, Шиллере, Ницше, Хайдеггере, о раннем и позднем немецком романтизме сделали автора известным во многих странах.

Слово Meister означает учитель; другие значения – мастеровой-умелец, выдержавший специальный экзамен; учёный магистр; художник или музыкант-маэстро; глава рыцарского ордена или масонской ложи; руководитель и образец для подражания. Hexenmeister в «Вальпургиевой ночи» (Фауст I) – что-то вроде бригадира над ведьмами. Но прежде всего заголовок книги Зафранского намекает на знаменитую «Фугу смерти» Пауля Целана.

Opus magnum Мартина Хайдеггера, 400-страничный главный труд «Бытиё и время», создан в молодости. Книга (оставшаяся незаконченной) была написана в 20-х годах, в пору тайной близости Хайдеггера с его ученицей, тогдашней студенткой Фрейбургского университета и будущим философом и социологом, автором «Истоков тоталитаризма» Ханной Арендт.

То, что называется последними вопросами философии, напоминает вопросы ребёнка. Почему то́, что есть, есть? Почему существует что-то, а не ничто? Что значит – быть? Последний вопрос распадается на два. Первый: что мы имеем в виду, говоря – я есмь, я существую; и второй: в чём смысл моего существования? Естественные науки рассматривают человека как часть предметного мира. Между тем наша жизнь, бытиё «вот здесь», не может быть только предметом внешнего рассмотрения, об этом знают поэты, это понял Шопенгауэр. Бытиё – это мы сами, и, в отличие от «объектов», мы никогда не бываем кем-то или чем-то готовым и окончательным. Бытиё человека заключает бесчисленные возможности самоосуществления. Но я своё бытиё не выбрал; меня не спрашивали, хочу ли я быть. Мы заброшены в мир. И мы не можем уйти от себя. Мы – это то, чем мы становимся.

Тут появляется второй персонаж философской пьесы: Время. Всматриваясь во время, мы замечаем надвигающееся облако на горизонте – смерть. Время постоянно что-то уносит. Когда-нибудь оно унесёт и нас.

Во временности, в том, что бытиё «временится», заключён двойной вызов: время открывает перед бытиём всё новые возможности, и время превращает его в бытиё-к-смерти. Время – это и есть смысл бытия. Вопрошание смысла есть «ситуация страха». Анализу страха – экзистенциальной тревоги – посвящён 40-й параграф «Бытия и времени», чуть ли не самый известный текст Хайдеггера.

Страх (die Angst, в переводе В. Бибихина – «ужас») нужно отличать от боязни, испуга (die Furcht). Если боязнь – это страх перед конкретной опасностью, то страх в собственном смысле, в том, что подразумевает под этим словом философ, есть нечто безграничное, безотчётный страх перед миром как таковым. Мир зияет чёрной бездной. «Страх – это откровение перед лицом Ничто». Это также опыт погружения в трансцендентное, похожий на религиозный опыт общения с Богом. Но общаться не с кем – Бога нет. Поставим на этом точку.

Мы живём в мире рядом с другими и вместе с другими. Эта необходимая форма бытия заключает в себе известный риск: приноравливаясь к другим, я теряю себя. Я становлюсь «как все», я уже больше не я сам, я – это «люди». («Не видите, что ли, – говорили в России пытающемуся протолкнуться в очереди, – здесь люди стоят!»). Теперь я уже «кто-то», man Хайдеггера. Фразы «man sagt», «man schreibt» передаются по-русски безличной формой глагола: говорят, пишут… Но и man состоит из таких же поддельных людей, у которых вместо лиц вывески: толпа, безличный и безответственный коллектив. Взгляд философа устремлён на близкое будущее. Тоталитарное общество уже на пороге.

Вот краткая хроника: дело происходит во Оренбурге, в старинном, славном университете XV столетия, где с 1928 года Хайдеггер занимает кафедру своего бывшего учителя Гуссерля. Весной 1933-го Хайдеггер избран ректором, первого мая вступает в национал-социалистическую партию, 20 мая подписывает приветственную телеграмму вождю, 27 мая, в присутствии партийных бонз, министра, ректоров других университетов произносит речь, в которой призывает студентов и учёных коллег служить делу национальной революции. Всё это сопровождается фантастическим философствованием о прорыве к подлинному бытию. Хайдеггеру кажется, что нацистский переворот возвращает человеческому существованию утраченную подлинность. Хайдеггер словно под властью какого-то наваждения. Он даже назвал его, в стиле пронацистской риторики, опьянением судьбой. Он разъезжает по городам, ораторствует, летом организует студенческий «научный лагерь», странную смесь платоновской Академии и военно-спортивного стана бойскаутов, – костры, патрули, поверки, вынос знамени под барабанный бой и песню «Сегодня нам внемлет Германия, а завтра – целый мир». С помпой, в коротких штанах и гетрах, ректор Хайдеггер принимает рапорт некоего доцента, который руководит экзерцициями студентов с деревянными ружьями. Готовится реформа университета, где по примеру всей страны должен быть введён принцип «вождизма».

Это продолжалось недолго. Нечего и говорить о том, что новому режиму философия Хайдеггера была ни к чему. Никто из этих троглодитов никогда не читал и не мог бы прочесть его сочинения. Сам мыслитель-фантаст мало помалу не то чтобы образумился, но как-то остыл. Политика приелась, административные обязанности обрыдли. Начались трения с партийными инстанциями, интриги коллег. Через год после назначения ректором Хайдеггер подал в отставку.

После войны у него начались неприятности. Философ, внутренне давно порвавший с нацизмом, оправдывался, подчас кривил душой; тягостная история опьянения и похмелья известна сейчас во всех подробностях. Увы, Хайдеггер не был исключением. Он просто был самым знаменитым из писателей, мыслителей, интеллигентов, поддавшихся теперь уже почти непонятному для нас обаянию фашизма. От Хайдеггера ожидали публичного признания своих заблуждений. Он этого не сделал. Почему? Из гордости? Или оттого, что считал своё грехопадение невольным, искренним, в каком-то смысле даже логичным?

Арендт эмигрировала в 1933 г. во Францию. Останься она на родине, её сожгли бы в печах. Через много лет она посетила философа и его жену в Шварцвальде. После этого она приезжала к ним каждый год. Ханне Аренд принадлежит следующее высказывание об учителе из Германии:

«Буря, пронизывающая мысль Хайдеггера подобно тому ветру, который тысячелетия спустя всё ещё веет на нас со страниц Платона, родилась не в нынешнем веке. Она пришла из незапамятного прошлого, и то, что она оставила, есть нечто свершившееся и совершенное – то, что возвращается, как всё совершенное, к глубинам прошлого».

В июле 1967 года Пауль Целан, приехав во Фрейбург, с некоторым удивлением увидел свои книги в витринах книжных лавок. На его выступление в Большой аудитории университета собралось больше тысячи человек, никогда ещё он не видел перед собой такую массу слушателей. В зале сидел Мартин Хайдеггер. Целан основательно знал философию Хайдегтера, ощущал магнетизм его мысли. Принадлежавший ему экземпляр «Бытия и времени» испещрён пометками. Помнил он и то, что произошло с Хайдеггером в 1933 году. Чего он не знал, так это то, что 78-летний философ обошёл заблаговременно книжные магазины города и попросил владельцев заказать и выставить сборники стихов Целана.

Их познакомили, кто-то предложил им сфотографироваться вдвоём. Целан отказался. Но Хайдеггер не обиделся. На другой день Целан отправился в гости к Хайдеггеру в Тодтнауберг, в уединённый домик в горном Шварцвальде, с видом на дальние развалины замка Церингов, владетельного рода, вымершего в XIII веке. О чём они там беседовали, неизвестно. Памятником этой встречи остались одно стихотворение и запись в книге для посетителей: «В надежде на встречное слово…». Надеялся ли гость услышать сочувственный отклик? Или ждал, когда же, наконец, знаменитый философ произнесёт своё слово в осуждение Голокауста? Хайдеггер промолчал – и распрощался с Целаном.

Последние 15 лет своей жизни Целан не читал на своих выступлениях «Фугу смерти» (Todesfuge, 1946). То ли она казалась ему «зачитанной», слишком известной и зацитированной, то ли он не хотел поддерживать ставшее понемногу общим местом представление о нём как о поэте каббалистической темноты и неотвязных воспоминаний о лагерях смерти.

Перевод, который я решаюсь здесь поместить, далеко не передаёт пронзительной силы, невыразимой тоски и музыкальной прелести этого стихотворения; всё же попробуем просто понять, о чём оно.

Как и у Мандельштама (чья слава в Германии основана в огромной степени на конгениальных переложениях Целана; он замечательно переводил и других русских поэтов: Лермонтова, Цветаеву, Есенина), мы встречаем здесь то, что принято называть смысловыми пучками. Активизировано множество смыслов, содержащихся в слове; каждая метафора многослойна и не просматривается до конца. Стихотворение – сложная система ассоциаций, допускающих всё новые и неожиданные толкования. Секрет в том, что в пространстве стиха имплицитно присутствуют все толкования; исчерпать их, однако, невозможно.

«Фуга смерти», с её расшатанным синтаксисом (не зря она печатается без знаков препинания), бормочущей монотонной дикцией, с почти маниакальным повторением одних и тех же формул, в самом деле построена как фуга: голоса подхватывают одну и ту же музыкальную фразу.

Первый слой очевиден: речь идёт о лагере уничтожения, о заключённых, которых заставили рыть яму, куда на рассвете будут сброшены их трупы. Но, кажется, их ждёт другое: сожженные в печах, невесомым дымом поднимутся они в облачное небо. За этим кругом образов просматривается другой – воспоминания детства. Ребёнок пьёт на ночь молоко. Утром он сидит в классе на уроке музыки. Лагерь – это немецкая школа, обречённые на смерть евреи – ученики. (Воспитание – постоянная тема классической немецкой литературы). Надзиратель-эсэсовец с кинжалом у пояса, пишущий по вечерам нежные письма невесте и играющий на скрипке, – это педагог, лагерь вдалбливает то, чему нигде нельзя научиться, смерть – учитель из Германии. Сквозь всю ткань стихотворения просвечивают два женских образа: золотоволосая Гретхен, согрешившая героиня Гёте и традиционный образ Германии, – и Суламифь, возлюбленная царя Соломона, девушка с пепельными волосами. Теперь она сама станет пеплом.

Настоящее имя Целана было Пауль Анчель-Тейтлер; он родился 23 ноября 1920 года в Черновцах, главном городе Буковины, которая до конца первой Мировой войны была коронной землёй Австро-венгерской империи, затем отошла к Румынии, ныне входит в состав Украины. Как во всех еврейских семействах круга, к которому принадлежали родители Целана, его родным языком был немецкий. Вторым родным языком был румынский (Целан окончил в своём городе лицей имени великого князя Михая), кроме того, как всё образованное румынское общество, он говорил по-французски. Хорошо владел русским, знал английский, древнееврейский, позднее учился итальянскому и португальскому.

Целан решил стать врачом и отправился учиться во Францию. Летом 1939 г. он приехал на каникулы к родителям. В сентябре началась война, пришлось остаться в Черновцах. Он поступил в университет. Его интересы изменились: теперь он увлечён романской филологией. В июне следующего года в Буковину вступает Красная Армия, и на один год подданные румынского короля становятся советскими гражданами. Затем город оккупируют части вермахта и румынские войска. Седьмого июля 1941 года в город прибывает эсэсовское оперативное формирование – Einsatzgruppe D. Девушка по имени Рут Лакнер, подруга Целана, находит убежище для семьи – маленькую румынскую фабрику; хозяин готов помочь евреям, но родители Целана считают, что опасность преувеличена. Целан прибегает домой – матери и отца уже нет, они были отправлены в лагерь. Там они и погибли.

Самому Целану удалось бежать, правда, он угодил в румынский трудовой лагерь и находился там до февраля 1944 года. Осенью советские войска освобождают Буковину. 24-летний Целан снова записывается в университет, но в конце войны перебирается в Бухарест, затем уезжает в Вену и в конце концов, в сорок девятом году, поселяется в Париже. Здесь он женился на художнице Жизель Лестранж.

Целан писал стихи ещё в лицее. После войны его стихотворения, написанные по-немецки, стали появляться в печати; румынский поэт и критик Ион Карайон включил их в антологию современной лирики, вышедшую в Бухаресте после войны. Тогда и возник псевдоним «Целан» – анаграмма фамилии Анчель. Первый поэтический сборник вышел в свет в Вене в 1948 году. Книжка была издана плохо, впоследствии автор включил большую часть стихотворений цикла (в том числе «Фугу смерти») в сборник «Мак и память». Мак, из которого добывается опиум, – это символ забытья; память борется с жаждой забвения. Вот отрывок из стихотворения «Марианна» (перевод Вл. Топорова):

В 50-е и 60-е годы Целан опубликовал ещё несколько сборников, среди них «От порога к порогу», «Решётка языка», «Роза ничья, никому», «Поворот дыхания», «Нити солнца», «Насильственный свет». Нелегко перевести самые заголовки этих тонких книжечек. Подстрочники трёх коротеньких стихотворений могут дать представление о сложности адекватного переложения:

Целан дожил до признания, хотя по-настоящему его значение осознано после его смерти. Он в том ряду, где Рильке, Блок, Мандельштам, Аполлинер, Т. С. Элиот. В 1960 году ему вручили бюхнеровскую премию, самую престижную литературную награду в Германии, он произнёс по этому поводу речь, ставшую знаменитой, – благодарный материал для академических словопрений. С годами язык Целана становился всё концентрированней, стихи всё лаконичней, их многосмысленная загадочность часто ставила читателей в тупик, музыка становилась семантикой, и можно сказать, что его поздняя поэзия уже почти недоступна для перевода на другой язык. В одном стихотворении из сборника «Sprachgitter» (возможный перевод: ограда языка, решётка языка) употреблено выражение zwei Mundvoll Schweigen. По аналогии со словом Handvoll (горсть) образовано Mundvoll, «пригоршня рта». Две пригоршни молчания, два рта, полных молчания. Невозможность выразить полноту чувства заставляет влюблённых умолкнуть. Едва ли не центральная тема поэзии Пауля Делана – проблематичность поэтического высказывания. Так ставится под сомнение коронный тезис Хайдеггера: Язык – дом бытия. Может быть, язык – это крематорий бытия?

Целан принадлежал к поколению самоубийц, тех, кто случайно не попал в лагерь или уцелел в лагере чудом, но так и не сумел уйти от смерти: как Примо Леви, как Тадеуш Боровский, как Жан Амери. Весной 1970 года автор «Фуги смерти» бросился с парижского моста в Сену.

Был задан вопрос: в чём оправдание художественной литературы?

Кочевье корней языка ведёт их в новые земли, миграция слов меняет одежду слов, вместе со звучанием изменяется их душа. Слова взрослеют или деградируют; предок не узнал бы потомка. Так латинское ratio превратилось во французское raison, оттуда проникло в наш язык, где «резон» означает опять-таки не совсем то же самое. Итак, вы хотели бы знать, каков смысл занятий литературой, в чём её резон.

Один ответ уже дан: пишут ради известности. Можно было бы продолжать. Пишут, чтобы выставить себя напоказ. Повинуясь потребности выразить себя. Высказаться по поводу той или иной злободневности. Расквитаться с кем-нибудь (литература – это сведение счётов, сказал Арман Лану). Пишут для собственного удовольствия. Для заработка (что оказывается чаще всего иллюзией: доходы прозаика средней руки уступают улову опытного собирателя подаяний). Наконец можно возразить, что, как всякое традиционное занятие, литература существует потому, что она существует: коль скоро есть редакторы, издатели, критики и, по некоторым сведениям, читатели, то должны быть и писатели.

И всё же вы чувствуете унылую недостаточность этих доводов, слишком сиюминутных, – между тем как остаётся без ответа нечто такое, чему невозможно дать конкретное и прагматическое объяснение, нечто… словом, нечто такое.

Стихотворение Бенна обросло множеством интерпретаций; в конце концов оно говорит о смысле существования. Я цитирую его, пытаясь отдать себе отчёт о смысле того дела, которым мы занимаемся. В постановке вопроса скрыто подозрение, что такой смысл всё-таки существует. Верно ли это? Наши литературные предки могли испытывать тяжёлые сомнения относительно своих творческих способностей, но им не приходила в голову мысль о ненужности самой литературы.

Гораций (ода III, 30 – обращение к Мельпомене) ставит себе в заслугу то, что он ввёл в латинскую поэзию метры эолийской лирики. Он полагает, что этого достаточно, чтобы остаться в памяти потомков до тех пор, пока жрец с молчаливой весталкой будут всходить на Капитолий (dum Capitolium scandet cum tacita virgine pontifex), иначе говоря, навсегда. Притязание на бессмертие литературы подкреплено ссылкой на традицию, то есть опять же на литературу; смысл литературы – в ней самой.

Пушкин в стихотворении под эпиграфом из Горация (Exegi monumentum) выразил уверенность, что его будут помнить и чтить за то, что он, по примеру Радищева, восславил свободу и воспел милосердие; эта четвёртая строфа, как мы знаем, была слегка переделана.

Перекличка (вслед за Ломоносовым и Державиным) с римским поэтом, но ответ совершенно другой. Смысл литературы в том, что она призывает к человечности.

Если вы не устали от цитат, я приведу ещё одну, в совершенно другом роде, из письма Пруста графу Жоржу Лори (G. de Lauris). Пассаж, который почти без изменений вошёл в заключительный том романа «В поисках утраченного времени»:

«Величие подлинного искусства… состоит в том, чтобы вновь обрести, схватить и донести до нас ту реальность, от которой, хоть мы живём в ней, мы полностью отторгнуты, реальность, которая ускользает от нас тем вернее, чем гуще и непроницаемей её отгораживает усвоенное нами условное знание, подменяющее реальность, так что в конце концов мы умираем, так и не познав правду. А ведь правда эта была не чем иным, как подлинной нашей жизнью. Настоящая жизнь, которую в определённом смысле переживают в любое мгновение все люди, в том числе и художник, жизнь, наконец-то открывшаяся и высветленная, – это литература. Люди её не видят, так как не пытаются направить на неё луч света. В результате вся их прошедшая жизнь остаётся нагромождением бесчисленных негативов, которые пропадают без пользы оттого, что разум людей их не проявил».

Это, может быть, самое радикальное заявление. Литература есть заново, во всей её реальности восстановленная жизнь. В отличие от той, замусоренной рутинным знанием, прожитой и неотрефлектированной, не высветленной искусством жизни, это жизнь подлинная. В этом и состоит задача литературы, её высший смысл. Литература не есть фантазия или эстетическая игра, но некая сверхреальность.

Легко, конечно, возразить, что, если словесность и могла бы притязать на статус второй действительности, то это всё же действительность, подвергнутая обработке, другими словами, денатурированная в результате химического процесса, именуемого творчеством. В случае с романом «В поисках утраченного времени» – денатурированная дважды: «жизнь» возрождается в памяти рассказчика Марселя, который только собирается писать роман, а сам Марсель существует в сознании писателя Марселя Пруста.

«Обретённое время», последний том эпопеи Пруста, было опубликовано, если не ошибаюсь, в 1927 году; через пятьдесят лет Ролан Барт в лекции, прочитанной в College de France незадолго до своей нелепой гибели от несчастного случая на улице, развивает альтернативную мысль об особой раскрепощающей функции литературы. Наш язык по своей природе авторитарен; язык – это инструмент подавления, это фашист. Всякий дискурс в той или иной мере поражён вирусом порабощения и рабства. Язык должен быть изобличён, «подорван» внутри самого языка, эту работу, выполняемую писателем, лектор называет смещением.

«Если, – продолжает он, – считать свободой не только способность ускользать из-под любой власти, но также и прежде всего способность не подавлять кого бы то ни было, то это значит, что свобода возможна только вне языка. Беда в том, что за пределы языка нет выхода: это замкнутое пространство… Нам, людям… не остаётся ничего, кроме как плутовать с языком, дурачить язык. Это спасительное плутовство, этот блистательный обман, позволяющий расслышать звучание безвластного языка, во всём великолепии воплощающего идею перманентной революции слова, – я, со своей стороны, называю литературой» (пер. Г. Косикова).

Литература возвращает человеку свободу от политического, идеологического, научного, религиозного единовластия, от порабощения, орудием которого является уже сам язык.

Сказанное выше может убеждать или не убеждать; похоже, что все попытки оправдать литературу недостаточны, – и не в этом ли, в силу какого-то хитрого парадокса, скрыто её конечное оправдание? Однако вопрос «зачем» фатально смыкается с вопросом «для кого». Кто такие наши воображаемые читатели, есть ли у нас вообще читатели. Поистине скандальная тема нашего времени. Оставим её в стороне: о плачевной участи литературы, вытесненной на обочину в массовом телевизионном обществе, сказано достаточно.

Будем говорить «о высоком». (В конце концов эпохи, когда серьёзная литература предназначалась для ничтожного меньшинства, – правило, а не исключение.) Знаменитая фраза Флобера из письма к м-ль Леруайе де Шантпи от 18 марта 1857 г. о том, что писатель в своём произведении подобен Богу в природе, он везде присутствует, но его нигде не видно, – фраза эта не могла не всплыть в нашем разговоре. Для автора «Госпожи Бовари» это формула объективной, безличной прозы. Можно предложить другое сравнение: романист по отношению к своим героям – то же, что игрок над шахматной доской. Он распоряжается фигурами, а они, в свою очередь, диктуют ему свою волю, ибо живут и двигаются по собственным правилам; таковы законы искусства, которыми писатель не может пренебречь.

Таков ещё один ответ о смысле нашего ремесла: сотворение альтернативного мира.

Альтернативного, так как он вовсе не притязает на воспроизведение действительности; более (или хуже) того, он молчаливо ставит под сомнение реальность реального мира. Да, под сомнение, и всё же (замечает Франсуа Мориак в эссе «Романист и его герои») совесть писателя не чиста: люди «с ужасом» узнают себя в этих выдуманных героях. Так это или не так, действительно ли Чехов изобразил в художнике Рябовском своего друга Левитана, а в Тригорине самого себя, – мир, созданный писателем, побуждает читателя задуматься о загадках мира, в котором он живёт, и о тайне своей собственной жизни.

Уподобление литературного творчества игре, пусть даже такой рафинированной, как шахматы, может покоробить: оно как будто игнорирует нравственные ориентиры. Впрочем, некоторые представители послесоветского поколения писателей в сегодняшней России с удовольствием подхватят тезис, согласно которому искусство не интересуется разницей между добром и злом. Идея не новая, как все шокирующие идеи, но на ней стоит остановиться.

Открытие неприглядной действительности, беспощадный натурализм великих романов XIX века, Бодлер, Достоевский научили видеть в человеке существо, не заслуживающее доверия, – трезвый взгляд, что и говорить, и покончивший со всяческим прекраснодушием. Редукционистские теории – экономические, социологические, психологические – санкционировали этот взгляд, этот вектор, направленный вниз, в грязные закоулки жизни и тёмные подвалы души; туда переселилось искусство. Отсюда было недалеко до смакования безобразного, до фекального эстетизма. (Термин «фекальная литература» изобретён не мною.) Из литературы культ безобразия перекочевал на сцену, его с восторгом подхватил экран. Сложился, по закону обратного воздействия искусства на творца, новый тип писателя-циника, драматурга-циника, кинематографиста-циника, для которого иной взгляд на вещи, иной подход – как бы уже дурной тон. Проза, драма, кино словно не чувствуют себя вправе заниматься чем-либо другим, кроме раскапывания экскрементов. Предполагается, что рвотный рефлекс, который хотят возбудить у читателя или зрителя, есть новая разновидность катарсиса.

Между тем пафос разоблачения выдохся. («Красавице платье задрав, / Видишь то, что искал, а не новые дивные дива»). Эпатаж приелся, кажется, что всё уже сказано, всё названо своими словами. Но надо продолжать, и постоянной заботой этого искусства становится переплёвывание самого себя. Каждый раз надо выдавать что-нибудь позабористей. Литература, столь успешно восставшая против надоевшего морализма, в свою очередь надоела.

Заговорив о литературе безобразия, унижающей читателя, рискнём ли мы вспомнить о древнейшей функции искусства – творить красоту? От этого слова пахнет, как сказал бы незабвенный Гаев, пачулями. От него разит парикмахерской и кичем. И всё-таки. Перечитайте «Египетские ночи», и вы, по крайней мере, почувствуете, что такое эстетическое совершенство прозы. Красота прозы отнюдь не чурается жизненной прозы. Её не пугают подвалы жизни. Чехов жаловался, что в рассказе «Припадок» никто не заметил описания первого снега в переулке публичных домов. Повесть «Чёрный монах» начинает за здравие, кончает за упокой; и нечасто встретишь в русской литературе произведение, чей итог, сюжетный и философский, был бы таким беспросветным. Диагноз, поставленный русской деревне в повестях «Мужики» и «В овраге», в рассказе «Новая дача», безнадёжен. Но как это всё написано!

Вернёмся к морали: что же всё-таки стряслось с «идеалами»? А ничего – их попросту больше нет. Они исчезли. Литература отгрызла их, как волк – лапу, защемлённую в капкане. Осталось другое – и я не думаю, что оно противоречит нашему представлению о литературе как о высокой игре. После дурно пахнущего натурализма, после гнилостного эстетизма, после проституированного соцреализма, после всяческого хулиганства и раздрызга мы возвращаемся в пустующую башню слоновой кости, на которой висит объявление «Сдаётся в наём», и с удивлением замечаем, что с тех пор, как её покинули последние квартиранты, кое-что переменилось. Тысячу раз осмеянная башня стала не чем иным, как одиноким прибежищем человечности. Подумайте над этим. Читайте хороших стилистов. Что такое стиль? В самом общем смысле – преодоление хаоса. Ничто так не очищает душу, как чтение хороших стилистов. Потому что тот, кто хорошо пишет, отстаивает честь нашего языка, другими словами, отстаивает достоинство человека.

Современникам всегда казалось, что их время – самое ужасное. Минувший век, однако, может похвастать новациями, о каких не слыхали прежде. Я не говорю о компьютерах и генетике. Это был век концлагерей, век тоталитарных государств, ублюдочных вождей и вездесущей тайной полиции. Век «масс», для которых тотальная пропаганда, оснащённая новейшей технологией массовой дезинформации, с успехом заменила обветшалую религиозную веру. Век двух мировых войн, необычайного совершенства технических средств истребления людей и разрушения памятников цивилизации, когда стало возможным в считанные минуты уничтожить с воздуха целый город, в короткий срок умертвить в газовых камерах шесть миллионов женщин, мужчин, детей и стариков.

Мы родились в эпоху величайшего умаления человека. Литература, для которой человек по-прежнему остаётся высшей ценностью, именно об этом, об этой ценности, и твердит. Вопреки всему, она настаивает на том, что нет ничего важней человеческой личности. Вот в чём, с вашего позволения, смысл работы писателя, резон литературы.

К этому как будто уже нечего прибавить.

Но – ещё два слова. Рано или поздно каждый, кто всерьёз занимается литературой, догадывается, что его суверенность – мнимая. На самом деле он находится в услужении. Не у государства, или общества, или народа, об этом и говорить сегодня как-то неловко. Литература предстаёт перед писателем как некая сущность или, если хотите, живое сверхсущество, наделённое вечной жизнью. Оно стоит над всеми современниками и соотечественниками. Все мы, великие и невеликие, знаменитые и неизвестные, пляшем под его дудку. Оно существовало до нас и переживёт нас всех. Мы умираем, сказал Блок, а искусство остаётся. Его конечные цели нам неизвестны.

Вот два предложения:

Не правда ли, очевидное сходство. Та же структура фразы, та же мелодия, предваряющая изящество ожидаемого текста.

Читая статьи критиков, рецензии, обзоры современной литературы и т. п., замечаешь любопытную особенность: в них отсутствует ключевое слово философии искусства – красота. Кажется, что внимание сосредоточено только на содержании, на том, как откликнулся писатель на актуальные общественно-политические проблемы. Прочее – качество текста, эстетика и поэтика, стиль и слог, – критика не интересует. Представление о звучании, ритме и музыкальности, короче, о совершенстве прозы ему чуждо.

В хороводе муз, которых ведёт за собой Аполлон Мусагет, не было десятой сестры – отсутствовала муза прозы; впрочем, эту должность по совместительству исполняла Клио, муза истории, ведь историографы античного мира – Фукидид, Ксенофонт Афинский, Юлий Цезарь, Тит Ливий, Корнелий Тацит – первоклассные прозаики.

Греческое слово αμουσία, «безмузие», означало чуждость искусству, – эстетическую глухоту. Безмузыкальность – черта плохой литературы.

Плохой писатель – это тот, кто плохо пишет: как всегда, тавтология оказывается лучшим способом выразить смысл того, что имеют в виду. Критик, страдающий амусией, отдаёт предпочтение языковому и стилистическому инвалиду и равнодушен к свидетельствам абсолютного слуха в современной ему литературе. Здесь, возможно, будет уместно привести пример автора, чья безмузыкальность не помешала ему (если не способствовала) стать самым знаменитым русским писателем нашего века, – Александра Солженицына.

Четверть века назад театральные подмостки мира обошла пьеса Петера Вейса с длинным названием: «Преследование и убийство Жана-Поля Марата, представленные труппой умалишённых в Шарантоне под руководством господина де Сада». Сюжет пьесы следующий: в психиатрической больнице во времена Французской революции ставится спектакль о том, как Друг народа Марат был убит роялисткой Шарлоттой Корде. Роли исполняют пациенты дома умалишённых, режиссёр – автор скандальных сочинений, убеждённый враг революции и тоже обитатель больницы Донасьен-Альфонс-Франсуа маркиз де Сад.

Пьеса Петера Вейса была написана по случаю близящегося 250-летнего юбилея де Сада. Некоторые из ставших известными произведений де Сада были изданы под большим секретом в России в 1785–1799 гг. – такие, как «120 дней Содома», «Философия в будуаре», «Новая Жюстина, или Несчастья добродетели» и ещё кое-что. Репутация у него, при том что он неизменно заявляет, что его писания преследуют морально-назидательные цели, была самая ужасная. Во Франции его романы очень долгое время не распространялись, фактически были запрещены, лишь в последние десятилетия маркиз де Сад был открыт заново. Оказалось, что это не только психопатологический «случай», человек с чудовищно извращённым воображением, олицетворение всех мыслимых пороков и так далее, но и замечательный писатель. Теперь его книги выходят в серии «Библиотека Плеяды», другими словами, включены в канон классической литературы, о нём размышляют выдающиеся умы – Жорж Батай, Мишель Фуко, – а в Германии издательство Маттес и Зейц предпринимает полное комментированное издание десятитомного романа «Жюстина и Жюльетта», который можно считать главным творением «божественного маркиза».

Молодым человеком Донасьен, чей род принадлежал к «аристократии шпаги», был заточён в тюрьму по обвинению в разврате, превосходившем границы, более или менее терпимые в тогдашнем, весьма распущенном обществе. Пришло лето 1789 года, к этому времени маркиз сидел уже 12 лет. Он содержался в Бастилии. В крепости начались беспорядки, маркиз, болезненно растолстевший за годы тюрьмы, выставил из окна своей камеры жестяную трубу с воронкой, которую употреблял для отправления естественных надобностей, и закричал, что он протестует против жестокого режима. После этого выступления губернатор Бастилии запретил узникам прогулки на башне. Де Сад, по его словам, «голый, как червь», был препровождён под дулом пистолета в психиатрический приют Шарантон. Это произошло на рассвете 4 июля, а через десять дней толпа парижан штурмом взяла Бастилию. Губернатор был обезглавлен, голову на пике носили по улицам.

Началась революция. Замок маркиза, где жила его жена, был раграблен, его рукописи пропали, погиб и склеенный в камере 12-метровый бумажный рулон – рукопись романа «Сто двадцать дней Содома». Год спустя маркиз, вновь оказавшийся в Бастилии, где он успел отсидеть 13 лет, наконец, вышел на волю. Вскоре его снова заключают под стражу, на этот раз за контрреволюционные выступления, и снова отпускают. Донасьен публикует анонимно «Жюстину» и «Философию в будуаре», конспирация не помогает, в марте 1801 г. полиция произвела обыск у издателя, книги, корректуры, подготовленные к печати рукописи конфискованы, автор арестован. Он пишет прошения и протесты, жалуется самому Наполеону, ничего не помогает. Сменив несколько застенков, он очутился снова в доме умалишённых – это всё тот же приют Шарантоне близ Парижа. Но пребывание в психиатрической лечебнице на рубеже веков, 16-го и 19-го, ещё тяжелей, чем в крепости. Пациентов – среди них попадались и политически неугодные лица – подвергали мучительному лечению: обливание ледяной водой, огромные дозы слабительных. Их держат в клетках и закованными в цепях.

К счастью, в это время во Франции совершается переворот в психиатрии. Великие врачи, Филипп Пинель и его ученик Этьен Эскироль, освобождают душевнобольных от истязаний и цепей. В Шарантоне вводится особый вид терапии – театр. Обитатели приюта ставят пьесы и устраивают подобие литературных вечеров. Ситуация в пьесе Петера Вейса не вымышлена, известно, что де Сад участвовал в этих представлениях. Театр пользовался успехом, продавались билеты на спектакли. Зрители – не только другие пациенты, но и парижская публика.

Был ли маркиз де Сад клиническим душевнобольным? Вряд ли. Скорее он был тем, что современная наука именует психопатической личностью. Психопатия – ещё не повод для помещения в жёлтый дом. Необычайная, шокирующая яркость художественного изображения низин человеческой души и политические взгляды – вот причина того, что две трети своей сознательной жизни писатель провёл в неволе, подчас в ужасающих условиях. Пример литератора, жестоко преследуемого за свои книги.

Между Чистыми прудами и Садовым кольцом, в переулке, хранящем запах старой Москвы, какой она была в начале нашего невероятно длинного века, стоит диковинное полувосточное сооружение, в котором гений архитектора спорит с безвкусицей взбалмошного заказчика; до времён нашего детства дожила легенда о том, что потомок татарских мурз проиграл свой дворец в карты. Должно быть, это было уже после того, как князь убил святого старца Распутина. Вскоре начались известные события, новый владелец палат бежал вслед за старым. Дворец остался. Несколько старых клёнов простёрли свои ветки над переулком, и каждый год расточительная осень устилает жёлтыми клеёнчатыми листьями тротуар и лужайку за чугунной оградой.

Мир ребёнка не тесней, а просторнее мира взрослых; вопреки известной теории, мы живём в сужающейся вселенной; в день паломничества к местам детства, в одно ужасное утро, находишь сморщенный и замшелый город, лабиринт тесных улочек там, где некогда жилось так привольно. Жалкий дворик за чугунным узором ограды назывался в те времена Юсуповским садом. Там бродили, шурша листьями, ковырялись в земле и прыгали на одной ножке вверх по широкой каменной лестнице, и когда возвращались парами, держась за руки, шествие возглавляла высокая белокурая дама по имени Эрна Эдуардовна, обладавшая отличным слухом. Время от времени она оглядывалась, и тот, кто всё ещё болтал с соседом по-русски, знал, что его ждут неприятности.

В большой комнате у Эрны Эдуардовны, за круглым столом пили чай из больших чашек и роняли на скатерть куски бутерброда, рисовали цветными карандашами, что кому вздумается, и по очереди излагали содержание рисунка на языке, который странным образом не давался только одному мальчику, – это был сын Эрны Эдуардовны. Года через два настало время идти в школу, и гулянья в саду прекратились; немецкий язык быстро испарился, осталась память о лёгком дыхании незвонкой гортанной речи; этот язык не был казнью, в отличие от игры на скрипке, мучеником которой я был пять лет, но и со скрипкой было покончено, когда призрак туберкулёза посеял панику в сердцах моих родителей, побудив их сослать меня в лесную школу. Между тем на западе клубились тучи, близость большой войны не была тайной, и всё же война разразилась в день, когда её никто не ждал. На улицах гремела музыка. В первые недели, может быть, в первые дни Эрна Эдуардовна исчезла, пропал без вести Эрик, самый стойкий патриот русского языка среди всех детей группы, ибо он так и не научился немецкому. То, что он был сыном не только тевтонской матери, но и еврейского отца, к тому времени умершего всё от того же туберкулёза, не спасло Эрика от пожизненного изгнания; много позже из тёмных слухов узнали, что оба были вывезены в Казахстан.

Дела шли всё хуже, мой отец, записавшийся добровольцем в народное ополчение, отправился на фронт, где это скороспелое войско вместе с регулярной армией угодило в огромный котёл между Вязьмой и Смоленском. Немало времени протекло, прежде чем мы получили известие от отца: он был одним из немногих, кому удалось выйти из окружения. Никто не знал о том, что красноармейцы миллионами сдаются в плен, и можно было только догадываться, что немцы уже совсем близко.

Мне было четырнадцать лет, и мы жили за тысячу километров от нашего дома, переулка и Юсуповского дворца, когда под влиянием внезапной идеи, не имевшей ничего общего с войной, – при том, что фронт придвинулся к Сталинграду, – я надумал учить заново этот язык, написал письмо в Москву на заочные курсы и получил первое задание. Я ходил в сельскую школу, где тоже учили немецкий, не хуже и лучше, чем во всех школах, и довольно быстро обогнал своих одноклассников; учитель, литовский еврей, в молодости бывавший в Европе, приглашал меня к себе домой и говорил со мной на священном языке Клопштока и Гёте. Ко времени, когда мы вернулись в Москву, я сносно читал по-немецки и мог бы, вероятно, более или менее прилично объясняться, если бы мне разрешили войти во двор поблизости от почтамта, где работали пленные. Парень постарше меня, вернувшийся с фронта и работавший, как и я, сортировщиком на почтамте, называл меня Генрихом по причине, которую я не могу припомнить. Наступило изумительное время, война кончилась. Никто никогда не поймёт, что значили эти слова. В булочных продавцы наклеивали на газетный лист крошечные квадратики хлебных карточек, а букинистические магазины ломились от награбленных книг. Я выпросил у приятеля почитать «Фауста», пожухлый томик, изданный в Штутгарте в начале века, и с тех пор никогда его не возвращал. С ним я шатался по городу и, засыпая, запихивал его под подушку. В единственной на всю столицу маленькой библиотеке иностранной литературы, которую посещали интеллигентные старушки, читательницы французских романов, я взял «Книгу песен» Гейне и вернулся с ней через девять месяцев. Библиотекарша показала пальцем на соседнюю комнату, где мне надлежало уплатить астрономический штраф. Я вышел в другую дверь и сбежал – разумеется, вместе с книгой. Осенью я поступил в университет и блеснул перед профессором античной литературы тем, что продекламировал знаменитое начало Пролога на небесах, где говорится о пифагоровой музыке сфер. А ко дню рождения дядя преподнёс мне двухтомный трактат Шопенгауэра «Мир как воля и представление» в синих переплётах с серебряным тиснением.

Я забыл язык, ибо это была уже не та немецкая речь, на которой мы беспечно болтали за столом у Эрны Эдуардовны и от которой осталось лишь лёгкое дуновение. Это был не тот язык, что рождается заново с каждым ребёнком, когда он начинает лепетать, язык, в котором звук и образ, мысль и движения губ невозможно разъединить, потому что они представляют собой изначальное целое и кажется странным, что вещи могут называться иначе и желание может выразить себя посредством других фонем. Язык живёт нераздельно во всех своих проявлениях, как тело со своими конечностями, язык пронизывает наше существо до той неуловимой границы, где действительность превращается в сон, дневной мир соприкасается с ночным; язык просачивается в бессознательное, и более того, мы вправе сказать, что язык переформирует нашу психику, ибо он существует до своих собственных проявлений, до членораздельной речи, до артикуляции, до мыслеизъявления и рефлексии. Язык – это ровесник души. Или, если угодно, – её царственный супруг.

И вот в этот брачный союз, не терпящий посторонних, вторгается соблазнитель, и на ваших глазах, на глазах испуганной и заворожённой души происходит что-то вроде дуэли на шпагах, совершается адюльтер. Кажется, что немецкий язык наделён качеством агрессии и совращения: мужиковатый Дон-Жуан в окружении славянок, достаточно неотёсанный, чтобы предварительно получить отпор на западе от Марианны, но тем более удачливый, когда он имеет дело с душой русского языка.

Мужская природа немецкого языка проявляет себя в жёсткости его конструкций, в строгом порядке слов, этом наказании для новичка, в архитектурной грамматике, которая обходится сравнительно небольшим числом исключений и примиряет иностранца с его горькой участью. Мужская напористость этого языка сконцентрирована в его энергоносителях – бесконечно богатых и многообразных частицах, которыми обрастает глагол, но которые могут вести самостоятельное существование, ползать по фразе, сцепляться, разъединяться, становиться наречиями, могут звучать как приказы и заменять целые предложения. Ни в одном известном мне языке нет подобного арсенала частиц, с поразительной точностью выражающих направление движения, частиц, как бы оснащающих фразу остриём и язык – крыльями. Но этот язык, умеющий быть грозно-лаконичным, язык коротких команд и сгустков энергии, машет своими крыльями, ползая по земле; воистину непостижим подвиг германских поэтов, сумевших поднять в воздух эту махину.

Мужская тяжеловесность немецкого языка проявляет себя в громоздких глагольных формах, в торжественном поезде инфинитивов, следующих, как за локомотивом, после модального глагола или глагола в сослагательном наклонении; мужское тяжелодумие языка выражается в хитроумном словообразовании, бесконечно расширяющем лексику, в пристрастии к длинным, как макароны, словам, над которыми посмеивался Марк Твен; это тяжелодумие сказывается и в неколебимой серьёзности его юмора, и в той особой, неподражаемой обстоятельности, которая делает этот язык почти не способным к эллиптическому построению фразы. Перевод русской речи на немецкий язык напоминает танец легконогой красавицы с неуклюжим полковником, который топочет сапогами и трясёт большой головой, в то время как она порхает вокруг него. Пересказанный по-немецки, русский текст удлиняется на одну пятую, на одну четверть. Мужская дисциплина немецкого языка, столь непохожая на капризно-текучую женственность русского, требует грубой словесной материи, тяжеловесных языковых масс, чтобы ворочать ими и усмирять их. И, наконец, мужской дар абстракции, средневековый реализм, вошедший в плоть языка и растворённый в его лимфе, почти безграничная способность к субстантивации всех языковых элементов, всё ещё не законченное, всё ещё продолжающееся сотворение новых и новых отвлечённых понятий, в котором немецкий язык приглашает участвовать и вас, – так же хорошо известны, как и злоупотребление этими дарами; нет нужды распространяться о них.

Но до тех пор, пока вас не окунули с головой в эту вязкую стихию, пока чужой язык не залил ваши лёгкие, до тех пор, пока он не посягает на ваш ум, вашу душу, ваш пол, ваши сны, ваши обмолвки, – отношение к нему сохраняет музейную благоговейность: так созерцают природный заповедник, который не может грозить стихийным бедствием. Так язык остаётся заповедным, покуда это язык кристаллизованной культуры. По крайней мере таково ощущение человека, знавшего за свою жизнь считанное число живых носителей языка: тот, кто вырос в наглухо законопаченной стране, только и мог общаться с миром священных надгробий. Настал день, когда я вылез из самолёта, увидел немецкие надписи над входом в аэровокзал – и это было всё равно, как если бы они были начертаны на древней умершей латыни. Как если бы мы очутились в Риме Вергилия! Конвейер подтащил к нам три полуразрушенных чемодана, постыдное имущество беглецов, кругом кучки людей переговаривались, не обращая на нас никакого внимания.

Это была aurea latinitas, золотая латынь! Или хотя бы серебряная. Это был немецкий язык, иератическая речь, невозможная в быту, недопустимая для профанного употребления, и, однако, она звучала здесь как нечто принадлежащее всем, не имеющее ценности, словно воздух; немецкая речь, которую живая небрежность произношения, беззаботная фонетика, народный акцент делали почти неузнаваемой.

Итак, планеты выстроились в два ряда, и начало жизни повторилось полвека спустя. В два ряда, взявшись за руки, полагалось шагать за Эрной Эдуардовной, но один мальчик сгинул в Средней Азии, а для другого лёгкая речь детства стала языком изгнания. Будем откровенны, это надменный язык; и он не признаёт никаких заслуг. Ветхий старец, учивший меня другой премудрости, – мы сидели в его каморке под самой крышей старого дома на Преображенке, на мне был бархатный берет, опустошённый молью, и учитель говорил, что запрет читать Пятикнижие с непокрытой головой есть всего лишь модернистское нововведение, ему не более тысячи лет, – старик этот рассказывал о неслыханном оскорблении, нанесённом его брату. Тринадцать поколений их рода подарили своему народу тридцать учёных знатоков Талмуда и священного языка. На девятом десятке жизни рабби прибыл в Иерусалим, вышел на улицу и задал вопрос босому мальчишке, на что тот презрительно ответствовал: «Сава (дедушка), ты плохо говоришь на иврите!» Итак, приготовьтесь заранее к унижениям, которым подвергнется в этой стране ваша учёность.

Эмиграция начинается, когда мираж небесного Иерусалима исчезает в сутолоке земного Иерусалима, когда сопляк поправляет ваши глагольные формы, когда филология поднимает руки перед жизнью. Эмиграция – это жизнь в стихии другого языка, который обступает тебя со всех сторон, грозит штрафом за беззаконный проезд, зовёт к телефону, талдычит в светящемся экране, языка, который высовывает язык и смеётся над тобой в маске неудобопонятного диалекта, чтобы вдруг, сорвав личину, показать, что это – он, всё тот же, чужой и не совсем чужой, свой и не свой; языка, который зовёт к себе, в неверные объятья, между тем как родная речь, старая и преданная жена, смотрит на тебя с укоризной и пожимает плечами. Эмиграция, плаванье в океане, всё дальше от берега, так что мало помалу покрываешься серебристой чешуёй, с залитыми водой лёгкими, с незаметно выросшими жабрами; эмиграция, превращение в земноводное, которое в состоянии ещё двигаться по земле, но уже мечтает о том, как бы скорей окунуться в воду…

С тех пор, как существует цивилизация, существует эмиграция, с тех пор, как существуют рубежи, существует зарубежная литература. Основоположником русского литературного рассеяния можно считать князя Андрея Курбского, но генеалогия изгнанной литературы много старше. Поистине у литературного эмигранта есть право гордиться древностью своей участи. Череда предков за его спиной уходит в невообразимую даль. На берегу Понта его тень греется у огня рядом с Назоном. Вместе с Данте в чужой Равенне не он ли испытывал злобную радость, заталкивая папу Бонифация в ад? Столетия мало что изменили в его судьбе. Что такое отечество? Место, где ты не будешь похоронен. Александр Герцен покоится на кладбище в Ницце за три тысячи вёрст от Москвы. Немецкий поэт Карл Вольфскель писал из Новой Зеландии друзьям: «Сюда-то уж они не доберутся». Он лежит на окраине Окленда, под камнем с надписью Exsul poeta, «поэт-изгнанник». На могиле Иосифа Бродского, на острове-погосте Сан-Микеле в Венецианской лагуне написано только имя.

Ура, мы свободны!

«Но вечно жалок мне изгнанник, Как заключённый, как больной. Темна твоя дорога, странник. Полынью пахнет хлеб чужой». Это реминисценция Данте, это у него сказано о горьком хлебе чужбины (lo pane altrui). Предполагается, что дома хлеб сладок. Как бы не так. Ахматова не могла признаться себе, что она эмигрант в собственном отечестве.

Слово exsilium, изгнание, вошедшее в новые языки, встречается у авторов I века и спустя два тысячелетия означает всё то же. Изгнать, значит прогнать насовсем, чтобы духу твоего не было. Изгнанный умирает для тех, кто остался и самим этим фактом как бы приложил руку к его изгнанию. Так было со всеми; и с нами, разумеется. Между тем мы не умерли. Прошли годы, кое-что изменилось, и о нас вспомнили на бывшей родине, чтобы торжественно объявить нам, что мы, беглецы и беженцы, принадлежим прошлому: граница стала проницаемой, эмиграция утратила свой резон, дорога «домой» открыта.

Но изгнание – это пожизненное клеймо, бывают такие неустранимые стигматы. Изгнание, если угодно, – экзистенциальная категория. Можно объявить его недействительным, сделать его нереальным невозможно.

Византийская пословица гласит: когда волк состарился, он издаёт законы. Разве мы не византийцы? Мы слишком хорошо знаем эту страну. В новом обличье она кажет нам прежний оскал.

Мы жили в век полицейской цивилизации. Её памятники обступают каждого, кто приезжает в Москву; только ли памятники? Но даже если бы их больше не было в помине. Даже если бы гигантская опухоль в центре столицы была вырезана, если бы вместе с комплексом зданий тайной полиции была снесена вся многоэтажная храмина коррупции, дикости, привычного измывательства и произвола, – возвращение оказалось бы для изгнанника новой эмиграцией. С него хватит одной.

Разумеется, это человек прошлого. Все часы остановились в тот день, когда он уехал. Родина, как лицо умершей женщины на фотографии, стоит перед его глазами, какой он видел её в последний раз. Он не в состоянии поверить, что на самом деле она жива, и снова замужем, и рожает детей, и даже чего-то достигла в жизни.

Всё его существо – сознаёт он это или нет – противится предположению, что «у них там» может выйти что-то путное. Не оттого что он кипит ненавистью к оставленной родине, отнюдь нет; но потому, что он так устроен. Это не должно удивлять. Это можно было легко заметить у эмигрантов первого послереволюционного призыва: будущее, на которое они так упорно возлагали свои надежды, было не что иное, как прошлое. Они грезили о стране, которой на самом деле давно не было; а та страна, которая продолжалась, казалась им безнадёжной. Солдат, раненный в деле, считает его проигранным, сказано у Толстого. Эмиграция пожимает плечами, когда слышит об успехах отечества, не потому, что она желает ему зла, а потому, что она так устроена, потому что обременена памятью и живёт этой памятью.

С изгнанием ничего не поделаешь, изгнание – это отъезд навсегда. Билет в одну сторону, побег с концами. Вынырнуть ночью за бортом, вылезти из подкопа по ту сторону тына, вышек с прожекторами, штрафных полос и проволочных заграждений; уйти в небытиё, в потусторонний мир, или, лучше сказать, уйти из потустороннего мира в широкий мир, из рабской зарешечённой страны – на волю.

За эту удачу нужно было платить. В сущности, за неё надо было расплатиться всей прожитой жизнью. Государство, наградившее беженца пинком в зад, вместо того, чтобы расправиться с ним, как оно привыкло расправляться с каждым, в ком подозревало хотя бы тень несогласия, – не довольствовалось тем, что ограбило его до нитки, отняло все его права, его достоинство и достояние. Нужно было истребить его прошлое, зачеркнуть всё, что он сделал, выскоблить всякую память о нём. Отныне его имя никогда не будет произноситься. Всё, что он написал, подлежит изъятию. Его не только нет, его никогда не было.

Зато никуда не денется, никогда не пропадёт его пухлое дело с грифом «Хранить вечно». Зубастая пасть хранит память об ускользнувшей добыче. Авось когда-нибудь ещё удастся его сцапать.

Между тем изгнанник увозит, вместо имущества и «корней», нечто бесценное и неискоренимое. В камере для обысков в аэропорту Шереметьево-2, в последние минуты, его раздевают, как водится, догола, но самого главного не находят. Волчьи челюсти щёлкают, ловя пустоту. Невидимая валюта, то неуловимое, что он захватил с собой, – это язык.

Язык! Неотчуждаемое богатство, крылья, которые вырастают у сброшенного со скалы, язык, не напрасно названный жилищем бытия. Язык возрождается в каждом из нас и переживёт всех нас, и через голову современников и правителей свяжет нас с традицией. Никто не относится к языку так ревниво, никто так не страдает от надругательства над языком, как эмигрант. Гейне назвал Библию портативным отечеством вечно скитающегося народа. Единственное и неистребимое отечество, которое изгнанник унёс с собой, – язык.

Но ведь там, где он бросил якорь, всё называется по-другому, и даже если ему не чужд язык приютившей его страны, он тотчас заметит, что и думают здесь по-другому. Его язык – так, по крайней мере, ему кажется – непереводим. Благословение писателя-эмигранта, родная речь, – это вместе с тем и его тюрьма. Не сразу доходит до него, что он притащил с собой свою собственную клетку. Любой язык представляет собой замкнутый контур мышления, но русский изгнанник затворён вдвойне, он прибыл из закрытой страны, из гигантской провинции; самая ткань его языка пропахла затхлостью и неволей.

Власть воспоминаний, привычки и повадки, привезённые с собой, мешают ему спокойно и с достоинством вступить в новый мир; то, что называется культурным шоком, есть психологический или скорее психопатологический комплекс растерянности, неуверенности, ущемлённого самолюбия и страха признаться самому себе, что ты не понимаешь, куда ты попал. Счастье обретения свободы, то необыкновенное, неслыханное счастье, от которого рвётся грудь и о котором не имеют представления те, кто остался, – обернулось разочарованием. Душевная несовместимость становится причиной смешных и печальных faux pas, спотыканий, осечек.

О них отчасти могут дать представление первые пробы пера на чужбине и даже обыкновенные письма родным. Отчёт новосёла о жизни в другой стране – документация недоразумений. Вопреки распространённому мнению, первые впечатления ошибочны. Девять десятых того, что было написано и поспешно распубликовано русскими беженцами вскоре после прибытия в Европу или Америку, подтверждают это. «Свежий глаз» наблюдает поверхность, ничего не зная о том, что под ней, он не может отрешиться от стереотипов, от иллюзий и предубеждений, он не столько наблюдает, сколько ищет в увиденном подтверждение чему-то затверженному, когда-то услышанному, где-то вычитанному; свежий глаз на самом деле совсем не свежий и невольно искажает пропорции, преувеличивает значение второстепенного и побочного, не замечает главного.

Знание языка не ограничивается умением понять, о чём говорят; скорее это умение понять то, о чём умалчивают. Настоящее знание языка – это знание субтекста жизни. Неумение понять окружающих, а ещё больше непонимание того, о чём они не говорят, что разумеется само собой, превращает новичка в инвалида. Сочувствуя ему, с ним невольно обходятся как с несмышленышем. Простой народ принимает его за слабоумного.

Но и самые скромные познания в языке – роскошь для подавляющего большинства русских эмигрантов, не исключая интеллигентов. О писателях нечего и говорить. Вот одно из следствий жизни в закрытой стране. Горе безъязыкому! Он как глухонемой среди шумной толпы, как зритель кино, где выключился звук. Что происходит? Действующие лица смеются, бранятся, жестикулируют. Он глядит на них, как потерпевший кораблекрушение – на островитян. Как письмо из клочков бумаги, он тщится сложить смысл из разрозненных, с трудом пойманных налету слов. Когда же мало помалу он овладевает туземным наречием, многое, о, сколь многое остаётся для него зашифрованным, невнятным, неизвестным; научившись кое-как читать текст жизни, он не знает контекста.

Но он – писатель и помнит о том, что искусство гораздо больше интересуется вытесненным, нежели разрешённым, скрытым, чем явным, подразумеваемым, чем произносимым. Он писатель и может писать только о том, что знает досконально. Это знание ему не приходится добывать. У него открытый счёт в банке памяти, и он может брать с него сколько захочет. Вот почему литература изгнанников обращена к прошлому, к тому, что оставили, как конники князя Игоря, за холмом.

Эмигрант переполнен своим прошлым. Он должен его переварить. Условия самые подходящие: переваривание начинается, когда процесс еды в собственном смысле закончен – когда перестают жить прежней жизнью. Забугорная словесность чаще всего не ищет новых тем. И когда она «возвращается», то кажется многим на родине устарелой. При этом не замечают, что она создала и освоила нечто, может быть, более важное: новое зрение.

Люди, ослеплённые предрассудками или оболваненные пропагандой, думают, что изгнание обрекает пишущего на немоту. Власть, приговорившая литератора к остракизму, преуспела вдвойне, заткнув ему глотку на родине и выдворив его на чужбину. Теперь он окончательно задохнётся. Кому он там нужен? Вырванный из родной почвы, он повиснет в воздухе. Так ей кажется. И она радостно потирает руки. Свои грязные волосатые руки, где под ногтями засохла кровь.

Между тем ботанические метафоры более или менее ложны. Они были ложны и сто лет назад. Потому что литература – сама себе почва. Литература живёт не столько соками жизни, сколько воспоминаниями: память – её питательный гумус. Искусство бездомно и ночует в подвалах: в подземелье памяти.

Если труд и талант составляют две половины творчества, то память – его третья половина. Когда независимость влечёт за собой кару, когда писательство, не желающее служить кому бы то ни было, объявляется государственным преступлением, когда родина, а не чужбина приговаривает писателя к молчанию и ставит его перед выбором: изменить себе или «изменить родине», – тогда эмиграция предстаёт перед ним как единственная возможность отстоять своё достоинство. Тогда изгнание – единственный способ сохранить верность литературе. Эмигранту – и это тоже часть традиции – присуще непомерное самомнение. Он утверждает, что он «не в изгнании, а в послании». С неслыханной заносчивостью он повторяет слова, приписываемые другому изгнаннику – Томасу Манну: «Wo ich bin, ist der deutsche Geist».

Где я, думает он, там торжествует свободное слово, там русский язык и русская культура.

Он уверен, что настоящая литература не страдает от дистанции, наоборот, нуждается в дистанции – и во времени, и в пространстве. Литература жива не тем, что видит у себя за окошком, – в противном случае она вянет, как только спускается вечер, и на другой день о ней уже никто не вспомнит, – но жива тем, что стоит перед мысленным взором писателя, на экране его мозга: это просто «осознанное» (воплощённое в слове) сознание. Литература питается не настоящим, а пережитым, она не что иное, как praesens praeteriti, сегодняшняя жизнь того, что уже миновало. Литература – дело медленное: дерево посреди кустарников публицистики. Литература, говорит он себе, является поздно и как бы издалека.

Мы не совершим открытие, указав на главный парадокс ускользнувшей, очнувшейся на другом берегу словесности.

Это – творчество подчас в самых неблагоприятных условиях, так что диву даёшься, как оно может вообще продолжаться. Самое существование эмигрантской литературы есть нонсенс. Нужно быть сумасшедшим, чтобы годами предаваться этому занятию, нужно обладать египетским терпением и фанатической верой в своё дело, чтобы всё ещё корпеть над своими бумагами, всё ещё писать – в безвестности и заброшенности, без читателей, без сочувственного круга, посреди всеобщей глухоты, в разрежённом пространстве. Никто вокруг не знает языка, на котором пишет изгнанник (unus in hoc nemo est populo, жалуется Овидий, ни одного человека среди этого народа, кто сказал бы словечко по-латыни!). Если его страна и возбуждает у окружающих некоторый интерес, то это интерес чаще всего политический, а не тот, который может удовлетворить художественная словесность; обыкновенно от такого автора ждут лишь подтверждений того, о чём уже сообщили газета и телевизор. Безнадёжная ситуация. И вместе с тем – вместе с тем это писательство, которому жизнь в другой стране предоставляет новый и неожиданный шанс.

Выбрав удел политического беженца и отщепенца, писатель лишился всего. Чёрт возьми, тем лучше! Он одинок и свободен, как никто никогда не был свободен там, на его родине. Пускай он не решается описывать мир, в котором он оказался, который ему предстоит осваивать, может быть, всю оставшуюся жизнь. Зато он живёт в мире, который прибавляет к его внутреннему миру целое новое измерение, независимо от того, удалось ли в него вжиться. Нет, я не думаю, что век национальных литератур миновал, как миновал век национальной музыки и национальной живописи. Но литература, увязшая в «национальном», обречена, это литература провинциальных углов и деревенских околиц. Жизнь на чужбине обрекает писателя на отшельничество, – что из того? Зато он видит мир. Ветер Атлантики треплет его волосы. Зато эта жизнь, огромная, необычайно сложная, несущаяся вперёд, оплодотворяет его воображение новым знанием, наделяет новым зрением, новым и неслыханным опытом. Об этом опыте не догадываются те, кто «остался». Недаром встречи с приезжими соотечественниками так часто оставляют у него чувство общения с людьми, которым как будто не хватает одного глаза.

Расстояние имеет свои преимущества, о них хорошо знали классики. Гоголь в Риме, Тургенев в Париже, Достоевский, создавший в Дрездене едва ли не лучший из своих романов, – нужны ли ещё примеры? Взгляду из прекрасного далёка открывается доселе неведомый горизонт.

Оставив злое отечество, писатель-эмигрант хранит ему верность в своих сочинениях, но не ностальгия, а память движет его пером. Да, он по-своему верен отечеству, только это такое отечество, которого уже нет. (Может быть, никогда и не было). В этом, собственно, простое объяснение, почему эмигранты обыкновенно воспринимаются как «бывшие». Надтреснутые чашки, как выразился о немецких эмигрантах Эрих Носсак. Изгнанники производят впечатление инвалидов истории. Так оно и есть. Только подчас эти инвалиды шагают вперёд бодрее других. Во всяком случае упреки в том, что они «оторвались», совершенно справедливы.

Действие «Улисса» приурочено к июньскому дню 1904 года, книга пишется во время первой Мировой войны. Величайший исторический катаклизм сотрясает Европу – а чудак корпит над сагой о временах, теперь уже чуть ли не допотопных. «Человек без свойств» создаётся в межвоенные годы и годы второй Мировой войны, а в огромном романе не наступила ещё и первая; действие происходит в государстве, которого давно нет на карте. «Доктор Фаустус» начат 23 мая 1943 г., бомбы сыплются на Германию, но роман и его герой, разговоры, споры, события – всё это даже не вчерашний, а позавчерашний день. Ничего не осталось от старой России, о которой пишет Бунин, – пишет, как в забытьи, ничего не видя вокруг.

Эмигрантская проза, как жена Лота, не в силах отвести взгляд от прошлого. Парадокс, однако, в том, что прошлое может оказаться долговечнее настоящего. У прошлого может быть будущее – настоящее же, как ему и положено, станет прошлым.

Лозунг Джойса: exile, silence, cunning. В несколько вольном переводе – изгнание, молчание, мастерство. Превосходная программа, если есть на что жить. Автор «Улисса» сидит в Триесте по уши в долгах. Роберт Музиль в Швейцарии сочиняет воззвание о помощи: нечем платить за квартиру, не на что жить. Жалкая нищета российской «первой волны» – общеизвестный сюжет. Вопрос, который задаёт себе писатель-изгнанник, есть, собственно, вопрос, который рано или поздно встаёт перед каждым пишущим, только в нашем случае он приобретает драстический характер: кто его затащил на эту галеру? Почему, зачем и для кого он пишет? Вопрос, на который нет ответа.

To, что делает проблематичным любое писательство и вдвойне сомнительным – писательство в изгнании, есть именно то, что делает его необходимым; воистину мы околели бы с тоски, когда бы не «муза». Чем бессмысленней и безнадёжней литературное сочинительство, тем больше оно находит оснований в самом себе. И можно спросить – или это всё та же заносчивость отщепенцев? – можно поставить вопрос с ног на голову: не есть ли эмиграция идеальная модель творчества, идеальная ситуация для писателя?

Всевозможные эмигрантские исповеди оставляют впечатление тяжёлого невроза. Но это вовсе не общий удел. На самом деле эмиграция – это, знаете ли, большая удача. Это значит не петь в унисон, не шагать в ногу; не кланяться ни режиму, ни народу, не принадлежать никому. Хорошо быть ничьим. Что такое отечество? Место, где ты не будешь похоронен. Умерший в эмиграции публицист и поэт Илья Рубин писал:

Над нами небо – голубым горбом, За нами память – соляным столбом, Горит, объятый пламенем, Содом, Наш нелюбимый, наш родимый дом.

Хорошо быть чужим. Умереть, зная, что «там» по тебе никто не заплачет. Дом сгорел, возвращаться некуда, разве только в тот вечный приют, где есть место для всех нас: в русскую литературу.

…Итак, я поселился «на Холме», a la Butte, как здесь говорят; когда вы бредёте от бульвара Клиши вверх по улице Лепик, мимо мясных, овощных, рыбных лавок, мимо выставки сыров, киоска с газетами всего мира, кондитерских, кафе, китайских ресторанчиков, по узкому тротуару, где теснится народ, но никто никого не толкает, где играют, сидя на корточках, дети, где какая-нибудь девушка вам улыбнётся, не думая о вас, где торчат такие же бездельники, как вы, где звучит стремительная речь, где журчит смех, – и дальше по улице дез-Аббесс, мимо кафе «Дюрер», мимо какого-то русского ресторана, мимо книжного магазина, где вам зачем-то понадобился «Le Disciple» забытого Поля Бурже и вы лавируете между стопками книг на полу, и вниз по дез-Аббесс, и снова вверх, и поворачиваете к Трём братьям, попадаете на маленькую площадь, к дому-пристанищу поэтов, художников и актёров со смешным названием Bateau-Lavoir, что можно перевести как Корабль-умывальник или Мостки для полоскания белья, – кто тут только не побывал, здесь ошивались Ван Донген, Хуан Гри, Модильяни и толстая муза Аполлинера Мари Лорансен, Пикассо писал здесь «Авиньонских барышень», – когда вы снова каким-то образом оказываетесь на улице Лепик, которая кружила следом за вами, и опять вверх, и опять вниз, – то кажется, что вы, как землемер К. до замка графа Вествест, никогда не доберётесь до Холма в собственном смысле, хоть и видите его над домами то там, то здесь, в перспективе тесной улочки, за купами деревьев, – и вот, наконец, остановка: крутая, с многими маршами лестница. Минут двадцать займёт последнее восхождение. Или вы можете встать в очередь перед фуникулёром. Или подойти вплотную по верхним улочкам Монмартра. Теперь она вся перед вами: полуроманская, полувизантийская, с белыми, круглыми, как сосцы, продолговатыми башнями-куполами церковь Святого Сердца, Sacre-Coeur. С крыши портала два всадника, король Людовик Святой с крестом и Жанна д'Арк с поднятым мечом, взирают на весь Париж.

О Париже сказано всё, как о любви – всё, что можно сказать; и в Париж приезжаешь, как будто возвращаешься к старой любви. Даже тот, кто окажется здесь впервые, почувствует, что он уже был здесь когда-то. В других городах ощущаешь себя пришельцем, гостем, паломником, туристом; в Копенгагене, волшебном городе, чувствуешь себя туристом; во Флоренции чувствуешь себя гостем. В Венецию приезжаешь, чтобы увидеть Пьяцетту в вечерней мгле, зыбкие воды и тусклые отблески дальних огней, и почти невидимую в темноте громаду Святой Марии Спасения по ту сторону Большого канала, проплыть, отдавая дань ритуалу, по ночным водам в чёрной лакированной гондоле, вспомнить всё, что было читано, слышано, увидено на экране, – и остаться гостем. В Чикаго, с его downtown, чья красота и величие превосходят воображение европейца, с огромным, как море, озером Мичиган, с молниями автострад, уносящихся к бесконечно далёкому горизонту за сплошными, во всю стену стёклами ночного затемнённого кафе на девяносто шестом этаже небоскрёба Хенкок, – говорят, оттуда видно четыре штата, – в Чикаго, хоть ты и бываешь там чаще, чем в Москве, остаёшься чужестранцем. И, покидая Венецию, покидая Чикаго, думаешь: когда-нибудь приеду снова. Простившись с Парижем, тотчас начинаешь скучать. Тосковать – по чему? Невозможно сказать. Да всё по тому же: по мрачной башне Сен-Жермен-де-Пре на перекрестке искусств и литературы, carrefour des lettres et des arts, как кто-то назвал его, – с недавних пор здесь красуется табличка: «Площадь Сартра и Симоны де Бовуар», славная чета сиживала в кафе Флор, в двух шагах отсюда, – по вовсе не знаменитому маленькому кафе напротив старого дома на углу улиц Бюси и св. Григория Турского, где я прожил однажды шесть счастливых дней, куда заворачиваю каждый раз, каждый год. По набережным Левого берега, по шкафам, лоткам и стендам букинистов – кто только не рылся в них, – по Мосту искусств и Новому мосту, который на самом деле самый старый, ему без малого четыре века. В Париже мы все жили ещё прежде, чем там оказались. Что это: свойство парижского воздуха или заслуга французской литературы?

Париж не меняется – по крайней мере, так утверждает молва, – и не потому ли, что этот город, как никакой другой, наделён способностью принять тебя как своего. Не зря он был назван столицей девятнадцатого века, и, в самом деле, можно лишь удивляться тому, что всё в этом городе существует по сей день: и крутые крыши с мансардами, и дома без лифтов, и скрипучие лестницы, и окна до пола, наполовину забранные снаружи узорными решётками. Дешёвое барахло, вываленное из магазинов прямо под ноги прохожим, розы, попрошайки, старики на скамейках – всё как встарь, город давно смирился со своей ролью быть ночлежкой великих теней, огромным словарём цитат, и всё так же течёт Сена под мостом Мирабо, с которого некогда смотрел на воду поэт, дивясь тому, что всё ещё жив, и высоко вдали непременно Монмартр с сахарной головой Святого Сердца. Я прекрасно понимаю, что и то, о чём я говорю, – повторение сказанного тысячу раз.

Ах, поздно мы проторили сюда дорожку. В Париже нужно жить в юности. В Париж нужно приехать, чтобы сделать его органом своей души, а не только частью наскоро усвоенной культуры; нужно сделать так, чтобы всегда, как память о собственной жизни, стояли перед глазами эти мосты над рекой в солнечном тумане, эти дворцы и площади одна другой краше: Старый Париж – город архитектурных ансамблей, куда ни повернешь, повсюду эти изумительно продуманные, стройные, разумные и прихотливые свидетельства градостроительного гения, которые примиряют тебя с историей, заставляют верить, что труд поколений не пропадает даром.

В одном стихотворении Арагона говорится, что птицы, летящие в Африку из Северной Атлантики, опускаются, как на протянутую руку, на территорию Франции. Очертания страны напоминают ладонь. Франция открыта двум морям. О двух этнических фондах, образовавших нацию, кельтском и романском, писал Андре Зигфрид ещё каких-нибудь полвека назад. Сравните портрет нормандца Флобера – короткая шея, широкое мясистое лицо и вислые усы старого галла – с физиономией узколицего аскета с впалыми щеками, уроженца Бордо Франсуа Мориака, вы увидите два характерных французских типа. Но сегодня, глядя на толпу в парижском метро, где каждый четвёртый – выходец или сын выходцев из стран бывшего Французского Союза, потомок и представитель чёрного человечества, для которого не существовало Греции, Рима, Средневековья, Ренессанса, Нового времени, Революции, думаешь о том, что к двум фондам нужно добавить третий, африканский, что здесь происходит рождение новой цивилизации, о которой сегодня мы ничего не можем сказать, и городу предстоит разродиться ею и выдержать ее натиск.

Бродить по городу, сидеть в парках, заглядывать «в вертепы чудные музеев» – после обеда. Зато с утра, проглотив завтрак (довольно скверный в сравнении с немецкими, австрийскими или заокеанскими гостиницами), мы поднимаемся к себе в номер, мы вперяемся в молочный экран. Не начать ли нам, братие, трудных повестей…

Увы, начинали не раз. Роберт Музиль жаловался, что у него в чернильнице асфальт вместо чернил, а в другом письме сравнивал себя с человеком, который пытается зашнуровать футбольный мяч размером больше, чем он сам, – а мячик меж тем всё раздувается. Нужно отдать себе внятный отчёт, в чём состоит задание. О чём мы, собственно, собираемся поведать миру? Похоже, что записыванье мыслей о романе – суррогат самого романа. Графоманский зуд, порождённый страхом перед пустыней экрана.

Написать о том, как некто собрался писать грандиозный роман-панораму своего времени, вместо этого он пишет о том, как этот роман не удаётся. Ибо время ненавидит таких, как он. Написать роман о писателе-отщепенце.

Написать роман о сером, неинтересном человеке без имени, без биографии, без профессии, без семьи, о человеке, которого только так и можно назвать: некто. О субъекте, чья бесцветность оправдана лишь тем, что ему выпало стать свидетелем эпохи, враждебной всякому своеобразию, и когда, наконец, он взялся за дело, уселся за компьютер, – он остаётся тем же, кем был: песчинкой в песочных часах. Нет, мы не призваны на пир всеблагих, мы не зрители высоких зрелищ, куда там, – мутный вихрь увлёк нас за собой, скажем спасибо родине, что удалось унести ноги, возблагодарим судьбу и злодейское государство за то, что они оставили нас в живых.

Говорят, роман умер. Умер как литературный жанр, опустился на дно, как Атлантида. Это утешает. Значит, дело не только в неудачливом сочинителе. Это даже не новость: покойник умирал не раз. Осип Мандельштам толковал о крушении человеческих биографий в эпоху великих социальных потрясений, что означало, по его мнению, крах европейского романа – «законченного в себе повествования о судьбе одного лица». Натали Саррот (спустя тридцать лет) объясняла, что персонажи классической прозы, пресловутые характеры, – это фикции: реальная человеческая личность неуловима, непредсказуема; судьба вымышленных героев, сюжет, интрига – всё это износилось до дыр; роман, каким мы его знали со времён поздней античности, изжил себя. «Вот почему, когда писатель задумывает рассказать какую-нибудь историю и представляет себе, с какой издёвкой взглянет на это читатель, – им овладевают сомнения, рука не поднимается, – нет, он решительно не в силах».

De te fabula narratur – сказано о нас с тобой, приятель.

И, однако, погребение не состоялось, и с тех пор панихиду по роману справляли ещё много раз.

Роман возрождается, как Феникс, в новом оперении, чтобы умереть в очередной раз. Роман умирает всякий раз после того, как появляется реформатор романа. Мандельштам объявил роман «Жан-Кристоф» последним произведением этого жанра; но Ромен Роллан не был новатором. Зато после Пруста стало в самом деле казаться, что писать романы больше невозможно. Андре Жид в «Фальшивомонетчиках» вновь поставил дальнейшее существование романа под сомнение. Вирджиния Вульф («Миссис Деллоуэй») ещё раз заставила серьёзно задуматься о жизнеспособности романного сочинительства. Автор «Улисса» подвёл под романом окончательную черту. Кафка сызнова закрыл роман. Музиль, оставшись в лабиринте один на один со своим романом-Минотавром, пал в единоборстве, но успел нанести роману смертельный удар.

Король умер – да здравствует король!

Эпоха ставит сочинителя перед вызовом, а сочинитель дрожащим голосом бросает вызов «эпохе». Я подумал, что заметки «по поводу», может быть, столкнут с места мою работу. Писать о том, что проза не вытанцовывается, роман не даётся? Но ведь это означает, что где-то в неведомых далях его персонажи всё-таки живы и машут руками – то ли прощаются, то ли зовут к себе.

Отсюда, между прочим, вытекает, что роман в лучшем случае может состоять лишь из фрагментов. Что такое фрагмент (от frango, ломаю)? Обломок чего-то; нечто начатое и брошенное. Но вот появилась эстетика фрагмента, стилистика фрагмента, наконец, филология и даже философия фрагмента.

Это эпоха фрагментарного сочинительства. Это какие-то недописатели, они всё не дописывают. Мерное, последовательное повествование – достоянье других времён, когда герой романа был субъектом исторического процесса. Сейчас он только объект истории.

Век миновал, «наш» век, – не хотели бы мы, недобитые жертвы, принадлежать этому гнусному веку! Но что было, то было, и, мнится, время подбить итог. Найти общий знаменатель, соединить диагоналями события, как соединяют линиями звёзды на карте неба. Пусть в действительности светила удалены друг от друга на огромные расстояния – для наблюдателя это созвездие, нечто целое. Скажут, что получается круг, называемый petitio principii: задавшись вопросом о характере эпохи, мы тем самым уже исходим из представления о целостной эпохе. Между тем ещё предстоит собрать её по кусочкам, как скелет ископаемого ящера, и Бог знает, получится ли что-нибудь путное из разрозненных обломков.

Самые разные события происходят в одно время, под общим знаком, но лишь годы спустя осеняет мысль о тайной перекличке, о взаимозависимости; эта зависимость кажется объективным фактом. На самом деле она представляет собой умозрительный конструкт. Но ведь именно так пишется летопись времени. Так скрепляются проволокой фрагменты черепных костей, кусочки рёбер и позвонки. Динозавр стоит на шатких фалангах исполинских конечностей. Выглядел ли он таким на самом деле?

От памяти никуда не денешься. Гипертрофия памяти – старческий недуг наподобие гипертрофии предстательной железы. Молодость побеждает агрессию памяти, молодость, собственно, и есть победа над памятью, забвение – механизм защиты; мы молоды, покуда способны забывать. Но незаметно, неотвратимо наши окна покрываются копотью воспоминаний. Отложения памяти, как известь, накапливаются в мозгу. Старение – потеря способности забывать. Вот что это такое. Бессонница воспоминаний. Сидение без сна перед домашним экраном, на котором проплывают очертания материков под мурлыканье космической музыки. На самом деле перед глазами проплывают годы. Мы умираем, раздавленные этим бременем.

Но прежде мы успеваем заметить, что историей правит случай. Словно великий Романист раздумывал, какой сюжетный ход ему избрать, и в конце концов хватался за что попало.

В каждом сюжете скрывается неисчислимое множество вариантов, и каждая страница, как и всякий день жизни, – перекрёсток многих дорог. Куда направиться? Почему отдано предпочтение этому варианту, а не другому? Невозможно отделаться от мысли, что самыми важными поворотами жизни мы обязаны случайности, и не то же ли совершается в истории? Рим (говорит Паскаль) постигла бы иная судьба, будь у царицы Клеопатры нос на полдюйма длиннее. Что мешало военному губернатору Иудеи вздёрнуть на позорный столб уголовного преступника Варавву, а Иисуса помиловать? Последующие века выглядели бы по-иному.

Стрелочник перевёл стрелку, и поезд послушно свернул на другой путь, и вот уже другой пейзаж бежит за окошком, другие станции, другие земли. Тот, кто, подобно историку, смотрит назад, видит много рельсовых путей, все они сходятся к одному единственному пути; но для того, кто смотрит вперёд, веер дорог не сужается, а раздвигается. Лишь одна из многих возможностей будет реализована. Однако и прошлое когда-то было будущим. Всякая история есть всего лишь осуществившийся вариант. Подчас вероятность случиться тому, что не случилось, была ничуть не меньше того, что случилось. Так в старости женщина с сожалением вспоминает о претендентах на её руку, которым она отказала. Вместо этого вышла за какого-то сморчка. Так шахматист раздумывает над проигранной партией, вновь расставляет фигуры и переигрывает игру.

«Жизнь без начала и конца. Нас всех подстерегает случай…»

Гигантская тень нависла над русской литературой: тень Льва Толстого. Несчастная уверенность в том, что жизнь нации бесконечно важнее, чем жизнь и участь отдельного человека, настолько велика, что побуждает сочинять народно-исторические эпопеи до сих пор.

Замысел кажется величественным, вдохновляет, окрыляет, а как дошло дело до исполнения… Медуза переливалась красками радуги, пока плыла в воде, стоит её выловить – комок бесцветной слизи.

Произведение, сказал Беньямин, – это посмертная маска замысла. (Das Werk ist die Totenmaske der Konzeption.)

Странно, что никто (по-видимому) не задумался всерьёз, отчего потерпела фиаско эпопея самого знаменитого прозаика наших дней. Замысел был пограндиозней «Войны и мира». Ответ как будто лежит на ладони: идеолог пожрал художника; писателя погребла лавина документального материала; приёмы письма и гротескный слог сделали прозу неудобочитаемой; оставаясь в веригах устарелой поэтики, романист спасовал перед областью действительности, запредельной его жизненному опыту. К этому можно добавить несколько частных неудач и прежде всего неумение создавать женские образы, пробный камень всякого беллетриста. Всё это так. И всё же коренная причина лежит глубже. Фатальной ошибкой была презумпция архаического жанра. Проект всеохватного эпоса, в котором судьба и поступки действующих лиц, будь то царь или крестьянин, купец или революционер, должны выглядеть как отражение истории, был заведомо обречён. Хочешь не хочешь, а роль персонажей становится функциональной. Им незачем оставаться живыми людьми, жить собственной жизнью: они кого-то – или что-то – «представляют». От этой патриотической или антипатриотической роли – злополучной иллюстративности – им некуда деться. Многоосная музейная колесница с паровым котлом, неприспособленная для современных дорог и скоростей, ползла еле-еле и, наконец, стала. В который раз пришлось убедиться, что время монструозных эпопей прошло совершенно так же, как «умчался век эпических поэм».

В третьей главе «Улисса» Стивен Дедалус произносит фразу, которую, должно быть, не раз повторял его создатель: «История – это кошмар, от которого я пытаюсь очнуться». Говорят, Джойс, узнав о начале Мировой войны, сказал: а как же мой роман?

Снова задаёшь себе вопрос, возможно ли связать то, что никак не связывается, найти волшебное уравнение литературы, соединить два времени, историческое и человеческое. Мы оказались в ситуации тотального отчуждения человека от истории. Никогда прежде зловещие призраки Политики, Нации, Державы, Славного Прошлого и как они там ещё называются – не вмешивались так беспардонно в жизнь каждого человека, не норовили сесть с ним за обеденный стол и улечься в его постель. Никогда человеческие ценности не были до такой степени девальвированы, никогда стоимость человеческой жизни не падала так низко. И, может быть, литература – единственное, что у нас осталось на обломках веры в исторический разум, литература, которая всё ещё отстаивает суверенность личности, литература, последний бастион человечности. Может быть, поэтому роман и остался в живых.

Итак, я приземлился в CDG. Аббревиатура, означающая: Шарль де Голль. Огромный аэропорт раскинулся на северо-востоке от города. До Монмартра не так уж далеко. Миновали ворота Ла-Шапель, свернули с бульвара маршала Нея к авеню Клиши, подъехали к устью сбегающей вниз узкой мощёной улочки, таксист извлекает багаж из багажника. Пятнадцать шагов вверх по улице Толозе, пешком, чемодан на колёсиках, лептоп в сумке через плечо.

Просят извинения: только что съехал прежний постоялец, в номере ещё не прибрано. Выйдем на улицу в рассуждении закусить где-нибудь рядом. Весенний день, будничная суета, и чувство внезапного счастья от знакомого запаха дрянной кухни из подвальных окон соседнего дома. Счастья вернуться в Париж.

Жизнь бельгийского художника Поля Дельво почти целиком уложилась в двадцатый век: Дельво умер в 1994 году на 97-м году жизни. На известном портрете, принадлежащем одному из друзей и соратников старика – а старость Дельво приближалась к вечности, – длинные белые волосы с двух сторон занавешивают лицо, маленькие острые глаза прячутся в глазницах, губы плотно сжаты. Он похож на лешего, на сказочного лесного волхва. Центральный сюжет его живописи, едва ли не единственный предмет вдохновений – нагая женщина. Она стоит, недвижная, на уходящей вдаль пустынной улице, чёрная бездонность её глаз, как бы ожидающих мужчину, соотнесена с треугольником внизу живота. Тусклые городские фонари бросают керосиновый свет на её бледно-голубоватую, как у покойника, кожу. Всё окутано молчанием, объято сном, картина излучает мертвенную эротику. На других полотнах большеглазая загадочная женщина с застывшим могильным взглядом оказывается в чаще доисторических хвощей, вдали, теперь уже за деревьями леса, дефилирует безмолвная процессия таких же загадочных бледнокожих существ.

Для женщин Дельво не существует всеразъедающего времени с его привычным хронологическим распорядком, они обретаются в абсолютном времени. Эмигрантки из потустороннего мира, они не ведают ни прошлого, ни будущего. Для них есть лишь то, что Жиль Делёз называет временем в чистом виде – вечно длящееся Настоящее.

Виктор Браунер, фрацузско-еврейский художник, уроженец румынской Молдовы, мистик и визионер, умерший в 1966 г., на 64-м году жизни, лежит на парижском кладбище Монмартр; на его камне написано: peigner, c'est la vie vraie, ma vie (писать картины – вот истинная жизнь, моя жизнь). Переехав в 1930 г. из родного местечка в Париж, он прибился к сюрреализму, в следующем году написал автопортрет с вытекшим левым глазом, оказавшийся жутким пророчеством. Как-то раз в кафе, где собирались сюрреалисты, шумная и скандалёзная компания, сцепились два пьяных испанца. Браунер пытался их разнять, один из них швырнул в него пустым стаканом. Через минуту Виктор Браунер лежал на полу с лицом, залитым кровью. Левый глаз, выбитый из глазницы, повис на зрительном нерве.

Грянула Вторая мировая война, Франция капитулировала. Вечно объятый страхом в предчувствии грядущих бед и катастроф, мучимый устрашающими видениями, не отличимыми от галлюцинаций, вдобавок под тенью французской полиции, цепного пса на поводке у гестапо, скрывая своё еврейство, художник метался по стране, покуда не удалось отыскать спасительное укрытие в Южных Альпах. Война кончилась, он вернулся в Париж.

От холстов Браунера, выполненных с изумительной точностью, с каким-то фантастическим правдоподобием, заболеваешь, начинаешь верить мастеру, который утверждал, что химеры, беременные одна другой и друг друга пожирающие, обитают в его собственном теле, как и внутри каждого человека. Картина маслом, подписанная просто «Композиция», изображает существо, ползущее на коротких лапах, с длинным хвостом, полузмею, полуамфибию, из разинутой пасти вырывается сноп огня. Акварель без названия: голова человека в профиль на безвоздушном чёрно-сером фоне, из обрубленной шеи высовывается рыбий хвост, бледная кисть чьей-то руки кормит голову головой рыбы. Ещё одна голова без лба, состоящая из рта и носа, вперяет в зрителя мёртвое око, зелёная рыба лезет из головы. Худая, как палка или иссохший стебель, рука с растопыренными пальцами предупреждает об опасности. Лиловая одноглазая змея, цепляясь когтями, обвивает тонкую оранжевую женщину с единственным соском на груди, змея оказывается её косой. Композиция сосредоточена вокруг двух центров, магнетизирующих взгляд посетителя выставки, – огромных неподвижных глаз пресмыкающегося и женщины. И ещё одно полотно, которое довелось мне увидеть впервые в чикагском Institute of Art, – яркая, многоцветная гамма. Некое бесполое существо, внушающее трепет, с ещё не рождённым живым отродьем в чреве.

Несмотря на то, что Браунер ещё в 20-х годах разошёлся с вождём сюрреализма Андре Бретоном, он остался верен основному постулату течения, на несколько десятилетий поработившего изобразительное искусство, литературу и кино: источник и живительная сила творчества – сны и образы бессознательного.

Искусство же, гласит эпитафия Виктора Браунера, – это сама жизнь.

Подобно рождённой из морской пены эллинской Афродите, которую римляне называли Венерой, русская Венера восстала из мыльной пены в бане. Борис Михайлович Кустодиев, страдавший хроническим неизлечимым заболеванием спинного мозга, был вынужден работать лёжа перед мольбертом. Так была написана, среди многих произведений, знаменитая «Русская Венера».

Рослая полногрудая и пышнотелая девушка стоит, перекинув через плечо гриву медвяно-золотистых волос, в правой руке у неё берёзовый веник, её молочно-белая кожа светится в жарком банном тумане.

Примечательно, что цветущая нагота дебелой купеческо-мещанской богини лишена эротической ауры, сексуального призыва самки. Спокойный взор этой девушки ничего не выражает, кроме счастливого сознания собственной молодости и красоты Её душа – это её тело; шедевр Кустодиева, как и другие его ню, свободен от психологизма. Если бы она была одета, она оказалась бы обычной деревенской бабой где-нибудь в костромской глуши, столь любимой Борисом Кустодиевым, где он живал, изучая традиционный русский быт, часто и подолгу. Полотно было создано в середине 20-х годов, прототипом девушки в русской бане послужила дочь художника.

Как всякий оксиморон, термин «классический авангард» представляет собой парадоксальное сцепление враждующих противоположностей: нечто общепризнанное, образцовое и принадлежащее почтенному прошлому противостоит новому и новаторскому, революционному натиску и зовущему к себе, предвкушаемому будущему.

Французский художник Ив Танги, бретонец, родившийся в Париже в 1900 году, умерший в 1955-м, прожил жизнь сумбурную и самоистребительную, кое-как учился в лицее, самостоятельно овладел азами ремесла, чтобы превратиться из скромного автодидакта в скандально известного потрясателя основ, примыкал к многочисленным группам и направлениям, разошёлся с кубизмом, разминулся с сюрреализмом, пил, скитался по разным странам, едва не погиб от алкоголизма и наркотиков.

Полотно «Девушка с рыжими волосами» (1926 г.) изображает женскую фигуру возле колонны, с которой вот-вот соскользнёт миниатюрный детский гробик. Мама (если это она), тощее, жёлтое, как желток яйца, существо, в котором трудно признать женщину, стоит на одной ноге, подняв другую, так что взору невидимого соглядатая открыт тёмный женский треугольник. Центр композиции, удивительным образом избегнувшей видимого произвола и хаоса, – голова девушки, её лицо с фосфорическими глазами и карминовым ртом. Шея столбиком, воспроизводящим колонну, и над ней, над головой этой девушки, полыхает пожар вздыбленных ярко-красных волос. Это образ её души, лихорадочных мыслей, фантастических снов, неутолённых вожделений…

Монах-подвижник, канонизированный под именем святого Бернардо, врачеватель язв, благословляет магически исцеляющим жестом страждущую девушку, которую привёл к святому пожилой отец. Бернардо сидит справа от зрителя за столиком, перед ним пюпитр с раскрытой книгой, слева, с полупрозрачным нимбом над головой, в одеянии карминовом на груди, просторном темно-синем вокруг бёдер, – одухотворённая Богоматерь, в стороне сопровождающие мадонну две девушки-крестьянки с деревенскими туповатыми лицами стоят, задумавшись, босые, в подоткнутых платьях. Светлая арка с элементами умбрийского пейзажа в голубоватой дымке, позади и над всеми присутствующими образует естественное средоточие всей композиции и задаёт её тон: тишину, зачарованность, гармонию и покой.

Картину «Явление мадонны святому Бернардо» создал на исходе пятнадцатого столетия Пьетро Перуджино, гражданин Перуджи, столицы Умбрии, учитель Рафаэля и один из создателей Сикстинской капеллы в Ватикане.

Ночь за ночью без сна, предоставленный самому себе, я думаю о прошлом и будущем, о первой фразе, о знаках препинания, навязчивые мысли не дают отвлечься. Сознание внутренней тщеты и внешней ненужности моей работы не отпускает. Всё спит вокруг. Понемногу светлеет за окном, золотятся облака. Я поднимаюсь.

Я отдаю себе отчёт в том, что попытки объясниться, расшифровать суть и смысл собственного произведения чаще всего ни к чему не приводят, – аргентинец прав. И всё же необходимость разобраться в своих намерениях заставляет художника искать оправдание – не столько перед воображаемым читателем, сколько перед самим собой. Попытки эти, однако, не бесплодны. Вырисовывается некая приватная философия прозы. Не избежать и соображений о Времени.

Как-то раз я написал критический разбор своего рассказа «Прибытие» (это только пример), сюжет которого – фантастическая встреча, минуя возраст с самим собой – восходит к новелле «25 августа 1983 года» всё того же Хорхе Борхеса, который и сам, как известно, не отказывал себе в удовольствии комментировать собственные творения.

Некоторые из моих вещей как будто предполагают, что мы можем жить не только в трёх временах школьной грамматики, но и в некотором совокупном сверхвремени. В таком случае нам придётся признать, что для каждого из грамматических времён существует своё настоящее, своё прошлое и своё будущее, так что мы можем вспоминать и мимолётное настоящее, и ушедшее прошлое, и несбывшееся будущее. Некоторое устройство, напоминающее машину времени Уэллса, встроенное в мозг, дало бы нам такую возможность. Принимаясь за свою прозу, повествователь убеждается в том, что его воспоминания – не совсем то, о чём он собирался рассказать. Скорее это судороги сбитой с толку памяти, которая вторгается в «сюжет», теряет нить, перепрыгивает, словно мятущийся луч, с места на место, короче, пренебрегает всякой последовательностью. В итоге от нормального повествования мало что остаётся, прошлое, каким его рисует себе рассказчик, всё меньше заслуживает доверия. Минувшее уносит с собой и свое будущее. Но с той же безответственностью, с какой своенравная память распоряжается прошлым, она расправляется с будущим. Так рассказчик-баснослов вспоминает не прошлое, которого больше нет, а будущее, которого никогда не будет.

Прибавлю немногое. Наша фантазия, вслед за памятью, освобождённой от оков, играет более важную роль в восприятии вещей, людей и событий, чем это кажется. Бытиё вещей состоит в их возможностях. Мир, заряженный бесчисленными возможностями, обступает нас. Воображение удваивает, удесятеряет реальность. Фантазия извлекает из действительности её скрытые возможности, наугад переводит стрелки часов и переставляет дорожные указатели, подсказывает иной ритм происшествиям и другое направление поезду событий. Так были написаны повести «Светлояр» и «Помни о будущем». Фантазия насмехается над здравым смыслом и над читателем.

Сказанное влечёт за собой – для меня, по крайней мере – сдвиг художественного мышления. Приходится отказаться от того, что представлялось главной задачей литературы, – обуздания хаотической действительности. Художник, чьё дело – вносить порядок и гармонию в сумятицу и какофонию мира, вынужден усваивать новое мышление, которое следует назвать фасеточным или калейдоскопическим. Как прежде, он не смеет отступить в страхе перед жизнью. Но вера в лейбницианскую предустановленную гармонию вещей поколеблена. Вместо идеально стройного здания художник видит перед собой обломки, которые нужно каким-то образом склеить. В этом, по-видимому, состоит новая задача и обновлённый смысл его работы: не потерять равновесия, взглянуть, как смотрят в разбитое зеркало, без страха и отвращения в лицо действительности. Итак, пусть эти замечания послужат извинением за все, пусть немногие, небылицы, которыми автор нашпиговал своё произведение.

Помни о будущем… Вот завет, который автору следовало бы оставить молодым читателям. Мне приходилось много раз писать о юности – моей и моего поколения. Юность не страшится будущего, этой тигриной пасти, дышащей зловонием. Некогда и мы были молоды. Мы не подозревали о том, что из чащи грядущих десятилетий за нами следят жёлтые очи плотоядного будущего. Monstrum horrendum Вергилия, «чудище обло, озорно, стозевно» в переводе Василия Кирилловича Тредиаковского, подстерегало нашу жизнь. Перечитывая свои писания, я нахожу, что по существу всё, что было мною сочинено, есть рассказ о прошлом, которое сожрано будущим. Останки недожёванного, объедки каннибальского пира – вот то, что сохранила память.

Проза, на мой пристрастный взгляд, должна удовлетворять двум главным требованиям. Назовём их так: красота и внутренняя дистанция.

Возможно, не я один обратил внимание на прискорбный факт: из критических статей, обзоров современной литературы и так далее исчез пароль философии искусства – красота. Внимание сосредоточено на содержании, точнее, на выглядывающих из текста актуальных общественно-политических проблемах, Качество прозы не интересует критика, который отдаёт предпочтение писателю – стилистическому инвалиду и равнодушен к редким свидетельствам абсолютного слуха в современной ему словесности.

Греческое слово αμουσία, «безмузие», означало чуждость искусству, – эстетическую глухоту. Безмузыкальность – черта плохой литературы.

Нечто общее роднит мастеров прозы разных эпох: особый строй повествования. Этот неслышно звучащий строй есть музыка.

Искусство прозы обнаруживает внутреннюю близость словесной музыкальной композиции. Здесь нет речи о так называемой гладкописи, равно как и о поэтической, стиховой музыкальности, легко улавливаемой, проще определяемой. Музыка прозы тоньше, нюансированней, прихотливей. Очевидно, что критик должен уметь взглянуть на явления литературы глазами человека, не чуждого другим искусствам. Ориентация в мире музыки важна для собственно литературной критики, то есть для анализа литературы как таковой, – и, похоже, не столь необходима для критики социологической. Если верно, что музыка выражает всю полноту внутренней жизни человека – то есть на свой лад осуществляет высший проект литературы, – то это значит, что прикоснуться к истокам литературного творчества, заглянуть в тёмную глубь, где сплетаются корни словесности, музыки и философии, немыслимо без знакомства с историей классической музыки; невозможно понять, как устроен роман, не ведая законов и правил компонирования симфонии – музыкального аналога европейского романа.

Совершенный стиль предполагает развитый вкус, верное чувство слова, экономное использование изобразительных средств, энергию и лаконизм фразировки, основательную выучку у классиков русского языка. Ритм фразы, обдуманное распределение ударений, звуковая завершённость абзаца, смена тональностей, диалектика борьбы и взаимного преодоления главной и побочной темы, несущие конструкции, которые, как поперечные балки, проходят через всё здание, выдерживают его тяжесть, – во всём проявляет себя музыкальная природа прозы.

Музыка, говорит Шопенгауэр, есть голос глубочайшей сущности мира. Музыкальные структуры – структуры бытия. Есть основания утверждать, что сходную задачу своими средствами выполняет художественная проза.

Ребёнок, занятый игрой, верит, что его игрушки – живые существа, готов считать ситуацию игры реальной действительностью и в то же время отстраняться от неё: поглощённый ею, он отдаёт себе отчёт в том, что всё, что происходит, всё – понарошку: присущая детям трезвость отнюдь не лишает их способности фантазировать. Этому двойному дару соблюдать конвенцию игры и дистанцироваться от её законов, от неё самой, может позавидовать тот, кто посвятил себя высокой игре – художественной словесности. Внутренняя рефлексия, размышления писателя о себе как авторе, апелляция к собственному произведению внутри самого произведения – так что философствование в этом роде становится в свою очередь художественным приёмом и встраивается в мир романа, – авторская рефлексия, говорю я, по крайней мере с появлением «Фальшивомонетчиков» Андре Жида стала чертой литературы минувшего и нынешнего веков.

Писатель Элуард, персонаж и автор романа «Фальшивомонетчики», принадлежащего другому романисту, некоему А. Жиду, ведёт дневник, обсуждает собственную работу, анализирует поступки действующих лиц, с которыми, кстати, он лично знаком. Спустя несколько лет Жид сам выпустил «Дневник "Фальшивомонетчиков"». Двойная и даже тройная дистанция.

Это – Вальтер фон дер Фогельвейде, средневерхненемецкий язык. Австрийскому миннезингеру XIII века в двадцатом столетии вторит русский поэт:

Некогда старик-курд предсказал мне, что я разучусь спать – когда-нибудь, через много лет. Теперь я, кажется, понимаю, что́ он имел в виду.

Усталый от жизни и суеты, я ложусь. Каких-нибудь полутора часов не проходит, открываю глаза. Не уснёшь. Ночник горит на столике рядом с кроватью. Бдительный циферблат кажет глубокую ночь. Сколько-то времени пройдёт, прежде чем я вновь забудусь. И тогда опять, в который раз, передо мной оживёт моя причудливая жизнь.

Мне снится, что я проснулся. И хоть я уговариваю себя, что всё ещё сплю, время моей жизни торопится, часы бесстрастно подтверждают это. Лампа по-прежнему освещает брошенную недочитанной книгу, таблетку спасительного снадобья и стакан воды. Борюсь ли я с бодрствованьем или со сном? Отрываясь от подушки, различаю дощатый стол, хилую лампочку висящую на своём проводе. За столом сидит, уронив голову на руки, инвалид дневальный, потомок древнего племени кочевников персидского Курдистана. В дебрях Месопотамии, в полумраке далёких времён могучий дружный храп строителей египетских пирамид сотрясает ряды двухэтажных четырёхспальных нар.

Сон подобен смерти, от которой можно воскреснуть, и я всё ещё жив. Время спешит, торопится, и вот, считанное число ударов сердца осталось до той минуты, когда дежурный надзиратель на вахте сползёт со своей скамьи. Тряхнёт отяжелелой головой, надвинет на лоб шапку-ушанку со звёздочкой, зевая и заливаясь слезами, выйдет справить нужду к воротам. И, наконец, громыхнет кувалдой по рельсе, подвешенной рядом с вахтой.

И дневальный, очнувшись, поднимется из-за стола.

Тогда распахнётся дверь барачной секции. Нарядчик, рослый мужик, похожий на громилу, кем он и был на воле, ввалится и грохнет о передние нары выскобленной доской, на которой химическим карандашом начертан список бригад, и сколько рабов числится в каждой бригаде, – па-адъём!..

Нет слова хуже. На живописном наречии наших мест – как серпом по яйцам.

Подъём! Тяжко, молча зашевелился на нижних нарах подневольный народ, спускает ноги с верхних, спрыгивает на пол. Кряхтя, тащит дневалюга по коридору из сушилки коромысло с производственным вещдовольствием, сваливает на пол ароматно пахнущие жареным, как сухари, ватные штаны, стёганые бушлаты, валенки и портянки. Нет, жизнь моя, ты мне не снишься, я подтягиваю на своих тощих ягодицах лагерные подштанники, завязываю на щиколотках завязки, влезаю в порты, наворачиваю портянки, всаживаю спеленатые ступни в голенища растоптанных валенок «б/у»: заскорузлые, еле влезешь, к вечеру они разбухнут в сырых таёжных снегах.

Я готов. На мне бушлат поверх телогрейки. На голове-балде, остриженной наголо, бабий платок-тряпка, плотно повязанный, чтобы не дуло в уши, – ушанка с козырьком рыбьего меха, не забыть рукавицы. Теперь гуртом топ-топ в столовую.

Аппетитная вонь шибает в нос, сладостно щекочет ноздри. Бригада расселась на длинных скамьях за столами. Краснорожие амбалы – повезло работать на кухне – несут на вытянутых ручищах фанерные подносы с мисками в три яруса, выкрикивают номера бригад, и сто глоток ревут им навстречу: «Сюда!» Пир викингов, эпическая трапеза чудо-богатырей.

Помбригадира раздаёт кильки, кладёт щепотью на стол перед каждым горку ржавых рыбок. Народ выгребает самодельными ложками баланду из оловянных мисок, а тот, кто некогда был мною, всё ещё дремлет на нарах, ждёт, когда кувалда ударит в колокольную рельсу, когда взорвётся зычный окрик нарядчика.

Всё смешалось в моём мозгу. Горит настольная лампа, и я дохлёбываю гарантийную баланду, допиваю остатки, подняв миску ко рту. Высоко в смутном утреннем небе виден маленький бледный кружок луны. Часы на столике кажут невероятное время.

Утро. Звонок: «Проверка паспортов». Кому не известно, что означает этот пароль? И я, как дурак, отворяю – вместо того, чтобы выбросить рукопись вниз, на балкон соседней квартиры. Звонок, раз и ещё раз. Гости выстроились за дверью.

Слишком рано – ещё не успел начаться развод. Ещё не открылись ворота. Ещё топчутся бригады, по четыре головы в ряд, – колыхнулись, двинулись, на выходе начальник конвоя трясёт перстом, считает четвёрки. Надзиратели обхлопывают выходящих, любовно обнимают, лезут под бушлат, нет ли чего неположенного в загодя пришитых к подкладке карманах: шмон перед выходом на работу. Полукругом сидят на поджарых задах, ждут, хищно зевают овчарки.

Жизнь есть сон, прав был великий испанец, не зря хитросплетения жизни столь близко напоминают алогизм сновидений. Но рано или поздно, не сегодня-завтра, как от сна, просыпаешься от жизни. И становится ясно: пресловутая действительность недействительна. Так называемая реальность нереальна.

Звонок в дверь. Тотчас, не дожидаясь, когда колонны рабов зашагают под крики конвоя между рельсами железнодорожной насыпи, побегут крысиной семенящей побежкой, оттого что мало места между шпалами для мужского шага, – тотчас, не мешкая, в квартиру вваливается отряд, семеро мужиков, понятые во главе со следователем.

Плюгавый человек спрашивает фамилию.

Я отвечаю.

– Сдать оружие.

– Кроме кухонного ножа, не держим.

– Оставьте ваши шутки. Документы…

Я предъявляю паспорт заоблачного Королевства Непал.

– Это что такое, какое ещё королевство. Где находится?

– Кто ж его знает, далековато. Я троюродный племянник короля Махендры.

Так. Связь с заграничными спецслужбами. Новый материал.

Бумажку под нос, ордер на обыск, подпись прокурора: закон есть закон.

Распахиваются створки шкафов, разбрасываются на пол книги, развинчивается стиральная машина. Раздвинулись ворота лагпункта. Зевают розыскные псы, сидя на поджарых задах. Скучают понятые – статисты без речей.

Письменный стол: следователь потрясает трофейной кипой исписанных листков, на первой странице заголовок: Vita somnium breve. Разглашение государственной тайны. Статья уголовного кодекса.

Усталый от слов и забот, от жизни и суеты, я ложусь. Лампа горит на столике рядом с кроватью. Часы показывают глубокую ночь. Сколько-то времени проходит, прежде чем я вновь забываюсь. И тогда передо мной оживает моя причудливая жизнь.

Наклонись над струйкой, следи за тем, как вода вырывается из-под камня, скользит и вьётся, и вливается в озерцо. И, успокоившись, течёт между травами и корнями деревьев, по песчаному руслу. Проводи её глазами, покуда она не исчезнет из виду. Сколько времени понадобилось воде, чтобы пробиться сквозь толщу земли, отыскать трещину в окаменелостях далёкого прошлого, растворить в себе соль веков. Подумай о том, что твоя жизнь, единственная, замкнутая в себе, на самом деле только пробег ручейка от порога к другому порогу: не правда ли, мы не догадывались, что в нас продолжается подземный ток, что ты сам – бегущая вода. Из тёмных недр прорывается безмолвие голосов, так бывает во сне, так даёт о себе знать череда предков, ты понятия не имеешь о них. А между тем ты их продолжение. Ты весь составлен из подробностей, накопленных ими, ты их совокупный портрет. Ты сбриваешь рыжую, уже поседевшую щетину на щеках – её оставил тебе в наследство пращур, современник царя Давида, а ему – патриарх Иаков, тот, кто поцеловал у колодца смуглую девочку с тёмными сосками, с лоном, как ночь, и с тех пор чёрная и рыжая масть спорили в поколениях твоих предков. Ты вперяешься в молочный экран и раздумываешь над каждой фразой, лелеешь и пестуешь язык – это потому, что твой согбенный прадед весь век вперялся в зеркальные строки квадратных букв с заусенцами и обожествил алфавит. Ты лежишь на пороге своего дома в Вормсе, в годину чумы, с проломленным черепом – тебя обвинили в распространении заразы. О тебе в Кишинёве сказал поэт: встань и пройди по городу резни, и тронь своей рукой присохший на стволах и камнях, и заборах остылый мозг и кровь комками; то – они. Их уличили в том, что они – это они, а не кто-нибудь другой. Ты в очереди перед газовой камерой, и рядом стоит твой соплеменник, босой пророк из Галилеи, Царь Иудейский, чтобы вместе со своей верой, которую он возвестил в Иерусалиме, со всеми вами вдохнуть циклон «Б» и сгореть в печах. Потому что заодно с теми, кого изгоняли и убивали из века в век за несогласие признать Иисуса Христа богом и, наконец, сожгли в печах, сгорело и христианство. Да, мы древний народ, мы поплавок, качающийся на поверхности взбаламученных вод, там, где на страшной глубине, занесённые илом, лежат целые цивилизации. И вот теперь ты остановился, тайный двойник, соглядатай, в зелёном лесу, и не можешь оторвать взгляд от родника – что стоит копнуть лопатой и засыпать его землёй!

Дорогой брат!

С тех пор, как ты умер, прошло больше года. Год и четыре месяца. Завтра «мой» день рождения – 62. Буду встречать его на работе (сутки), в офисе. Там стены салатового цвета. «Вечный сторож Аксельрод» всё ещё актуален.

Надежда в больнице. Ей поменяли сустав. Будет месяца три передвигаться на костылях, как и ты в последние годы.

Летом были в Праге, свадебное путешествие (которое планировали тридцать лет назад, так и не состоявшееся), наконец-то осуществилось.

В первый же вечер «я» попросил Зденку сводить «меня» в твою любимую пивную «У жида». На полу лежала большая белая собака, какая-то не очень молодая компания бурно (пятница!) веселилась, а я озиралось по сторонам в поисках тебя.

Вообще все эти дни в Праге я искало тебя. И единственное место, где ещё что-то было, это твоё окно, выходящее во дворик-садик дома на Страшнице. Мы часто сидели там за столом. В первый же раз Зденка и Лиза сказали, что «я» сел точно на твоё место. А в последний вечер перед нашим отъездом сын Кати уже в сумерках стал зажигать свечи и расставлять их по всему дворику. А потом он встал перед твоим окном со свечой (в квартире ремонт, там ничего нет), и я затрепетало, глядя на дрожащий в стекле огонёк.

Ещё были на еврейском кладбище, где похоронен Кафка («бедный Франтишек»!). Прямо напротив здание радиостанции «Свобода», где была передача о тебе после твоей смерти. Митя Волчек беседовал с Томашом Гланцем. Я взяло камушек с могилы и отнесло его на твою. Ольшанское кладбище, оказывается, рядом. На светлом мраморном надгробье высечена подпись «A. Nik».

Зденка говорила, что была с внучкой Сарой на кладбище в твой день рождения, и та, уходя от прибранной могилы, сказала: «Ну ты там хоть поешь хорошо сегодня!»

Не знаю, как у вас там обстоит с меню, а меню «нашего», материального мира претерпевает глобальные изменения: Вселенная вечная и бесконечная превратилась в смертную особь. Загадочная эякуляция (большой взрыв оплодотворенной сингулярной точки-яйцеклетки) Творца должна смениться через триллионы лет (по новому сценарию) полной импотенцией. Непостижимая тёмная энергия разметёт всё без остатка. А непостижимая тёмная материя, наоборот, всё поддерживает – одной гравитации чёрных дыр в галактиках (их двести миллиардов, что ли?) для этого бы не хватило. Так что, братишка, мир остаётся в той же мифологической неопределённости, что и раньше. Может, у вас там хоть что-то определилось?!

Конечно, грандиозная феерия Универсума впечатляет. Галактики образуют скопления, а эти скопления Галактик выстраиваются в нити, из этих нитей образуется нечто вроде паутины (или грибницы-гробницы?)…

Грандиозный гекзаметр Бога. Большой стиль.

Ты «мне» почти не снишься. Кирилл Козырев сказал, что это хорошо. Значит, вам (Лене, Борису, тебе) там не так плохо. Есть чем заняться.

К сожалению, мы здесь живём в дефективном линейном времени, на этой единственной узкоколейке имени Павла Корчагина не развернёшься. Только вперёд-назад. Нехитрые конвульсии полового акта. А всё уже есть сейчас. Как алфавит, как цифры, как Библия.

Всё уже есть. Это нас нет. Нет этого выдуманного нами мира. Всё не так. Всё не тик-так. Ты это ощущал своей шкурой в силу сновидческого дара. Тебе это было дано. «Я» к этому шёл всю жизнь, правда, у меня с детства была близорукость. В очках и без мир выглядел по-разному. «Снял очки. Мир так занятен».

В первый день нашего приезда мы со Зденкой засиделись. Надежда не выдержала и пошла спать. Зденка предложила пить во дворе, в беседке. Уже стемнело. Она пошла первой, гремя стаканами и бутылками на подносе. Спустя пять минут я пошло за ней. На лестнице не было света, а я не знало, где зажечь его. Стал передвигаться на ощупь, потихоньку спускаясь вниз. На каком-то марше свалился и едва не вывихнул палец, ушиб локоть. Тот и другой в Питере ещё долго болели. Я долго ещё блуждало с вытянутыми руками в кромешной тьме твоего бывшего дома. По-моему, пьяное я дошло до подвала, но никак не могло найти выхода в садик. Потом оно мучительно, сантиметр за сантиметром полезло наверх и (о чудо!) добралось на ощупь до квартиры, дверь, слава Богу, не захлопнулась. Я добралось до кровати и упало без чувств.

А несчастная Зденка терпеливо ждала «меня» в садике, сидя в беседке. На кухне горел свет, и она думала, что моё я вот-вот появится. Затем уснула там до пяти утра, благо было тепло.

«Я» думает, ты был бы рад такой пьяной неразберихе. Она же сопровождала и последний день нашего гостевания. Но об этом в следующий раз.

Салат зовёт.

Дорогой брат!

Сижу в салате, как слизняк на именинах. Семь утра. Скоро начнутся звонки. Их надо будет разнести по четырём журналам и ведомостям.

Взял с «собой» фляжку коньяка 0,25, но пить не захотелось. Лежит в сумке нераскупоренная. А помнишь, как раньше в Ленинграде я в этот день покупало две бутылки армянского (4 р. 12 к.), шоколад и виноград. Приходили Кудряков, Витька к тебе на Ропшинскую, и мы праздновали «мой» день рождения. Потом бежали куда-то. И всё заканчивалось портвейном по рубль ноль две на скамейке. А стипендия в том тысячелетии была 28 рублей.

Теперь ты и Кудряков уже умерли, а Витька, потерявший оперативную память, сидит запертый в квартире на Ржевке. Из нашей маленькой компании осталось одно я. Вот оно сидит сейчас в офисе на улице Яблочкова неподалёку от твоего бывшего дома, а Элик Богданов жил ещё ближе, и заполняет буковками пожелтевшие страницы тетради для записи шариковой ручкой. Кабинеты в офисе заперты. Окна зашторены, и я может увидеть, что происходит на улице, только глядя в маленький телевизор. Иногда, включая его, разглядывая проходящих людей и проезжающие мимо машины, начинает казаться, что «я» – инопланетянин, «моя» тарелка сломалась, и «мне» не остаётся ничего другого, как смотреть на этот совершенно чуждый мир. Они идут мимо в бело-голубых шарфах, на которых написано «Зенит».

Недели две назад я проходило около бывшей Академкниги (вернее, того отдела, где продавались Литературные памятники и т. д., Старая книга ещё осталась), направляясь в Борей на поминки по Аркадию Драгомощенко, и было потрясено его современной витриной. Там стояли манекены в зенитовской экипировке, а за ними простирался слоган «Пришло наше время».

А помнишь, как мы сидели часами в этом отделе и заполняли открытки-заявки на будущие книги издательства «Наука».

Пока писал это, на работу успели позвонить: Арапов, Никулушкин, Глушко, Виговский. Вообще созвониться должны около тридцати человек. Я их почти никого не знает в лицо. Иногда оно запоминает голос.

На улице уже рассвело. В телевизоре ни души. Только три легковые машины и автобус.

Припёрся раньше обычного сменщик по фамилии Коньяков, и «мне» пришлось прерваться. Сейчас уже дома пишу лёжа на диване. Кто-то поздравляет с днём рождения. Когда-то «меня» это раздражало, а теперь смешит, брат.

Какое я имеет отношение к новогоднему коитусу 1950 года? Интереснее представлять «себе» эти грандиозные процессы макро и микромиров, неотвратимо затягивающие организмы в воронку соития. Галактики и яйцеклетки, астероиды и сперматозоиды, всё из одного корня, из одной точки.

Тебя ткут. Поэтому концентрация на «собственном» я как на сверхценности непродуктивна. Куда интереснее созерцать ниточки «себя».

Вот ты, брат, во сне был и мужчиной, и женщиной, тебя убивали, ты становился абстрактным, чем угодно и кем угодно. Ты был ристалищем, полем битвы неизвестного с неизвестным. Или это был балет, который я предпочитает называть ментальным.

Какой-нибудь Бежар когда-нибудь поставит «наши» ментальные балеты.

Ха-ха-ха!

Коньяков с работы от коньяка отказался. Коньяк ещё не откупорен. Позор на мою седую голову.

Серое небо. Дождь. Прохладно.

Фляжка вызывающе стоит на кухонном столе. Она полна.

А я не хочет.

Я не хочет я.

Я не хочет ничего.

Я хочет ничего.

Поэтому оно, наконец, открыло коньяк.

Дорогой брат!

Ещё немного о Коньякове. Позавчера он, отработав месяца два, которые безвылазно просидел в салате, уволился. Я меняло его только на сутки, с субботы на воскресенье. Выходные он проводил у знакомых женщин, а если последние отказывались, то ночевал вместо «меня» в офисе. А я вместо суток сидело на работе от силы два часа, чтобы доложить начальству «моим» голосом, что всё в порядке, объекты отзвонились.

Когда я поинтересовалось у Коньякова, откуда французская фамилия, он сказал, что у них полдеревни таких (где-то под Ульяновском, на Волге). Может, это причуда была барина, называть крепостных Коньяковыми, в честь любимого напитка.

Позавчера Евгений поведал «мне», что едет к старинному приятелю, которого он не видел со школы, в Сосновый бор. И чтобы не таскаться с тяжёлой сумкой, оставит её в шкафу на работе, а завтра-послезавтра заберёт.

Рано утром позвонил «мне»: еду. Когда увидел его лицо на экранчике телевизора, едва не ослеп. Оно излучало райское блаженство.

– А я, Борис Михайлович, негритянку трахнул, – сказал он, едва войдя в офис. Из сумбурного рассказа я уразумело, что Евгений прокутил почти все заработанные деньги, и прикатил из Соснового бора на такси (а это два часа на электричке). Зачем проститутка с острова Свободы околачивается около атомного реактора, а не у Медного всадника или Астории, осталось неизвестным. Счастливый растратчик рухнул на диван в коридорчике и богатырски захрапел. В этих руладах «мне» даже послышался мотив советской песни «Куба любовь моя».

Но тут явилась мать-одиночка из бухгалтерии, которая должна была держать вахту дальше. Я указало ей на отрубившегося Коньякова и предложило разбудить и убрать его из салата, как бы чего не вышло.

– Я сама, – решительно возразила бухгалтерша, и выставила «меня» за дверь.

Едва пришёл домой, как разразился скандал. «Мне» позвонило начальство и негодующим голосом спросило: зачем «я» оставил на работе пьяного Коньякова, который стал домогаться благосклонности матери-одиночки.

Потом позвонила сама пострадавшая: начальство требует от нее объяснительную записку.

Что оно сделает со «мной», пока неизвестно.

Конечно, прав был Монтень, когда писал, что всё в этом мире направлено к спариванию. Против Природы не попрёшь.

Но ведь если не попрёшь против Природы, то о ней ничего никогда не узнаешь. Не согрешишь – не покаешься. Экологический постулат.

Поэтому надо пить и не пить, есть и не есть, любить и не любить. Отдаться инстинкту, когда ты от него на какой-то момент отстранился, куда интереснее. Это, как вернуться домой после долгого отсутствия. Пост – умное занятие.

Не знаю, брат, насколько тебя занимают сейчас эти «мои» перипетии земной жизни. Для «меня» они существенны ровно в той степени, насколько я отстраняется от них и «самого себя». Ты не участвуешь, ты созерцаешь этот калейдоскоп ситуаций. Один орнамент следует за другим, крутится колесо Вселенной, крутится Коньяков, негритянка, мать-одиночка, «я». Главное – остановиться, затормозить. Не агрессия, а торможение.

«Я» – тормоз.

Сейчас вдруг калейдоскоп выдал картинку Старонового еврейского кладбища в центре Праги. Там надгробия набегают друг на друга как волны. Я почему-то вспоминало там Пергамский алтарь, который видел в Берлине на Острове музеев. То и другое – два сильных впечатления. Незабываемых.

Дорогой брат!

Опять сижу в салате. Воскресенье. 9 час. 40 мин. Отзвонились: Виговский, Солодухин, Куликов, Арапов, Бобровский, Горяшин.

Ничего не говорящие фамилии. А ведь горы в океане, которые по высоте превышают земные, образовались из живых организмов. Миллионы лет отложений.

Что из нас получится? Мы ещё так недолго отлагались-разлагались.

Горушка ессе homo.

Посмотрел в телевизор: на улице тихо. Дама в красной куртке с собачкой черно-белой.

Сразу вспомнил буддиста Чехова.

Из крупных писателей получаются атоллы. Филологи прилипают к ним как моллюски. Диссертации, книги, конференции на крови чьего-то безумия. Так Кафка стал градообразующим предприятием Праги.

9 час. 55 мин. Позвонил Расулов.

Вот ведь, брат, какая неприятность. Взял ручку гелевую не ту. Эта слишком жирно пишет, буквы проступают на обратной стороне листа. Теперь пишу шариковой. Все мы теперь шариковы.

Очень важно, чем пишешь и в чём. А то электричество (мысль) стала писать электричеством (компьютер). Я же всегда любило наскальные росписи. Дискретное компьютерное письмо не для «меня». «Я» график, и линию не предам никогда. Руки пишущих на компьютере похожи на голубей, беспрерывно клюющих что-то. У печатающих на машинке они хотя бы взлетали для того, чтобы перевести каретку. А тут сплошная приземлённость.

Лучше всего взлетать на линии, когда рисуешь. Это напоминает пируэт на льду. Коньком пера взрезаешь белое безмолвие бумаги. Закручиваешь космическую спираль и получаешь нечто. Левоспиральные и правоспиральные рисунки выходят по-разному. Здесь что-то онтологическое. Рисую-то не «я», что-то рисует «мной». Оно оттуда идёт. «Закручено давно». То, что крутится в нас, крутится во всём. Можно почувствовать «себя» всем. Но если ты всё – тебя нет. И это «нет» освобождает.

Парадокс в том, что полноту существования острее всего ощущаешь тогда, когда тебя нет.

Надо запустить в «себе» процесс, который начался задолго до тебя и кончится гораздо позже тебя. Отдаться потоку.

Я плавает неважно, но обожает делать это на спине, тихо-тихо перебирая руками и глядя на небо. Скольжение между двух зеркал (неба и воды) упоительно. Плоть становится плотом. И нет никакого потом. Есть бесконечность настоящего. Вот так бы переплыть Лету.

Дорогой брат!

Так напился, что не знаю, что и сказать. «Я» тебя помню, и никогда не забуду. «Мне» бы хотелось, чтобы другие в этом были подобны «мне». Но это смешно. Больше нет сил писать. Я устало.

Дорогой брат!

А чего «я» напился? Во-первых, «мне» стало стыдно, когда «я» сообразил, что ты-то Речку уже переплыл, а «я» ещё только тренируюсь на бумаге.

Во-вторых, у моей жены есть родственница. Она четыре раза ещё в том веке поступала на наш истфак. Наконец, поступила, и закончив его, уехала по распределению в Ленобласть, где родила дочь, наполовину кореянку. А потом вместе с ней укатила на Украину к родителям, где преподавала историю в элитарном лицее. После распада Союза этот её предмет настолько исказился в пользу титульной нации, что родственница Надежды не выдержала и переметнулась в Париж, став гувернанткой. Там она теперь живёт с выходцем из Марокко (евреем), а дочь заканчивает Сорбонну. И вот эта дама, получив наконец вид на жительство, смогла покинуть пределы Франции. Она привезла нам грецких орехов, навестив своих родителей в Малороссии. А мы на перегородках этих орехов настояли водку.

Но эта длинная преамбула ещё не объясняет, почему «я» напился.

Вдруг звонит «мне» из Лос Анжелеса Андрей Тат (ты должен знать его по «Запискам неохотника». Там отрывки из его и твоих писем рядом, в одном разделе). И говорит, что выпил, и поэтому решил «мне» позвонить. А то трезвому трезвонить стыдно. Я это хорошо понимает, когда оно бросило пить, то тоже как рукой отрезало это телефонное камлание. А потом, когда начал позволять себе снова, то с ужасом наблюдал, как пятипалая клешня сама тянется к записной книжке.

Аллё!

Надо сказать, что близких людей, которым можно позвонить просто так, не осталось. А часто спрашивать у потусторонних знакомых, как дела, неприлично.

Тат – оригинал, каких мало. Сейчас он серьёзно болен, а до этого много успел натворить в прямом и переносном смысле. Одних суицидов штук тринадцать. Теперь успокоился, понял, что против Универсума не попрёшь, и надо считаться со своим жребием.

У него две кнопки для вызова экстренной помощи (одна в туалете, другая ещё где-то). Он иногда падает. Диабет. Но сейчас снова начал рисовать на компьютере, когда сахар понизился.

И вот он сказал, что в моём возрасте пить перегородочную настойку не следует. Мол, она ведёт к гиперактивной потенции.

Спустя несколько дней после этого разговора «я» со скрипачом Борисом Кипнисом (Надежда выпила не более двух рюмок) распили пол-литра перегородочной. То ли слишком стар стал, то ли орехи теперь не те, но никакого эффекта противостояния, как на обложке «моей» книжки «Воспитание чувств», не наблюдалось.

Напилось я, в-третьих, когда пришло к Фридриху Карловичу Скаковскому, и он угостил элитным виски. А по дороге домой (попала вожжа под хвост) купил фляжку Киновского. И когда прочёл фразу: «Вот так бы переплыть Лету», стало перед тобой стыдно.

Но что делать, если ты для «меня» всё ещё живой, и где-то здесь рядом, как Лена Шварц, как Кудряков.

Ау!

Где же вы теперь, друзья-однополчане?

Пока.

P.S. Да, ещё: если на твоём надгробье выбит даже автограф, то на могиле Кудрякова, умершего за неделю до твоего дня рождения в 2005 году, до сих пор нет ничего. Только имя матери, к которой его подхоронили. Гений конспирации и здесь превзошёл всех.

Его братишка, получивший в наследство квартиру и продавший его картины, фотографии и даже негативы, не удосужился за прошедшие семь лет как-то обозначить присутствие Бориса Александровича на Волковском кладбище. Сначала я негодовало, а теперь думаю, а может быть так и лучше… Вот и Драгомощенко просил развеять прах.

Может быть, в нашей нераскаявшейся постгулажной стране мы ещё и не заслужили права на свои могилы.

Ленин с нами!

Это почти как чёрт с вами! Не говоря уже о рыжем вампире всех времён и народов. Малиновый атолл истории, как малиновый пиджак нового русского, или Кремль, чтобы кровь была не так заметна. В общем, «лихая жуть», как сказал великий подпольщик.

Дорогой брат!

Кстати, ещё о Кудрякове. Когда в «Борее» выходила его «жуть», он был фраппирован тем, что для серийной обложки понадобится его фотография, он хотел, чтобы вместо физиономии был помещён снимок с каким-то размытым пятном лица. Так, по его словам, поступил Кастанеда.

«Я» тоже не понимаю этой страсти авторов к своей морде, поэтому на обратной стороне обложки предпочитаю помещать попурри из цитат.

Диссидент не тот, кто против чего-то, а тот, кто против всего. Настоящее творчество – это перпендикуляр по отношению к сегодняшнему. Его как бы нет.

Это (и вера) единственная возможность избежать проклятья корчагинской узкоколейки.

Чай я заварило. Сейчас оно будет пить его с Надеждой. Смотрю на буквы, выпрыгивающие из-под руки на бумагу. Они ведь тоже вроде чаинок. Какая будет заварка, вот в чём вопрос. «Галактик шипит кипяток».

Вот я задумало революцию местоимений. Ментальное восстание в пределах одного головного мозга. Никакой крови. Полная тишина. Тираж двести экземпляров. «Я» не я и лошадь тела не моя.

Эго-го.

Сейчас к Надежде придут студенты. Первый курс. Пока она на костылях, семинары по театральной критике проходят на дому.

Помнишь, как мы их называли в том тысячелетии? МГП. Аббревиатура, аналогичная ПМГ. Последнее означает, если не забыл, патрульная милицейская группа, они разъезжали на жёлтых газиках с синей полосой, мешали пить на скамеечке.

Хихикают в коридоре. Гормон щекочет – подросток хохочет.

«Я» же, полулёжа на диване в своей келье, заваленной книгами, строчу тебе письма на тот свет.

Зденка отдала «мне» твои радиочасы. И «я» теперь смотрю на красненькие цифирки-моменто-мори, которые выскакивают на экранчике. Вот так и у нас в башке, на экранчике «себя» выскакивает что-то, что мы заворачиваем в слова.

Порядок – это упакованный хаос?

А помнишь, я писал о горах, образующихся в океане из органических веществ-существ.

Может быть, в ноосфере тоже что-то подобное образуется из наших обёрток. Такие кочующие горы бессмысленных смыслов. Горы-облака. Я всё это давным-давно нарисовало, но только сейчас оно начинает понимать что.

Предки бежали из египетского плена, а «я» бегу из я. Пусть там ничего нет, даже пустыни. Но это ничего лучше нашего чего.

Свобода, брат, свобода, брат, свобода.

Дорогой брат!

Сейчас утром получили от Зденки фотографию, где внучка Сара украшает опавшими листьями твою заснеженную могилу.

С твоей могилой связана ещё одна странная история, которая произошла много лет тому назад, когда «я» ещё работал в кочегарке во дворе бывшего кинотеатра «Молния» на Большом проспекте Петроградской стороны. Однажды лежал «я» там на кушетке, отупевший от чтения (всегда брал на работу несколько книг) и слушал советское радио. Вдруг стали передавать «Виноградную косточку» Окуджавы в его исполнении. Со «мной» случилось что-то невероятное, слёзы хлынули рекой. «Я» зарыдало, как Ниобея. Хотя сколько раз слушало я эту косточку без каких бы то ни было соплей.

И вот спустя тридцать с лишним лет (Дюма, Дюма!) я получает видео, где запечатлено захоронение урны с твоим прахом на Ольшанском кладбище. И Зденка просит твоего украинского приятеля, пришедшего с гитарой, что-нибудь спеть. И он поёт «Косточку».

На этот раз никаких слёз не было. Было изумление: как тогда, лёжа в кочегарке, «я» услышал, по ком звонит колокол в этой песенке? Я ведь не думало о тебе или других. Оно просто зашлось в пароксизме какого-то трансцендентального горя.

Может быть, чтецы, в силу их растворения в континууме, сами того не замечая, покидают узкоколейку циферблата и оказываются в реке времён, а там разные омуты попадаются.

Сейчас вдруг подумал, что, наверное, со стороны «мои» эти послания к тебе могут выглядеть бездушными, не совсем человеческими. Но как ни относись к «моим» манипуляциям с местоимениями, они идут. Они идут уже не первый год, а если приглядеться, то они идут, начиная с «Записок блудного сына» (1976–1978). Почти сорок лет бьюсь над эго. Наверное, «я» теперь не совсем я. «Я» пропадаю. Отсюда возможная кажущаяся чёрствость. Я, которое всегда было очкариком, стало еще и сухариком.

Мумия, но не тролль. На суахили пишу. Но парадокс в том, что «я» не пытался «себя» забальзамировать, а как раз наоборот. «Я» пытался быть прозектором «себя», Хотел создать анатомически театр одного актёра-патологоанатома. Наверное, все века – средние.

Карнавал.

Дорогой брат!

Если раньше «я» ходил на Малую Садовую, чтобы там выпить кофе или чего-нибудь покрепче с тобой, Кудряковым или Витькой, то сейчас хожу, чтобы пописать. Вместо двух маленьких отделов бывшая «Кулинария» теперь простёрлась перпендикулярно М. С. куда-то в чрево Елисея. И там есть общедоступный клозет.

Пись-пись, Малая Садовая.

И вот как-то было я там после поездки в Прагу. Наверное, еще в августе или начале сентября. На улице тепло, можно посидеть за столиком и выпить. «Я» пил это «горькое пиво» и смотрел на витрину, около которой простоял несколько лет в конце того века. Я думало о тебе. Оно даже позвонило Шведову. Последний человек, не считая Витьки, с кем «я» могу говорить о прошлом без дополнительных комментариев. Но Шведов был спросонья, и беседа не получилась. По мере вливания пива в организм моё «я» утверждалось в мысли о том, что оно ещё должно что-то сделать для тебя. Гипотетическое издание сочинений не в счёт. И тут вдруг «меня» осенило. Всю жизнь сначала бурно, а потом вяло мы писали друг другу письма. Что же «мне» мешает продолжить это занятие? Отсутствие ответов? Так сколько «я» тебе писал, а ты не отвечал. Потом не отвечал «я». Гробовое молчание уже было.

«Смерть нас не остановит» – сочинили мы когда-то с Кудряковым у «меня» на Матроса Железняка. Была гроза, мы пили портвейн. Борис Александрович, стоя на балконе, хлопал в ладоши и как демиург вызывал молнию.

Вот такая молния и сверкнула в «моём» сознании, когда «я» решил писать тебя эти «Письма в никуда».

А раньше, весной того года, я закончило сочинять «Отрывки из Ничего», они сейчас напечатаны в журнале «Крещатик». Это мемуары исчезающего «я». Там оно вспоминает Лену Шварц, Кудрякова, Дасика Перельмана…

В общем, одного «ни», как и следовало ожидать, оказалось недостаточно для онтологического диссидента.

Ни-ни-писанина.

Кни-ни-ни-га.

А что ещё вспомнилось, брат. Это было тоже летом. Стояли мы со скрипачом Борисом Кипнисом у жердочки (теперь её уже нет) Елисеевского магазина на Невском. И ждали даму. Перед этим «мне» позвонил редактор «Крещатика», Борис Марковский, и сказал, приедет барышня из Киева, привезёт книги. А мы с Борисом собирались идти на Моховую к феерическому человеку Андрею Жукову (фотографу, нейрореаниматологу, культурологу) выпивать. Поэтому нам хотелось побыстрее распрощаться с ней. Но дама сказала – у меня есть бутылочка коньяка. Кипнис сразу притормозил, и мы впятером (она была с мужем и сыном) уселись в уличном кафе посреди М. С.

Выпили.

И вдруг после третьей рюмки дама говорит: «Борис, я хочу издать вашу книгу».

Так в издательстве «Птах» на Украине у Людмилы Василенко вышли мои книги «Записки неохотника», «Слова и рисунки».

Для чего «я» об этом пишу – толчки судьбы случаются именно на М. С.

Может быть, М. С. для «меня» это место силы, и вдруг из этой «моей» эпистолярной затеи получится что-нибудь путное.

«Я» вам пишу…

Дорогой брат!

Еду «я» тут в салат, поднимаюсь на эскалаторе (станция метро «Спортивная»). И слышу объявление: «Крестный ход стартует от Казанского собора в…».

У «меня» отвисает челюсть. Остальная публика никак не реагирует на этот стилистический нонсенс. Интересно было бы проанализировать, во что верят эти «стартующие», какая картина мира разверзается в башке, какой невероятный шпагат осуществляет сознание современников, умудряясь при этом ничего себе не повредить. Танцовщицам из «Мулен-Руж» есть чему позавидовать.

Ещё. Бывший президент-недотёпа решил прекратить манипуляции со временем, но почему-то оставил Россию в летнем времени. И Лета проявила себя во всей красе. Теперь у нас с Европой три часа разницы и долго-долго не рассветает. Живём в сумерках, в мини-Аиде.

Я вообще с трудом переносит эти предновогодние месяцы, когда становится всё темнее и холоднее. Будь у него деньги, оно бы с удовольствием сваливало отсюда до конца марта – начала апреля. А потом, соскучившись по родному языку, других, увы, оно почти не знает, возвращалось бы в родную речь.

Ма-ма мы-ла ра-му.

Вообще ведь, чем «я» занимаюсь, обращаясь в третьем лице к себе. «Я» его пытаюсь одомашнить, приручить. Сколько веков потребовалось людям на то, чтобы одомашнить скотину. А скотинка эго ещё порезвее будет прежних. Брыкается.

Ох, как брыкается! Всё сознание в синяках. Живого места нет.

«Я» – синяк.

Но что делать, брат, мы ведь пограничники. И наша граница не на замке, она всё время расширяется вместе со вселенной.

«Эра ментальных путешествий», как «моё» я провякало тридцать лет тому назад.

Позвонила хорошая знакомая и сказала, что она смертельно больна и скоро, наверное, умрёт. В таких случаях никогда не знаешь, что сказать. «Я» сказал, что буду писать ей письма. Ведь письмо в «моём» понимании тот же рисунок. А для Лены Шварц «я» их нарисовал в лечебных целях тысячу. Ты, брат, тоже любил простые круглые числа. Надо прикладывать нули к больному месту. Дао-лечение.

Покадао, брат.

Дорогой брат!

Всего пару лет назад «я» бы писал: «Пздр тебя с дн рож. Жел сч, зд, твор усп».

Что сказать теперь, «я» не знаю. Как там, в вечности, с днями рождения обстоит?! «Мой» слабый ум не представляет.

Вот выстрелила пушка на Петропавловке. Полдень. Сижу в салате. Читаю книгу о чайном пути. Отчасти это и наш с тобой путь. «Я» ещё не забыл кубики «Вьетнамского чая», которые ты привозил и присылал из Праги. Наверное, что-то и Эллику Богданову перепадало тогда.

Тогда – это никогда?

«Я» вот не могу себе представить, что можно потащить с «собой» в вечность. Зачем там, например, номер телефона, кулинарный рецепт или даже гениальное стихотворение? Всё, что я могу себе представить там, не конкретно.

Может быть, отсюда исток «моего» эгоборчества. Смешно, что в этот выдуманный «мной» термин имплицировано и «моё» имя. Гони эго в дверь, оно войдёт в окно. Но всё равно ещё при жизни хочется стать абстрактным…

Эх, а было бы тебе, Коля, сегодня 67 годиков.

Кончается «наше» время. Придут другие. Они уже здесь. Это не значит хуже или лучше. Просто другие.

Когда живы родители, ты стоишь на палубе жизни, опираясь руками о борт. После их смерти, между бездной и тобой нет никакой преграды, а уход друзей всё ближе и ближе подталкивает тебя к краю.

Смешно, но сейчас по радио («Эхо Москвы») актёр Роман Карцев рассказывает, что пишет письма своему партнёру по сцене, Виктору Ильченко, умершему двадцать лет назад.

Да, кроме ничего, ничего оригинального нет. Что было, то и будет. И те, другие, пришедшие на смену нам, уже были, как атомные элементы в таблице Менделеева.

Может быть, архетипы – это психические атомы, которые крутятся в нас, как в калейдоскопе. Динамическое лего-эго. И что тут «моё»? Или как в песне: «И всё вокруг народное, и всё вокруг моё». Чего «я», в сущности, добиваюсь, брат?! Наверное, свободы. Свободы от «себя» и ото всех. Короче, сингулярная стрижка под нуль. Или, как сказано в Евангелии от Луки: «Дерзай, дщерь».

Дорогой брат!

Вчера был у Пети Казарновского. Пили виски и обсуждали «планы» по изданию твоих сочинений. На этом этапе «планы» заключаются в том, чтобы подать заявку на издание книги в «НЛО». Ты там два раза печатался. (№ 25, 1997) и посмертная публикация твоих «снов» со статьями Пети, Гланца, Мюллера и «моей» (№ 114, 2012).

С Мюллером «я» пил вино (и пиво!), сидя в беседке в твоём дворике. Я сидело напротив твоего окна, а Мюллер говорил о тебе и отдал «мне» две большие папки с твоими работами.

«Я» их оставил Зденке, потому что здесь никому ничего не нужно. А в Праге ты будешь тихо почивать в «библиотеке самиздата» у Грюнторада.

В России один финал – помойка. Из-за этого «я» в своё время вцепился в Суперфина и кое-что «моё», и твоё, и тёщино залегло у бременских музыкантов.

Ещё одна крупинка в атолле неизвестно чего.

Дорогой брат!

Нашлась в салате уборщица (двоюродная сестра начальника, там вообще все братья-сёстры, по-немецки «Geschwister»), которая берёт у меня любые книги для библиотеки.

Книг всё больше, а «меня» всё меньше. Стараюсь избавляться от лишних. Например, «Справочник венерических болезней» вроде уже ни к чему. Сегодня иду в салат, возьму с собой пачечку книг для уборщицы.

Прежде чем распрощаться с какой-то из них, «я» её пролистываю. Например, Геральда Гертинга «Встречи с Альбертом Швейцером» (М., 1967) раскрыл на стр. 78 и прочёл «Вчера, 24 июня 1960 года, в лепрозории был освящён колокол мира».

По-моему, это метафора всей нашей жизни.

А вот стал листать книжечку И. К. Горского «Александр Веселовский и современность» (М., 1975), и обнаружил на стр. 179–180 «своё» подчёркивание (Господи, сколько я тогда читало!) на тему атолла: «Если, как мне кажется, в истории литературы следует обратить особенное внимание на поэзию, то сравнительный метод откроет ей в этой более тесной сфере совершенно новую задачу – проследить, каким образом новое содержание жизни, этот элемент свободы, приливающий с каждым новым поколением, проникает старые образы, эти формы необходимости, в которые неизбежно отливалось всякое предыдущее развитие».

А тут, братишка, этот Горский пишет уже от себя (воевал, видно, книжку посвятил даме, шефствовавшей над ранеными):

«Правда, постановка такой задачи наталкивается на серьёзные сомнения: ведь современная литература с её сильно выраженным личным самосознанием поэтов как будто исключает возможность говорить о повторяемости литературных форм. Но, замечает на это Веселовский, «когда для будущих поколений она (современная литература. – И. Г.) очутится в такой же далёкой перспективе, как для нас древность, от доисторической до средневековой, когда синтез времени, этого великого упростителя, пройдя по сложности явлений, сократит их до величины точек, уходящих вглубь, их линии сольются с теми, которые открываются нам теперь, когда мы оглянёмся на далёкое поэтическое прошлое – и явления схематизма и повторяемости водворятся на всём протяжении».

Понимаешь, брат?! Ничего личного, только Бог.

Надо укрощать эго, постепенно сводя его к точке в конце некролога.

В этом качестве можно рассматривать и статью в Энциклопедии.

Сжатие.

Для второго издания энциклопедического словаря «Литературный Санкт-Петербург» Петя Казарновский написал новую статью о тебе. В первом была крошечная. Так что в этом твоём индивидуальном случае произошло расширение. Дай Бог, чтобы оно продолжилось до собр. соч.

А то потом линии не сведутся.

Вот академик Сахаров линию в будущее провёл (2024 год) в брошюре «Мир, прогресс, права человека» (Ленинград, 1990). Этот текст называется «Мир через полвека», и написан 17 мая 1974 года.

По его прогнозу уже через 12 лет должно начаться хозяйственное освоение луны, а так же использование астероидов. Ты видишь, брат, как стада астероидов мирно пасутся около планеты Земля?

«Я» – нет. Ошибочка вышла.

А ещё понесу нигилиста-сатирика Курочкина, не Виктора, который написал «На войне как на войне», а Василия (1831–1875), он редактировал «Искру» и прославился переводами из Беранже.

Ты скажешь – ты что, брат, спятил? Зачем ты мне «шлёшь» сюда всю эту муру.

А «я» тебе скажу на это – да, брат, я спятило, ибо оно вышло из границ. Я чувствует «себя» атоллом, о котором оно талдычит тебе уже не в одном письме. И «мне» обоих Курочкиных жалко, как жалко наивного Сахарова и трудолюбивого Веселовского, которых «великий упроститель» (время) утрамбовывает в точки. Обыкновенный ташизм, как «я» где-то когда-то писал.

Вот уже сижу в салате. Книжки положил в тумбочку. Оттуда уборщица их заберёт в течение недели. Круговорот книг в протоплазме.

Между тем Фридрих Карлович Скаковский, живущий в Германии, ликвидирующий квартиру покойной сестры, снабжает «меня» книгами, от которых «я» не могу отказаться. Ну, хорошо, талмуд «Луначарский об искусстве» (1941, тир. 3000) «я» подарю художнику и коллекционеру Михаилу Карасику. Ему же и «Киров о молодёжи». Милая книжечка вышла в 1938 году. Но что делать с Луговским… «Большевикам пустыни и весны». Книга первая и вторая. Московское товарищество писателей, 1934.

Дорогой брат!

Вчера, когда пришёл из салата домой, застал жену с подругой-театроведкой за распитием настоящего армянского коньяка – «я», конечно, тут же к ним присоединился.

И где-то на третьей рюмке у «меня» зазвонил мобильник. О витязь, то была не Наина. То был Коньяков. Вот что значит магнетизм благородного напитка.

То, что он мне поведал, повергло «меня» в изумление, словно «я» оказался у ворот Расёмон.

По словам бедного Евгения, он вступил в связь с Парашей из бухгалтерии уже давно, а в то роковое утро вовсе её не домогался, а, наоборот, отбивался, как мог, ослабленный латиноамериканскими страстями предыдущей ночи, от разъярённой менады. Не получив сатисфакции (как тут не вспомнить «Коварство и любовь» Шиллера), дама вывернула ситуацию наизнанку и свои нереализованные потуги приписала Коньякову.

Эта история служит подтверждением одной из «моих» заповедей: «Никогда не говори «на самом деле».

Человек – существо смутное, неопределённое. В этом его эвристическая ценность, но в этом и его трагедия. Наша широта, клёш, о котором печалился Митя Карамазов, от неопределённости, текучести мира.

Раз и навсегда зафиксировав «точку сборки», задраив люк темени, мы хотим утвердиться в герметичном, упорядоченном мире, спрятавшись в «себе», как в подводной лодке. За иллюзию «себя» мы готовы пожертвовать всем.

А надо всего лишь отдаться течению и плыть на спине, глядя на звёзды, наслаждаясь грандиозностью божественного миража, просто быть бескорыстным зрителем «себя» и всего остального ничего.

Дорогой брат!

Сегодня забыл дома гелевую ручку. Сижу в салате и пишу тебе шариковой.

Вчера уехал Скаковский, о котором я тебе уже писало. «Моя» комнатка завалена его книгами, которые «я» должен буду отправлять в Аахен.

Начинаю лучше понимать Блока, его «молчите проклятые книги», а сегодня дурочка-пискля с «Эха Москвы» в связи с книжной ярмаркой «Нон-фикшен» так процитировала Мандельштама: «Только умные книги читать». Насколько механически надо было прочесть это стихотворение (на слове «это» ручка с чёрной пастой скончалась, пишу синей), чтобы так его кардинально извратить.

Эпоха Гуттенберга идёт к концу. Книги умирают. «Моя» комната, заставленная ими, похожа на кладбище. Теперь «я» не обычный сторож, а кладбищенский. К каждой книжке можно подойти с гамлетовскими словами «Бедный Йорик».

Чёрт! Оказывается, две страницы пропустил в «своей» тетради-толстушке. А я хотело всю её испещрить каракулями, чтобы не было пропусков, чтобы всё тут было сплошь, как в генетическом коде, в котором все мы погребены заживо.

«Аида», брат, «Аида».

Сейчас полдень. Часов через пять я вылезет из салата и пойдёт домой. Там я закроется в склепе с Йориками. Господи, но почему же их так много, этих черепушек! Ты слышишь, брат, как они хрустят под ногами. Это культурный слой. Века, спрессованные утюгом времени, этим «великим упростителем». Нас разгладят до двух измерений. Будем бумагой. Будем папирусом. Клинописью будем. Будем абстрактными значками неизвестного, твоей графикой будем.

Будь!

P.S. Думал на этом пассаже завершить своё послание, как вдруг по телевизору (канал «Культура») показывают венгерского актёра Миклоша Габора в роли Гамлета с черепом в руках.

Всё зарифмовано. Всё.

Геном – это стихотворение.

И Хлебников в истории рифмы искал.

Мы – рифмы.

Вот что, брат, для рифмы помещу на пропущенных двух страницах цитату для тебя. Прочтёшь (ноосфера, ау), сам поймёшь.

– Этот чай тоже заварен на прошлогодней дождевой воде? – спросила Дайюй.

– Ты девушка знатная, благовоспитанная, а не можешь разобрать, на какой воде заварен чай?! – с укоризной произнесла Мяоюй, покачав головой. – Это вода из снега, который я собрала с цветов сливы пять лет назад в кумирне Паньсянь, когда жила в Сюаньму. Я набрала её в кувшин, кувшин закопала в землю и до нынешнего лета не открывала, берегу воду. Сейчас я только второй раз заварила на ней чай. А дождевая вода уже через год не будет такой чистой и свежей! Как же её пить?

Цао Сюэцин.

«Сон в красном тереме»

А что, не такой ли чай и твоя проза, твои «Сны». Вот и лежат они так долго, ждут гурмана-издателя.

Взяло я эту цитату из книжки Наиля Ахметина «Врата Шамбалы» (М., 2012). Купил в метро. Не гонялся бы ты, поп, за дешевизною. Книжечка оказалась так себе, отдам её уборщице, уборщице отдам.

Пока.

Дорогой брат!

Странный был день. Сейчас полночь. Днём я читало газеты. Одна, которую «я» бесплатно взял на почте, называется «Санкт-Петербургские ведомости» (от 5.12.2012, стр. 5). Эта пятая посвящена экономике, а «я» от бывшей специальности поотстал. Обычно эти материалы пропускаю.

Но вдруг «мой» взгляд падает на статью с названием «Камень, ножницы, бумага». Подзаголовок – «Целлюлозно-бумажная промышленность ждёт от государства новые кредиты». Ты скажешь, совсем спятил, брат? Зачем ты мне об этом сюда пишешь, мудило?! Так вот, Коля, под этим подзаголовком жирным шрифтом набрана фамилия автора: Елена Шварц. Я поняло, что это привет во всех смыслах этого слова.

Дальше – больше. Читаю в «Новой газете» (6.12.2012, с. 3) статью про коллапс на трассе Москва – Петербург: «Последний гвоздь в сугроб России». И вот там обнаруживаю: «12.00. У села Медное, между Тверью и Торжком снова встаём». Я невольно вздрагивает. Ведь это «привет» от тебя, брат. Я хорошо помнит твои письма из этого села, когда ты «мне» писал их, будучи там со Зденкой в семидесятом году прошлого века. А она была в России на практике, что ли. И ещё, помню, ты писал, что молодые польки ругаются матом и у них ногти покрыты лаком трупного фиолетового цвета.

Но дальше – ещё больше. Я идёт на презентацию книги Коли (nota bene!) Голя в «Вену». Там, брат, литературный салон по четвергам. Уже семь лет. В конце вечера хозяин (это происходит в мини-отеле на углу Гороховой и Малой Морской) показывает запись одного из первых вечеров, и многих из тех, кто есть там, сейчас уже нет.

Уфлянд, Давиденков…

Придя домой, «я» раскрываю книжку Голя («Стихами» СПб, 2012) на странице 158 и получаю третий «привет». В стихотворении «Группа освобождения труда» автор приводит народную аббревиатуру из имён её основателей: Плеханов, Игнатов, Засулич, Дейч, Аксельрод. На этом аксельроде моё несчастное я поняло, что оно обязано тебе обо всём этом доложить туда. Что я и сделало.

Привет!

Дорогой брат!

Зачем «я», спросишь ты, цитирую прочитанные газеты? Кому это надо?!

Дело не в газетах, а в гуле. Не Вите Гуле, нашем корешке, сидящем, как узник замка Иф, на улице Косыгина, а в том музыкальном напоре всего, что иногда вдруг улавливается нами. За музыкой стоит ВСЁ, только через неё мы можем ощутить, как это ВСЁ вибрирует сразу и везде.

А чтобы выразить это ВСЁ, через слово приходится изощряться, показывая, как ОНО отражается всюду, в том числе и в газетах…

Вот, пришла музыка в лице сына, на гастролях в Южной Корее он подцепил жуткий бронхит и теперь музыка сдаёт мочу и кровь на анализ.

Не музыка революции, не шум времени, а вибрации всего иногда приоткрываются нашему слуху. Того всего – ничего, о котором и сказать то нечего, о котором можно только молчать. На вербальном уровне – это словесная пантомима или ментальный балет.

«Я» – маленькая балерина.

Или «механическая», бородатая, как в немом фильме Леже, снятом в 1924 году.

Все сентенции сами по себе напрасны. Вопрос в том, как их расположить, мизансценировать. Сюжет не в динамике событий, а в динамике фраз.

Мозг – «наш» оркестр, «наш» хор. Я хочет увидеть вместо морока «себя» исполнителей-музыкантов, певцов-хористов, филармоническую залу, где сверкают нейронные люстры и бесконечно тянутся ковровые дорожки извилин.

Сейчас 10 утра. Я сидит в халате на диване, облокотившись правым локтем на свёрнутую в рулон и покрытую пледом постель. На улице минус 8. Вместо солнца, которого теперь почти не бывает, светит икеевский торшер. Я прекрасно понимает всю безнадёжность проводимого им эксперимента. Но ничего другого не остаётся. Надо идти до конца.

Мы танцуем.

Дорогой брат!

Продолжаю сидеть в халате на диване. На улице минус 14. 10 часов 6 минут утра.

Вчера, копаясь в книгах, обнаружил у себя переиздание 1991 года «Подполье гения» Кашиной-Евреиновой («Третья стража», Петроград, 1923). Я её читал когда-то. По-моему, Пти-Борис давал. И вот снова попала в руки. Примечания издательства «Гангут». Оно меня порадовало: «Розанов Василий Васильевич. Рус. сов. Литературовед, проф. МГУ». Ещё там есть хорошая опечатка в самом тексте, когда речь заходит о Свидригайлове – «банка с пауками».

А Станислав Пшибышевский, брат, вот что писал в «Заупокойной мессе», оказывается (в молодости я эту цитату пропустил): «И стал пол безмерно жадным. Он изменялся в бесконечной эволюции и не мог успокоиться. Он бешено стремился к счастью в трахитах, он ржал по наслаждению в первой метадзое, разорвав на две части первоначальное существо и, разделив самого себя на два пола, жестоко, грубо, ко взаимному разрушению, только для того, чтобы создать новое, более утончённое существо, которое могло бы изобрести ещё более сложную оргию удовлетворения для вечно голодных демонов его похоти.

Таким образом, пол создал, наконец, для себя мозг».

Может быть, моя эпопея с «я» тоже в этом русле. Мозг создал эго и оно нас поработило.

«Я» – Спартак.

Всё не так.

Переиздание Кашиной-Евреиновой досталось «мне» от Лены Шварц, когда Кирилл Козырев предложил забрать кое-какие книги после её смерти.

А тут, слава Богу, пока живой Кипнис подсунул «мне» книжку Вениамина Каверина, написанную ещё в 1928 году, «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» (М., 2004), и вот там обнаружил: «Странное чувство, которое испытывает в минуты острого сознания человек, когда собственная фамилия кажется незнакомой, досаждало ему постоянно».

А подзаголовок-то к Гоголю отсылает. В двадцатые годы ребята метили высоко. На мелочи не разменивались. Ещё кусочек из Каверина, «мне» понравившийся. «Вот только теперь к нему пришло последнее перед сном, давно изученное мгновенье, он, как всегда, заметил его и почувствовал с радостью, что наконец засыпает. Тогда, полуочнувшись, полуоткрыв глаза, не сознавая уже, как давно прекратилась томительная работа сознания, он повернулся на живот, вытянул ноги».

Это со вкусом сказано – «томительная работа сознания».

Вот сейчас пишу тебе, которого уже нет, «я», капитально сомневающийся в собственной достоверности. Эти два наших «нет» сообщают переписке (а я считаю, что ты отвечаешь молчанием) особую пикантность. Ведь минус на минус дают плюс.

«Наша» с тобой книга, брат, сплошной позитив, добродетель, апофеоз онтологического диссидентства.

Книга Аксельрод.

Книга Небытия.

Книга Не-я

До свидания

P.S. Помнишь, вы с Кузьминским обессмертили поэта Ваншенкина, включив гениальную строчку в антологию «Ларец жемчужин»: «Любимая на том конце менялась медленно в лице».

Оказывается, ещё в субботу (15-го) он умер на 87-м году жизни.

Дорогой брат!

Нам с тобой, Николай Ильич, выпала честь принадлежать к «пропащей литературе». Эта литература, которая есть, но которую почти никто не читает. Так сгинула литература двадцатых и отчасти тридцатых годов. Это литература между стульями. Век серебряный и век советский. А между ними билась литература катастрофы, когда в городок из степи прилетал ворон с человеческим пальцем в клюве (Заяицкий «Баклажаны»). Или гениальная тетралогия Вагинова. Савич, которого я сейчас перечитываю. Николев…

Так и «самиздат» провалился в яму «перестройки». Наше перпендикулярное мышление ни здесь, ни там оказалось не ко двору.

Нас нет. «Моя» картинка с таким названием висит у «меня» над диваном.

Мы принадлежим к подводным течениям литературы. Они незаметны, но существенны.

Мы почти анонимны, как природные процессы. Но когда-нибудь наш перпендикуляр пробьёт заскорузлую поверхность обыденного сознания и сообщит миру нежность и новизну открытия. Темя времени не должно зарастать. Мы с тобой, брат, долбим темя. Ещё Новалис писал о рудокопе…

Без той «пропащей» литературы двадцатых-тридцатых не было бы нас, может быть и без нас кто-нибудь не обойдётся.

Бикфордов шнур не должен погаснуть. Ведь где-то там тротиловый заряд. Гений. Он взорвётся и станет сверхновой звездой в ноосфере.

Только и всего. Только и всего.

Будем тлеть дальше.

«Я» – тля.

Видишь, Коля, как я стало «моё» закавыченное я расцвечивать. То – Спартак, то – синяк, то – маленькая балерина, то – тля.

Прыг с корабля!

Футуристы Пушкина сбрасывали, а «я» сам себя.

Будь.

P.S. С наступающим концом света, брат.

Дорогой брат!

Вот, живу после светопреставления, которого не было. Прочитал в «Новой газете» (21.12.2012, с. 12.) в статье религиоведа Ивара Максутова: «Апокалипсис сегодня – это в первую очередь образы конца человечества и отсутствие понятного выхода. Это исчезнувшее представление о будущем. Если еще в 1970-е человечество представляло себе будущее, оно было предельно определенно, у него были понятные образы и формы, то сегодня будущее, по сути, не существует. Будущее – это даже не пространство страха, не пространство ядерной зимы или глобального катаклизма. Это пространство, которого нет в культуре. Будущее существует только в рамках моей повестки на день, может быть на неделю, хотя и планы на неделю всегда под вопросом. А будущее, как нечто, построенное для моих детей и внуков, – отсутствует. Картины будущих миров, которые рисует массовая культура, либо утопичны, либо катастрофичны, но никогда не являются предметным миром конкретного человека».

В чем юмор? В России (СССР) почти целый век жили ради светлого будущего, и вдруг его сперли. А перед этим сперли прошлое. У нас теперь ничего нет. А у «меня» в русле этой славной нигилистической традиции нет даже «я».

Пою нулю!

Или все уже не было.

Наш жанр – водевиль, трагедия осталась в древности, которую скоммуниздили. В России все всё прут потому, что прежде метафизику украли. Бывший президент, например, стибрил время. Вообще, для нас весь двадцатый век – это сказка о потерянном времени. Если сложить то, что могли бы прожить люди, жизнь которых была оборвана репрессиями или войной или голодомором, это будут миллионы лет.

Они безвозвратно утрачены.

Так мы выпали из мирового времени. Что еще выкинет русский биоколлайдер, не знаешь, братишка?!

Частицы наших «я» несутся по кольцам труб-веков исторического ускорителя, чтобы расстаться с эго. Именно тогда, потеряв массу «себя», мы воспарим. Никакого земного притяжения, когда будет выблеван, наконец, огрызок эдемского яблока.

Пока.

Дорогой брат!

Тут по телевизору, по каналу «Культура» показывают документальный сериал «Сквозь кроличью нору с Морганом Фрименом». Этот Фримен – американский темнокожий актер, в одном из фильмов сыгравший Бога.

В последней серии речь шла о тотальной компьютерной игре. По словам ученого (имя забыл) лет через пятьдесят люди смогут создать при помощи компьютера вторую реальность (как когда-то здесь была вторая культура). По отношению к обитателям той реальности люди будут богами, ибо они станут создавать правила игры. А Бог эти правила задает нам. Мы, компьютерные человечки Бога, создадим компьютерных человечков для «себя». Зеркало в зеркале. (Не является ли всякая бесконечность дурной?)

Вспоминается «Городок в табакерке» Одоевского.

Смотрины заданной «реальности».

Вперед смотрящий – «я».

Там – ничего нет, закричал Жак-Фаталист, впервые прикоснувшись к женским гениталиям, цитировал «я» Дидро в «Записках блудного сына».

А где есть, спрашивает в свою очередь «мое» я спустя тридцать с лишним лет у Жака.

Хоть что-то есть в этой компьютерной игре в бисер перед электронными свиньями?!

Шесть утра, хрустя тающим снегом, люди идут на работу. Шумит электричка. Рассветет часов через пять. Я, наверное, снова заснет.

Шебуршат машины.

Ш-ш-ш, засыпает разум.

Шины шуршат ш-ш-ш.

Шумел камыш у Паскаля.

Ветер рвал французские листья и с русским остервенением швырял их на общую землю. Она куталась в американский меховой полушубок и чёрные парижские колготки, своими извилистыми дорожками – рисунком, куда-то уходили в перспективу, под юбку. Высокие коричневые ботинки, с длинными шнурками и рядом матовых крючков, твёрдо стояли на «своём», а пуховые воланы – плечики её привольного свитера под полушубком, напоминали о том, что национальная хоккейная канадская лига хорошо представлена заграницей.

Аллеи не были тёмными, скорее сырыми, хотя их создатель лежал тут же, под византийским крестом в сорока пяти метрах отсюда.

– Ты знаешь, чего моя Лизка нашему Вике простить никогда не могла?

Её тяжёлые опухшие от «борьбы за существование» веки моргнули. (Похоже, место под солнцем в Новом Свете требует большого «припухания» и «вековых» издержек! Во всяком случае новый «краснокленовый» взгляд красноречиво говорил об этом.)

Тополиный пух кокетливо летал и падал в тот день, как хотел. Вика пришёл в этот «кокетливый» день к нам в гости, то есть, к моей маме и ко мне, но не к нашей собаке – Пене (Пенелопе), идиотке, с вызывающим жёлтым шарфом вместо ошейника, которая всё время лаяла, как на моём старом джазовом диске тридцатых годов. Вика обожал мою маму и прямо «светился» в её присутствии. Его кожаная авиационная куртка «Линдберг» болтала своими кожаными ремешками два раза в месяц на двусмысленно рогатой вешалке у входа, но папа не был «рогатым».

Мама была на кухне и что-то там жарила, по-моему, блинчики с мясом, точно не помню, Лизке было лет восемь, наверное, но точно помню её зеленое платьице в горошек, с белым воротничком и треск горячего масла на сковородке с отбитой ручкой. Звонок. Лизка открыла двери и… оторопела. Ты же помнишь, когда он «под этим», то все «торопеют», не только дети.

– Вика ввалился в перелётной куртке с ремешками и с фотоаппаратом…

– Ты, знаешь, ну, такой – паралеллепипед – удар в бок, вспышка… и готово.

– Где бабушка? – на сломанном жёлтым «Наполеоном» языке пролепетал Вика.

– На кухне – жарится, – перепутала глагольные формы Лизка.

– А мама?

– В ванной!

– Парится?

И вместо «кухни – бабушки» Вика рванулся ко мне – в «ванную – маму». Ты помнишь, ну ту, с цветочками, на белом кафеле. До сих пор кожей чувствую горячие струны струй, запах яблочного шампуня и дикий вопль-приказ: «Открой и не позируй!»

– У каждого свои странности, – то ли с грустью, то ли с сожалением добавила она и уронила куда-то вниз свои опухшие веки.

– А Лизка боится вспышек до сих пор.

Она повернулась:

– Ты замёрз?

И пошла вперёд, ну, теми… «своими», по мокрой аллее, в перспективу.

Всё, что было связано за несколько лет до этого визита с Викой, в моей голове разворачивается в одну бесконечную фотоплёнку. Мама «американского полушубка» не была свободной мамой, у неё был папа, но в отсутствии папы, и в присутствии Вики, в доме рождалось какое-то романтическое оживление и безнадёжное удовольствие. Вике было под семьдесят с гаком и, несмотря на этот и другие «гаки» («плевать я на это хотел!»), он был абсолютно сумасшедшим и абсолютно молодым.

Как ещё можно было определить этого красивого стареющего безумца, когда в восемь утра (пораньше… и подальше…), побрившись тщательно безопасной бритвой и немецким «кистенём» (трофейная немецкая кисточка для бритья – единственное, что осталось от «окопов Сталинграда», да и ещё осколок внизу живота…) и, плеснувши в свою красивую, с чёрными усиками, пасть огромную чашку чая, на которой красные буквы кричали: «Выдуй!», он вырывался из дома, засунув в карман тот самый «параллелепипед» (ну тот, который всё делает боком… в ванной – пара Леле в пипед – и других местах!) и мчался на автобус восемьдесят девять.

Эта безумная «кафегонка» началась как-то неожиданно. В Париже десять тысяч кафе. Сначала невинный безумец хотел посетить их все и выпить в каждом чашечку кофе. Это был первый этап. Хаотические «кафешатания» по шесть-восемь раз в день – вызвали у Вики перебои в сердце и некоторую повышенную возбуждённость. Чтобы придать этому «кафенаваждению» какую-то осмысленность и законченность, на собственной кухне и самолично (второй этап кафейно-социологического исследования!) было решено посещать только те кафе, названия которых заставляют удивиться, задуматься, а заодно – задумавшись, позволяют выпить чашечку кофе, стакан («дэми» – чего тут скрывать – двести пятьдесят!) желтого или тёмного пива.

Ну как не пропустить одно или два «дэми» в таком симпатичном кафе, как «Сквозняк» или «Туда и обратно», на бульваре Лефебр, в доме номер сто семьдесят три. Ну как же не затянуться глубоко синим «Галуазом» и пустить синее облако в кафе «Собака, которая курит…»

Кроме того на той же кухне было решено сделать, если надо (ну тем, который боком) десять тысяч фотографий: портретов барменов у их стоек. С усами белыми и чёрными, жёлтыми, совсем без усов, но с бакенбардами, с чёлочкой, лысых наполовину и насовем, в очках и с бородами. Протирающих графины, бокалы, чашки, блюдца, ложки, столы, засовывающих в тостеры «крок – месьё», «крок – мадам», сосиски, яичницы… курящих трубки, сигареты, сигары (но не папиросы), держащие бильярдные кии, гладящих попугаев, котов, и огромное число собак, в числе которых Вика «открыл» чёрного, огромного, как шкаф ньюфаундленда Порфирия (почему?), того который, периодически сидел на пороге «бара лётчиков» на самой длинной улице Парижа, рю Вожирар, в доме триста пятьдесят четыре, вывалив наружу красный шершавый язык.

И, наконец, третий этап – более осмысленный, более продуманный, который был им продуман до мелочей в парижском кафе «Виски от пуза» – «на улице Святого Мавра», в доме сто пятнадцать, где рвут зубы пять зубных врачей одновременно, судя по пяти табличкам у парадной. Именно в этом, «от пуза», был выработан Викой, Виктором Платоновичем, священный ритуал посещения… настоящий питейный кодекс.

Сначала сесть за столик, расслабиться, выкурить «Галуаз», приготовить «параллелепипед», осмотреться… затем по обстоятельствам заказать одну или две чашечки кофе… а уж если обстоятельства позволяют одно или два «дэми», или три, а в отдельных случаях – и от пуза! Кроме того нужно завязать разговор со всеми барменами заведения и отдельными «дэми – посетителями».

В «Висках от пуза» был окончательно уточнён выбор кафе. Решено было посещать только те кафе, в названиях которых ютятся – надежда, противоречия, парадоксы, непонятное дрожание. Долой все эти бесцветные кафе и бары у бассейнов, аббатств, автобусных остановок и госпиталей.

Теперь нога Вики не поднималась и не переступала порог, если весёлая вывеска не сообщала о том, что вы вступаете в бар «Чёрной кошки» («Где чёрный кот?» – спрашивал Вика), в бар «Прекрасных листьев» («Дайте прекрасных листьев, прикрыться!» – шутил он) или в «Валун», («я сегодня уже после второй бутылки такой валун!»), а если уж попадалось кафе «Алиби», «Королевская ковка» или «Кафе-квартира», то чёрные щёгольские викины усики задумчиво смотрели в стаканные донца до позднего дна вечера.

Я должен испить все эти «чашки» до дна, чтобы понять, как это всё работает. Глупцы! Они думают, чтобы привлечь собутыльников достаточно повесить неожиданно интересную вывеску и клиенты повалят валом!

Почему в кафе «Тринадцатый трамвай» рельсами даже не пахнет? И ни одной кондукторши у стойки, только три проститутки, одну из которых, всё-таки, зовут «Билет». (Любовная записка – по местному!). Почему в кафе «Солёные морды» – сплошные кислые рожи? Почему в «Итальянской пушке» у стойки наливает бельгийское пиво («Внезапная смерть») «малая» Берта (всего – сто пятьдесят сантиметров?) А где же большая? Из Эльзаса, в красной кружевной кофточке и с чёрной лентой на шее, как у Анны в одноимённом фильме, но не с одноимённой шеей?

Теперь уже из противоречия Вика метался по Парижу в поисках единственного кафе, название которого отличалось бы от «товарищей по стойке».

Хочу найти кафе, которое притягивает негативно, как грех в ванной, как стакан водки в бане или запах пороха бывших военнослужащих. Надоели все эти «Tout va bien» – «Всё хорошо»! Хочу, чтобы кафе называлось: «Tout va mal» – «Всё хреново!», как в настоящей жизни. Это больше отвечает моему темпераменту и обстоятельствам. Кстати, не забудь мне напомнить сходить в «Кровавую Мери», давно не пил томатного сока! Но всё-таки одно «сомнительное» я откопал, в десятом районе, в доме номер двенадцать, на улице Посланника. И чем отпугивает? Паникой!

Спокойно толкнул дверь… Вхожу… всё вроде тоже спокойно. Бармен – Нельсон-Даян спокойно зевает, с повязкой на левом глазу. Редко такое увидишь – за стойкой оба глаза нужно иметь! (Уж не поэтому ли поводу «Паника»? Непохоже.) Рыжий кот с жёлтыми глазами, но без повязки, на батарее вытянулся.

То тут, то там – рассажены посетители. Стынет в чашках чай, зачем-то пузырится в стаканах, отдавая свою «душу» кому-то пиво, звякают ложки.

Десяток пожилых дам, лет под семьдесят пять, пьют шоколад из толстых чашек и громко споря (но без паники, а могли бы!) о ценных бумагах золотого русского займа… ну, того… сибирского… наш паровоз, вперёд лети… В общем, «русский» вопрос обсуждают. Предводительница собрания, в жёлтой шляпке, с вуалью, и со старой чёрной родинкой на щеке, так гневно:

– Ленин и Сталин – один товарный (вагон)! Англичане – вырвали! Им заплатят, а нам, как всегда фига! Опять искать женщину надо! Может, детям?..

Я – к «Мойше» (он уже кончил зевать), и десять франков, так спокойно, – на стойку, как в полицейских фильмах, за информацию:

– Простите, голубчик, то есть – месьё, почему же ваше кафе «Паникой» называется, а вроде бы сегодня совсем спокойно?

Монета звякнула о цинк и тут же цинично исчезла.

Да очень просто, месьё; то есть, голубчик. Это из-за мадам Деборы Савиньи. Семнадцатого сентября, послезавтра, годовщина нашей «Паники». Двадцать лет тому назад Дебора вот тут сидела у кассы, ну прямо, как сейчас. Но плохо себя почувствовала – беременной была. Тут же здесь и родила, не отходя от неё. Пока вызывали пожарных… в кафе паника поднялась. Все рванулись с мест: любопытно ведь роды на цинке! Разбили пять чашек и два блюдца плюс восемь тарелок. Да ещё Дебора, падая, опрокинула зачем-то фарфоровую вазу: «Наполеон в Руэль-Малмезоне», но родила, не отходя от кассы. Правда, один из завсегдатаев, что вот там сидел, в левом углу, и целовался со стаканом земляничного пива – оказался медбратом, помог.

– А раньше мы «Лютиком» назывались.

– Ещё «дэми»?

– Спрашиваете! С годовщиной и новорожденной!

– Рановато… Через две недели! Теперь уже дочь Деборы, Карелии – беременная! Но, к сожалению, она теперь далеко от этой «кассы»… В Арле! И тоже в кафе. Отпочковались с мужем. Но тоже «Паникой» арлезианской! У нас в семье всегда такой круговорот: сначала новая жизнь, беременность; потом новое кафе – страсть; затем новая паника – старость. Такие традиции старые… С вас двадцать франков.

– Вы позволите я вас «пара-еле-пипедом»?

Так и осталось после «вспышки» – одноглазый Нельсон-Даян, «Паника» и рыжий кот, который зачем-то засунул две передние лапы в батарею, а две другие вытянул безнадёжно… за две недели до новых родов.

Был день как день. Будильник уже своё звякнул: «Пораньше…» и огромная чашка чая «Выдуй!» была выдута в семь часов пятьдесят три минуты залпом. День начинался как всегда «хорошо» и напротив его дома, в кафе «Tout va bien» – «Всё хорошо» в восемь утра, за столиком номер восемь. Огромный американский зелёный бильярд с дырками-лузами в каждом углу и между также ждал своих утренних посетителей, как Вика свой дежурный горячий кофе и горячую хрустящую недежурную булку.

Осмотревшись по сторонам, он уронил в тонкие чёрные усики:

– Привет!

Лысый бармен в клетчатой ковбойке и с бритой блестящей головой-шаром, похожей на бильярдные шары на полках, которые тут же «отдыхали» от ежедневного неизбежного стука, деловито протирал стаканы. «Шар» закатил глаза и буркнул тоже в рыжий оттопыренный в обе стороны ус:

– Салют!

– Как дела? – спросил Вика, не поднимая головы от первой страницы хрустящей «Фигаро». (Так, поддержать разговор.)

– Прекрасно! Жена в больнице – инфаркт! – поддержала «Ковбойка-шар».

– Вылезет?

– Похоже, нет!

– Что делать будешь? – Вика оторвался от «Фигаро».

– Сменю вывеску!

– Правильно!

Чёрт возьми! Вот тебе и поддержал! Стараясь быть внимательным и симпатичным, он на хорошем французском языке (даром что ли лицей «Генрих IV» кончал!) добавил:

– Может, обойдётся?

«Шар» уставился в окно и молча катанул «слово»:

– Не похоже!

– И завещание не оставила!

Снял очки и протёр их влажным полотенцем.

– Нас вчера, под это дело, обокрали… Ложки серебряные, ножи. Шкаф дубовый – Людовик пятнадцатый, с колоннами и резьбой, тонну весил, и как они могли его без крана поднять? Чёрное платье Матильды с длинным вырезом и тоже с чёрной розой…

– Ваше кофе и гренки!

– Пресс-папье – «Революцию» с гильотиной. Но, слава Богу, пепельницу Шарля не взяли… Только добавили, гады, в неё два окурка!

– Пепельницу Шарля?

Усы вздрогнули рыже:

– Де Голя! Ну, генерала, того, у которого по две звезды на фуражке и на рукаве. Мой отец с ним в Лондоне был. Стоял периодически «на часах«, у студии БиБиСи. А сигара тоже периодически в пепельнице лежала, у микрофона. Ну так папочка (какое историческое чутьё!) на память и для потомков унёс сигару вместе с пепельницей! (Спасибо ещё, что микрофон оставил!) Сигара намокла и развалилась, а пепельницу уже сорок лет бережём, как зеницу!

Зачем же называть кафе «Всё хорошо», когда на самом деле всё так плохо, – как-то растерянно протянул Вика. И отхлебнул глоток.

– Ну, кто же знал, что так оно будет, – философски заметил «шар».

– Брасанса «обчистили», он взял гитару и песню – обидчику, а мне бы безоткатное орудие… я на гитаре не умею. Если Матильда не вылезет, я вывеску обязательно сменю.

– И выбросьте, пожалуйста, окурки из пепельницы, – посоветовал Вика, поднялся, вынул из кармана «Линдберга» – «параллелепипед». Сделал боком, вспыхнула вспышка… и в подъезжающий автобус, восемьдесят девятый. В то время, как зазвонил телефон, слёзы лились рекой не переставая уже восемнадцать минут. Аньес была девушкой двадцати трёх лет, ещё одетой в зелёную полосатую юбку с пряжкой, и не только в неё. Горе было странным и несколько шагреневым. Её любимый полосатый тигровый питон – Тигруня (очень оригинальное имя!) трёх с половиной лет и метров, который делил с ней (с Аньес!) её молодые годы (тоже оригинальный выбор!), внезапно загнулся, заглотнув (в который уже раз!) что-то несъедобное в её отсутствии. Я бросил «змеиные» утешения и поднял трубку:

– Нашёл!

– Деньги?

– Да, нет, кафе! И знаешь, как оно называется?

– «Tout va mal»?

– Почти. «Tout va tres bien» – «Всё очень хорошо!» Приходи завтра в пятнадцатый район. Улица Девушки, сорок три. К восьми, поклюём «мокрое» мясо.

– На «мокрое» приду.

– Ну, я пошла, – шмыгнула носом в последний раз «безутешная вдова».

– Не могу без чёрта полосатого…

– Ну, и иди…

На улице Девушки, в доме номер сорок три, действительно в этот вечер было симпатично. Довольно много мужчин, чуть меньше – женщин, и уж совсем мало девушек – ни одной. Вика сидел за столиком в углу, почему-то рядом с афишей Шемякина (нас всегда зачем-то преследует прошлое), которая приглашала посетить галерею Карпантье и посмотреть его (шемякинскую) «Жизнь Рембрандта», в доме номер сорок шесть, на Rue du Вас. «Тот, который боком» тут же боком лежал на столике.

– Я взял тебе «карпаччио», ну это – «мокрое». Тонкое, но много. Через него можно смотреть на мои негативы. И как они умудряются резать так тонко… и не рвётся! Кстати, ты не специалист по французским винам? Я тут тебе приготовил, – питейный словарик: «любитель Бордо-залейся» – французского производства. Я с удивлением посмотрел на огромный бордовый штамп на бордовой обложке: «Любитель-Бордо» и четверостишие Бодлера – его (Бодлера) почерком, во славу! Подзаголовок интриговал: «Вина-Бордо и их оценка по двадцатибальной системе»:

– тысяча девятьсот семьдесят пятый год – вина терпкие. (Придётся терпеть! Заметь – цифры, это не градусы, а баллы!) – восемнадцать!

– тысяча девятьсот семьдесят шестой год – хороший год – «перезрелый» (Это про меня!) Вино мощное – шестнадцать!

– тысяча девятьсот семьдесят седьмой год – вино несколько «пикантное» (то есть «колется», ну, как не вспомнить Сашу Галича) – только восемь!

– тысяча девятьсот семьдесят восьмой год – в вине этого года прекрасно сочетаются юное вино и развитый вкусовой букет (странно, я не заметил цветов, хотя от «юного» я трижды по пять дней, был в Гонолулу!) – тоже шестнадцать!

– тысяча девятьсот семьдесят девятый год – в вине этого года много шарма и характера, очень симпатичное вино (у водки характера ещё больше!) – опять шестнадцать!

– тысяча девятьсот восьмидесятый год – если найдёте вино этого года – пейте сразу! (А я-то, идиот, пью сразу, что ни попадя!) – одиннадцать!

Вика остановился:

– Я тут его почерк (Бодлера) между делом подделал – перевёл, по-моему, не слабо…

И он развернул столовую бумажную салфетку:

– А мы что, хуже! Давай, до упора! За «мокрое» мясо и сухую воблу! Я сегодня две плёнки отснял. И всё на «Б»!

И вдруг нас прямо-таки накрыло конским топотом и ржаньем. Спрятанный в потолок динамик «заржал» прямо над головой:

«Сегодня, девятого мая, на ипподроме Оттоя состоялись традиционные скачки с препятствиями на три тысячи метров. Как всегда в это время года трибуны ломятся от желающих выиграть не только своё пари, но также полюбоваться на конские гривы, блеск подков, на лоснящиеся от пота лошадиные животы и акробатические "сальто" жокеев под ногами своих коней, в случае неудачного падения».

Голос в динамике поперхнулся и попросил прощения.

«В числе восемнадцати участников скачек, нам сообщает с ипподрома, наш специальный корреспондент – Паскаль Троя, за пять минут до старта, находятся: жокей Андре Марта (жёлтая куртка, синяя кепка) на двухлетнем жеребце "Веничка"»…

– Тише! – вздрогнули одновременно викины усы и моё сердце.

– Почему Веничка?

– Виктор Эклюз, (красная куртка, зелёная кепка) – на серой двухлетке «Скачи-и-не-думай», а также Эдуард Бержева, печально знаменитый тем (белая куртка, чёрная кепка), что в течение двух лет принимал кокаин, чтобы сбросить эти проклятые двести граммов веса, тоже на двухлетке «Указ», тоже знаменитой (но уже в медицинском мире) тем, что уже трое жокеев и один крупный иностранный издатель остались после скачек на нём без указательных пальцев. (Не будут указывать!) Эти три пары мы с нетерпением ждём на финише.

– Обожаю скачки, хотя этот «пятидесятикилограммовый» мир странен, – сказал Вика, пиля ножом прозрачное «карпаччио».

– Особенно когда слышу конские русские имена… А какое удовольствие видеть весь этот «конно-женский» обоз, съезжающийся показать свои шляпки!

– Где же ты, Семён-вислоусый? Динамик крякнул и сбавил голос и напор.

«Из восемнадцати участников только семнадцать вышли к стартовой резинке. Восемнадцатый конь по кличке «Женщина»…

– Прямо какое-то Подмосковье, – протянул Вика.

«Не только отказался войти в предназначенный ему стартовый бокс в течение положенных ему десяти минут, он несколько раз падал категорически на траву, несмотря на хлыст, угрозы и упрашивания своего седока. Пришлось оставить "Женщину" в покое, на траве».

Диктор остановился передохнуть.

– Даже на скачках здесь… мы как у себя дома, – сказал вслух Вика, – хотим – скачем, хотим – ложимся! Всё перепуталось, Сереженька. Ты помнишь бабелевскую «Историю одной лошади» – концовку: «Но оба мы смотрели на мир, как на луг в мае, как на луг, по которому ходят женщины и кони». Там – ни мая, ни коней! (кроме – Первого и «Первой конной»), а тут – тоже не поймёшь: май – есть, улица Данте – тоже, а борделей на ней нет. Конь и женщина здесь – в одном лице, и, кроме того, они, кони и женщины, не ходят здесь по лугам, как люди, а падают…

Насытившись драматизмом произведённого эффекта, кто-то у стойки разочарованно вырубил радио.

– Ты, Вика, смешной… Сегодня же день Победы. Может быть, кто-то и напоил коня – «Женщину» по этому поводу… Может, жокей – выходец… А «Женщина» – не иноходец! Ведь коню-то русское имя дали…

И мы чокнулись «многим шармом» – семьдесят девятого года.

– И вообще, делай всё в жизни боком, только это и интересно.

– Пытаюсь, но не всегда получается.

– Сто лет тому назад у меня была старая «Лейка» (нет, не любовница, ту звали – Таня Налейко, ох, как наливала!), которая всё время болталась у меня на шее, на ремешке. Я присобачил на неё («Лейку») огромную чёрную трубу с призмой и дыркой в бок. Прохожие думают, что снимаешь прямо, а я ловлю кадр в бок!

– Давай теперь по огурчикам!

Солёный хрустнул и исчез навсегда.

– Лучший фотограф мира Картье-Бриссон прав: «Выходя на "фотоохоту" – всегда держите палец на спусковом крючке, то есть на кнопке». Вот и держу его (палец) вот уже пятьдесят лет. На десять тысяч «клик-кляков» – так себе, только один гениальный. Помнишь его портреты: Трумен Капоте, такой красивый мальчик, двадцати пяти лет, сидит на железном садовом стуле в огромных капустных листьях, а может, и не в капустных. Игорь Стравинский, с тяжёлым, изрезанным морщинами лицом (но не таким изрезанным, как Эзра Паунд – на предыдущей странице – алкоголем), с таким же морщинистым котом на плече.

У своей подмосковной дачи, в берёзках Илья Эренбург (наверное, в Переделкино, не указано в указателе), испуганный, с двумя огромными «мешками» под глазами, но не на плече. Съёжившаяся от времени и страстей, старушка Брик-Маяковская (так и написано чёрным по белому, странно и почему? Может, для продажи? Ведь не «кольцевались»?) в старой жакетке, закрывает в своей московской квартире, нет, не входную дверь, а своё старое, зачем-то сморщенное лицо – ручками. Может, «Лейки» стыдится? (Он все свои портреты «Лейкой» делал с объективом в пятьдесят миллиметров.)

– Нажимайте, нажимайте… Нет, не на педали, а на кнопку спуска везде: в трамвае, в кафе, в метро и в бане, в туалете, на лугу, где ходят мужчины и лошади, а также в очередях и в постели – это Картье, моими устами.

– А у меня «луга» не было, но много «понажимал» я лет пятьдесят тому назад, под Сталинградом. Странное слово – двусмысленное. Заменить бы, но чем?

– Может, станцией метро «Сталинград» в Париже?

– Тебе «мокрое» нравится?

– Так вот, этим «лейкиным» боком, с трубой, я случайно удачный портрет любовницы моего генерала сделал – Мотовилова Захара Степаныча. Такая «цыпочка» была – рыжая Аннушка, и масло не разливала, только водку. Радисткой была. День и ночь стучала разными «ключами», на Захара Степаныча. Этакий двадцатилетний «золотой» ключик. Гимнастерочка расстёгнута и оттуда, такой неожиданный мирный белый лифчик… и это во время Великой битвы! Два ящика водки заработал.

Около нашего столика крупный мужчина, в синем костюме и с розочкой Почётного легиона, с огромной лысиной и таким же аппетитом, осторожно разделывал огромный кусок мяса, а нетронутый початок кукурузы в его тарелке о чём-то мучительно напоминал. Его дама, тоже не девушка, около сорока четырёх лет, в голубом платье и тоже с розой, но уже жёлтой и живой, кокетливо несла синюю шляпку с вуалью и с красным стоящим перышком, ласково жаловалась:

– На этой «Титикаке» удивительно жарко и много обезьян. Господи, как я рада тебя видеть!

Лысина в синем костюме и «легионом» вдруг повернулась к нам, оставив свою «титикаку» в бело-красных макаронах.

– Простите, пожалуйста. Я достаточно понимаю по-русски. Но не очень достаточно понял, как это делать – боком. Что делать?

Тоненькие усики Вики встрепенулись, как могли.

– Всё. И в частности фотографии, как Картье Бриссон и Роберт Капа.

Почётная лысина «загорелась»:

– Я знал последнего, вернее, их обоих: Андре и Герду Фридман. Я тоже венгр. Какая судьба! Я тоже был добровольцем в Испании пятьдесят лет назад. Интернационал и тому подобное. Разрешите представиться – полковник в отставке, Жан Кот.

– Очень приятно, капитан Александр Осколок! – доложил Вика.

«Кошечка» Кота скривила губки.

– Жан, ну, право!

Но Жан Кот уже развернул свой стул на сто восемьдесят градусов к нашему столику.

– Я был тогда младшим лейтенантом. А Андре, в тридцать восьмом, – специальным корреспондентом «Лайфа». Он приехал к нам с целью «освятить» своей «Лейкой» республиканскую атаку. Мы только что получили ваши советские танки, по-моему, «Т-28», в нашей роте их было три… Лучше бы их не было!

Вика сделал «красный» глоток «семьдесят девятого».

– За вас, полковник!

– Мадам! – и он кивнул галантно «перышку». И повернулся ко мне:

– Я уж тебе рассказывал. Роберт Капа, а на самом деле, Андре Фридман, гениальный военный фотограф… Ну, ты помнишь «Смерть республиканца». Бруствер, траншея… размытые серые облака… сухая трава. И солдат республиканский в профиль… (Тоже – боком!), который только что встретился с… пулей! (Для того пули и делаются, чтобы встречаться с солдатами!) Руки – крестом, в правой – винтовка, левой – не видно. И тень тоже крестом на земле от солнца за две секунды до падения тела. Левая нога ещё на земле, а правая уже оторвалась…

Жан Кот, полковник в отставке, «сделал ручкой» и поправил единственный волос, который с лысины почему-то переместился на лоб.

– Мы стояли под Брунетоном, в июле, как я уже говорил, где мы и получили эти проклятые три танка из Москвы, морем. Тэд Амин, мой приятель с чубчиком, предложил их назвать: «Братство», «Свобода», «Равенство». Это вроде соответствовало в то время моменту. Я десять долларов Тэду на красную краску дал.

– Жан, остынет! – сорокачетырехлетнее «перышко» опять сделало гримаску. Кот даже не повёл ухом. А Вика улыбнулся «птичке», чтобы «отмазать» её от полковника:

– Согреем, голубушка!

И как бы отвечая внутренним мыслям Вики, Жан глотнул своё пиво с поэтическим названием «Белая горячка». (Молодцы, бельгийцы! Одним махом утоляют жажду! А какой литературный вкус! А какая тяга к искусству!)

«Птичка» в возрасте кисло улыбнулась.

– Роберт до двух часов в покер дулся. Продул всё! Атаку ждали. И вышел в три часа ночи из отеля «Два ангела» с Гердой, своей женой, подышать воздухом. Герда Таро, как принято говорить в романах, была безумно мила в своём военном комбинезоне – с двенадцатью карманами и коричневой хрустящей портупеей – настоящий «республиканский» ангел. Вместе с Робертом – в покер, вместе – в постель, вместе – в атаку! Тэд, тот с чёлочкой, мой приятель, демократ и отверженный, только что кончил последнюю букву «о», которая «е» – (Egalite), на башне «Равенства». Буквы ещё мокрые были… в три часа семнадцать минут. – У Кота повлажнели глаза. «Птичка» уже не морщилась и затаилась. – Атака! Роберт кинулся к «ангелам» за «Лейкой». «Братство», «Свобода», «Равенство» рванулись, бешено рыча, с места, разворачиваясь… Герда осталась под «Равенством». Настоящий «падший» под танком «ангел»! А Тэда в «Братстве» сожгли заживо через пятнадцать минут.

Вика разволновался:

– Тоже, мать вашу, справедливость! Ну, ладно, попасть под танк на войне – это положено: чуть ли не двадцать процентов невинных жертв. Но под свой, да ещё почти на глазах у законного мужа. Да, ещё под тот, который называется: «Равенством». Судьба – циничная сука! Нашими же танками давят наших же женщин. Хорошо еще, что при этом не фотографируют родственники.

– Если бы я знал, – сказал полковник поморщившись, – не дал бы денег Тэду на краску! Пусть уж лучше бы погибла под безымянным!

И развернулся на своём стуле на сто восемьдесят градусов к «птичке»:

– Попроси подогреть теперь, душа моя!

«Перышко» порозовело, справившись с макаронами. Мокрое «Карпаччио» сохло в наших пересохших глотках и тарелках от этой цинично-танковой несправедливости.

– А Капа пил два года в Нью-Йорке не просыхая, – бросил через плечо лысый полковник.

– В Нью-Йорке? Хотели выслать – подданный враждебной Венгрии.

– Вот тебе и развлеклись на улице Девушки, – сказал Вика, – но всё-таки героя встретили, Кота-мецената! Чем лучше кафе называется, тем хуже новости! Это я уже давно заметил. Кстати о «птичках»!

– Я читал в старом журнале «Фото», что «капин» шедевр-монтаж подделка! То есть, «птичка»-то вылетела, но знаменитый «республиканец» с пулей так и не встретился…

– Разминулись?

– Какой то американец на «ИБМ» – всё просчитал: позицию тела, вес пули, угол «роковой «встречи, скорость вращения пули перед контактом, угол наклона тела перед по паданием и даже скорость ветра на снимке в тот день, по наклону ковыля!

– И что решила «ИБМ»?

– Выплюнула на экран в тридцать сантиметров только одно слово: «Клюква»!

Другая статья доказывала, что Роберт Капа попросил приятеля «умереть за дело» перед «Лейкой» за «пару копеек» (по-испански – песет), что тот с успехом и сделал.

– Это как с Миттераном, в шестьдесят втором, у Обсерватории. Террористы из «Оаса» «охотились» за Де Голлем. Молодой депутат парламента – Франсуа Миттеран, решил привлечь к своей политической персоне внимание уже запуганной насмерть общественности. (А мы что, хуже!) И тоже за «пару копеек», но уже во франках, четверо приятелей, обстреляли из автоматов его «Рено», в то время как он сам выбросился на газон из своей машины и полежал около неё немного.

– Полежал?

– Хорошо полежал!

Расследование пожалело адвоката героя, сначала он поплакал четырнадцать минут в кабинете у следователя – потом (говорят!) – четырнадцать лет следователь «проплакал» в его президентском кабинете. Странная штука жизнь! Там, на фото, в героической Испании, – подделка, во имя совести и прогресса; тут, во Франции, в жизни – подделка, во имя низости и корысти. И тут и там – свидетели – пули, а главное действующее лицо – обман!

Вика засуетился. Потянулся к куртке и вытащил чековую книжку.

– За всё нужно платить!

Взял «который боком» и повернулся к Коту-полковнику:

– Прощайте, полковник! Поосторожнее с красной краской.

– Снимочек на память?

– Не волнуйтесь, капитан. Доллары уже кончились!

«Титикака» улыбнулась с облегчением и вздрогнула в последний раз под вспышкой перышком.

Капли катились по стеклу, катились и катились. И за стеклом веранды всё бежало тоже: потоки воды сливались и разливались, и опять сливались, и чтобы не повторяться, по ним, давали маху (и Авенариусу – прибавил бы Вика!) – мокрые прохожие – на автобус, прохожие сухие – из автобуса, опять же мокрые прохожие, чтобы «нырнуть» в метро, и, наконец, полностью сухие прохожие – «вынырнувшие», чтобы ими же и остаться.

– Город, конечно, обалденный! И странное дело – ничего русского, кроме моста Александра III, бистро и икры Петросяна, а я всё время натыкаюсь на какие-то русские «осколки»… – и он посмотрелся напротив в зеркало.

– Тебе, Серёженька, это кафе ни о чём не говорит?

– Разве что о куске мяса, но только сухого, пожалуй, – сказал я и осмотрелся.

Шум дождя заглушался всё время хлопающими дверями и звоном ложек и вилок, которые метко бросал в блестящую раковину высокий блондин с чеховским моноклем и таким же блестящим кольцом в ухе. Пластмассовые абажуры-«окорока» лили перпендикулярный свет на стойку и на столики. «Ветчинный» свет ровно освещал стены, на которых висели старые полосы газеты «Le Monde» с речами академиков, то есть «бессмертных». Владимир Ормесон, Жан – такой же (Ормесон) Анри Труая (литературный псевдоним Льва Тарасова), маршала Июня и по-моему, адвоката – Жоржа Изара, который защищал Кравченко.

Прямоугольные куски пластика прикрывали листы старого жёлтого «Мира», то есть «Le Monde»'a различной давности. В левом углу стойки огромная касса «National» сверкала всеми своими кнопками одновременно. В центре, на стойке, на возвышении, приковывало недоуменные взгляды огромное кафельное биде (я не поверил своим глазам), из которого три чёрные розы тянулись с удовольствием к белому свету. (О, святотатство!)

– Розы, академики, биде, «National», – по-моему, это – кафе наше. Уж слишком много противоречий на каждый квадратный метр. Эти чёрные «лютики» в биде скрывают какую-то тайну, обиду, вызов. Заложим и разберёмся!

– Пожалуйста, три «дэми»! – Вика расстегнул воротник своей клетчатой рубашки. – Всё-таки какой, Маяк, сука! «Но очень плохо в Париже женщине, если женщина не продаётся, а служит…» – процитировал Вика Вовика, коснувшись рукой щёгольской линейки своих чёрных усиков.

– И той, которая продаётся в пять раз лучше, чем нам… А уж о той, которая служит, и говорить нечего, вообще, кайф!

– Ты не заметил, как эти «окорока» называются?

– Нет, конечно. Проскочил. Лило как из… биде, – я покосился на монумент.

– Я «шел» по адресу: рю де Шарон, девять. Прохожие метались за стёклами, особенно избегая двух кружевных балконов третьего этажа напротив, с которых потоки весеннего дождя низвергались особенно исступленно. Четверо полумолодых людей, лет тридцати пяти, встали, покидая «окорока» и открывая одновременно чёрные зонты, совсем не похожие на те, шербургские. Вика лукаво улыбнулся и привстал в полупоклоне, по Станиславскому: «Уходите, уходите, не толпитесь у дверей, уходите, уходите, кто остался – тот еврей!»

Девушка без возраста, «не еврей», но в джинсах, непонимающе оглянулась, открыла синий зонтик и последней унеслась уличными потоками. Никого не осталось. Только мягко всхлипнула входная дверь. «Мадам Пи-пи»!

– Ты, шутишь? Кафе «Мадам Пи-пи»?

Тайна белого кафельного биде наконец-то приоткрывалась, как «чёрная маска».

– А нам хорошо в этих академических кругах, – сказал Вика, оглянулся и рванулся к чеховскому силуэту у стойки, который метнул последнюю блестящую вилку в такую же блестящую раковину, блеснув при этом моноклем и не промазав.

– Молодой человек, ради Веспасиана, объясните, пожалуйста, кто такая мадам Пи-пи? И эта штука, – и он указал на то, откуда тянулись чёрные розы, почти касаясь чистых перевёрнутых бокалов над головой окольцованного. – Вроде бы «это» эстетически отталкивает?

– Ну, что вы, – сказало «кольцо в ухе», – это наоборот, притягивает, я имею в виду клиентов. В солнечный день нет ни одного свободного места у стойки, а уж в туалете… Я вам по секрету скажу – мадам Катрин (Катынь?) Стрижевска – славная дама, настоящая! Служила под «куполом», у академиков, пятнадцать лет в туалете, около «моста искусств», напротив Лувра. А вот и она!

«Настоящая» величественно спускалась по винтовой лестнице.

– Мою задницу весь Париж знает! – сходу заявил Катюнчик. – Добрый день!

Вика опешил, и не он один, все, кто мог опешить, открыли от удивления рты. И было отчего. В красном бархатном костюме, с соболиной опушкой, появилось огромное стокилограммовое тело, с пышным (подавляющим описание!) «балконом» – грудью и тяжёлыми бёдрами, знающими свою цену.

Сверху завершала приятная головка, с копной волос, абсолютно рыжих и неожиданных, как шляпы у Ван-Донгена. На лацкане красного бархатного пиджака, как вызов общественному мнению и вкусу, сияла золотом брошка (и тоже биде!). На стрижевской груди всё же оставалось ещё достаточно места для новых абсолютно изысканных и неожиданных утех и украшений. «Балкон» мадам Стрижевской, то есть её могучая грудь, был украшен, нет, нет, не приятной головкой и шейкой Нефертити, нет, нет, не профилем какого-то вульгарного Тутанхамона или фасом (лицом!) обольстительного маршала Нея, нет – скульптурные мужские атрибуты – брелок, доверчиво лежал на груди Катеньки, ожидая случайного взгляда.

– Не пугайтесь, мальчики. Ничего вульгарного здесь нет. Я тоже, как Дина Верни, была натурщицей. (Эта та, у которой в глотке, на пластинке воровских песен, грач или ворона нарисованы!) Нет, к счастью, не у академиков, у простых смертных, с красками. И это моя бронзовая задница лежит на лужайке у Лувра. Верни думает, что это – её, но я-то точно знаю, как я Майолю нравилась.

Это «её» со знанием дела и с восхищением поддержал блондин у стойки.

– Уж очень я хороша была в тот мой «бронзовый» век. Я пришла «под купол» прямо из кабаре: «Дама Пик». Леон меня оттуда вытащил. (Мой Леон – был единственный «бессмертный», который до конца своих дней так и не признал всерьёз профсоюзного движения!) В «Даме» я тоже работала по той же специальности, ему в «пику».

– Вы прекрасно сохранились, – сказал Вика, галантно рассматривая «пластмассовое» мясо.

– Я у «Мазарини» десять лет неотлучно в туалете просидела. «Бессмертные» забывали внизу у меня всё «насмерть»: французские глаголы, шпаги, галоши, академические словари, шляпы с плюмажем, но без кокард, именные вставные челюсти, трости с золочёнными набалдашниками (и с ядом), слуховые аппараты и батарейки, правительства, носовые платки с монограммами, но бросить в тарелку «Наполеон – на Аркольском мосту» (я всегда держалась за Наполеона. Говорят, его отравили мышьяком!)… мелочь, франк, десять, пятнадцать – никогда не забывали. Считали за свою академическую честь помочь Катринчику-милашке. – «Милашка-Катринчик» глубоко вздохнула и посмотрела Вике прямо в глаза. – А сколько я вступительных речей выслушала? У нас в туалете радио было и цветы. И с балкона тоже. (Лизка-косая иногда подменяла… тоже отбор был!) У нас под «куполом» все кресла номерные…

Мы переглянулись с Викой.

– Кроме моего и Виктора Монтана – у входа. Кто как умрёт (а это у нас случалось довольно часто!), речь – ему, про то, какой он (бессмертный) был…

Вокруг нас всё затихло. Стыла «утка в апельсинах», стыло мясо с беарнским соусом, которое, говорят, делал сам Генрих IV перед своими «женскими» вылазками и до того, как его зарезал Раваяк; сохли в тарелках грибы «по-гречески» и несколько поджаренных яичниц – «крок-мадам» всё ждали и ждали своих заслушавшихся «крок-месьё». Все – алкали глазами Катюнчика, в смысле Катринчика, – алкаши!

– Это только они на вид все одинаковые за восемьдесят, в зеленом с золотом и при шпагах, а внутри все разные… то журналисты, то адвокаты, то писатели, то хореографы, несколько дипломатов и эмигрантов, три кюре и два повара (я про те времена говорю…) Значит, одна речь – тому, который занимал; а вторая – тому, кто на «смену»… и часами, часами – «битва за кресло – номер», выборы. Не могу слышать это слово!

– Я тоже, – сказал я рассеянно, забывшись.

– За десять лет – двести пятьдесят шесть выборов и все до поздней ночи. Редко кто сразу – в «кресло». Во время этих «посиделок» у меня всегда «час пик» был – мочевые пузыри не выдерживали! Один из академиков, бывший русский, с одиннадцатого года…

– Я тоже русский и тоже с одиннадцатого, – лукаво перебил Вика.

– Вы же не академик! – отрезало «золотое» биде.

– Увы, мадам, но мне нет ещё восьмидесяти.

Катюнчик переместил своё тело к «Националю», и дымок «Галуаза» поплыл к кассе. Под ней, Катюнчиком, или как её, что-то жалобно всхлипнуло и застонало, старый паркет?

– Так вот, этот, с одиннадцатого… прозвал почему-то меня «пиковой дамой». Странно. Ведь он же не знал ничего про нас с Леоном. Но очень славный, два раза по сто франков оставил, и это только за улыбку. Такое не забывается.

Вика встрепенулся.

– Мадам Катрин, а вы не помните, как его звали?

– Конечно же помню, я всех «стофранковых» помню. Я его ещё «труаянским конём» прозвала, что-то напоминало… может (Нет, нет – не пи-пи, что вы!) псевдоним или лицо.

– Вы правы, мадам. Его звали Анри Труая, – поддержал разговор я, покосившись на золотое биде на «балконе» Стрижевской, которое мне ободряюще подмигнуло светом по-светски.

– Правильно, молодой человек, какая я идиотка! Ведь я его вступительную речь «под купол» вон там справа повесила. Как сейчас помню, это было двадцать шестого февраля тысяча девятьсот шестидесятого года: опять упал в тарелку «сотенный».

Она повернулась направо к столику, за которым томилась перезрелая пара в очках, осужденная полуостывшим кроликом.

– У меня всегда рябило в глазах от их золотых мундиров и шпаг. За десять лет только в моём академическом туалете чего только я не пережила: две дуэли, три реанимации (одну с успехом, сама массаж делала до приезда скорой!), восемь сердечных остановок, а уж сердечных приступов и не счесть. Я в моём столике всегда адалат держала (улучшенный валидол!). Я даже два раза упоминалась в «Академических записках», в завещаниях!

Человек двадцать посетителей «Мадам Пи-пи» жадно вслушивались в наш импровизированный диалог. Вика чиркнул спичкой, не шведской, а из «Войны и мира» – не отсырела, последнее достижение отечественной кинематографии: шестнадцать спичечных коробков в одной призовой коробке, на которых были отсняты (на память – всё что осталось!) все герои фильма Толстого-Бондарчука (Владька Спичкин привёз из Киева вместе с последним номером «Огонька»), но без массовок. Я бы назвал эту дарственную коробку «Поджигатели»!) Сизый дымок «Галуаза» потянулся к ближайшему «окороку» и жёлтому, подслеповатому плексигласу какого-то академика, по-моему, адвоката.

Золотое «биде-руно» вздохнуло:

– А головы-то какие! Под девяносто всем… всё забывают, а родословную своего «седалища-кресла» со времён Мазарини на память шпарят. Вот – это всё, – она повернулась и взмахнула своими могучими ручками, – дала мне моя «академическая» молодость: «Мадам Пи-пи» плюс ещё две пары бронзовых задниц, там на лужайке, у «пирамиды» Пея. Это кафе я открыла в их честь! И в мою тоже! Вам нравится? Но это ещё не всё. Зайдите в туалет… живые цветы, «окорока»-лампы (я забыла вам сказать, что мой первый любовник – был мясник, как Шекспир!), а на зеркале, там, та шляпка с чёрной вуалью, в которой я в первый раз на рабочее место «под купол» явилась.

И Вика увидел, что на винтовой лестнице, которая вела на второй этаж к дамскому туалету, действительно наблюдалось некоторое «столпотворение»: спорили о смерти Эразма Роттердамского.

– Обязательно зайду! А можно вас… – параллелепипед боком вылез из бокового кармана «Линдберга».

– Только с моей «кормилицей», – ласково потрепала белый кафель тысяча девятьсот двадцать восьмого года, – и с вами, Лех, приблизьтесь!

– Кольцо в ухе и монокль приблизились к рыже-красной копне Катрин Стрижевской.

И красным полыхнула Катя.

Все задвигались и вернулись к своим кормушкам. Мы тоже сели за столик.

– Знаток «Лолиты», ты мог бы ей что-нибудь подбросить… из этого… – Вика подмигнул мне, толкнув вилкой уже давно остывшую куриную ногу.

– Она же не поймёт, он же из другого «света». Если – только для тебя, Вика!

«Мы гордимся нашими туалетными комнатами, столь же чистыми, как и у вас дома!» – Страница сто девяносто третья. Phaedra publicher, New-York, N.Y., 1967.

– Цыпа моя, страницу помнишь! Преклоняюсь, Серёженька. Но ты подумай только, – очередная затяжка «Галуазом» совпала с некоторой Викиной возбуждённостью. Горячий пепел сигареты упал на совсем остывшую куру.

– Бред какой-то. Двухметровый дядя семьдесят лет тому назад придумал «литературный ход» показать «загнивающий»… так сказать, через задний ход – парижский туалет. Выдуманный литературный образ поддержал «историческую» неизбежность. Дядя получил своих «пару копеек» – теперь уже в рублях, сложил все «двадцать томов своих партийных книжек» и чиркнул на белом листе, без клякс, ещё пару слов: «Всё – Лильке!» или «Всё – «Лейке», или «Всё – Лилёк» (той, которая личико – ручками перед «Лейкой»). И растворился в пороховом дыму. Через семьдесят лет рыжая Стрижевская, с золотой брошкой-биде, в Париже, на улице Шарон, девять, тринадцатого марта тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, в двенадцатом районе, в гробу видела все эти выдуманные литературно-пролетарские реминисценции… и «боком» – у своего любимого биде, в кафе «Мадам «Пи-пи» (телефон: 48-05-05-83) в двадцать часов пятнадцать минут (время местное!). Вроде бы никакой связи, а задуматься, господи, настоящая жизнь даже через сто лет мстит, и как – литературной лжи!

Мы уходили почему-то счастливые и опять в дождь. Стрижевская за своей кассой-«Роллс-Ройсом» выглядела особенно импозантной.

– Мальчики, проверьте сдачу! Деньги не пахнут? До скорого!

Лех у раковины опять метнул железо, по-моему, это были теперь столовые ножи.

А по каким улицам ходил Равик из «Триумфальной»? В какой клинике «искал» свои желчные пузыри? В «Моцарте» на улице Вознесения или в «Трёх сестрах» на улице Визе, шестнадцать. Сколько же он получал «на лапу» от хирурга-гинеколога? В каком отеле открывал двери его русский приятель, капитан-портье, одолживший ему на пару часов свой именной наган?

Забавные мысли лезут в голову, лезут и лезут. Я сижу за столиком на какой-то улице, где два платана, и, как бы в прострации, смотрю прямо перед собой, на ту сторону. Огромный грузовик с прицепом, из Марселя, пятиться задом к зелёной парадной дома напротив, чтобы выбросить через пять минут сорок кубометров барахла из прошлой жизни в новую. На блестящем белом боку – синие буквы подмигивают, но без утолщений: «Сами – грузите, сами – везите!» И никакого намёка на набоковскую «недобросовестную попытку пролезть в следующее по классу измерение». (Уже пролезли?) Но, с другой стороны (как же не повториться!), огромные буквы, но уже красные (может быть, от усилий второго ряда), игриво выдают название фирмы: «Интеллигенты». Времена меняются, и даже грузчики, с татуировками и без, начинают профессионально острить боками своих грузовиков, через пятьдесят лет после выхода «Дара». Теплый ветерок шевелит всё, что может шевелиться.

Над головой щёлкают какие-то щеглы (но не касса!), грачи или ещё кто-то. Моё бельгийское пиво «Внезапная смерть» в стакане, по-моему, не торопится исполнить предназначенное.

– Держи, пупочка! – хулиганские глаза Вики вызывающе улыбаются: – Товарища по оружию!

На круглый столик упал альбом карандашных рисунков.

– Петя Митурич, киевлянин и суворовец, как и ты, то есть – кадет. Красные широкие лампасы на брюках… как у маршалов и генералов (Устав вооружённых сил СССР). Псковский кадетский корпус почти кончил, но выгнали: был чуткий к литературе (запрещённой!) мальчик.

Розово-серый пепел от «Галуаза» упал рядом с рисунками «Пети». Я испуганно надул щёки… «Пронесло!» И пепел тоже.

– А где же наша «Внезапная», с косой?

Я повернулся к бармену, которого ещё не видел, и оторопел. За стойкой бара стоял настоящий «Попей», которого все заграничные дети знают в лицо: огромные бицепсы и нет зубов (поэтому он не ест мяса – не хочет, падла!), в отличие от нас, у которых есть зубы, но нет мяса, и трубка всегда дымится в левом углу рта.

– Правильно «есть» и в «левом»!

У этого настоящего «Попея», как и у того, на рисунке, синие толстые вены на правой руке переплетались, пытаясь скрыть татуировку – синий якорь, который судорожно цеплялся за три ненадёжных слова: «За всё заплачено!»

– Пожалуйста, две «смерти», – сказал Вика и расстегнул ковбойку под «Линдбергом».

– Послушай, что я сегодня откопал в «жёлтых страницах» – наш «программец» на ближайшие «месяца»…

«Усатое» кафе, дом сто тридцать восемь, в предместье Святого Мартина; кафе «Сто килограммов», на улице Фолли-Мерикур; кафе «Вино без воды» (Через неделю! Через неделю!). Сашенькины усы задёргались от удовольствия. Кафе «Стрельни-сигарету!» (Ох! и постреляем, а может и «Беломор» найдём!) И наконец, кафе «Барахло», в доме номер один, на улице Большого Вора. А молочные берега… Сены? Прямо «молочный» рай какой-то! Кафе «Молоко» в двенадцатом районе. Чуть дальше, в десятом, не поверишь, кафе: «Корова и компани» (вывеска – неон красный и белый) – оба этими «выменами» на ветру трясут… прямо у входа, подходи с бидоном!

А «Сети шпионажа» в четвёртом (такой знаменитый фильм был, в пятьдесят шестом – восемь часов простоял в очереди, а как начинается… плывёт пароход, вдруг – бах! И только какой-то заколоченный ящик на волнах качается, а на нём мышка… «ехала – болела»!) там, говорят, портрет Оцупа на стене во весь рост, наглого русского американца из Голливуда – штаб-квартиры местной «молочной» резидентуры (все пьют только кофе с молоком!) как раз напротив кафе «Орёл или решка», в доме четыре, на рю Дюаль.

«Попей»-убийца, принёс внезапно своё «убийственное» пиво и трубка в левом углу рта полыхнула «Амстердамом» – табаком, который тоже вдруг, в свою очередь, случайно напомнил о Бреле.

– Ваше пиво…

Я отодвинул «Петю» и увидел, что на шее у Попея, который нагнулся над столиком, пунктирная линия татуировки идёт «от уха до уха», путаясь тоже в словах – совете: «Разрезать по пунктиру!»

Вика оторопел и полез в карман (Картье прав, как всегда!) за «тем, который боком». Но «пунктир» уже пошёл что-то резать к стойке.

Ничего себе обстановочка: «Внезапная смерть», «резать шею по пунктиру», сплошные якоря-наколки, и вместо музыки кто-то сверху зачем-то щёлкает! Вика засуетился и пошёл «по следу» в кафе.

Напротив, на той стороне улицы, четыре «интеллигента» выгружали огромный зеркальный шкаф, наверное дубовый, тяжёлый, гад. Размытое отражение чего-то «кафейного» вдруг лизнуло фасад здания. Я открыл альбом товарища Митурича, моего «боевого«» товарища. Господи, какой праздник, какой воздух рождал карандаш! Петя, мой друг по стрелковой роте, биография скороговоркой (но всё-таки – биография!)… Я посмотрел год издания – семьдесят третий! Понятно! Вступительная статья – три страницы, понятно! Воспоминания ученика, товарища Захарова, тоже понятно, хотя…

Но несколько старых, пожелтевших фотографий рождали какую-то щемящую тоску. Мальчик пяти лет… Рига. Фотограф Виршинковский. Пока ещё ничего не напоминало о лампасах… Вторая фотография (уже напоминала!) и безудержно толкала улыбнуться и «поржать». Военный класс академии художеств – тысяча девятьсот тринадцатого года… Кто – стоит, кто – сидит. И тут же между ними, одноклассниками, «засунуты» две живые лошади. (Их два казака под уздцы держат!) На одной из них барон Мюнхгаузен – Митурич-Митрич сидит в седле, но задом-наперёд (единственный из этой группы, кто сидит?) Потом ещё две небольшие фотографии и всё – и больше никаких позитивов. На странице тридцать третьей – Осичка (нет, не «рыжий» – чёрный) сидит на стуле у камина, в пятнадцатом году. (Может рифму к Александру Сердцевину ищет?)

На сороковой – портрет хорошенького Л. А. Бруни (Кто же это?) На сорок пятой странице – портрет Велимира Хлебникова, умирающего в деревне Санталово, в тысяча девятьсот двадцать втором году… (Что же это они умирают все – в эти годы? Через семь страниц – «смехач», Велимир Хлебников («О, засмейтесь, смехачи!..) «усмехается» на смертном ложе… Господи, какой рисунок! Топчан. Деревянные стены с сучками и, в профиль, совершенно высохшее худое тело и, тоже в профиль, лицо, борода и пучок полевых цветов под головой. Ни одной лишней линии, ни одной карандашной «задорины». И подпись под рисунком рукой Митурича: «Первый председатель земного шара» – двадцать восьмого июля, тысяча девятьсот двадцать второго года… а дальше… заборы, заборы, от которых не оторваться.

– Спасибо, Петечка, что тебя из нашего «пажеского» корпуса вышибли – такую книжку сделал!

– Серёжка! – весёлые глаза Вики забегали возбуждёно. – Ты даже не знаешь, куда ты меня привёл!

«Тот, который боком» уже суетился в его руках: «клик»-налево, «кляк»-направо. И два раза – «параллелепипед» вспыхнул через дорогу, в сторону красных от усилий «Интеллигентов» и зелёной массы деревьев, скрывающих что-то тоже, архитектурно красное и тяжёлое.

– Мы уже три года ищем что-то из ряда вон, а тебе трудно поднять голову!

– Нет, нетрудно…

Я поднял голову, но название кафе напротив солнца как-то терялось в красном ажуре навеса, да ещё петины рисунки взволновали, увели от действительности… «Здесь лучше, чем напротив!»

Ещё не схватив, где лучше, я повёл глаза – напротив, на ненабоковский грузовик, который уже освобождал от красных плюшевых кресел свой бок – «интеллигенты» знали своё дело: брезентовый бок ненабоковского грузовика был поднят.

– Серёженька, мы же напротив тюрьмы «Френ»! Невероятно! И какое чувство юмора! Какой день!

– Какая удача! Где моя «смерть»?

«Внезапная» была опрокинута безжалостно и внезапно.

– И закажи ещё две! Туда, туда зайди! – он давился от смеха.

«Тот, который боком» уже лежал боком на столике – плёнка кончилась.

«Попей» никого не резал у стойки, только мыл зачем-то чашки. Два посетителя (тоже «крутые в плечах») тянули лениво пиво. Но с четырёх сторон на них смотрели странные натюрморты. Четыре окна, нарисованные маслом, представляли собой зарешечённые окна различных тюрем… Прямо напротив меня статуя Свободы была закрыта тяжёлой решеткой, два разогнутых прута которой напоминали о бегстве… из Нового света. Лукавый художник катанул внизу подпись: тюрьма «Синг-Синг», Нью-Йорк, и свой номер 007440. Слева, тоже масло, «давало» по Эйфелевой, и тоже через решётку. В левом углу тоже не хватало железного прута – «Сантэ» «Здоровье» (Беги, на здоровье!) Справа, около груды пивных чистых стаканов, виднелись какие-то рисовые поля и соломенные конические жёлтые шляпы – тоже через решётку, судя по подписи внизу: отель «Хилтон», Сайгон. И тот же личный – нагрудный номер художника. Интуитивно я повернул голову на сто тридцать пять градусов. Сзади через зарешечённое окно тянулся куда-то, подвешенный золотым маслом, мост – Сант-Франциско – в «Алькатрас».

А кроме того на стенах, так по мелочи, то тут, то там, были разбросаны блестящие наручники разных моделей и систем и нагрудные теперь уже знаки заключённых… ну, те, номерные… перед вспышкой… для картотеки.

«От уха до уха», увидев моё остолбенение, поставил огромную красную чашку с портретом Щорса и с бодро-боевой надписью: «Из Киева от Щорса, для чая и для морса!» (При чём тут Киев? Зачем тут Щорс?) и сказал басом лениво, кивнув в сторону окон:

– «Хобби», собираю номера друзей! (но про «морс» и Киев не объяснил!)

– Ив, «дай по соловью!» – сказал один из «крутых» тоже густым голосом. (Как они тут все простужены!) И его толстый палец внезапно остановился на неизвестно откуда появившейся статье на столике: «Изменение себестоимости молока и стоимости питания одной коровы во Франции». Ножка его бокала (не его – ножка!) оставила мокрый кружок на бумажной подставке, на которой почему-то французские буквы кричали: «Отсидел – помоги!» Ив подмигнул мне и также густо и лукаво протянул:

– Пять лет провёл, напротив… ни одной бабочки не видел. Теперь птиц завёл… пусть щёлкают… – и толстая – с ногу – рука, перевернула кассету.

Я принёс две холодные «смерти» и поставил их на столик. Вика помрачнел, посмотрел зачем-то напротив…

– За Генку и за Славика!

Я не задавал лишних вопросов, но заметил, что лучистые моршинки у глаз собрались в тревожные пучки. Нам было лучше здесь, чем им – напротив: и тем, кто за деревьями, и тем, кто под тяжёлым красным плюшем кресел, и, тем, за кого мы пили.

– Какой «решёточный» размах у них тут… прямо, как у нас там! А в «Петеньку» ты влюбился?

Я развёл руками, пытаясь ими (руками) подыскать пару «ненужных» слов…

И как же это «Митрич – Митурич – Мюнхгаузен», весь «задом-наперед», семьдесят лет советской власти проехал и ни разу не сел? Да только за одну тридцать третью страницу…

– Судьба вела!

– Давай ещё по «косатой», Сержик, и на автобус. Напротив, марсельские «интеллигенты» устало засовывали свои грузные тела в пузатую кабину южного грузовика с тайной надеждой, что там… потом… где-то у цели их тоже «интеллигентно» выгрузят.

Квадрат серого бетона врезался в коричневую землю геометрически безнадёжно. Зеленая травка то тут, то там… Какие-то лапы, липы… Зелёная бутылка виски «ЛЗ» с красно-желтой этикеткой на жёстком квадрате и красное яблоко… так, как бы случайно: «Закусить – согреться!» Приняв пять глотков в себя, я переворачиваю горлышко… и лью, и лью, и лью – на землю.

– Вика, согрелся?

7.9.72

Куда ушло то время, когда каждая минута моей жизни была наполнена стремлением к совершенству? Всё было интересно: и люди, и книги, и утренний город, и театр, и спорт. Тело было наполнено какой-то фантастической энергией, а душа – неизъяснимой поэзией. Каждая минута моей жизни была наполнена гармонией. Куда ушло всё это?

Хотелось бы начать бодрой, жизнеутверждающей фразой: дескать, возвращаются на родную землю – занесенными ветром строчками своих стихотворений – замечательные поэты русского рассеянья, но будет это изрядным лицемерием, ибо возвращаться-то они, положим, возвращаются, но, возвратившись, постоят потупившись, попереминаются с ноги на ногу и, глядишь, поворотятся и пойдут себе восвояси, в небытие.

«Среди поэтов "аутсайдеры" типа Заковича или Дряхлова, может быть, переживут многих зарубежных "генералов" от литературы», – пророчески, со всею наивной прямизной рубанул как-то Василий Яновский. И накаркал. Ибо генералов не так-то просто пережить, очень уж они, генералы, живучи. В местечково-трансцендентальном плане.

Которые там ходили в мэтрах – Ходасевич, Г. Иванов, Адамович (в котором критик заслонял поэта), Чиннов, – тем повезло больше, их хоть как-то нынче печатают: верно, считается, что от генерала до мэтра – рукой подать. Но ежели ты второго (или, упаси Бог, третьего) «ряда» – дело твое плохо; у таких прекрасных русских поэтов, как Анатолий Штейгер, Екатерина Таубер, Виктор Мамченко, Лидия Червинская, Алексей Холчев, Юрий Мандельштам, София Прегель, Борис Закович, Владимир Мансветов, Бенедикт Дукельский (не путать с Владимиром Дукельским, русским поэтом и известным – под псевдонимом Вернон Дюк – американским композитором), Кирилл Набоков, Антонин Ладинский, Юрий Терапиано, Вера Булич, Перикл Ставров, Дмитрий Кленовский, Валерий Перелешин и многих, многих других, на родине поэтические книги не выходили, и с творчеством их можно познакомиться лишь в зарубежных изданиях (которые не достать; с некоторых пор, с ляпами и орфографическими ошибками, – в Интернете), редких антологиях, маленьких коллективных сборничках либо скудных журнальных публикациях.

В этом смысле Владимиру Смоленскому на судьбу жаловаться (буде у почивших и был бы такой обычай) вроде бы и грех: в 1994 году московское издательство «Праминко» напечатало его книжку (тоненькую и далеко не полную), а к столетию со дня рождения, в 2001 и 2002 годах, также в отечественном издательстве – «Русский путь» вышел однотомник «О гибели страны единственной…», обнимающий все книги стихов Смоленского. Но сути дела сей отрадный факт совершенно не меняет: напечатанные мизерным тиражом, сборники эти давно уже стали библиографической диковиной, каковой диковиной остается для современного русского читателя и сам Владимир Алексеевич, известный сейчас в России разве что «узким» специалистам.

Это тем более грустно, что аутсайдером в поэзии Смоленский никогда не был, но, «слабый сын» потерянного поколенья, названного позже В. Варшавским «незамеченным», он сначала ходил в «поигрывающих бедрами» чтецах и эпигонах, потом – что может быть банальнее! – в проклятых поэтах, причем того самого «второго ряда», после в коллаборационистах – людей хлебом не корми, дай понавесить ярлыков, – а там уже и вовсе все это перестало быть кому-то нужно. «Поплавский, Кнут, Ладинский, Смоленский были вышиблены из России гражданской войной и в истории России были единственным в своем роде поколением обездоленных, надломленных, приведенных к молчанию, всего лишенных, бездомных, нищих, бесправных и потому – полуобразованных поэтов, схвативших кто что мог среди гражданской войны, голода, первых репрессий, бегства, поколением талантливых людей, не успевших прочитать нужных книг, продумать себя, организовать себя, людей, вышедших из катастрофы голыми, наверстывающих кто как мог все то, что было ими упущено, но не наверставших потерянных лет». Это из «Курсива» Берберовой.

Очень тепло писала о встречах в середине 20-х годов со Смоленским в своих «французских» мемуарах Зинаида Алексеевна Шаховская («Образ жизни», из книги «Таков мой век»): «На одном из балов я встретила молодого человека романтической внешности с черными глазами и тонкими чертами бледного лица. Один из нас, танцуя, начал читать на память стихотворение Александра Блока, а другой его закончил, и мы оба были восхищены тем, что среди обывателей встретились два поэта, взаимная симпатия перешла в дружескую влюбленность. Это был Владимир Смоленский, который позже стал самым любимым поэтом русской колонии в Париже. Я подарила Владимиру Смоленскому перстень, врученный мне, как талисман, другим поэтом с трагической судьбой, великой Мариной Цветаевой…» Позже Смоленский потерял это – несчастливое – кольцо, что, впрочем, не помогло…

Смоленский – Зинаиде Шаховской: «Начиная с 18 лет воевал с большевиками в добровольческой армии, с которой и эвакуировался из Крыма в 21-м году. Два года жил в Африке, в Тунисе, где и начал впервые писать стихи, потом приехал во Францию, года два работал на металлургических и автомобильных заводах. Потом получил стипендию, кончил в Париже гимназию, учился в Сорбонне и коммерческой академии. Теперь служу бухгалтером в одном винном деле, или, как говорит Ходасевич, – "считаю чужие бутылки"… Женат. Имею красивого сына. Вот, кажется, и все».

В «Полях Елисейских» и в почтенные лета не сумевший свыкнуться с несовершенством человеческой природы Яновский «вспомнит всё»: «Гимназистом Смоленский влюбился и сочетался законным браком с румяною, полногрудою девицей. Тогда он пел стихи о "ласточке белогрудой"… Постепенно заинтересовался водкою, разошелся с женою. Хорошенький, смуглый мальчик во фраке, кокетливо поигрывая бедрами, декламировал с эстрады о "пьяном поэте" и что "каждая ночь бесконечна". <…> В характере Смоленского было нечто объединявшее его с Ивановым и Злобиным – моральное гнильцо. Но умом или даром Иванова он, конечно, не обладал. Смоленский умел с толком и смаком повествовать о собственной смерти. Эта тема казалась ему и трагической, и значительной. Но в противоположность Иванову или Мережковскому, тоже распространявшимся на этот счет, Смоленский действительно скончался молодым, что, увы, задним числом объясняет многое». Ничего и никаким числом это на самом деле не объясняет, ибо умер Смоленский, как впоследствии и Венедикт Ерофеев, от рака горла, 60-ти лет от роду, что молодостью, даже при самой оптимистической жизненной позиции, не назовешь.

«Нельзя быть поэтом, не помня о смерти. Не может быть поэзии без отдаленного ее присутствия. Это, конечно, не значит, что слово "смерть" должно в стихах постоянно мелькать. Не значит и того, что стихи должны быть мрачны, унылы, "морбидны". Но это значит, что они должны быть во внутреннем ладу со строками Платона о связи творчества и смерти. <…> Правда, по Платону смерть – источник и побуждение философии. Но поэзии – тем более. Если бы не было смерти, о чем поэзия, к чему поэзия? Так, для забавы, для мимолетной услады. Только и всего». Это мнение Адамовича (Комментарии, издание Камкина 1967 года, с. 110). Смерть, как писал Вл. Янкелевич (в "La Mort"), абсолютная «апоэзия», она «навязывает молчание», но ведь в этой «невозможности поэзии», в этих «двух-трех последних словах» сосредоточена самая ее суть, пронзительная и невыразимая.

Насчет же гнильцы, не очень понятно, что Яновский имеет в виду. Рассуждения на тему «гений и злодейство» стары как мир, и Василий Семенович даже не замечает, что сам себе противоречит: в одном месте его книги мы с удивлением читаем чуть не восторженный пассаж о Прусте: «Пруст поместил свой капитал в публичный дом и жил с прибыли, что дало ему возможность написать гениальный роман» (ай, какой молодец!), а в другом – с таким же удивлением видим грубую диффамацию в адрес людей, не менее талантливых, чем Пруст, но до обустройства на паях гомосексуального публичного дома все же не докатившихся: «Г. Иванов – человек беспринципный, лишенный основных органов, которыми дурное и хорошее распознаются… Такого сорта монстры (sic!) встречаются на каждом шагу в искусстве; в Париже того времени Иванов не являлся исключением; он становился чем-то единственным только благодаря высокому классу своих стихов. Смоленский, Злобин принадлежали к той же „аморальной“ семье». Все это больше похоже на какое-то детское сведение счетов, сродни пресловутому до краев полному ночному горшку, выставленному Буниным в переднюю (по злорадному свидетельству Берберовой), так что на этом «скользкую» тему можно смело закрыть и перейти собственно к стихам.

Печататься Смоленский начал сравнительно поздно, в 28 лет, в Париже, в «Сборниках» Союза молодых поэтов и писателей; на дворе тогда стоял 1929 год. А первый «самоличный» сборник его стихов, «Закат», вышел в парижском издательстве «Я. Поволоцкий и Ко» в 1931 году, – тоненькая брошюра на скверной бумаге. В нем ровно сорок стихотворений, большей частью коротких, в две-четыре строфы. Ходасевич на эту книгу отозвался так: «В небольшой книжке Смоленский сосредоточил то, что разрозненно бродит по стихам весьма и весьма многих его современников, а в той или иной степени присутствует, может быть, у всех… Можно сказать, что Смоленскому посчастливилось написать книжку, чрезвычайно показательную для его поэтической эпохи… Стихи Смоленского очень умелы, изящны, тонки, – по нынешним временам даже на редкость».

Стихи, собранные в этой книге (не исключая и редкие относительно слабые, и некоторые изысканно-подражательные стихотворения), завораживают удивительно простым и удивительно своеобычным голосом, исполненным тою мерой, которой невозможно научиться, – она либо есть, либо ее никогда не будет, сколько ни старайся. В не слишком проницательной и довольно поверхностно написанной рецензии на «Закат» «Стихи В. Смоленского» (газета «Последние новости», 1932, 21 января, № 3956) Адамович не спорит с тем, что «у Смоленского есть талант, у других его нет» (подразумевая, и совершенно правильно, что в поэзии талант – штука необходимая, без него и говорить не о чем, но далеко не достаточная, – это лишь первый шаг, первая ступень посвящения), и выражает свое чувство: «…Стихи его обладают особым свойством „нравиться“: иногда видишь даже их слабости, замечаешь недостатки, – но стихи все-таки кажутся хорошими, удачными благодаря пронизывающей их музыкальной прелести».

Нина Берберова и Смоленский (Коша, как называли его друзья) были ровесники, притом родились чуть не в один день, в конце июля 1901 года, – Нина Николаевна в Петербурге, Владимир Алексеевич на Дону, под Луганском. Из «Курсива» Берберовой: «…В Петербурге ни Кнут, ни Смоленский не были. Бывал ли там Ладинский, я не знаю. Читал ли Кнут когда-либо Ломоносова или Вяч. Иванова, Веселовского или формалистов? Не думаю. Смоленский наверное их не читал, смутно знал эти имена… Смоленский почти ничего не читал, считая, что это только может повредить его своеобразию (а своеобразия-то у него было меньше, чем у других). Мы как-то говорили с ним о Тютчеве, но он не хотел его знать, боясь, что Тютчев может нарушить его цельность и не окажется сил бороться против него». Берберовой Смоленский посвятит одно из стихотворений своего первого сборника.

Когда я говорю о своеобычном голосе Смоленского, я имею в виду совсем не то, что Берберова, – не поэтику, не формальное и тематическое своеобразие, здесь Смоленский, действительно, вряд ли открыл что-то новое, – но некое надсмысленное своеобычие, тот самый «голос приглушенный», о котором позже скажет Адамович, голос, по которому сразу узнаешь стихотворение Смоленского; благодаря ему даже и проходные его стихи не вызывают равнодушия, но необъяснимо трогают, как трогали раньше и трогают по сию пору многие неряшливые и, может быть, «не имеющие художественной ценности» стихи Блока (в противоположность, например, искусно выделанным, но лишенным этого печального очарования oeuvra'ам Брюсова).

Тут приходят на память Случевский, Фет… «Жизнь пронеслась без явного следа, / Душа рвалась – кто скажет мне куда?/ С какой заране избранною целью?..» Кто скажет? Никто не скажет, кроме поэта. Говорить простыми словами о самом главном – вот, пожалуй, простое поэтическое credo Смоленского. Простое по формуле, но трудное в выполнении, ибо поэзия при такой сверхзадаче пресуществляется в жизнь. Берберова вспоминает: «Он не жалел себя: пил много, беспрестанно курил, не спал ночей, ломал собственную жизнь и жизнь других, терял здоровье и небольшой талант свой не развил, вероятно, оттого, что был неумен, был эклектик и не сознавал этого. Он думал, что русская поэзия на тысячу лет затвердела и в старой своей просодии, и в общедоступном романтизме, изношенном до дыр еще задолго до его рождения. Он влюблялся, страдал, ревновал, грозил самоубийством, делая стихи из драм своей жизни и живя так, как когда-то – по его понятиям – жили Блок и Л. Андреев, а вернее всего – Ап. Григорьев, и думал, что поэту иначе жить и не след». Раздражение Берберовой, женщины волевой и целеустремленной, конечно, понять можно: она знала, что говорит; и когда нечто из того же ряда навалилось на нее саму, она… сварила борщ на неделю, заштопала своему гению носки и – была такова. Но, прожив десять лет с поэтом, знала ли она, что такое поэт? Вопрос без ответа. Однако рассуждения о «затвердевшей просодии» сейчас не могут не вызвать улыбки – с высоты «неутешительного знанья» о том, в какой бесконечный тупик залезла нынешняя, «гибкая», просодия.

Это стихотворение из второго сборника Смоленского, «Наедине», вышедшего в издательстве «Современные записки»

в 1938 году. Если взять в расчет существовавшие идеологические, эстетические и «человеческие» разногласия между поэтами «парижской ноты» и группы «Перекресток» (что во многом «человеческими» же причинами и объясняется; тут и масонство, в том числе Адамовича – вдохновителя «ноты», Ю. Терапиано, и «вероотступничество» последнего, и, что греха таить, нетрадиционные сексуальные наклонности, владевшие, к примеру, тем же Адамовичем, Штейгером, и литературно-бытовая свара между Ходасевичем и «двумя Жоржиками» – Ивановым и Адамовичем, часто с переходом на личности, ворошение всякого «компромата», вроде леденящего кровь убийства – то ли богатой старушки, а не то старичка – в Петрограде, на Почтамтской, 20, в доме, принадлежавшем мадам Беллей, тетке Адамовича, и проч. и проч. все в таком роде), если учесть, повторю, разногласия между двумя «школами», «течениями», смотрите, насколько в унисон звучат вышеприведенные строки Смоленского со старым стихотворением Адамовича:

Адамович написал его еще до эмиграции, в 1919 году, и позже немного переделал (вместо слов «…к старости, без сил, ты встретишь срок» поставил «…к старости тебе настанет срок»). Но для Георгия Викторовича этого рода большая поэзия была литературным упражнением, стихотворным переложением идеи, извлеченной из «Записок Мальте Лауридса Бригге» Рильке. И только много позже, в 1967 году, пройдя свой путь изгнания, многое поняв и сказав (а многое не успев), он вслед за Смоленским, к тому времени уже давно ушедшим из жизни, повторит в стихах то, о чем всю свою эмигрантскую жизнь говорил как мыслитель и критик – и в Литературных беседах, и в Комментариях, – о «невозможности поэзии», о том, что «настоящих слов в языке нет»:

Удивительно, что «влиятельная» критика – Ходасевич, Глеб Струве, Бицилли – Смоленского преимущественно хвалила. Хвалил его, хотя и сдержанно и с оговорками, даже Адамович (это с его-то «сквозным» брюсовским тезисом-императивом, обращенным вообще к поэтам: «Пишите прозу, господа. Дайте стихам отдохнуть, как дают отдохнуть земле!»). Удивительно это тем, что на излете четвертого десятилетия двадцатого века стихотворец, пишущий твердым метром и в рифму, чуждый модернизму, авангардизму и всякому другому «прогрессивному» – изму, не знающий не только западноевропейской, но и своей родной литературы и потому перепевающий последнюю на все лады, вряд ли мог претендовать на «престижное» место в табели о поэтических рангах. И большим поэтом Смоленского не величали – не было за что. Но куда более высокое звание – поэт божьей милостью – закрепилось за ним сразу.

Да, все прощено… В 1934 году в 55-м номере парижского журнала «Современные записки» было напечатано восьмистишие Георгия Иванова, вошедшее позже в «Отплытие на остров Цитеру»:

Не правда ли, поражает замечательное созвучие этих стихотворений. И дело здесь не в «тематическом» сходстве, не в совпадении оборотов, но в неопределимом таинственном сродстве; у Смоленского тут, пожалуй, что-то от Поплавского, от его «мне мир невыносим», ивановское же стихотворение наполнено такой красоты музыкой, пронизано таким неземным печально струящимся светом, что о каком-либо подражании либо заимствовании в нем даже думать – кощунство. Однако если Ходасевич по старой ссоре и считал, что Георгий Иванов «вышел из Фета, причем не самого лучшего», то в отношении Смоленского он держался иного мнения. В «Возрождении» (а где бы еще?!) он писал: «Поэзия Смоленского глубоко современна, но вполне чужда поверхностного новаторства; непогрешимо изящная, проникнутая тонким, порой очень сложным и изысканным мастерством, она отличается той целомудренной сдержанностью, которая неразлучна с подлинностью чувства, с внутреннею правдивостью. В современной русской поэзии Смоленскому принадлежит одно из первых мест». В сборник 1938 года Смоленский поместил и стихотворение, обращенное к Ходасевичу, – пожалуй, одно из лучших в книге:

Пройдет совсем немного времени, несколько месяцев, и он вместе с Владимиром Вейдле, Раевским, Юрием Мандельштамом будет нести гроб Владислава Фелициановича… Смоленский был из «круга» Ходасевича, Терапиано. «Ходасевич любил его не только как человека, но и за его внешность – в нем (как и в Ходасевиче самом) была какая-то прирожденная легкость, изящество, стройность. Худенький, с тонкими руками, высокий, длинноногий, со смуглым лицом, чудесными глазами, он выглядел всю жизнь лет на десять моложе, чем на самом деле был… Ему „посчастливилось“: в первый год приезда в Париж он получил стипендию, окончил счетоводные курсы и служил бухгалтером в крупном предприятии. Ночами он, как и Поплавский, как, впрочем, все мы („младшие“) в разное время, сидел подолгу в монпарнасских кафе, а иногда и у цыган, в ночном ресторане, куда все ходили по русской поэтической традиции и где красавица Маруся Дмитриевич (рано умершая) всех сводила с ума своими песнями и плясками. Ужинать, конечно, никому и в голову не приходило, слишком там было дорого, но просидеть полночи над рюмкой коньяка было изредка возможно. Голод выгонял нас из этого райского места, и мы шли есть толстый бутерброд (булка, проложенная лепестком колбасы) в одно из кафе на бульваре, открытое до утра» (Н. Берберова).

Общая тенденция к «полевению» русской эмиграции, наблюдавшаяся с конца 20-х годов, продолжилась и усилилась после 1945 года. Из поэтов до войны вернулись на родину Раиса Спинадель, Цветаева, Эйснер (последний – в 40-м; сейчас по возвращении был арестован и 16 лет провел в лагере и ссылке), после войны взяли советский паспорт и уехали в СССР (большинство – уже в середине 50-х) Ладинский, Бек-Софиев, Екатерина Рейтлингер, Илья Голенищев-Кутузов, Дмитрий Кобяков, Николай Щеголев (не думаю, что список полный). В кругах «творческой интеллигенции» «большевизанство» одних, равно как и коллаборационизм (истинный или мнимый) других, становились причиной разрыва отношений между вчерашними друзьями и единомышленниками (пример – Адамович и Г. Иванов; впрочем, можно только гадать, из-за чего на самом деле они поссорились). В 30-е, в «период обнаженной совести», всюду всем мерещились (и, что уж там говорить, – неспроста) агенты ОГПУ, НКВД, позже – гестапо, предатели, ренегаты…

Во время войны Смоленский не покидал территорию Франции, не уехал и в свободную зону страны. Позже он напишет в «Воспоминаниях» (1955; опубл. в 1960): «Было бы отвратительно, если бы большевизм "удался", и в результате русской трагедии, страшных русских страданий, гибели русского духа, гражданеподобные советские рабы, вполне удовлетворяясь мещанским своим благополучием, жрали бы каждый день по бифштексу – догнали бы Америку, – предел чаяний своих обезьяноподобных вождей». Вот за такие мысли и умонастроение к нему прилепился ярлык «коллаборанта». И не только к нему. Берберова вспоминает об Иванове: «После войны он был как-то неофициально и незаметно осужден за свое германофильство. Но он был не германофилом, а потерявшим всякое моральное чувство человеком, на всех углах кричавшим о том, что он предпочитает быть полицмейстером взятого немцами Смоленска, чем в Смоленске редактировать литературный журнал». Делаться полицеймейстером в Смоленске Смоленский не собирался, но «…при оккупации он, как и Мережковские, Иванов, Злобин, "идеологически расцвел". После победы парижане одно время их всех бойкотировали. Так, в их первом сборнике "Четырнадцать" (или "Тринадцать"?) ни Смоленский, ни Иванов, ни Одоевцева, ни Гиппиус, ни Злобин не участвовали и не могли участвовать. То же в "Эстафете"» (В. Яновский).

Надо сказать, что к этим вещам в то время относились чрезвычайно болезненно, достаточно было, казалось, невинной мелочи, нелепого и мелкого недоразумения, чтобы оказаться записанным в «приспешники»; выписаться же оттуда было трудно и хлопотно. «Коллабой» могли попенять кому угодно из тех, кто в войну жил в Европе, совсем «чистеньких» было не так уж и много; не избежала, кстати, этих упреков и Берберова (но это – отдельная тема). А если кто-то, что называется, «был замечен», на него вешали всех собак. Так, у Дон-Аминадо в «Поезде на третьем пути» читаем: «В этот страшный сорок второй год сделки с совестью совершались не ежедневно, а ежеминутно, и все эти бесчисленные Рощины, Любимовы, Лоллии Львовы, Жеребковы, графини Чернышевы и Солоневичи бесстыдно лизали немецкие ботфорты и ездили в полоненные русские города издавать газеты и просвещать "освобожденный" народ, а Дмитрий Сергеевич Мережковский истошным голосом вопил и кликушествовал во все микрофоны германского штаба…» Мережковский действительно в июне 1941-го, живя в «поганом» Биаррице, выступил по местному радио с панегириком в адрес Гитлера, однако в 1942 году вопить истошным голосом он мог разве что с того света, поскольку 7 декабря 1941 года он умер. Словом, как в бородатом анекдоте: «Подсудимый виновен, ибо, хотя в момент совершения преступления его и не было в городе, но если бы он там был, он бы его обязательно совершил».

Не вся правда и в словах о «бойкотировании» парижанами Смоленского и других, кого упомянул Яновский, – кто-то, может, и бойкотировал, однако в альманахе «Орион», который выпустили в 1947 году Смоленский, Юрий Одарченко и Анатолий Шайкевич (он вышел почти в одно время с «Эстафетой»), были напечатаны, помимо прочих, стихи Г. Иванова (десять стихотворений!), Адамовича, Одоевцевой (семь стихотворений!), Ладинского, Г. Раевского (брата Н. Оцупа), Дряхлова, Бек-Софиева, Одарченко, Туроверова, произведения (проза) Бунина, Зайцева, Ремизова, Берберовой, Тэффи, отрывки из «Ночных дорог» Газданова, воспоминания В. Злобина о Мережковском и 3. Гиппиус (сам Смоленский кроме восьми стихотворений поместил в альманахе и свой перевод со старофранцузского первой главы «Тристана и Изольды»).

Так или иначе, но третья книга стихов Смоленского выходит только в 1957 году. Называется она «Счастье». «Собственно счастья или того, что счастьем зовется, в книге не много. Лишь первые проблески…» – скажет в своей несколько сумбурной рецензии В. Злобин («Возрождение», 1957, № 70). По воспоминаниям Яновского, «перед войной на Монпарнасе начала появляться красивая сухая блондинка, новая невеста, затем жена Смоленского. Говорили, что она религиозно настроена и собирается «спасти» поэта». В одном из интервью Игорь Чиннов рассказывал: «Завсегдатаем померанцевских вечеров (на квартире у К. Д. Померанцева после войны собирались по четвергам многие русские, преимущественно из эмиграции первой волны: Бунин, Берберова, Газданов, Зайцев, Г. Иванов, Одоевцева, Адамович, Александр Гингер, Анна Присманова, литературовед Георгий Мейер, художник Сергей Шаршун и др.) был Владимир Смоленский, ученик В. Ходасевича и очень талантливый поэт, с широким дыханием, поэт-романтик, к счастью не унаследовавший от своего учителя его желчи и скептицизма. И слава Богу: пусть Ходасевич остается Ходасевичем, а Смоленский – Смоленским. Я бывал и у Смоленских и хорошо помню его жену Таисию Ивановну. Оба они были очень хорошими людьми…»

Начинается «Счастье» семью стихотворениями, посвященными Таисии Смоленской, которые весьма сильны, – даже на фоне традиционно высокого уровня русской поэзии тех и предшествующих лет вне России, – хотя и почти пригодны для того, что Терапиано называл «мелодекламацией с надрывом». Но Смоленскому уже не до декламации, это уже не «молодой казак-литератор», не «поэт maudit», собирающий полные залы и понуждающий чтением своих стихов рыдать чувствительных девиц в голос; это несчастный, бедный и больной человек, уже, быть может, и не ищущий «последнего смысла», уже открывший, быть может, трудную и страшную и такую простую истину, что никакого смысла никогда не было и нет.

«Во всех своих бедах он всегда был виноват сам, знал это и не собирался меняться; я называла это его свойство „пьяным фатализмом“, и сердилась на него, и уговаривала его „все бросить“, „начать сызнова“, „послать все к черту“. Он качал головой. Отними у него страдание, что у него останется? Из чего будет он делать стихи?» (Н. Берберова). Ну, что ж поделать, если, как говорил Григорий Ландау, «в культуре основанием служит вершина». Во всех смыслах, и в самом страшном… А в «богомерзком» Йере умирал Георгий Иванов – этаким «йеромонахом», в богадельне, в обществе… дряхлых испанских коммунистов, бежавших еще в 1938 году во Францию от преследований франкистского режима. Мучился, как в свое время Рембо в Адене, от дикой жары, перекраивал наново старые свои стихотворения, что-то писал – порой чудесные стихи – ужасным своим почерком и сам уже путал драму с дрёмой (плюясь на глупую ивасковскую опечатку), а страдание с сиянием.

Еще в начале 30-х Петр Бицилли, мудрый, приметливый и справедливый (который в 1936-м во всем альманахе «Якорь», «надежды символе», отыщет единственное «прегрешение против русской грамматики» – строку Смоленского «Сквозь толпу торгующих святошей»), отмечал формальную (в определенной степени подражательную) схожесть стихов Смоленского со стихами Георгия Иванова. Стихи Смоленского 50-х годов гораздо ближе к стихам позднего Иванова, конгениальны им, родственны им по духу; они стали сдержаннее и приглушеннее, «сияние» в них – такая же законная «лирическая константа», меньше стало патетики и выспренности, куда тише придавливается «педаль» (любимое словцо Адамовича), и лишь практически полное отсутствие иронии у Смоленского принципиально различает этих двух поэтов. Отчаянье превратить в игру? – в эти игры он уже не играет, преобразить гибель в торжество? – что ж, это сделают и без него. Он живет одной минутой, и минут этих осталось не так много.

«Когда я вернулась летом 1960 года в Париж (после десяти лет отсутствия), – вспоминает Н. Берберова, – у него был рак горла, и в середине горла была проделана доктором дырочка, и там что-то хрипело, говорить ему было запрещено. Я вспомнила, как он много лет подряд на вопрос „как живешь? как поживаешь?“ неизменно отвечал: „Медленным смертием“… Лицо у него было теперь чужое: красное, немного распухшее, с остановившимися глазами, и все время слышен был его хрип, когда он вдыхал и выдыхал. Но он все так же выглядел на десять лет моложе своих лет. В этой маленькой квартире они вдвоем жили в одной комнате, тут же ели, тут же спали, в другой комнате рядом жила мать его жены, а третья комната была складом ненужных вещей, свалкой старого мусора; ванная была грязна, и во всей квартире дурно пахло. В воздухе стояло тяжелое, неподвижное уныние».

Умер Владимир Смоленский 8 ноября 1961 года в Париже. Умершего Чехова ждало «триумфальное» возвращение на родину – в вагоне из-под устриц. Смоленский, конечно, не удостоился и этого. Одна кумирша современной молодежи, наиболее жизнерадостной ее части, сказала недавно из телевизора: «Терпеть не могу Чехова!» Она бы так же возненавидела и Смоленского, но она его не знает. И слава Богу.

В 1963 году в Париже вышел посмертный сборник его стихов. Маленькая книжка, изданная его вдовой, Таисией Павловой. Наверное, он очень хотел дожить до весны, поэт с перерезанным горлом.

О гибели страны единственной он горевал всегда, Россия для него была домом – разрушенным домом, святым и невосполнимым. На глазах его был убит его отец, казачий полковник, расстрелян красными прямо во дворе собственной усадьбы. Да, шла война… Но нельзя разрушить храм, уничтожить его жрецов и паству, а потом, на его месте, построить новый, с виду такой же, и населить его новым людом и новыми местоблюстителями, да еще потомками прежних убийц. Россия, ставшая аббревиатурой (тогда – СССР, нынче – РФ), и была для поэта огромной, многострадальной землею, на которой уже не народ-богоносец живет и возносит хвалу Господу, но дикий сброд, навеки проклятый Богом, влачит свое жалкое существование. И счастья здесь уже не будет, ему просто здесь неоткуда взяться, за ним нужно идти туда, где всегда светит мягким светом закатное солнце и где с тобою пребудет все, что ты любил, – все, что ушло от тебя в недосягаемую вечность.

В начале 60-х годов, в период «хрущевской оттепели», когда многие выступали со своими стихами под открытым небом, в Москве у памятника Маяковскому нередко можно было увидеть и СМОГовцев и кого угодно. Поэты появлялись разные – известные и неизвестные, но никто слушающим специально не представлялся. Просто – читал. Замечательно при этом было вот что – читал только при поддержке слушающих. Самой прямой, физической. Дело в том, что в нижней части монумента Владимиру Владимировичу мрамор слегка покатый, если прошел дождь или был снег, устоять на нём без поддержки очень трудно. Ноги соскальзывают. Так что те авторы, чьи стихи ко двору не приходились, покидали эту трибуну довольно быстро при, так сказать, полнейшем соблюдении демократии: их просто – в самом первоначальном значении этого определения – не поддерживали. А то, что милиция нередко разгоняла такие встречи – это уже дело иное. Это к поэзии никакого отношения не имело.

Ах, если бы краткость была сестрой таланта, скольких Чеховых дала бы миру армия!

Витрина головных уборов: не по Сеньке шапка.

Дети, сидящие на плечах родителей, всегда выше других.

Вегетарианцы в кухне, в жизни нередко людоеды.

Что я думаю о Шолохове? – Господь с вами, ничего не думаю. С какой стати я вообще должен думать о нём? Я думаю сейчас о том, будет дождь или нет, взять ли мне с собой зонтик?

Разговор на таможне.

– Что это?

– Ящик Пандоры.

– Откройте.

Бурлюки на Волге.

Написано: «Вместо заключения». Читая, слышишь: «В место заключения». Чуден язык наш, ей-богу!

Потусторонним вход воспрещен.

Почему выходные всегда короче дней рабочих?

Тоска зелёная. Кто это выдумал? Тоска – серая. Зеленый цвет совсем не тоскливый. Серо-зеленый, другое дело. Но говорить о тоске зеленой – обижать зелёное.

Антично-коммунальная Ахматова.

Грузчики несли околесицу.

Виртуальный поэт Александр Блог.

Искренняя вежливость легче всего с людьми незнакомыми.

В графе «пол» написал: «паркетный».

Злато и зло – одного корня.

Да, не о шведской водке я, а об Абсолюте!

Несёт бутылку, а говорит: крест.

Лицемер – особый прибор для измерения лиц.

Филька пишет грамоту.

Снег тает, а в душе холодно.

Каждая новая власть всегда уверена в том, что она – навсегда.

Был у Гоголя портрет, но однажды потребовались деньги, и он решил отвезти его на Сорочинскую ярмарку. Так всё это и началось, друг мой.

Белые стихи женских рук.

Лучше отсебятина, чем оттебятина или отневотина.

Редакторское «В печать» подчас похоже на «В печь! Ать!..»

Эрнст Неизвестный – был для диссидентов примерно тем же самым, что Церетели для Лужкова.

В 1972 или 1973 году, в то время, когда, живя в Москве, по «настоятельному совету» властей, я подал документы на эмиграцию, пришла вдруг повестка – явиться в районный психдиспансер. Мотив вызова был обозначен ясно: «В связи с намерением выезда из СССР». Мне стало слегка зябко. Один из друзей (художник Спартак Калачев) вызвался помочь. Он знал какого-то врача-психиатра, у которого можно было получить советы, как себя вести в случае ареста. Всего того, что я услышал и узнал в его кабинете, не помню. Врач показался мне человеком не совсем нормальным, хотя захваченные мной в качестве жеста благодарности бутылки коньяка взял вполне нормально. Из того посещения психушки запомнился мне, тем не менее, не он, а, схожий с предбанником, вход в больницу. Плотные решетки, на выщербленной стене плакат: «Ленин с нами». С тех пор помахивающий ручкой вождь и решетка слились воедино.

Что лучше – когда не понимаете вы, или когда не понимают вас?

Начинать фразу с конца – дело нехитрое, если в конце буква «я».

Услышав иногда «без сомнения», чувствую, как меня охватывает бес сомнения.

Зал был полон пустых мест.

Познакомьтесь – Кузькин. А это его мать.

Иная заря будто отблеск преисподней.

Словари бывают не только толковые (Ожегов). Бывают и полутолковые (Большой полутолковый словарь одесского языка В. Смирнова), и бестолковые («За пределами русских словарей» А. Флегона, изд. 1973 г. в Лондоне).

В Пярну, за столиком кафе на пляже (3 августа 2005 года) Давид Шраер, вспоминая о Москве 70–80-х годов, рассказал, что тогдашний начальник ОВИРа (в Колпачном переулке) – Зотов, пойманный на крупной взятке, застрелился. Интересно, а как сложилась судьба у инспекторов Кошелевой, Акуловой?.. Те, кто, как я, проходил через их кабинеты, наверняка помнят их. Ловлю себя на том, что так, вероятно, после войны немецкие антифашисты задавались вопросами об известных им сотрудниках гестапо.

Удручающее открытие: мать Леонида Губанова, оказывается, работала в ОВИРе. Но это же ГеБе! ЛИРА из ОВИРа?

Когда-то давно, при взгляде на одесский порт, мне мерещилось, будто от моря в нем исходит какая-то музыка. Позднее я изгнал это ощущение с позором, как нечто юношески романтичное. И вот много лет спустя всё прояснилось: музыка там действительно была. Причем, объяснялось это невероятно просто (просто по легенде) – в одесском порту утонул рояль Шопена.

Владимир Емельянович Максимов рассказывал о Юрии Казакове: «Сидим. Выпиваем, а Юра все о себе, о себе, о себе… Потом вдруг спохватился и говорит: «Извини, что я всё о себе. Давай лучше о тебе… Ты, Володя, мой последний рассказ читал?»

Думая о Казакове, я невольно возвращаюсь к своей юности. К студенческим годам. Как колокольчики откуда-то чисто: динь-динь!.. динь-динь!.. – «Голубое и зеленое», «Адам и Ева», «Двое в декабре», «Плачу и рыдаю…», «Звон брегета», другие. Сейчас, просто перечисляя эти названия, испытываю ощущение какого-то щемления в груди. Кстати, «Зелёное и голубое» есть у Бурлюка 1910-го года:

Вообще, наверное, хорошо, что лично с Казаковым я никогда не встречался. Не знал его. Почти все воспоминания о нем, которые читал, дают образ весьма неприятный.

Да, хорошо, что не знал. Так он остался мне мил и дорог. Вроде Шукшина. Это – о Шукшине писателе. С его судьбой я знаком очень мало и – тем лучше, ибо, подозреваю, что тени официозов, с которыми он общался в жизни, непременно заслонили бы, зачернили бы то, что я любил.

Фотография молодого Казакова. Без очков. Совершенно незнакомый человек!

Алик Гинзбург в последние годы жизни собирал разные справочники: о русском дворянстве, телефонные… Вроде как Набоков бабочек.

Есть слова, которые я как-то не очень люблю. Например, менталитет. Будто в нем сидит «мент».

Заметил: лежа на спине, могу думать. На боку – нет. Засыпаю.

В книге воспоминаний Иды Наппельбаум («Угол отражения», СПб, 2004) есть интересная, как почти всё, что снимал Моисей Наппельбаум, фотография Константина Федина, датированная 1926 годом. Разглядывая её, я не сразу понял, в чем ее особенность. Точнее, особенность запечатленного портрета. В отличие от многих других Федин не смотрит, а заглядывает в объектив. Какой-то не очень хороший взгляд.

Кто и в какой весовой категории лучше других определяют служащие похоронных контор. Так что, подождем. И о «гамбургском счете», пожалуйста, не надо.

Диоген + ранний Аксенов = «Затоваренная бочкотара».

Гамбург. Гостиница. Ресторан. Пивная. И каждый раз, будьте любезны, счет.

Глядится Моцартом, а пьет как два Сальери!

За несколько часов до Нового (2006) года. Долгий утренний разговор по телефону с Марией Васильевной Розановой. Пишет мемуары. Приглашает в гости – попить чаю, поболтать. Веселая фраза: «Сплетня – лучший подарок». – «Мария Васильевна, можно запишу?». Разрешает. Что и делаю. У нее на редкость замечательно развито чувство самоиронии.

Есть иконопись. У меня иное – словесное: инокопись.

Гусь ли – гусли. Мыс ли – мысли. В голове сплошная осень.

Меня разочаровало не то, как и о чем он пишет. Меня разочаровал он сам. Это важнее.

Парижская площадь Saint-Michel с фонтаном, с его разноцветной толпой, с шумом, особенно весной – это легкость. Улыбка. В русском варианте это называлось бы Святого Михаила Архангела. Хоругви, пьяные рожи, бей жидов…

Характер человека просматривается в очень разных ситуациях. Скажем, как он считает деньги, относится к документам, садится за обеденный стол. В такие моменты о человеке можно узнать гораздо больше, чем слушая его…

«Мороз и солнце – день чудесный!» – не фраза, а сплошной вздох, междометие, дух замирает!

Если вся русская литература XIX-го века по утверждению Достоевского вышла из «Шинели» Гоголя, то московская эпохи «хрущевской оттепели» – из «Полночного троллейбуса» Окуджавы. Всё, таким образом, сводится к «выходу»…

Так сумрачно, что даже на кладбище сейчас, наверное, печально.

Сапоги с хрустом.

Белый стих, белый стих! Пишите, господа, сколько хотите. Я и сам иногда обращаюсь к нему. Зачем же, однако, нажимать, подталкивать? Белый стих вообще – опасная вещь, особенно для молодых поэтов, не владеющих достаточно хорошо рифмой, не чувствующих внутренних ритмов, которые заложены не в содержании, а в языке как таковом. Рифма – это дисциплина и звучание. Белый стих – требует исключительного владения техникой. Требует особого слуха. С белого стиха начинать нельзя. К нему можно придти. К нему можно иногда приходить. Однако существовать в нем (по меньшей мере, пишущему по-русски) постоянно почти невозможно. Исключений мало. Среди них – Айги. Я очень люблю его, но его поэзия по существу не русская.

Семь минут четвертого. Журавлиным клином.

Тётя Соня, тётя Маруся, тётя Глаша, тётя Вера… Другие тёти. Это в том послевоенном моем детстве они были тётями, а в действительности вряд ли самой старшей из них было более лет тридцати. Из деревень, из глухих уголков России тянулись они в Москву, находя захудалое жилье, отрабатывая его и влача существование мытьём полов, стирками, уборками, продажей мороженного на улицах – ещё ничего летом, но зимой в морозы! продажей газированной воды… У друга моего Славки К. такая тележка его матери стояла на Большой Грузинской, между кинотеатром «Смена» и булочной, около трамвайной остановки. Нам она наливала сироп в двойной дозе, чтобы слаще было. В появившихся позднее автоматах самообслуживания (это времена Хрущёва), помню, жёлтую приторную крем-соду. Как это можно было пить, сейчас удивляюсь. А ведь пили, жили, не задумываясь об этом. Спеша куда-то, прыгая на ходу в отходящие трамваи…

Даже соглашаясь с тем, что будущее – бесконечно, а прошлое – ограничено, в последнем я имею больше, чем в первом. Прошлое явилось реальностью. Будущее – пустота. Уже по этой причине понятие футуризм для меня не обладает притягательностью, хотя я и отдаю должное тем, кто старается толкать телегу жизни и слова вперед.

Икс. Игрек. А потом? А потом чаще всего одиннадцатая буква русского алфавита. Прости меня, Господи, пессимиста.

Понятно, в ногах правды нет. А выше?

Слова Джона Дона «По ком звонит колокол?» в советском контексте (думая, скажем, о звонках Сталина Булгакову или Пастернаку) можно было бы переиначить: «По ком звонит телефон?».

Трубочист как Сажа Чёрный.

Некоторые книги выцветают, некоторые седеют.

Это Пруст мог искать потерянное время. Писателю моего поколения правильнее было бы назвать свой роман «В поисках похеренного времени».

Что у японца яма, то у русского гора.

На советском прошлом нужно ставить крест, а в России всё время стараются поставить заплату.

Мы всегда рождаемся на несколько веков или десятилетий раньше, чем хотелось бы. Только это выясняется не сразу.

(О поэме Л. Завальнюка «Планета Зет или Дерево Веселья»)

Совершенно некстати вспомнился эпизод из фильма «Женщина в желтых кроссовках», который посмотрел накануне:

Столик в кафе.

Мужчина и женщина. Оба немолоды.

Мужчина:

– Чем вы занимаетесь?

Женщина:

– Пишу роман.

– О чем?

– О правильной стимуляции клитора. Мужчины в этом ничего не смыслят.

Я открываю тяжелую двойную дверь и погружаюсь в душный полумрак чужого жилища.

Две комнаты, большая неприбранная кухня. Рассыпающаяся на части мебель. На подоконнике – транзистор образца 1967 года…

Квартира нафарширована книгами. Даже в туалете – какой-то справочник. Тут можно найти абсолютно всё: от полного собр. соч. Диккенса до 6-ти томов Майн Рида (правда, в другом шкафу и в другой комнате).

Опоздав на 20 минут, Вероника выныривает из метро. Я вручаю ей розу, и мы отправляемся в кафе с «египетскими фресками», расположенное неподалеку (раньше здесь было казино).

Не успев войти, она вдребезги разбивает стакан с яблочным соком.

– Хорошо, что не виноградный, – шепчет она.

Я пытаюсь отвлечь ее от мрачных мыслей:

– Послушай анекдот… Больной на приеме у врача. «Доктор, что со мной? Куда ни ткну пальцем – в бок, в сердце – везде адская боль…» Доктор: «У вас палец сломан!»

Вероника вежливо смеется.

Я исподтишка любуюсь ее нервным, чувственным ртом, потом вдруг (непонятно, почему) вспоминаю еврейский квартал в Париже, где мы год назад бродили с ней под дождем…

– Париж… – говорит она, как будто читает мои мысли. – Я себя тогда ужасно чувствовала. Всё было, как во сне…

Камень, брошенный в реку…

Круги по воде…

– Мне вот эту, зеленую.

Усталые глаза – из зеркала – не мои глаза. Какая-то чепуха. Причем здесь шляпа?

– Нет, не беру…

…Цветы-великаны. Лес одуванчиков. Белые панамки.

– Пойдем на вал. Смотреть, как поезда…

Поезда – мимо. В голубую мглу. Ромашки и поезда.

– Пойдем на вал…

Я – Иконниковой (в шутку):

– Да на тебе пахать можно. Ты здорова, как бык…

Она:

– У меня два диагноза…

Как-то спрашиваю (по дороге в гастроном):

– Иконникова, что-то никак не пойму: ты умная или глупая?

Она (не задумываясь):

– Я несчастная!

Мама сидит напротив, все еще красивая, восьмидесятивосьмилетняя. На ней синий шелковый халат. Мы пьем кофе. В этом году необычайно ранняя весна. Термометр за окном показывает +18.

– Когда ты вернешься? – спрашивает она.

– Дней через десять…

Мы оба знаем, что я говорю неправду.

В Мюнхене на первом съезде русских поэтов, живущих в Германии, куда я попал по недоразумению, некий автор, с которым до этого мы общались только по телефону, сказал: «Я думал, у вас горб, все редакторы – горбатые…»

Ему так понравилось эта шутка, что он повторил ее несколько раз, разговаривая в буфете с одной довольно известной (в эмигрантских кругах) поэтессой.

…Я стоял у окна. Сквозь частое вздрагивание листвы я вдруг увидел брата, уходящего все дальше и дальше… Несколько раз он останавливался, и тогда мне казалось, что он смотрит в мою сторону.

Из стихов Н. Курилко:

Позвонила К.: «Последний номер[44] просто ужасный… Хуже еще не было. На каждой странице – похороны…»

Z. о том же: «А почему у вас в стихах постоянно говорится о смерти? Вы что, больны?»

Да разве здоровые люди пишут стихи… В лучшем случае – плохую прозу.

Единственная книга, по прочтении которой тут же захотелось сесть и написать что-нибудь стоящее – «Женский портрет» Джеймса (недавно прочел «Плексус» Генри Миллера – то же впечатление).

Бульдог по кличке «Гонкур».

Некто Г. в юности сочинял стихи:

и т. д.

Теперь он работает на телевидении.

«Когда моя сестра еще не заболела болезнью Боткина, мы с ней играли на рояле в четыре руки».

При слове «Бог», как и при слове «контрацепция», меня передергивает.

Нимб порой напоминает мишень.

Где-то у Оскара Уайльда:

«Я сегодня неплохо поработал: убрал лишнюю запятую».

После Жюля Ренара (его дневников) на протяжении долгого времени не мог заставить себя читать прозу – казалась громоздкой и ненужной, – пока однажды (в который раз!) не открыл Диккенса.

– Ты ведь еще помнишь те времена, когда двойная половинка стоила всего восемь копеек? Помнишь? «Бульонка»… «Латинский квартал»… Вечно пьяный Соханевич… Гроза Крещатика – Шаповал… Хотя и милиционер, но человек достойный, по-своему справедливый. Баба Лена, скупщица краденого:

– Ну и сколько ты хочешь за цю фигню?..

Помню, как впервые попал на Крещатик. Принц знакомил меня со своими друзьями.

– Это кто? – спрашивал я после очередного знакомства и очередной бутылки вина.

– Стукач.

– А это? – спрашивал я через полчаса о ком-то другом, с кем тоже было выпито немало вина.

– О, это большой стукач, – терпеливо объяснял Принц.

Сплошные агенты КГБ.

– А это кто? – уже под вечер, в какой-то подворотне.

– Это гениальный поэт, Николай Курилко.

– А что он написал?

– «К чему мне равенство, когда я одинок!»

– Это всё?

– Всё.

– А еще что-нибудь он написал? – мне как-то не верилось, что этот малый с кривым лицом, с которым мы только что выпили бутылку водки – гений.

– Еще?

– Да. Что он еще написал?

– Еще он написал стихотворение «Горы».

– Прочти.

– Оно очень короткое…

– Тем более прочти.

После долгой паузы:

– Безмерным озарен!

Сам Принц – не то художник, не то поэт.

Как-то договорились встретиться на Главпочтамте. Я прождал его полчаса и ушел. Через несколько дней случайно оказался на том же месте. Навстречу – Принц:

– Привет, старик, ты меня еще ждешь?

Ну что ж, пророчества поэтов сбываются!

…Помнишь, Принц, как мы поднимались к Стефану в его мастерскую, туда, на седьмой этаж, на «седьмое небо», где вечно пьяный Поливанов колдовал над бюстом «вождя и учителя», а Стефан щурил хитрые глазки и торжественно, нараспев, словно заклинание, произносил волшебное слово: «заказчик»? – нет ответа!