CAT MARNELL

How to Murder Your Life

В клуб вполз детеныш тюленя. Шутка! В качестве детеныша тюленя выступала я. Да собственно, и вползала-то я не в клуб — во всяком случае, не в тот вечер. Это был VIP-шатер «Цирка дю Солей» — ну, знаете, того самого франко-канадского шоу. На одном из островков Ист-Ривер, по соседству с Манхэттеном, установили большой белый шатер — нечто вроде остроконечной зефирки — под названием «Гранд-шапито на Рэндоллз-Айленд». Вечером меня забрали из небоскреба Condé Nast[1]на Манхэттене и доставили туда. Для «работы».

Было лето 2009 года. Я заметно хромала, потому что в ступне застряли осколки от… Я и сама толком не помнила, от чего. Кажется, я разбила в ванной флакон туалетной воды Kiehl's Musk и, по-видимому, наступила на него, а вытаскиванием осколков заморачиваться не стала.

— Тебе надо к врачу, — каждый день повторяла моя начальница, легендарный редактор отдела красоты Джин Годфри-Джун, когда я ковыляла в балетках к ней в кабинет. — И сегодня же!

— Схожу, — обещала я и уходила домой, где в мрачном трансе тоннами пожирала разноцветные кукурузные колечки или ловила кайф в компании своего друга Марко.

Да-да. Мне было двадцать шесть лет, я работала младшим редактором отдела красоты в Lucky — одном из топовых американских глянцевых журналов, и больше окружающие почти ничего обо мне не знали. Однако за блестящим фасадом скрывалось немало тайн.

Начнем с того, что я страдала наркоманией — плотно сидела на «колесах». Помимо это я была: начинающей алкоголичкой, которая вечером после работы в одиночестве хлещет теплую «Вдову Клико», запершись в кабинете начальницы; коварной пациенткой, которая обманом выуживает у разных врачей рецепты и бегает по круглосуточным аптекам, пока ее коллеги коротают вечера за просмотром очередной серии «Настоящей крови», лежа в постелях в обнимку с бойфрендами; булимичкой, которая спускает на еду по сотне долларов в день во время приступов обжорства в грустную минуту (а грустные минуты случались частенько), а потом блюет салями и проволоне; измученной бессонницей и галлюцинациями плаксивой невротичкой, которая при каждом скрипе половицы в квартире подпрыгивает до потолка, словно Леброн Джеймс[2], и горстями глотает валиум; долбанутой членовредительницей, которая под телешоу «Сегодня вечером с Джеем Лено» пинцетом Tweezerman расковыривает кровоточащие нарывы вдоль линии бикини; похотливой, ненавидящей саму себя минетчицей с клубных тусовок, несущейся навстречу краху; и наконец — и, пожалуй, более всего — одинокой дурочкой в состоянии «ниже плинтуса». В мозгах у меня была такая каша, что хоть подавай ее на завтрак в Sarabeth's; я позволяла парням из арт-тусовки душить себя во время незащищенного секса; у меня был один-единственный друг по имени Марко, косивший под Дэша Сноу[3], — он пытался воткнуть мне в шею шприц и однажды присосался к моим ноздрям, когда у меня случилось кокаиновое кровотечение; мой соквартирант Нив «Сом» Шульман[4] мечтал выпереть меня из нашей «двушки» в Ист-Виллидже; родители не разговаривали со мной с тех пор, как я наповал сразила папочку счетом на тридцать тысяч из рехаба[5]. С утра я принимала ванну, потому что не хватало сил стоять под душем; я заполняла квитанцию на квартплату маркером; у меня было три психиатра и ни одного гинеколога или стоматолога; я вела такую безумную жизнь, что не могла сообразить, какой крем наносить — дневной или ночной; и еще я ни разу в жизни не позвонила своей бабушке.

А еще я была лгуньей. Моя начальница Джин — в то время я ходила в ее ассистентках — проявила немыслимую благосклонность и на целых шесть недель отпустила меня в центр реабилитации. Вернувшись, я постоянно клялась и божилась, что чиста как слеза, хотя это была наглая ложь. А потом Джин меня повысила.

Так я стала редактором отдела красоты. Отчасти я соответствовала образу редактора Condé Nast — по крайней мере, пыталась. Носила знаменитые слэп-браслеты Dior и желтые синтетические платья Marni, ходила с трехсотдолларовой сумкой Lanvin из черной лакированной кожи, которую Джин в один прекрасный день плюхнула мне на стол («Для меня слишком… блестящая», — пояснила она). Мелирование делала в салоне Салли Хершбергер в Митпэкинге[6]; щеголяла шикарным лавандовым педикюром (Versace's Heat Nail Lacquer, оттенок V2008) — и благоухала малоизвестными дорогими ароматами вроде Midnight Orchid от Susanne Lang и Black Musk Oil от Colette.

Но приглядимся. При росте метр шестьдесят два я весила сорок четыре килограмма. Вышеупомянутая сумка от Lanvin была битком набита оранжевыми аптечными пузырьками; если бы вы увидели, как я в них роюсь, то заметили грязь под ногтями и содранные о передние зубы костяшки пальцев. Подбородок воспалился от рвотных масс. Автозагар был неровный, потому что я наносила его под кайфом и на грани нервного истощения — его-то я и пыталась замаскировать автозагаром, — и под искусственным пигментом кожа больше всего напоминала «Труп невесты»[7]. Когда я, месяцами сидя на транквилизаторах, переставала расчесываться, стилист срезал у меня с загривка колтуны размером с мячик для гольфа. Из-за огромных мешков под глазами меня отстранили от показа мод на Mercedes-Benz Fashion Week: я бодрствовала сутками напролет. На протяжении месяцев я спала не более нескольких часов подряд. А без таблеток не могла уснуть годами. При том, что я писала статьи об уходе за волосами, кожей и ногтями, мое собственное тело неуклонно разваливалось.

Сколько себя помню, я всегда мечтала стать редактором отдела красоты. По мне, это даже лучше, чем президент Соединенных Штатов! Ну да, я стибрила эту фразу из самого начала фильма «Славные парни», только заменила «гангстер» на «редактор отдела красоты». Но к моей истории она тоже подходит.

Передо мной лежат два редчайших номера Beauty Oueen Magazine — самого крутого журнала девяностых. Это издание пестрело фломастерными изображениями дерзких блондинок с алыми, нарисованными шариковой ручкой губами и грубо очерченными, похожими на члены носами, и демонстрировало «самых прекрасных девушек в возрасте от 10 до 20 лет» в наимоднейших нарядах: свадебных платьях, бикини и… по-видимому, экипировке для подводного плавания. Что касается раздела «Красота», то девушка с обложки выпуска «Весна-1991» Линдси Лайнер «представляет новый макияж Michanne»: об этом мы узнаем благодаря стрелочке, идущей от заголовка к лицу модели. Модель с обложки другого номера, «Лето-1991», напротив, не накрашена; заголовок гласит: «Салли Смозерс — целиком натуральная (sic!) девушка без макияжа! Нравится?»

«Но, Кэт, кто же издавал этот крутейший журнал? — должны спросить у меня вы, горячие поклонники глянца. Hearst? Hachette? Meredith? Нет, нет и нет! Издателем Beauty Oueen Magazine являлась я. Журнал начал выходить в 1990 году, когда мне было семь лет. Юная Кейтлин Марнелл была и главным редактором, и арт-директором, и всем остальным… Каждому кровному родственнику полагалась подписка на Beauty Oueen Magazine, хотели они того или нет: это и были мои читатели. Вот почему сейчас, спустя примерно четверть века, сохранилось столько номеров.

Beauty Oueen Magazine не попадался мне на глаза пятнадцать лет, пока в 2010 году я не обнаружила два номера у своей бабушки Мими среди альбомов с фотографиями. Я ошарашенно листала страницы. Неужели в третьем классе я была настолько продвинутой, что разбиралась в таких вещах, как отношения с рекламодателем, бьюти-заголовки, «естественная красота» и оформление обложки? Ответ находился у меня в руках. Я «играла» в редактора глянцевого журнала почти за двадцать лет до того, как действительно им стала.

Обалдеть, правда? Но, с другой стороны, я верю, что каждому из нас на роду написано что-то делать — или кем-то стать. И я убеждена: я была рождена, чтобы стать редактором отдела красоты. Проблема в том, что я была рождена и для наркозависимости — во всяком случае, я так думаю, — и это повлекло за собой определенные… сложности.

Но я слишком тороплю события. Давайте-ка вернемся назад, ладно?

Средняя школа! Самая жуть! Ладно. Итак, в сентябре 1994-го мне исполнилось двенадцать. Быть подростком в эту эпоху — незавидная участь. Ярчайшая рок-звезда того времени Курт Кобейн выстрелом в голову свел счеты с жизнью; мы с друзьями только об этом и думали. Ну а как иначе? О самоубийстве трубили на всех углах! Кортни Лав зачитала предсмертную записку Курта в микрофон на MTV. Наряду с обычными постерами с Salt-N-Pepa и Мадонной в торговых центрах продавались плакаты «Я НЕНАВИЖУ СЕБЯ И ХОЧУ УМЕРЕТЬ». У меня тоже был такой! На «суицидных» фото Курт был в зеленых кедах Converse One Star, и я купила себе такие же. Моя подруга Лорен тоже. А потом и другая моя подруга, Самара! Вот так. Да, Курт умер, но остался неотразимым: мы все были в этом единодушны. Взгляд его голубых глаз проникал в душу. А эти его волосы почти до плеч на записи «Nirvana: Unplugged»! Обожемой!

Зак и Келли из «Спасенных звонком» исчезли из моего полуподвала на Качина-лейн (по-любому Марк-Пол Госселаар начал напоминать заурядного качка — уже шло продолжение сериала «Спасенные звонком: Годы в колледже»), и их место заняли Курт и Кортни. Впрочем, дома я бывала нечасто. Ежедневно после школы мы собирались у моей новой лучшей подруги Шебд в ярко-розовой комнате — ее перекрасили после выхода в свет альбома Garbage с розовыми перьями на обложке, который всегда стоял у Шебд на повторе. Мы листали журналы Sassy и YM, смотрели по MTV «120 минут» и обжирались фастфудом из 7-Eleven. Я была большой фанаткой чипсов UTZ с солью и уксусом и куда меньшей поклонницей домашних заданий. (В этом и заключается СДВГ? Да какая разница!)

Болтали мы исключительно о рок-звездах: не зря же впоследствии журнал Rolling Stone назвал 1994-й величайшим годом альтернативного мейнстрима. Лорен обожала Дэйва Грола и Бека; Шебд сходила с ума по Майклу Стайпу, Билли Коргану и Шеннон Хун. Самару заводили Энтони Кидис и Эдди Веддер; Сара была влюблена в Перри Фаррелла и Скотта Вэйленда. А я? Я хранила верность Кортни Лав. Я обожала ее платиновые волосы, обожала ее платья в стиле baby doll, обожала ее музыку. Я покупала любой журнал с Кортни — от Sassy (обложка с четой Кобейнов висела у меня на стене) до Spin и Rolling Stone. Я наизусть заучила ее биографию. Она стимулировала мой мозг. Из каждого интервью Кортни я узнавала по тридцать новых вещей. Она была такая разговорчивая и веселая, такая яркая и такая феминистка! (Я тогда как раз заинтересовалась феминизмом — Riot grrrl[17] и все такое.) Кстати, мать Кортни тоже была экстравагантной психотерапевтичкой.

Шебд выросла в своего рода… общине, назовем так. Как ни называй, к описываемому времени ее семья там уже не состояла. У мамы Шебд были волосы до пояса и своего рода… сдвиг на эзотерике. Все члены семьи были вегетарианцами, а жили они в маленьком домике, доверху забитом кристаллами, здоровой пищей и… не знаю, какими-то корягами (или не корягами). Не важно. Я дико завидовала своей подружке. Предки разрешали ей все, что захочется, — а Шебд приходили в голову самые безумные идеи: например, обесцветить волосы, а потом выкрасить пряди во все цвета радуги с помощью краски Manic Panic. А мне даже не позволялось подводить глаза. Правда, я все равно подводила, но это уже дело другое.

Папа Шебд, обладатель длинной темно-русой бороды и редкостный молчун, водил нас на концерты! Мы были одержимы ими; мы еженедельно с пристрастием просматривали вашингтонскую City Paper. Лучшие концерты проходили в крошечном клубе Black Cat. Папа Шебд стоял в задних рядах, а мы протискивались к самой сцене: «Простите… извините… простите…» Чокнутые пискли. Шебд была ростом метр сорок два, я — метр пятьдесят два, так что нас охотно пропускали вперед. Конечно, пока дело не доходило до мош-пита[18] — но мы не возражали против небольшой потасовки. Она повышала вероятность того, что вышибалы поднимут нас и водрузят на сцену рядом с колонками и усилителями. Именно таким образом я увидела вблизи L7 — настолько близко, что мне чуть не заехали грифом гитары в физиономию!

Боже, мне нравился даже сам факт присутствия в этом клубе! И мы с Шебд знали один секрет Black Cat: чтобы добраться до своих автобусов, музыкантам приходилось выходить через главный подъезд. Так что если после концерта остаться и немного подождать возле клуба, пока бармены подсчитают выручку, а уборщицы вымоют полы, то можно было лицом к лицу столкнуться с рок-звездами! Взрослые фанаты, как правило, до этого не опускались, но подростки — сама простота, вы же знаете. Пользуйтесь, пока можете, детишки!

Скольких знаменитостей мы там перевидали: Seven Year Bitch, Tripping Daisy, Collective Soul, Presidents of the United States of America. Radiohead! Том был клевый, но куда больше мы сходили с ума по гитаристу Джонни Гринвуду. Он был тощий, бледный, со свисавшими на глаза темными прядями, длинными пальцами и ужасной осанкой. Мы сидели на сцене и визжали каждый раз, как Джонни бросал на нас взгляд, что случалось нечасто (думаю, он нас попросту боялся). А потом, после выступления…

«МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ! — вопили мы, обычно в унисон. — МОЖЕШЬ ПОДПИСАТЬ НАМ ПОСТЕРЫ? ЧМОКИ!!!»

Какие же они были прекрасные. Даже выйдя из Black Cat, мы с Шебд продолжали заливаться слезами.

В юности нужно ходить на концерты как можно чаще! Не пожалеете. Мы с подружками видели Lords of Acid во время их турне Monster, Smashing Pumpkins, Silverchair, Cranberries на Национальной аллее в Вашингтоне. Ради последних мы прогуляли школу, но дело кончилось массовыми беспорядками — нет, серьезно! Нас с Шебд затерло в толпе, пока один симпатичный коп не вытащил нас и не отвез на своей патрульной машине обратно в Бетезду. Мы сидели на заднем сиденье, держались за руки и хихикали.

Но самый главный мой день с рок-звездами случился на фестивале HFStival, когда мне было тринадцать. Там выступали все, кто хоть что-то собой представлял в 1995 году. Мы с подружками, как обычно, протолкались к сцене — но тут-то был не клуб, а стадион имени Роберта Ф. Кеннеди! Возле сцены тусовались совсем уж психи; нам всю дорогу пришлось держаться за ограждение. Выступали Garbage; было жарко, как в аду, но я не смогла выпить ни капли воды, прикиньте, потому что мне было просто не выбраться с этого дурацкого мош-пита. Меня так прижало к решетке ограждения, что в итоге я вырубилась.

Служащие сцены подхватили меня и отнесли в изолятор за кулисами. Медики были в фанатских футболках группы GERMS — в честь бывшего гитариста Nirvana Пэта Смира, который когда-то играл в GERMS, а на этом фестивале выступал со своей новой группой Foo Fighters. Пока меня осматривал врач, я глянула поверх его плеча. А это случаем не… парни из Everclear? Прошли совсем рядом. Тут до меня и дошло, что изолятор расположен между гримерками и сценой…

— Все в порядке, можешь идти, — сообщил мне врач.

— Можно я немножечко побуду здесь? — умоляюще протянула я. На мне были мини-шорты в облипку, позаимствованные у Шебд, и футболка с обложкой альбома YEAH YEAH YEAH YEAH группы Bikini Kill из панк-магазина Smash! в Джорджтауне; ногти накрашены отвязным лаком Urban Decay, глаза подведены сияющими бирюзовыми тенями Hard Candy. — Мне все еще нехорошо.

— Конечно, — ответил доктор. — Только с кушетки не вставай, ладно?

Я кивнула. И, разумеется, сидела на месте и наблюдала за знаменитостями с почтительного расстояния. Шутка!

— ГВЕ-Е-Е-ЕН! — Завидев Гвен Стефани, я воспарила — серьезно! — и полетела прямиком в ее объятья. No Doubt только что прогремели со своим альбомом Tragic Kingdom. На ней был кроп-топ, а на лице — килограммов двадцать косметики (рекламные образцы). — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

— Ай! — Она меня обняла! Я стенала. Рыдала! Цеплялась за эту сучку, как последняя подхалимка. — Я тоже тебя люблю!

Тут цепочка у нее на животе зацепилась за мое ожерелье. Обалдеть, да?!

Я приставала ко всем подряд: к Ширли Мэнсон (которая сказала, что помнит меня), к Presidents of the United States of America (которые тоже сказали, что помнят меня), к Джуэл, к цыпочкам из Lush и красавчикам из Gold-finger. Только на Gin Blossoms не налетела, потому… потому что это Gin Blossoms.

Они все были очаровашки, но лучше всех — Пэт Смир. После того как я ринулась на него, будто бесстыжая чокнутая телка (как выражаются на MediaTakeOut.com), он повесил мне на шею пропуск за сцену, отвел в буфет для музыкантов и угостил вегетарианским ужином! А потом привел в гримерку Foo Fighters и познакомил с Дэйвом Гролом. Мы втроем — ну, понимаете, я и, по сути, половина Nirvana — сидели и болтали почти целый час! Дэйв сказал, что ему нравится моя футболка!

А потом! Потом Пэт отвел меня к сцене, чтобы из-за кулис посмотреть выступление No Doubt. Помню, во время исполнения Just a Girl я обводила взглядом толпу, собравшуюся на стадионе, и думала… ну, собственно, первым делом я подумала: «Шебд меня возненавидит». (Я оказалась права: она не разговаривала со мной два месяца.) Моя вторая мысль была такой: «Это счастливейший день в моей жизни».

Куда отправили родители девочку-подростка с СДВГ, когда в школе все пошло прахом? В концлагерь! Пардон, пардон; сомнительная шуточка. Я раз пятнадцать выкидывала ее из текста и вставляла обратно. Пусть ее наличие в финальной редакции станет предзнаменованием грядущих ошибок.

На самом деле родители отправили меня в… школу-пансион! Представляете? Настоящую школу-пансион, а не в интернат наподобие Кросс-Крик-Мэнор. Подготовительную школу для поступления в колледж, как в «Сепаратном мире». Спустя несколько недель после журнального «инцидента» — душегубства, скажем прямо, — я вошла в мамину комнату со своим гребаным планом.

— Мне нужно поговорить с тобой о чем-то очень важном, — сказала я.

Мама приглушила звук телевизора и повернулась ко мне. Она опять сидела в жаккардовом кресле.

— Ладно… — ответила она.

Я сделала глубокий вдох. Мама явно нервничала.

— Интересно, — начала я, — можно ли устроить так, чтобы я поехала в школу-пансион. — На мамином лице отразилось облегчение. — Думаю, это принесет пользу мне, моим оценкам, а также семье…

— По-моему, превосходная мысль, — сказала мама. — Я поговорю с папой.

Как легко! Я думала, придется умолять и валяться в ногах. Но мама все устроила.

Через несколько дней она позвала меня вечером в столовую. Родители сидели за столом, где с ужина еще остались испачканные кровью тарелки и ножи для стейка.

— Мы решили, что ты можешь поступить в школу-пансион, — сообщила мама. Она держалась очень серьезно.

— Правда?! — вскричала я.

— По нашему мнению, ты это заслужила, — сказал папа. — После всего, что ты пережила из-за сестры.

Вот уж точно.

На той же неделе мы с мамой отправились к консультанту, который подобрал для меня новую школу. Я слетала в Массачусетс на собеседование, где сообщила даме из приемной комиссии, что хочу всерьез взяться за свое образование. И меня взяли.

Вечером накануне отъезда в школу мы с отцом пошли прогуляться, как в старые добрые времена. Бенни-Мишка ковылял следом. У него на морде была опухоль размером с бейсбольный мяч. Дело происходило в воскресенье после Дня благодарения, поэтому на улице было прохладно.

— Кейт, — сказал папа, — пора уже браться за ум.

— Знаю, — ответила я, разглядывая луну. Как же ярко она светит!

— Пора тебе меняться, Кейт, — продолжал он. — Вот так.

— Понимаю, — откликнулась я.

— Пора браться за ум, Кейт, — твердил свое папа.

— Знаю, папа.

В конце прогулки он меня обнял. Бе-е!

— Тебя очень любят, — сказал папа.

— Зна-а-аю, — сказала я — и в глубине души действительно знала. Но в тот момент я мысленно рисовала картины своей восхитительной гламурной новой жизни и совсем не хотела, чтобы отец — да и остальные члены моей семьи, но главным образом отец, — занимал в ней хоть какое-то место.

Тем летом потерпел крушение самолет Джона Фицджералда Кеннеди-младшего и Кэролин Биссетт-Кеннеди. Господи, если бы только это! В общем, мы с Ники провели полтора месяца в «школьной поездке» по Европе. Руководителем группы была Рианнон, моя кураторша. Поехало много народу, но мы с Ники никого вокруг не замечали. Мы просто с ума сходили друг по другу: влюбленные взгляды в подземке, страдальческие нежности посреди призрачной красоты кладбища Пер-Лашез во время экскурсии по Парижу и тому подобные пошлости. Мы спали в амбаре на органической ферме на юге Франции и пили кофе с козьим молоком; мы совокуплялись на португальских пляжах в окружении красных скал и лиловых волн. Романтика в полный рост.

А потом мы с Ники весь август провели в разлуке. Настоящая пытка! Когда в сентябре 1999-го — за неделю до моего семнадцатилетия — я вернулась в Гротон, то металась по кампусу, пока не отыскала своего любимого. И тут же бросилась в его объятия.

Выпускной, двенадцатый класс обещал быть лучшим в моей жизни. Я сразу это поняла! Мое новое общежитие, Лумис-хаус, находилось чуть в стороне от кампуса, недалеко от футбольных полей. Меня поселили вместе с канадкой Венди, моей подругой еще с десятого класса. Эта спортивная, энергичная, популярная девушка встречалась с Бо — звездой нашей школьной хоккейной команды. Алистер уже закончил школу, Грета Т. вернулась к себе в Германию, но я не горевала: все мои мысли были только о любимом. Я так гордилась своим Ники! Его избрали в школьный совет, поэтому он иногда председательствовал на утренних общешкольных собраниях в актовом зале. Он так классно смотрелся на сцене и обязательно подмигивал мне.

Мы были совсем как Селена и Джастин, понимаете? Ночи напролет болтали по платному телефону, когда все уже спали. Повесив трубку, я глотала риталин и садилась за уроки. К концу осеннего триместра я вместе с немецким вундеркиндом Маркусом делила первое место в классе по успеваемости: 3,87 балла.

После Дня благодарения нас с Ники захватило новое общее увлечение: режиссерский семинар. Из трех двенадцатых классов лишь нас двоих отобрали для постановки пары одноактных пьес. Это была особая честь — но и колоссальная нагрузка: пробы, репетиции и всякое такое. Премьеру назначили на март. Мы с Ники работали каждый со своими актерским составом вечерами, по два часа четыре дня в неделю. Так что виделись нечасто.

В декабре Ники повез меня в фамильное гнездо в Уайт-Маунтинз; мы пили перед камином гавайский пунш с ромом и обменивались подарками. Ники получил от меня набор DVD-дисков с фильмами Акиры Куросавы. На следующий день я уехала домой на долгие рождественские каникулы.

Когда в январе я вернулась в школу, мне стало ясно… очередные месячные не пришли.

— Ты ведь принимаешь пилюли? — спросила Венди.

— Да, — ответила я. Вот только я не сказала, что вечно забывала про них.

— Тогда не паникуй, — заключила Венди.

Но я запаниковала. Натянув ботинки L. L. Bean и прошлепав в них по снежной каше (зима выдалась поганая), я добралась до городского супермаркета. Было стремно требовать у пожилой кассирши тест на беременность. Сунув упаковку в карман пальто, я поспешила обратно к себе в Лумис-хаус. Там я пописала на тест-полоску.

Беременна!

Хвала Господу, у меня есть замечательный бойфренд, с которым мы вместе уже больше года и который не бросит меня в беде. Ага, как же.

Я-то полагала, что аборт во втором триместре беременности был вишенкой на торте самой несчастной юности всех времен и народов, но, как оказалось, это почетное звание принадлежало письму из колледжа Барда, уведомлявшему меня о том, что мое имя более не фигурирует в списках поступивших. Меня не то чтобы исключили из вуза через полтора месяца после поступления — меня выпихнули еще до того, как я вообще там появилась. Упс.

Дома мне было не по себе, и это еще мягко сказано. Я ждала, что папа поможет мне, но так и не дождалась. Наоборот, он со мной не разговаривал и вообще меня не замечал — а так было даже хуже.

Так что я при любой возможности пыталась смыться из дома. Каждое утро я с облегчением отправлялась на метро в подготовительную школу Эмерсон в районе Дюпонт-Серкл. Ее даже школой не назовешь — просто несколько аудиторий в обычном городском здании. Сплошное недоразумение. Ученики курили на крыльце травку; и всем было плевать. Обучение в Эмерсоне оплачивалось поурочно (именно там я наконец-таки получила аттестат зрелости); соответственно, она была под завязку набита богатенькими изгоями, которых вытурили из Сент-Олбанса и Джорджтаун-Дэй[34].

Я отлично вписалась в эту компанию. В первый же день пребывания в Эмерсоне, спустя четыре часа, я уже сидела на заднем сиденье «ауди» у Burger King на Коннектикут-авеню, курила траву и слушала Big L. Хихикала у кого-то на коленях. Вы же меня знаете. Это в обед. А после уроков все поехали выпивать в бутик-отель The Mansion на О-стрит. Были там когда-нибудь? Одно из моих любимых мест в Вашингтоне. Это три объединенных таунхауса, где полно укромных переходов, черных лестниц и потайных дверей — как в готическом ужастике! Наверху есть двухэтажный бревенчатый зал и полно других тематических номеров; любой предмет обстановки можно купить, даже туалетную бумагу. Там жила Роза Паркс[35]. В саду есть бассейн, куда мы и отправились в тот первый день. Я хлебнула лишку и свалилась в воды, как Брайан Джонс[36] (только не так круто).

Проснулась я на кожаном диване в подвальной звукозаписывающей студии, рядом с парнем, который хлебал пиво.

— Ты каталась по земле, — сообщил он мне. Знакомое дело. — В кустах!

Он вытащил меня из бассейна и посадил на заднее сиденье своей машины. Таковы романтические обстоятельства знакомства с моим летним бойфрендом Оскаром.

Следующие два месяца я провела в «БМВ», принадлежавшем отцу Оскара. У ног позвякивали пустые бутылки из-под пива Corona, а я сидела с закрытыми глазами и молилась, чтобы не погибнуть! В нашей школьной тусовке все садились за руль пьяными. Поголовно! Оскар был на короткой ноге с сыном одного очень известного политика. Мы втроем катались в его «олдсмобиле» по северо-западу Вашингтона и парковались под уличным фонарем. Прямо за нами тормозила машина президентской охраны. Оскар и Сын Политика около часа сидели в машине, открывая одну банку пива за другой, и болтали. А когда час спустя Сын Политика заводил машину, сотрудники охраны даже не думали сломя голову бросаться к нему и отбирать ключи зажигания или типа того. (Впрочем, однажды на вечеринке в загородном доме они в мгновение ока конфисковали у кого-то из присутствующих одноразовый фотоаппарат.)

Да. Этим чувакам из Сидуэлл-Френдз[37] сам черт был не брат. Девицы с загорелыми животами и кулонами от Tiffany блевали в пруды с золотыми рыбками; на загородных тусовках всегда играла «Jumpin' Jumpin'» группы Destiny's Child. Однажды вечером мы курили траву на заднем дворе у кого-то из наших в северо-западном районе, и тут из-за деревьев выскочили двое парней в камуфляже с гребаными автоматами! Они защищали Элиана Гонсалеса — маленького кубинского мальчика, приплывшего в США на автомобильной камере. Помните такого? Он жил под правительственной охраной в соседнем доме. Сугубо вашингтонский прикол.

Мне стукнуло всего семнадцать лет, но папе было уже по барабану, что я еще вытворю. Он смотреть на меня не мог. В половине случаев я даже не ночевала дома. В августе Оскар впервые взял меня в Хэмптоне[38]. Мы поехали ловить акул и нюхали героин через трубочки, скрученные из старых выпусков журнала Robb Report. Гламурное окружение действовало как наркотик: оно заставляло забыть, как хреново у меня на душе. Да, я опозорила свою семью. Да, я убила этого ребенка. Да, я растоптала свое будущее. Но разве не чудесно здесь, под Амагансеттом? Разве я не сногсшибательна в своем бикини Calvin Klein и с сигаретой Camel Lights? Парни поймали акулу и вспороли ей брюхо. Кровь залила всю палубу.

Случалось ли вам, продрыхнув пятнадцать часов, выглядеть как швабра? Осенью 2002 года у меня такое бывало каждый день. Я открывала глаза в полутьме. Как это угнетает! Я переехала на Восточную 5-ю улицу, совсем рядом с моим любимым баром Lit. В квартире анфиладного типа на первом этаже, которую я снимала на пару со спившимся музыкантом, было мрачно и уныло, на кухонном полу вечно валялся сухой собачий корм, но я так одурела от наркоты, что даже не замечала этого.

— Думаю, у меня сезонная депрессия, — плакалась я маме. Она заказала для меня лайт-бокс, похожий на крошечную микроволновку, и каждый раз, просыпаясь с похмелья, я полчаса таращилась на него.

Я по-прежнему закидывалась наркотой, но теперь меня уже не вставляло. Когда я делала маникюр на Второй авеню, мастер не могла нанести лак, так тряслись у меня руки. Мало того, они были синюшного цвета — вроде как из-за неправильной циркуляции крови. А еще временами жутко давило в груди. Но худшим «побочным эффектом» амфетамина стали жидкие, спутанные волосы. Я собственноручно постриглась — просто взяла и отхватила пряди все теми же кухонными ножницами, которыми укорачивала платья. Прежде волосы доходили мне до локтей; теперь — до ушей, плюс взъерошенная жиденькая челочка, как у фигуристки Тони Хардинг. То, что я с собой сотворила, иначе как преступлением не назовешь! Аддерол и ножницы — вещи несочетаемые. Дома можно держать либо то, либо другое. Но никак не вместе.

Мы с Алексом были все еще влюблены друг в друга, но Сан-Франциско так далеко от Нью-Йорка! Я снова начала видеться с Майклом-манекенщиком — хотя увидеть его стало трудновато. К тому времени он лишился квартиры и залег на дно в лучшем (собственно, и единственном) «отеле-библиотеке» Нью-Йорка — Library на Мэдисон-авеню. Все номера там были тематическими. Номер Майкла был битком набит книгами по алхимии и черной магии (Алистер Кроули и прочий бред). Весьма к месту, потому что, открыв мне дверь, он был похож на чертову летучую мышь, вылетевшую из ада.

— Что ты сделала с волосами? — вместо приветствия поинтересовался он.

Майкл и сам не слишком смахивал на парня с картинки: похудел килограммов на семь, под ногтями траур, патлы приклеились к голове, кожа уже не светится, как у индейца-полукровки. На нем была майка, и от него разило потом. По комнате валялись пустые винные бутылки и гостиничные подносы из-под еды. Судя по всему, горничные сюда давно не допускались. На тарелке, стоявшей на кофейном столике, лежали его кредитки и удостоверение личности из бумажника. Сиреневые пакетики с «волшебным порошком» были вывернуты и вытряхнуты. Полный мрак! Я вошла в номер.

Я вместе с Майклом тоже ненадолго залегла на дно в Library, время от времени уходя и возвращаясь. Каждое утро я надевала один и тот же нестиранный белый велюровый спортивный костюм Juicy Couture, хватала в вестибюле стаканчик бесплатного кофе и на такси ехала в колледж. После занятий возвращалась в отель. Майкл почти не выходил из номера. Служащие отеля уже начали стучаться в двери; за ним приехали родители. Он расплачивался их кредитками, потому что наличных у него не осталось, а он задолжал наркодилерам. Дела у него действительно были плохи. Иногда мы поднимались в Сад поэзии на четырнадцатом этаже, где занимались любовью рядом с обогревательной лампой, но мало-помалу Майкл превратился в такого параноика, что было уже не до секса. Такое случается.

Моя собственная жизнь в Ист-Виллидже протекала немногим лучше. Когда я бывала дома, то обжиралась до отвала — в постели, поздно вечером. После этого, приняв слабительное, я съедала таблетку амбиена (снотворного) — иногда только она заставляла меня остановиться — и вырубалась в окружении коробок из-под хрустящих завтраков Cap'n Crunch, кусков пиццы и полупустых упаковок печенья Double Stuf Oreo. Мусор валялся повсюду: на кровати, на диване, на полу.

Однажды ночью не одна, не две, а три мыши — целая шайка — проскользнули ко мне в спальню через полуоткрытые французские двери и рассредоточились по комнате.

— А-А-А-А-А! — истошно завопила я. — О-О-О-Й!

Булимия привлекает мышей: это факт. Сосед по квартире помог мне перетащить матрас на антресоли, которые раньше использовались как кладовка. Там я вечно ударялась головой об потолок, зато находилась в целых трех метрах от пола. День благодарения в том году я отметила в одиночестве, приперев праздничный ужин с индейкой в пластиковом контейнере из Moonlight Diner на Второй авеню. Покончив с трапезой, я спустилась по лестнице с антресолей и выблевала фаршированную индейку, клюквенный соус, картофель, подливку и тыквенный пирог в унитаз. Чудовищное надругательство над праздничным ужином!

Осень 2004 года ознаменовала собой начало печально известной эпохи в нью-йоркской клубной жизни — и, как вы понимаете, без меня там было не обойтись. Западный Челси к северу от района художественных галерей наводнили клубы. Начало было положено бешеной популярностью прославленного Bungalow 8 с его пальмами и полосатыми диванчиками, где можно было заметить Принца, который сидел в полном одиночестве, словно городской сумасшедший. Пьяные участницы шоу «Топ-модель по-американски» вечно валились на кофейные столики; в баре звездный ведущий MTV, оглядев меня, потирал свой член… и не поймешь, нарочно он это или нет. Затем поблизости, на Десятой авеню, открылся гигантский Marquee — двухэтажный, с этой его потрясающей лестницей. Там мы с Алексом все время и торчали.

А вслед за Marquee клубы начали возникать как грибы после дождя. Всего за пару лет они заполонили весь район! С воскресенья на понедельник на Западной 28-й улице в три часа ночи собирались такие пробки, что пьяные девицы на шпильках и в мини-юбках, маячившие за окнами машины, продвигались пешком с куда большей скоростью, чем такси. Впереди застрял «кадиллак-эска-лейд», и таксист ругается почем зря и жмет на клаксон, а позади него водители других такси тоже отчаянно сигналят, — и вот из внедорожника выпрыгивает юная рыжая бестия Линдси Лохан (то были золотые денечки ее безраздельного царствования) и скрывается в клубе. После чего движение на улице наконец восстанавливается. И так каждую ночь!

Мы с Алексом оба перебрались в Верхний Манхэттен, но уже не жили вместе. Моя новая квартира — просторная студия на шестнадцатом этаже многоэтажки под названием «Колорадо» на Восточной 86-й улице — выглядела очень стильно. Из окон можно было увидеть половину Верхнего Ист-Сайда. И верхушки деревьев Центрального парка, находившегося всего в нескольких кварталах оттуда. Алекс обосновался поблизости, на Восточной 75-й, но отношения у нас не ладились. Разъезжаясь, мы подозревали взаимные измены (я и вправду подложила ему свинью), а при встрече постоянно копались в телефонах друг друга.

Обычно тучи сгущались к пяти утра, когда мы возвращались из очередного клуба.

— И-И-ИЙ-Я-А-А-А-А!!!! — вопила я, запуская тарелкой в бойфренда. И — БАХ, БАХ, БАХ! — одну за другой швыряла все его тарелки на пол кухни.

Бывало, что я вламывалась к нему, когда он не отвечал на звонки, и находила его беспробудно дрыхнущим на диване после ночного загула. Я пыталась его растолкать, он никак не приходил в себя, и тогда я просто начинала лупить его по щекам. Жесть!

— Проснись! — Шлеп, шлеп! — Сволочь!

Его друзья только пялились на нас.

Алекс не был святым. Его излюбленная выходка — схватить мой телефон-раскладушку и разломать пополам. Боже, как я бесилась! Только куплю новый мобильник, а через неделю, во время очередного скандала, он вырывает у меня телефон и выбрасывает из окна! Я, полуодетая, с воплями несусь на улицу. Босая, с рыданиями копаюсь в мусорном бачке, и тут прибывают копы — что случалось регулярно, чуть не каждую пару недель.

Соседи Алекса нас возненавидели. Они начали сбор подписей за то, чтобы его выселили из дома! Кто-то даже наклеил в вестибюле объявление с текстом следующего содержания: «ЖИЛЕЦ ИЗ КВАРТИРЫ 4В БЬЕТ ЖЕНЩИН».

Если мы не ссорились, то скучали в обществе друг друга. Алекс приторговывал травкой прямо в квартире, поэтому телефон разрывался от звонков; он мог никуда не ходить. Я сидела с ним и его друзьями, они смотрели по телику матчи Yankees или «Клан Сопрано», однако ни компания, ни происходящее на экране не вызывали у меня интереса. Вы когда-нибудь обжирались амфетамином? Буквально воротит от телевизора! Полная дичь. Вместо этого я забиралась в уголок и читала New York Post.

— Ха-ха, — произносила я, когда кто-нибудь рассказывал прикольную историю, — а это не то же самое, что искренне засмеяться. На «колесах» я становилась невозмутимой.

Вот что случается, если удваиваешь дозу. О да! Бойфренду было невдомек, что мое теперешнее поведение — отчужденность, паранойя, агрессия — объясняется не только нашими нездоровыми отношениями. У меня передоз!

Я стала посещать нового психиатра. Нью-йоркские врачи вешают на доме, где живут, табличку со своим именем, а я проходила мимо дома доктора М. раз пятнадцать на дню. Он жил в моем квартале. Однажды вечером я ему позвонила. Трубку взяла секретарша; голос у нее был такой, будто ей лет сто, не меньше. Я объяснила, что ищу нового мозгоправа, потому что мой «недавно вышел на пенсию». (Ага, как же!)

— У вас есть страховка? — осведомилась она. Я точно не знала, пришлось звякнуть маме. Оказалось, страховка есть — ее сделали через колледж. Потом я снова позвонила в приемную врача. Меня берут! Секретарша втиснула меня в расписание.

Я явилась через неделю, разодевшись, чтобы произвести впечатление. Мне еще не приходилось выманивать «колеса» у незнакомого человека. Удастся ли? Доктор М. тоже оказался дряхлым старичком.

— Я принимаю по восемьдесят миллиграммов аддерола ежедневно в течение пяти лет, — сообщила я ему во время первого визита. — И амбиен, чтобы заснуть.

Собственно говоря, я не врала; просто не упомянула, что доктор Папа уже высылает мне эти препараты из другого штата.

— Хорошо, — ответил доктор М., выписывая рецепт.

Потом я отправилась напротив, в аптеку Rite Aid, чтобы купить таблетки. Сидела и читала таблоиды, пока не назвали мое имя. Общая стоимость составила…

— Два доллара, — сказала кассирша. У меня буквально выросли крылья. Оказавшись на эскалаторе, я отправила в рот таблетку аддерола, словно драже «Ментос». Медицинская страховка творит чудеса! Какая досада, что я раньше об этом не знала!

Glamour. G-l-a-m-o-u-r! Чего еще желать? Культовый женский журнал занимал весь шестнадцатый этаж здания на Таймс-сквер, 4. Здесь все было не так, как в Teen Vogue: вместо нервных модниц в Lanvin офис Glamour населяли хорошенькие редактрисы и ассистентки с блестящими волосами, ободками на голове и обручальными кольцами на пальце. Главный редактор Синди Лив носила джемпер поверх водолазки, а все сотрудницы держались очень мило. Никакая «ядерная Винтур» — шутка из британской прессы — ничего не заморозила.

Эта работа — даже за десять долларов в час в качестве «бьюти-фрилансера» (моя новая должность) — представлялась вполне перспективной. И хотя наибольшее внимание привлекал к себе Vogue, именно Glamour удостоился от журнала Adweek звания «главной дойной коровы» Condé Nast. Согласно condenast.com, каждая восьмая американка «заглядывает» в Glamour, а его читательская аудитория составляет 12,2 миллиона человек. И что это означает? Деньги! Чем выше тираж, тем дороже реклама. Вот почему в маникюрном салоне из журнала на колени всегда выпадает бланк подписки.

Во всяком случае, так это устроено в моем представлении (для безработной наркоманки я настоящая всезнайка). А вот что я знаю наверняка: в каждом выпуске было полно дорогостоящей рекламы духов, средств по уходу за кожей и волосами. В разделе «Красота», который считался лучшим в своем роде, реклама публиковалась наравне с редакционными материалами. Руководила отделом Фелисия Милевич. Она родилась в Австрии, выросла в Польше и начинала карьеру скромной ассистенткой отдела моды в начале семидесятых. Ныне же ее признавали одним из самых влиятельных редакторов отдела красоты в издательском бизнесе. К 2005 году, когда я пришла в журнал, она с успехом трудилась в Condé Nast более тридцати пяти лет.

Фелисия была легендой отрасли! И я это знала, потому что так говорили все окружающие.

— Она Коко Шанель среди бьюти-редакторов! — любила повторять ее заместительница Мэри.

Что она имела в виду? Понятия не имею. Но выглядела Фелисия соответственно. Она носила черные смокинги с белыми камелиями Chanel на лацкане, безукоризненные блузки, застегнутые на все пуговицы, очки и обязательную алую помаду. (Помаду ей много лет назад посоветовала сама «миссис Лаудер», и с тех пор Фелисия всегда пользовалась только такой.) У нее была стрижка каре выше плеч; о неповторимом оттенке ее рыжих волос заботился колорист Гэд Коэн. Фелисия пользовалась духами Guerlain Vol de Nuit и говорила с заметным акцентом.

Она была иконой. Ая не могла произнести ее фамилию.

«МИ-ЛЕ-ВИЧ» — без конца выводила я на желтых стикерах. Но тщетно: я всегда паникую, очутившись в сложном положении. Что в данном случае меня часто подводило, потому что мне приходилось сиживать на месте ассистентки Фелисии — прямо у кабинета начальницы — и отвечать на звонки.

— Кабинет Фелисии… (пауза) Ми… э… лел… э… вив… ич, — лепетала я (в тысячу раз мучительнее, чем в Nylon!). И забывала передать сообщение от редактора отдела моды Ксантипи Джоаннидес. Она, наверное, до сих пор ждет, когда Фелисия ей перезвонит.

Фелисия была последним из бьюти-директоров старой школы. Я никогда не видела, чтобы она правила гранки — те огромные листы, что циркулировали среди редакторов, — хотя она наверняка этим занималась. Но ее уделом была концепция, дорогуша. Идеология.

— Рос-совое, — величественно провозглашала Фелисия, делая взмах наманикюренной рукой. — В этом месяце все про рос-совое.

Она председательствовала на планерке, восседая за своим столом, в то время как остальные — мы впятером — теснились на двухместном диванчике. Именно в мои обязанности входило открывать десятки посылок, которые приходили на имя Фелисии каждый день, и аккуратно раскладывать присланные косметические средства на этом миниатюрном предмете обстановки. Она оставляла себе то, что ее заинтересовало (немногое: ну, может, изредка бальзам для губ Baume de Rose от By Terry), а остальное сваливала в пластиковые коробки, стоявшие за дверью ее кабинета. Я перетаскивала добро на склад и расставляла по полкам.

Еще я должна была каждое утро приносить Фелисии из кафетерия тост «семь злаков» с арахисовым маслом и чашку кофе с «кап-пелькой мал-лака». Вы думаете, имея столь внушительный опыт таскания завтраков для начальниц, я здорово поднаторела в этом? Отнюдь.

— Кэт, — произносила Фелиция спустя полминуты, как я оставляла кофе с тостом у нее на столе.

Я оборачивалась и откликалась наиприятнейшим голосом:

— Да, Фелисия? — Было уже ясно, что сейчас будет.

— Он недостат-точно горят-чий, — извиняющимся тоном объясняла она.

— Я принесу вам другой!

Иногда случалось бегать и за третьим.

Этот дурацкий кофе изводил меня несколько месяцев. Ну как я могла сделать его горячее? Не станешь же подогревать чашку самой Фелисии Милевич в микроволновке на редакционной кухоньке — это неприлично. Зато я решила, что вполне допустимо отдельно подогреть там «кап-пельку мал-лака», а потом влить его в кофе. И сработало! Фелисия была счастлива. Я воодушевилась. Говорю же: стажировка — дело непростое.

На новой работе мне нравилось все. Я обожала подниматься на лифте на шестой этаж и проходить мимо ярко-алых, в метр высотой букв LUCKY за двумя тяжелыми стеклянными дверьми, за которые можно было попасть только по личному пропуску. Пи-и! А потом: жу-ухх (до сих пор помню этот «жу-ухх») — и я оказывалась внутри, сворачивала налево и направлялась по длинному, застланному серым ковром коридору мимо гардеробной отдела моды, заставленной вешалками с одеждой малоизвестных дизайнеров, которую я могла взять напрокат, но не хотела. Потом сворачивала направо, миновала комнату редакционных совещаний, большой склад косметики (разумеется, битком набитый пластиковыми ящиками со всевозможными средствами) с двумя панорамными окнами, выходившими на Таймс-сквер, а следом отделение почты, где хранилась фирменная канцелярия Lucky: увесистые блоки бумаги для заметок и конверты. Но еще восхитительнее были мои визитные карточки, доставленные по прошествии некоторого времени в редакцию:

Они были бело-красные, словно валентинки. Я тут же отослала целую стопку Мими!

И вот, наконец, я оказывалась в отделе красоты! L-образное помещение делилось перегородками на три рабочих места — для ассистента, младшего и старшего редакторов соответственно, а налево, за стеклянной стеной, находился кабинет Джин. Стол стажерок отдела красоты стоял на складе косметики. Все верно: у меня были стажерки! И очень смышленые к тому же. Прекрасное чувство! Я отвечала за наем и была их непосредственной наставницей. (С некоторыми из них мы до сих пор приятельницы.)

Я обожала свой стол, заваленный кондиционерами Davines NouNou, черными тенями MAC Cosmetics, духами Clean, пресс-релизами в шикарных папках Viktor & Rolf, маленькими игрушками Kid Robot и висячими сережками St. Mark's Place, которые я всегда снимала после полудня, потому что мочки начинали сильно ныть. На полу стояли фирменные бумажные пакеты: черные NARS, белые Olay, коричнево-золотые Gucci, белые Fresh, ярко-розовые Alison Brod и т. д. и т. п. — пакеты, пакеты, пакеты, набитые помадами, тенями и духами. Я ведь не забыла сказать про пакеты?

Я обожала уродливый черный телефон, светившийся, когда мне звонили по моему личному добавочному номеру (212) 286 (который я тоже обожала) или чтобы связаться с ДГД. Я настолько прониклась страстью к этой штуке, что у меня появились «телефонные прыщи» на подбородке, но мне было плевать.

— Кабинет Джин Годфри-Джун, — по сто раз на дню щебетала я, как диснеевская пташка. — Говорит Кэт.

Каждое утро я являлась в редакцию в девять сорок пять. У бьюти-редакторов тысячи встреч в неделю, поэтому мой рабочий день начинался с просмотра ежедневника Джин. Я была весьма педантичной, как и положено ассистентке. И пользовалась автоматическим карандашом:

Около десяти Джин звонила, чтобы отметиться на работе, обычно с заднего сиденья лимузина, каждое утро привозившего ее на работу. Она жила в Найеке — гламурном городке в штате Нью-Йорк.

— Как дела? — спрашивала она.

— Отлично! — отвечала я. Мы обсуждали корректуры, лежавшие на ее столе (Джин редактировала и подписывала каждую полосу журнала, а не только раздел «Красота»), и презентацию выпущенного знаменитостью очередного аромата, на которой Джин побывала прошлыми вечером: а что, вблизи у Гвен Стефани кожа хорошая или как? Нашу болтовню прерывал звонок; ей трезвонили без передыху. Я никогда не перезванивала — вскоре она появлялась в редакции сама. Кроме того, потом ДГД могла вернуться, чтобы послушать Говарда Стерна (которого так любила, что однажды, когда в редакцию принесли аромат Barbara Bui, она неделю хохотала как ненормальная, потому что название звучало немного похоже на «Баба Буи[50]»).

Поговорив с вышеупомянутой ДГД, я шла в ее кабинет, чтобы удостовериться, что там все в абсолютно идеальном состоянии. Я выстраивала оттеночные бальзамы для губ перед клавиатурой плотным ровным треугольником, как кегли. Затем надо было убедиться, что компьютер включен и работает. Джин его ненавидела, и я тоже. Я никогда не выключала его на ночь, как должна была (согласно «Зеленым инициативам» Condé Nast), а вот уборщицы иногда выключали. И тогда утром я впадала в панику, потому что не могла сообразить, как его снова включить! (У этих настольных «Маков» сзади на мониторе есть дурацкая плоская кнопочка, знаете? Приходилось звать на помощь своих стажерок, чтобы они ее нашли. Я-то вечно искала системный блок под столом, будто дело происходило не в 2008-м, а в 1998-м.) Еще Джин терпеть не могла свой мобильник Treo, будучи не в силах уразуметь, что отдел техподдержки базируется в Индии, и виня почти во всех технических неувязках ретроградный Меркурий. Я вела себя не лучше: в течение первых семи месяцев я не архивировала ее отчеты о расходах, потому что не могла разобраться в программе! Мы друг друга стоили.

Как многие начальницы того времени, ДГД была всецело предана печатному изданию и ничего не знала об Интернете.

— Не волнуйся, — хмуро сказала она, когда отдел красоты попросили принять участие в наполнении нового сайта luckymag.com. Эта ерунда, — она подразумевала помешательство на онлайн-версиях, — задержится максимум на год. Помни: ты работаешь на меня, а не на них.

И действительно: когда к нам являлся кто-нибудь из luckymag.com и с невинным видом требовал как можно скорее предоставить обзор косметических средств, я улыбалась и кивала. После чего немедленно звонила своему боссу домой и докладывала. Я была охрененно преданной. Без этого никуда.

Ладно. Потом я смахивала с ее стола лепестки. Джин получала столько стопятидесятидолларовых букетов «за то, что разместили мою продукцию в вашем журнале», что перекомпоновывала их лишь ради спортивного интереса. Я вносила цветы, а она выхватывала их у меня из рук, прежде чем я успевала поставить вазу на стол. Потом она вытаскивала не нравившиеся ей элементы букета (каллы, сухие ветки) и точным броском отправляла через всю комнату в мусорное ведро. Плюх. Не глядя! Плюх. Ни дать ни взять «гарлемский глобтроттер»[51] — только вместо свиста ДГД мычала. (Это была ее фишка, которую я могла услышать за километр своим особым ассистентским шестым чувством.) После этого я раскладывала подарки на двухместном диванчике. Косметические компании презентовали ей плееры iPod shuffle, туфли Jimmy Choo, печенье Versace с написанной золотыми чернилами запиской от самой Донателлы («Увидимся в субботу!»), кольца Lalique в крошечных футлярчиках, коробки с разноцветными макарунами, как в фильме «Мария-Антуанетта», — в общем, все, что только можно себе представить.

Но наикрутейшим подарком в ее кабинете была длинная, узкая, как змея, оранжевая коробка, лежавшая на спинке дивана. В ней покоился стек (хлыст!) от Hermes. Я была очарована им.

— О-о! — протянула я, впервые открыв коробку.

Это не только самая гламурная вещь, какую я когда-либо держала в руках; она воплощала в себе все, что я любила в нашей работе. Когда породистая безукоризненная леди Condé Nast вроде Джин (которая могла наводить ужас, уж вы мне поверьте!) — или Анны, или кого угодно из них, — щелкает хлыстом Hermes, ты почитаешь за честь подпрыгнуть и спросить: «Еще выше?!» А если хлыст ненароком заденет, что ж — отправляйся в туалет, намажь кровоточащие раны целебным розовым бальзамом Organic Pharmacy и быстро возвращайся к работе, и соберись, тряпка! Таков был — и остается — издательский мир. Именно этого, на мой взгляд, так и не сумела понять Андреа — вымышленная героиня романа «Дьявол носит Prada».

О боже. Мышь. Мышь! МЫШЬ. Боюсь даже печатать это слово. Что, если она явится на мой зов — как призрак?! Однако надо продолжать.

Грызуны. Я их ненавижу! Ненавижу эти мерзкие лысые хвосты. Ненавижу писк, предваряющий их появление, — эти паскудники жутко шумные. Ненавижу шорох в мусорных мешках, сложенных штабелями на улицах. Я не могу даже набрать слово «мышь» в Google! И не хожу в зоомагазины.

Длина нью-йоркских крыс тридцать сантиметров — как у сэндвичей Subway! Ночью от них буквально проходу нет. Особенно в некоторых кварталах. По этой части я дока, могу даже составить для вас карту. Чтобы разминуться с крысой, я готова спрыгнуть с тротуара прямо под колеса мчащегося транспорта, и, возможно, в один прекрасный день так и погибну, если наркота не доконает меня раньше. Никакие ужасы не идут в сравнение со случаем трехгодичной давности, когда я в сумерках возвращалась домой и наступила прямо на спину одной такой твари. Хрясь! Она завизжала; я завопила (в этой главе будет еще много визга и воплей). На мне были балетки Topshop с настолько тонкими подошвами, что едва тянули на обувь, — я ощущала, как извивается хребет у этой мрази! (Вроде у крыс есть хребет. Гуглить, опять же, не собираюсь.) Вернувшись домой в абсолютной истерике, я принялась названивать по всем номерам, записанным в моем BlackBerry. Мой друг Шон РФС велел мне подержать ногу в горячей воде с хлоркой. Он назвал это «восточно-гарлемским педикюром».

Нью-Йорк, Нью-Йорк, город грез. Нет, настоящая помойка! Крысы царствуют на улицах этого города, как Рианна и Джей-Зи; здешние мыши куда коварнее любых других. Они властно вторгаются в наши квартиры и в нашу жизнь. Сидишь себе в ночи, хрустишь таблетками от СДВГ, и вдруг — шурх! — краешком глаза улавливаешь стремительное движение под холодильником. И весь мир переворачивается вверх тормашками. Во всяком случае, именно так и случилось со мной.

Проработав в Lucky почти год, я решила съехать из Верхнего Ист-Сайда и поселиться в центре. Подальше от Алекса, от моего «булимического маршрута» и от доктора Кайфа. Я хотела жить в Ист-Виллидже, моем любимом манхэттенском районе. Вторая же квартира, которую я посмотрела, оказалась студией с альковом на Первой авеню, 112, между 5-й и 6-й улицами. Мне понравилось, что рядом находятся St. Mark's Place — бывшая мекка панк-рока — и Томкинс-сквер-парк, где летом полно отвязных подростков, сбежавших из дома. На первом этаже ветхого темного особнячка располагались странный польский ресторан и порновидеомагазин, а в том же квартале — McDonald's и Dunkin' Donuts, объединенный с Baskin Robbins. Само место вопило: «Мыши!» А я, естественно, вопила: «Расстройство самоконтроля!»

— Переезжаю! — объявила я.

Новое жилище напоминало домик на дереве. Мне нравились необычные угловые полки и стены, обшитые деревянными панелями. Здесь было целых три шкафа — нелепая роскошь для тридцати семи квадратных метров. А главное, мне нравилось, что окна квартиры выходят на верхушки деревьев. Зелень за окном в центре Нью-Йорка — большая редкость! Ветки шелестели по стеклам, напоминая мне одиннадцатый класс и мою комнату в школьном общежитии.

Я переехала на День труда. В доме не было лифта; квартира находилась на пятом этаже. На застланной синим ковром лестнице держался стойкий запах какой-то приторной гадости, смешанный с вонью помойки. Маклер объяснил, что в подвале здания расположен мусоро-приемник. Ладно.

Заселившись, я принялась за работу и прикрепила кнопками к стенам свои любимые вырезки из журналов: сделанные Стивеном Кляйном снимки Мадонны для журнала W, фото с обложек альбома «Dirty» Sonic Youth и «Обнаженных» Томаса Руффа, вырванных из аукционных каталогов современного искусства Christie's, купленных на Стрэнде. Я свила себе привычное гнездо.

Почему же мне было так не по себе? Мое новое жилище по ночам… становилось другим. Тук! Тук! Тук! Зеленые ветви деревьев, которые так радовали при свете дня, в темноте уже не казались столь милыми, скребясь в окно, точно обезумевший извращенец! Господи.

Но было и кое-что еще. Я чувствовала, что я тут не одна. Мне свойственна отнюдь не завидная сверхспособность: я нутром чую грызунов, прежде чем увижу. И когда на улице похолодало, а в квартире стало темнее, я поняла: они здесь. Просто поняла. Видимо, услышала, как они возятся за стеной. Их появление было всего лишь вопросом времени.

Меня одолел такой страх, что я начала приглашать Бет, свою прежнюю соученицу по актерской школе, ночевать у меня в те дни, когда она работала в клубе неподалеку. Тогда ей не надо было в пять утра добираться домой в Джерси-сити, а я не оставалась в квартире одна. На какое-то время Бет почти поселилась у меня, но однажды, после того как мы спустились в подвал постирать, она наотрез отказалась меня туда сопровождать. Я ее не виню. В подвале, с его мусорными баками и зловещими тенями, было жутко. Кроме того, там находилось что-то вроде механической руки, которая каждые полминуты била в стенку топки, — такая пригодилась бы однорукому ударнику из Def Leppard, чтобы стучать по барабану! Дыщ, дыщ, дыщ. А что это за… черные комочки усеивают пол? Не в силах провести здесь и минуты, я опрометью кинулась наверх. И после этого начала выносить мусор на улицу.

Я попыталась припереть к стенке домоуправляющего Рики, но только зря время потеряла. В свои лет двадцать он присматривал за тремя малолетними детьми, а у него в ведении, кроме нашего, находились еще два здания, притом что он был начинающим домоуправом. Парень вечно терял свою огромную связку ключей, а потом, весь в мыле, бегал и искал ее по дому. И не умел владеть лицом.

— В подвале ведь нет крыс, да? — спросила я его. — Эта штуковина, которая стучит по топке, — она ведь не для того, чтобы их отпугивать, да?

Рики страдальчески скривился, но ответил:

— Нет.

— А как насчет мышей? — осведомилась я. — В моей квартире когда-нибудь были мыши?

Рики снова скривился. Я была обречена.

Что тут поделаешь? Я только что переехала, я заплатила маклеру. Не сниматься же снова с места! Остается только, решила я: никогда — никогда! — не приносить домой еду. Никаких продуктов в квартире. На тот момент у меня не было ни единой тарелки, и весила я как щепка, так что все было отлично. Я даже перестала предаваться обжорству! Страх перед мышами оказался сильнее пищевого расстройства. Ура!

К началу лета мне поплохело как никогда. Я настолько отчаялась выздороветь, что совершила немыслимое: позвонила родителям, рассказала правду и попросила о помощи.

Должно быть, я была крайне истощена и погружена в глубокий мрак. Первая часть разговора, который произошел у меня с мамой, не задержалась в памяти; помню только, что я страшно рыдала в трубку, а потом взяла и… просто вывалила все начистоту.

— Кажется, у меня зависимость от аддерола, — всхлипывала я. — Думаю, это серьезно.

На другом конце повисло молчание.

— Я позову папу.

Я сидела и рыдала в квартире с мышами, окруженная хаосом, не зная, чего ждать.

— Кейт? — послышался в трубке папин голос.

— При… при… привет, пап, — заикаясь, проговорила я.

— Повтори папе то, что говорила мне, — велела мама.

— У… у меня… — Рыдания мешали мне говорить. — У меня, кажется, зависимость от аддерола.

— ЧТО?! — проревел папа. — ЧТО?!

— У меня зависимость, папа! — завопила я. — У меня зависимость от аддерола.

— Но это невозможно! — орал он. Ах, папа. Ему ведь лучше знать (как и большинству врачей). — Аддерол не вызывает привыкания!

Что?!

— Вызывает, папа, — плакала я. — Я в этом уверена! Я принимаю по десять таблеток в день! Это очень серьезно!

Он просто осатанел.

— Ладно, вот и хватит, Крошка! — прорычал он. — От меня ты его больше не получишь!

— Я больше и не хочу! — всхлипнула я. — Я просто пытаюсь рассказать тебе правду!

Папа швырнул трубку.

— Мама… — тихо позвала я.

— Мы все исправим, — сказала мать. — Может, тебе стоит вернуться к риталину. М-м…

«Что ты наделала?! — вопила моя зависимость. — Дура!»

Разумеется, папа больше не выписывал мне рецептов. Но на следующей неделе в Нью-Йорк приехала мама, чтобы отвести меня к специалисту по СДВГ (а заодно прошвырнуться по магазинам).

Доктор Джулия Джонс не принимала по страховке. Ее кабинет, «Манхэттенская нейропсихиатрия», находился на 48-й улице — всего в шести минутах быстрой ходьбы от Condé Nast. Женщина хорошо за тридцать, доктор Джонс была обладательницей великолепных ног и дипломов по психиатрии и неврологии. Такой вряд ли удастся пустить пыль в глаза. Но и к лучшему. Может, она сумеет мне помочь.

За сорокапятиминутную консультацию она взяла три сотни долларов. Мама тоже пришла, чтобы поговорить с врачом.

— Я слышала о вас много хорошего, Джулия, — сказала мама.

— Ее зовут доктор Джонс, — напомнила я.

— Ох, извините, — воскликнула мама. — Доктор Джонс. Мы с мужем тоже специалисты по психическому здоровью, так что… — Я закатила глаза. — Сегодня я пришла на прием вместе с Кейтлин, потому что… э… не могу полностью ей доверять. Платим мы с мужем, и эти немалые деньги будут потрачены впустую, если она не скажет вам правды.

Доктор Джонс посмотрела на меня.

— Все нормально, — заверила я ее.

— Итак, — приступила мама, — позвольте обрисовать ситуацию с материнской точки зрения. Кейтлин всю жизнь страдает синдромом дефицита внимания и гиперактивности. Мы с мужем специально протестировали ее в Национальном институте здоровья, чтобы убедиться в этом. Классический случай. Разболтанная… безответственная… — Взгляд у меня остекленел. — Мы отправили ее в замечательную школу-пансион… выписали ей риталин… записали на нейрофидбэк[55]… Ей не понравилось… — Они пытались подсоединять мне провода к башке! — Кризис за кризисом… — Доктор Джонс делала пометки. — Бла-бла-бла, бла-бла-бла… — Я отвернулась. Сил нет в тысячный раз слушать ту же песню. — А потом еще был… аборт.

— Беременность, — огрызнулась я.

— Перед выпуском ее на шесть недель отстранили от занятий в школе, нам сказали, что она беременна и сидит на наркотиках, — продолжала мама. — Когда мы приехали домой, в Вашингтон, выяснилось, что срок уже почти пять месяцев.

— М-м-м… — промычала доктор Джонс.

— Мы испробовали все… Ее СДВГ не поддается контролю. С ней вечно случаются несчастья.

— Кейтлин… — попробовала обратиться ко мне доктор Джонс.

— Это было ужасно, — не унималась мама. — Я отвезла ее в клинику. Кошмар. Просто кошмар. А потом Кейтлин уехала в Нью-Йорк. Мы выплачивали ей содержание. Они с отцом с тех пор почти не разговаривали. Не общаются уже несколько лет.

— М-м-м… — снова промычала доктор Джонс, делая пометки.

— Я не могу с ним разговаривать, — объяснила я. — Он…

— Папа Кейтлин просто обожал ее, когда она была маленькой, — перебила меня мама.

Я уставилась на цветок в горшке.

— Я просто хочу помочь Кейтлин, — сказала мама. — С ее таблетками от СДВГ. Недавно она позвонила и сказала, что аддерол… повлек за собой… серьезные последствия. — Мама откинулась на спинку стула. — Вот почему мы здесь. Чтобы подобрать что-то другое.

Доктор Дж. опять стала записывать. А я принялась изучать потолок.

— Кейтлин, — обратилась ко мне врач, — вам есть что добавить?

Я подумала.

— Молодое женское тело создано для беременности, вы знаете, — холодно проговорила я, все еще пялясь в потолок. — Так было испокон веку.

На мгновение воцарилась тишина.

— Почему бы нам с Кейтлин не побеседовать немного с глазу на глаз? — предложила доктор Джонс.

Маме это явно не понравилось.

— Я просто хочу убедиться, что мы подберем ей подходящий препарат, — сказала она. — Для лечения СДВГ.

— Ясно, — кивнула доктор Джонс.

Мама вышла. Доктор Джонс дождалась, пока дверь за ней закроется, и повернулась ко мне.

— Итак, — начала она, — что происходит на самом деле?

— Я не неудачница! Я работаю в Condé Nast!

— Отлично.

— И проблема вовсе не в СДВГ, а в наркотиках.

— Поясните, — велела врач.

Я никогда прежде не вела откровенных разговоров с психиатрами. Но, раз начав, просто не могла остановиться! Я рассказала ей о своем хождении по врачам, о булимии. Рассказала о своей идиотской квартире, о ночных клубах, о кокаине, об экстази, о снотворных пилюлях и шампанском. Призналась, что, кажется, не люблю своих родителей и что никто в нашей семье не любит друг друга по-настоящему. Поведала об аддероле, декседрине, провигиле, вивансе, валиуме. Об амбиене, о коробочках с лунестой и сонатой, которые таскала из папиного кабинета, будучи подростком… Я выложила ей всё!

— М-м… М-м… — говорила она, слушая и записывая.

— А потом я оставила свой пузырек с ксанаксом в Genius Ваг[56], знаете, и мне вдруг звонят из Apple Store и говорят такие: «Ваше лекарство у нас», но обратно так и не отдали, поэтому я недели две не могла уснуть, да еще мой друг Марко купил ту дурь, я ее просто ненавидела, потому что от нее башню напрочь сносило, но все равно продолжала курить, а потом на работе чувствовала такую усталость, что…

ДЗИ-И-ИНЬ. Явился следующий пациент доктора Джонс.

— Придется сделать перерыв, — заметила она.

— Ух ты! — воскликнула я. — Мне здорово полегчало!

— Вам нужно лечь в реабилитационную клинику, — сообщила доктор Джонс.

— Прошу прощения?

— В реабилитационную клинику, — повторила она. — Кэт, у вас большие проблемы.

У меня?!

— Какая клиника, я же работаю!

— Ладно. Тогда вам придется ходить ко мне дважды в неделю. И никаких других психиатров. Тех «стариков».

— Не могу обещать. Но зато честно расскажу, если схожу к ним и получу рецепт.

Врач обдумала мои слова.

— Договорились — пока что, — согласилась она. — Итак… по рукам?

— По рукам! — ответила я. Платить-то за сеансы все равно не мне.

Я вернулась домой 9 сентября 2008 года. На следующий день мы с Дон и Кристиной сидели у Джин в кабинете и лакомились банановым тортом из Billy's. Праздновали мой двадцать шестой день рождения. Джин вручила мне подарочный сертификат фирмы John Derian на двести долларов и карточку, подписанную от руки на ее любимой бумаге с черепами D. L. & Со. Она сказала, что гордится мной: я оказалась очень смелой и попросила помощи, а еще я очень ценный сотрудник и для нее лично, и для всего журнала. У меня была лучшая в мире начальница! Ничего не изменилось.

Однако кое-что на Таймс-сквер, 4, поменялось. Первое: в кафетерии появилось новое блюдо! Большие хрустящие лепешки с кубиками курятины и побегами спаржи, очень низкоуглеводные — не в последнюю очередь потому, что их почти невозможно было есть. Начинка все время падала. Непрактично, нелепо — и потрясающе! Джин просто помешалась на них, и все остальные сотрудницы Conde тоже. По четвергам, в День лепешки, я засылала стажерок в очередь, которая доходила аж до самых дверей кафетерия.

Вторым новшеством стал… экономический кризис в издательском мире, а возможно, и во всем остальном тоже. По определенным причинам журнальная индустрия оказалась в наихудшем положении. Продажи рекламы катастрофически упали! Во всяком случае, так я себе представляла ситуацию. Откровенно говоря, я не особенно вникала в происходящее. Экономика — это не мое (хотя обо мне писали на страницах Wall Street Journal). Так что простите, если я не стану углубляться в обстоятельства той нелегкой поры.

Одно могу сказать наверняка: это был самый разгар кризиса. Осенью 2008 года мы раз за разом собирались в комнате для совещаний на очередную безрадостную летучку. Новости у КФ и нашего ответственного редактора Ригана всегда были плохие. Генеральный директор Чак Таунсенд и мистер Ньюхаус требовали сокращений, сокращений и еще раз сокращений. Бюджет на производственные расходы, питание и внештатных сотрудников предстояло сократить до минимума. Теперь я не имела права заказывать до дома лимузин, и не важно, до которого часа я засиделась на работе (я все равно заказывала). Нам даже запретили заносить в счет лепешки! Становилось совсем хреново.

Журналы сыпались один за другим. Men's Vogue — свернуть! Portfolio — адье! Vogue Living — пока, подруга! Ходили слухи, что под нож пойдет даже Teen Vogue. Hearst Corporation только что прикрыла CosmoGirl! Никто не приносил прибыли.

Смутные дни. Каждое утро в газетах было что-то новое.

«В CONDE ДЕЛА ПЛОХИ» — типичный заголовок в октябрьском New York Post. И далее: «Вчера на Condé Nast опустился топор. Ожидается, что по окончании подсчета в один день лишатся работы более ста человек — беспрецедентная расправа в истории компании».

— Тебя никто не тронет, — заверила меня Джин наедине.

Фу-ух!

Итак, после рехаба моей карьере ничего не грозило. А домашней жизни? Тут все было не так гладко. Вещи из кошмарной «мышиной» квартиры хранились в ячейке склада самообслуживания в Вест-Сайде. Каждый раз, когда я собиралась туда наведаться, меня начинало жутко трясти.

А пока что я созерцала шикарные виды на Эмпайр-Стейт-Билдинг с дивана своей сестры в ее безупречно чистых апартаментах возле Грамерси-парка. Словно картинка из журнала Real Simple! Так мило. Я заимствовала из шкафа Эм одежду, развешанную по цветам, и мылась в ее до скрипа чистой ванне. Я не принимала таблетки и следовала амбулаторной программе, послушно проходила групповую и индивидуальную терапию в центре «Воплощение» на Юнион-сквер.

— Мне нужны фамилии тех психиатров, к которым вы ходили, — говорила моя куратор.

— Дайте мне несколько дней, — всегда отвечала я.

И шла пи́сать в баночку — по крайней мере, пыталась. Кретинские тесты на наркотики! Я делаю их уже почти десять лет и все еще писаю себе на руки. Я всерьез собираюсь изобрести какое-нибудь приспособление для женщин-наркоманок и презентовать его в телешоу «Аквариум с акулами».

— А что случится, если тест окажется положительным? — однажды спросила я у куратора.

— Ничего, — ответила она. — Мы просто поговорим с вами об этом.

Хм.

Теперь, вынырнув из нелепого морока воздержания, я видела все гораздо четче и яснее! Тем вечером после работы я стояла на Таймс-сквер в кашемировом мини-платье Velvet by Graham & Spencer, байкерских ботинках Chloé, курила сигарету, и мысли у меня текли безостановочно, как электронная бегущая строка с заголовками и индексом Доу-Джонса на окружавших меня зданиях. Что за тупость — целыми днями лопать амфетамины без конца и без счета. Неудивительно, что я собственными руками превратила себя в развалину. Я все делала неправильно! Если я собираюсь снова сесть на аддерол (что, строго говоря, уже произошло), мне нужны дисциплина, система и ограничения! То есть контролируемое потребление.

Я отправилась в аптеку Walgreens и выбрала себе органайзер для таблеток нового поколения: большой, как сервировочный поднос, пластиковый контейнер с ячейками на каждый день месяца. Идеально! Теперь надо составить основные правила. Всю дорогу на метро до дома я записывала их в фирменный блокнотик Lucky. НИКАКОГО АДДЕРОЛА ПОСЛЕ НАСТУПЛЕНИЯ ТЕМНОТЫ. Бодрствовать всю ночь не разрешается. НИКАКИХ СНОТВОРНЫХ! Ксанакс, клонопин, амбиен, лунеста, обезболивающие — под запретом. К концу дня я буду сокращать потребление препарата от СДВГ, а потом спокойно засну естественным путем. В БУДНИЕ ДНИ ЛОЖИТЬСЯ В ПОСТЕЛЬ В ЧАС НОЧИ. СВЕТ ГАСИТЬ НЕ ПОЗЖЕ ДВУХ ЧАСОВ!

Я сидела дома на кровати, считала таблетки и раскладывала их по ячейкам. Мысли в голове по-прежнему мелькали со скоростью света. По утрам я ежедневно буду принимать одну капсулу 30 мг аддерола медленного высвобождения, а затем в три часа дня — 30 мг обычного аддерола, и всё. Не больше. Я записывала правила, по мере того как они приходили мне в голову: НИКАКИХ «ТЯЖЕЛЫХ» НАРКОТИКОВ. О, разве не прикольно подсчитывать таблетки и распределять их по квадратным «окошечкам», открывая и закрывая пластиковые крышечки? Таблетки напоминали маленьких розовых человечков, обитавших каждый в своем «домике». Ля-ля-ля. Нет, наркотики больше не станут рулить моей долбаной жизнью. Я составила правила; и теперь мое самочувствие будет зависеть только от меня! Я буду определять происходящее…

— Тук-тук!

— ОЙ! — вскрикнула я, чуть не свалившись с постели. — Войдите.

— Прости, я тебя напугала? — Бекки открыла дверь.

Я набросила на органайзер одеяло.

— Вовсе нет. — Сердце забилось сильнее.

— Не хочешь заказать суши? — спросила Бекки. — Ух ты! Клевый коллаж!

— Спасибо, — ответила я. Шея и плечи у меня так затекли! Я просидела в одной позе больше часа. — Вообще-то знаешь что? Я уже поела.

— Ладно, — сказала соседка. — В следующий раз.

Когда дверь за ней закрылась, я вернулась к выработке стратегии. ПО ВЫХОДНЫМ НЕ БОЛЬШЕ ДВУХ ПОРЦИЙ СПИРТНОГО. И выпивать только с людьми вроде Бекки, а не в одиночестве…

В кровать я, как и полагалось по графику, легла в час ночи. Я чувствовала огромную уверенность в своих силах. Мне в самом деле удалось все продумать! Но у моего нового плана было одно слабое место: теперь, когда я снова сидела на стимуляторах — и без снотворного, — я не могла уснуть. Пришлось встать и сходить в магазинчик напротив за тайленолом РМ. Час спустя я вернулась за найквилом. И наполовину опустошила пузырек.

Ничего не помогало. Я проснулась от звона будильника в половине девятого утра. Целый день ползала, как сонная муха. А ночью опять не смогла уснуть.

— Просто не понимаю, — ныла я на совещании по поводу нашего «Бьюти-шпиона» после третьей кошмарной ночи.

Если вы хоть раз страдали от бессонницы — а я уверена, так и есть, — вам известно, что нет ничего хуже. Вы в полном смысле слова страдаете, и это невыносимо. Страдают и окружающие, потому что недосып сказывается на вас самым печальным образом. Мне было себя очень жаль. Однако я твердо решила покончить с транквилизаторами и снотворным. Я не ходила к психиатру с момента возвращения из рехаба. Вместо этого я принимала ужасные безрецептурные таблетки с вишневым вкусом, которые тают на языке. От них болела голова. Я пялилась на потолок до тех пор, пока не появлялись мысли о самоубийстве.

— Как дела? — каждое утро спрашивала меня ДГД.

— Не очень, — хныкала я в ответ.

Джин — которая считала, что я в завязке, — тоже очень меня жалела. Она советовала мне соль для ванн Deep Sleep Bath Soak от Thisworks. Кристина предлагала мелатонин. Дон ничего не предлагала: ей было не до меня, поскольку первого ноября она выходила замуж. Мы с Джин и Кристиной были приглашены.

В тот вечер после ухода Джин я позвонила матери и пожаловалась ей на бессонницу.

— У меня есть «машина для сна» с записью звуков грозы, — предложила мама. — А может, попробуешь половинку ксанакса? Мне всегда помогает!

— Я только что выписалась из клиники, где лечилась от пристрастия к таблеткам, мама! — проскрежетала я. — Ты серьезно? О господи! — И я бросила трубку.

Было шесть часов вечера. Дон за перегородкой надевала тренчкот.

— Ты домой? — спросила я.

— На последнюю примерку, — улыбнулась Дон.

— Чудесно!

Как только она ушла, я украдкой вытащила из кармана брюк таблетку аддерола и разломила пополам.

— Пожалуйста, помоги мне заснуть, — молила я Бога по ночам. — Пожалуйста, пусть я засну. Пожалуйста, помоги мне. Пожалуйста.

Но Бог меня не услышал. Поэтому я раз за разом совершала набеги на органайзер для таблеток, как маленький ребенок, который, забегая вперед, таскает шоколадки из следующих ячеек в «рождественском календаре». Другого выхода не было. Спору нет, амфетамины сдвинули мои биологические часы, зато они помогли преодолеть тотальную усталость. А как еще предлагаете с ней бороться — пить кофе? Будем реалистами!

В понедельник, когда я пришла в редакцию, Дон отсутствовала. У нее был медовый месяц. Мы с Джин и Кристиной провели нашу обычную утреннюю планерку. Я рассказала о скандале с «шизанутой подругой» Дон, но без особых подробностей.

— Странно, — удивилась Джин.

После чего мы занялись мартовским номером, устроив мозговой штурм.

Мне давно пора было войти в нормальную рабочую колею — что оказалось не так уж трудно. Спустя два года я могла ассистировать ДГД даже во сне — или, в данном случае, без сна и отдыха. Главное — всегда находиться у нее под рукой, а с этим проблем не предвиделось. Моя начальница половину времени отсутствовала в редакции, но когда она была на месте, тут уж я старалась вовсю. Проще простого.

Впрочем, мне не удалось спасти свою репутацию на Седьмой Южной авеню, 29, где моя миссия выдать себя за «завязавшую» и «нормальную» бесславно провалилась, повторив участь погибшего «Челленджера». Я не видела Крейга и его девушку с той самой «мышиной» ночи. Но однажды вечером, вернувшись с работы, застала их обоих на кухне вместе с Бекки. Надо было что-то сказать.

— Мне очень стыдно за то безумное утро, — произнесла я. — Я вас напугала? Просто я очень боюсь мышей.

— Что? — переспросил Крейг.

— На прошлой неделе, — пояснила я. — Когда я скакала на диване. Я ужасно расстроилась, что пришлось сказать вам, ребята, про мышей…

Девушка Крейга уставилась на меня так, будто я «говорила иными языками»[61].

— Я на прошлой неделе был в Чикаго, — ответил Крейг. — И вернулся только сегодня. — Он показал на чемодан, стоявший у лестницы: — Видишь?

Что?

— Меня тут тоже не было, — добавила его девушка. — Потому что Крейг уехал.

— В то утро ты говорила со мной, Кэт, — мягко произнесла Бекки. — Помнишь?

Я изумленно воззрилась на нее.

— Ох, точно! — Я покачала головой и усмехнулась. — Простите.

Если раньше я не ощущала неловкости, проживая бок о бок с этими людьми, то теперь все изменилось. Я начала подыскивать новую квартиру.

Кстати о неловкости. В середине ноября должна была вернуться из медового месяца Дон. В тот день я, как обычно, явилась на работу раньше всех. Следующей пришла Дон. Мы поздоровались. Я сидела за своим столом и возилась с палетками для макияжа, убивая время. Она сняла пальто. Потом я откашлялась — и приступила к разговору.

— Дон? — позвала я. Она обернулась. Я посмотрела ей прямо в глаза. — Я сожалею о том, что произошло на твоей свадьбе. Мне не хотелось причинять тебе ни малейших неприятностей.

— Не беспокойся, Марнелл.

Холодная, как ледышка. Дон всегда такая.

Ровно через неделю вся редакция в полном составе была вызвана на служебное совещание. Помните про «расправу в Condé Nast», о которой я упоминала? От всех журналов потребовали сократить штат сотрудников. Теперь настал черед Lucky опускать топор. Прямо как в «Голодных играх». Ким не скрывала эмоций, называя фамилии тех, кого увольняли. Я знала, что мне ничего не грозит, но, как выяснилось, моей только что вышедшей замуж коллеге повезло меньше. Я огляделась: Дон на совещании не было. Ей уже сообщили. Ну и ну!

А я нежданно-негаданно получила повышение. И стала редактором отдела красоты в Condé Nast.

Та зима выдалась дурманная, зудящая, слякотная и мрачная. На неделе я, как зомби, строчила подписи к кремам для глаз; прикидывалась, будто заинтригована радикальными косыми проборами на бэкстейджах Недели моды; сделала бесплатное наращивание ресниц в цокольном этаже универмага Barneys и трижды наведалась в ночной клуб 1 ОАК, чтобы побеседовать с Фифти-Сентом про его новый одеколон Power by 5 °Cent, а заодно и про его же дебютный роман «В маске грабителя» («Тяжелая жизнь. Тяжелое счастье. Тяжелые наркотики. Тяжелые деньги». Да уж!).

После работы Марко, одетый в джинсовую куртку на овчине, заезжал за мной на старом отцовском «фиате» белого цвета, захламленном до невозможности. Этой колымаге была знакома каждая выбоина на шоссе Рузвельта. Мы мчались вдоль Ист-Ривер, а потом летели по городским улицам в Вашингтон-Хайте.

— ПОТИШЕ! — визжала я, но Марко и не думал тормозить. Он ставил в машине Pulp (мы обожали песню «Common People»). Затем мы затаривались особым видом травки под названием pude, после которой безудержно хихикали, словно малые дети. Парковались на набережной Гудзона и курили в машине.

Марко недавно лишился жилья на Мэдисон-стрит; пятьсот долларов в месяц за комнату были ему не по карману (не знаю, как он умудрялся платить прежде). Он переехал в Бронкс, где его отцу принадлежало несколько зданий. Его папаша, говоривший с сильным румынским акцентом, был старый и вечно болел. Кажется, несколько раз даже лежал при смерти. Марко об этом почти не рассказывал.

Приходя по выходным в гости к Марко, я слышала, как его отец кашляет в другой комнате. Он всегда старался нас накормить. Помню захламленную кухоньку, в которой он разворачивает вощеную бумагу, и его доброе лицо. В этой семье ели лишь тонко нарезанные деликатесы из мясной лавки вроде прошутто.

— У мясников самые нежные руки, потому что они работают с жиром, — сказал мне Марко. Он унаследовал европейскую изысканность и постоянно учил меня такого рода тонкостям.

Под многоквартирными зданиями находился невероятный лабиринт туннелей и гулких помещений — зловещий подземный мир для вампиров вроде нас с Марко. Когда-то это было бомбоубежище площадью почти двадцать тысяч квадратных метров, построенное во Вторую мировую на случай ядерной войны. С тех времен тут остались указатели. Темные коридоры казались бесконечными. Отец хранил здесь сломанную мебель, а Марко растаскивал ее по углам и оборудовал повсюду комнаты-тайники. Именно здесь он писал мой портрет. Я стягивала миниплатье и колготки, снимала трусики-танга Hanky Panky и устраивалась на старом брошенном диване. Под конец я начинала дремать со стаканом апельсинового сока в руке. Как правило, Марко успевал забрать стакан раньше, чем я его роняла. Он писал маслом на холсте. В сине-черных трупных тонах. На героине я ради него часами могла оставаться неподвижной.

Однажды во время сеанса позирования я проснулась от вспышки и звука щелкнувшего затвора старого поляроида. Марко снял меня с разведенными ногами.

— Прикольно, — пробормотала я, сводя ноги. И снова задремала.

— У меня глаза закатились! — сказала я на следующий день, рассматривая снимок.

— Ты именно так и выглядела. — Ему нравилось, когда женщина походит на мертвую.

В воскресенье вечером Марко отвозил меня обратно на Манхэттен, и в понедельник утром я уже сидела за своим рабочим столом, пялилась в монитор и в самом деле чувствовала себя совсем-совсем как мертвая.

Люди не меняются за одну ночь, правда? Но Марко изменился: из милого мальчика он превратился в грозного хищника, тирана, вора. Я потратила несколько недель, сочиняя и переписывая следующие эпизоды, пытаясь придать им смысл. Факт в том, что этот период начисто лишен всякого смысла. Если в какой-то момент вы запутаетесь, что ж — правильно. Потому что именно такой и была тогда моя жизнь. Исключая те мгновения, когда она была в миллиард раз хуже.

Вернемся к Марко. Этот гад мог позвонить в дверь в любой час дня и ночи — долбаный Серый Волк! ДЗЫ-Ы-ЫНЬ. ДЗЫ-Ы-ЫНЬ. ДЗЫ-Ы-ЫНЬ. ДЗЫ-Ы-ЫНЬ. ДЗЫ-Ы-ЫНЬ. Единственный способ прекратить трезвон — впустить Марко. Проснувшись, я тут же вскакивала и бежала нажимать кнопку, но однажды ночью Нив меня опередил. Домофон находился прямо около его двери, и Марко об этом знал.

Я вывалилась из комнаты в ксанаксовом тумане.

— Прости, пожалуйста! У Марко в данный момент нет своего жилья и…

— МНЕ НАЧХАТЬ! — отрезал Нив и ушел к себе, громко хлопнув дверью.

Марко пошатывался, словно неисправный робот, волоча за собой свою дурацкую спортивную сумку Gaultier. На нем были четки, которые я купила ему в Риме.

— Сколько можно! — прошипела я, пропуская его в комнату и закрывая за нами дверь. — Ты же знаешь, что надо звонить мне на трубку!

— Давай покайфуем, — пробормотал он.

— Нет! — Я покачала головой. — Мне завтра на работу.

— Да ладно тебе. Дай сорок долларов.

— Нет! — уже с легким раздражением повторила я.

Марко на секунду застыл на месте, потом подошел к столу, полез в мою сумочку, достал деньги — и ушел!

— Рехнулся? — выкрикнула я, когда дверь за ним уже захлопнулась. Может, он и впрямь сдвинулся на крэке? Не исключено.

На следующий день он позвонил мне в редакцию, будто ничего не случилось.

— Хорошо бы ты больше не откалывал такие номера, — заметила я.

По-видимому, решила я, он совсем одурел от наркоты. В таком состоянии люди творят жуткие вещи.

Но три дня спустя…

— Зачем ты это делаешь? — спросила я, пытаясь держать себя в руках, пока Марко хватал мои деньги и пузырьки с адцеролом и валиумом, рассовывая их по карманам. — Знаешь, тебе ведь придется все мне вернуть.

Он не ответил. И снова исчез.

Первая половина сентября выдалась тусклой и серой. Я так и не вернулась к Анонимным Наркоманам. Вместо этого вечерами я лежала на темно-сером диване пятидесятых годов, купленном у Нива, уставившись в потолок. Хотя моя новая квартира была заставлена полураспакованными коробками с вещами, мне казалось, что там очень пусто. Как и у меня в душе.

Мне были нужны наркотики — тяжелые наркотики. Я разыскала СЭЙМА и ребят, с которым когда-то тусовалась. Они баловались коксом в пентхаусе на Юнион-сквер, и я поехала к ним. Начала флиртовать с их приятелем, диджеем из Лос-Анджелеса. Прежде мы не были с ним знакомы. На рассвете он привез меня домой на авеню Си и признался, что ему негде остановиться.

— Что ж… — ответила я. Он был очень даже ничего.

Я давным-давно не приводила к себе парней. Квартира выглядела жутко. Как и я сама.

— Что это? — спросил диджей, сняв с меня колготки Topshop.

Я совсем позабыла про нарывы в паху, к тому моменту уже подзажившие: несколько недель назад, во время амфетаминового «марафона», я впала в гиперсосредоточенное состояние и начала расковыривать прыщи пинцетом.

Не зная, что сказать, я наконец промямлила:

— Самоистязание.

Диджей из Эл-Эй пожал плечами и все-таки сделал свое дело — то есть занялся со мной унизительным «кокаиновым сексом», который стал испытанием как для моего достоинства, так и для рвотного рефлекса. И все-таки я дала ему свой номер телефона, перед тем как уйти на работу, после чего мы встречались еще несколько раз. Затем он улетел к себе в Лос-Анджелес, а я опять осталась одна.

Октябрь выдался еще более тусклым и сумрачным. Я ужинала в Gemma с девочками из журнала. Они обсуждали Пэмелу Лав. А я чувствовала себя инопланетянкой и мрачно таращилась на горстку рукколы. Скучнее салата я в жизни не видела.

По пути домой я слушала «Confessions on a Dance Floor», пытаясь сопротивляться тоске, которая словно хотела окутать меня облаком ядовитого газа. «Все проходит, и это пройдет», — твердила я себе. Нельзя сдаваться. Надо оставить в прошлом этот дикий, унылый, бессмысленный отрезок жизни. Я заведу новых друзей. Ко мне вернется прежнее трудолюбие. Тот поразительный случай с Лесли — лишь способ, посредством которого Бог говорит мне: верь! Я вытащила сигарету Marlboro Ultra Light. Короче, надо просто держаться.

В течение нескольких недель я мысленно повторяла все это. И знаете что? Позитивное мышление действительно дает результат. Медленно, день за днем, я начала приходить в себя и делалась все более общительной, конструктивной, все непринужденнее ощущала себя среди других людей. Я стала выздоравливать. Сосредоточилась на карьере. И даже начала ходить на свидания.

Шучу! Я сдалась и позвонила Марко.

В психиатрическую клинику Пэйна Уитни при Медицинском центре Уэйла-Корнелла Пресвитерианского госпиталя Нью-Йорка я прибыла в таком виде, будто только что вылезла с панели: черные замшевые сапоги Minnetonka, рваная футболка с группой Misfits и неоново-розовые пряди в спутанных волосах — результат окрашивания смываемой краской для волос под названием Streekers (которую обязана попробовать каждая блондинка).

— Наденьте, — велела медсестра, вручив мне одноразовую бумажную пижаму. Мою одежду она убрала в точно такую же бумажную коричневую сумку, какими пользуются на складе одежды в Lucky. Конфисковала даже лифчик! (А в приемном покое было нежарко.) Потом меня отправили на отделение.

Клиника Пэйна Уитни! Просторное психиатрическое отделение для лиц обоего пола находилось на шестом этаже. Женские палаты располагались по одной стороне, мужские — по другой. Их разделяли диваны, кресла, кофейные столики и журнальные стойки — и, разумеется, сестринский пост. Панорамные окна по южной стороне выходили на мост 59-й улицы. Из них были видны огромные рекламы Лонг-Айленд-сити — Pepsi и студии Silver-cup, где снимали «Секс в большом городе» и «Студию 30». Я особенно любила наблюдать за кабинкой подвесной дороги Рузвельт-Айленда, порхавшей над Ист-Ривер туда-сюда, словно вагончик в парке развлечений.

— Блондинка! — принялась улюлюкать в первый же день компашка латиносов. Я скрестила руки на груди. Эти придурки всего лишь раздражали, но вот высокий парень на диване прямо-таки гипнотизировал меня, словно хищник! Он постоянно встречался со мной взглядом — а взгляд у него был безумный, — и пристально осматривал с ног до головы. Как говаривала Шер Горовиц: «Да щаз!»[74]

Первую ночь я не могла уснуть без своих пилюль, но в кои-то веки неизменная бессонница стала подарком судьбы. Был час ночи, я лежала в темноте без сна, когда в палату бесшумно проскользнул высокий человек в тюрбане из белой простыни на голове. Я решила, что у меня опять галлюцинации, но нет. Ко мне явился тот жуткий тип из коридора — я прозвала его Хищником. Он пришел по мою душу, думая, что я сплю!

— А-А-А-А-А! — Я соскочила с кровати и бросилась мимо Хищника в коридор. — ПОМОГИТЕ!

Подбежала ночная медсестра. Она не заметила, как Хищник прокрался ко мне в палату, потому что в коридоре было темно.

После этого Хищника заперли в его палате, у дверей которой круглосуточно дежурил охранник. Но я так перепугалась, что впредь всегда спала с включенным светом. Вот поганец! И почему все они такие озабоченные?

Несколько дней спустя у меня появилась соседка. У нее был сильный бронкский акцент (даже сильнее ее старомодных очков с толстыми линзами) и тревожное расстройство, из-за которого она постоянно дрожала, как камертон. Ее устраивало, что я не гашу ночью свет; впрочем, она тоже не могла уснуть из-за нервов. Бывало, проснусь посреди ночи, а соседка режет пластиковым ножом яблоки на бумажном полотенце.

— Я тебя разбудила? — спрашивала она.

— Все нормально, — бормотала я.

У нас на двоих была одна ванная с дурацким душем, который работал только пятнадцать секунд подряд. Чтобы вода продолжала течь, приходилось снова и снова жать на кнопку. (До сих пор не понимаю, для чего это было сделано. Чтобы пациенты не… утопились?)

— Извини за беспокойство, — обратилась ко мне соседка на четвертый день. Я в это время расчесывала мокрые волосы черной пластмассовой расческой, которые были в ходу у наших дедушек. — Но ты, похоже, только что пользовалась хлоркой?

— В смысле?

— Хлоркой, — повторила она. — Просто я не выношу запах хлорки!

— А! — ответила я. — Я мыла волосы шампунем.

(К вашему сведению, это был Davines от NouNou.)

— Значит, твой шампунь пахнет хлоркой.

— Да, — кивнула я. — Не иначе.

Напор воды в душе был настолько слабый, что я еле-еле смыла с прядей «легкосмываемую», по задумке, розовую краску. Однажды за обедом я заметила, что одна из медсестер пристально смотрит на меня. Кивком она подозвала меня к себе.

— Мисс Марнелл, — спросила она, — вы макали волосы во фруктовый сок?

Вопрос был задан на полном серьезе.

— Да нет же! — воскликнула я. — Это краска для волос! Называется Streekers. — Медсестра по-прежнему недоумевала. — Я редактор отдела красоты в модном журнале.

— М-м, — только и ответила медсестра.

«Всюду есть место красоте», — часто говорила Джин Годфри-Джун. И это сущая правда — даже в психбольнице.

Когда на третьей неделе ноября я вернулась в Lucky, мне следовало с достоинством признать свое поражение. Вместо этого я упорно держалась за свое место. Со мной все нянчились; ДГД, как всегда, особенно мне покровительствовала. Она велела мне не унывать, давала лишь наипростейшие задания, постоянно затаскивала меня к себе в кабинет, чтобы удостовериться, что я держусь, и просила верить в себя. Говорила, что я талантливая. Что я креативная. Что все проходит, и это тоже пройдет. Но я больше не могла ее слушать.

Я вернулась к наркотикам в тот же день, когда приступила к работе: быстро и без особых раздумий. Длительное воздержание оказалось для меня весьма приятными каникулами, но теперь, снова нырнув в обычную жизнь, я, как и прежде, не могла обойтись без ежедневной горсти утешительных пилюль. И постепенно опять глубоко увязла в своей зависимости. Было ли это неизбежно? Возможно. Общаясь с людьми, я не сближалась с ними. Эмоции оставались плоскими, как камбала. Я то и дело выскакивала из редакции покурить, как пьяная девица в баре. Меня не интересовали капкейки с разноцветной посыпкой, присланные в качестве благодарности из Pantene. Я сидела за своим столом, почесывая голову и уставившись в пространство. В общем, вы понимаете. Мелочи. Но из них составляется общая картина. А моей начальнице приходилось наблюдать за ними каждый день и — как мне представляется — постепенно склоняться к нужному решению.

Меня перестали посылать на выездные мероприятия.

— Пока что, — объяснила Джин.

Был разгар предпраздничного сезона. Кроме возни с рождественскими презентами, заниматься было особенно нечем. Я продолжала ходить на собрания, где распределялись приглашения, ставя окружающих в неловкое положение. Коллеги разбирали ужины, пресс-туры и косметические презентации, а я сидела с остекленевшим взглядом. Винить, кроме себя, было некого, но ведь мне и правда было обидно.

А болтовня о прошедших бьюти-приемах! Теперь к несправедливости прибавлялась зависть! Пока Кристина и Симона бегали по мероприятиям, меня отправляли на оба еженедельных производственных совещания: по вторникам и четвергам. И проходили они так, как и следовало ожидать.

— «Бьюти-шпион», третья полоса? — спрашивала ответственный редактор Риган.

— Э… — мычала я в ответ.

Я впервые за всю свою карьеру начала — и часто — отпрашиваться по болезни. До своего второго больничного я выходила на работу в любом состоянии: под кайфом, в крови, в слезах; я целый день могла прятаться на складе косметики — но выходила! А теперь перестала.

— Я не могу прийти, — лепетала я в трубку Кристине или Симоне, лежа в постели. Лично у ДГД я не отпрашивалась никогда. — Передайте Джин.

Потом я давала отбой, выключала телефон и целый день не проверяла почту. Это было нечестно, непрофессионально — и вряд ли мне удавалось кого-нибудь обмануть.

— Если остаешься дома, ты обязана отпроситься у меня, — отчитывала меня Джин на следующий день. — Ясно?

Я кивала. А три дня спустя передавала сообщение со стажеркой.

И все же моя начальница продолжала поддерживать мою карьеру — и меня — на плаву. После рождественских выходных ДГД сообщила мне, что у нее большие новости. Всем так нравятся мои еженедельные посты для lucky-mag.com, что теперь меня просят писать их три-пять раз в день! Было совершенно очевидно: задание придумали только для того, чтобы использовать мои преимущества, а также привязать меня к рабочему месту, где ДГД могла бы приглядывать за мной. Я старалась выказать признательность. И даже честно пыталась писать — чем черт не шутит, — но не сумела выдать ничего интересного или остроумного. Вдохновение пропало. Ая слишком устала, чтобы имитировать его.

Мало-помалу зависимость одерживала надо мной верх. Становилось все труднее и труднее выползать из постели. Я начала опаздывать на работу из-за того, что проспала. Иногда не являлась до самого полудня.

«Звезда „Золотого глобуса": Кэмерон берет на вооружение образ „Кэт Марнелл опаздывает на работу"», — написала я про небрежно причесанную мисс Диаз 20 января 2010 года. Еще один пост того времени намекал на мою привычку мыться в душе сидя. Я начала сдаваться.

«Self» больше никогда не поручал мне обзоров. Пришлось распрощаться с мыслью о карьере крутого фрилансера. Я оказалась на мели. Вскоре после аборта к двери квартиры прицепили уведомление о выселении за неплатежи, но я сорвала его, так что соседи не заметили. После чего позвонила матери.

— Я больше не могу тебе помогать, — сказала мама. (Думаю, не требуется пояснять, что за наш телефонный разговор платила она.)

Остался только один человек, к которому я могла обратиться.

— Ал-ло-о? — взяла трубку Мими. Я не слышала ее певучего голоса с тех пор, как вернулась из Италии.

— Это Кейтлин, — сказала я.

Последовала долгая пауза.

— Кейтлин Марнелл? — уточнила бабушка.

В то время Мими жила в одном из принадлежавших ей таунхаусов близ Виргинского университета. Я села на семичасовой автобус до Шарлоттсвиля и добралась до места назначения глубокой ночью. Мими дремала перед телевизором. Я легла, но заснуть не смогла, поэтому на рассвете встала и прошлась по дому. В бабушкиной гостиной все было по-прежнему: хрустальные шары, фамильные Библии, перламутровые театральные бинокли, наконечники стрел и пули времен Гражданской войны. Сплошные сокровища.

И фотографии в рамках. Я взяла одну и вгляделась в лицо маленькой девочки с темными волосами: Кейтлин.

«Ты влипла», — сообщила я ей.

Я отправилась в столовую и подошла к старинному бюро. Верхний ящик был битком набит журнальными вырезками: мои первые позорные опусы для Nylon («Крышечка этой компактной пудры открывается, словно дверца сверкающего итальянского спорткара»); страница (омерзительная) из Glamour, где я описывала «умопомрачительную» завивку ресниц в топовых салонах; первая визитная карточка Lucky с моей фамилией. Здесь были даже два номера Beauty Oueen Magazines за 1991 год и знакомый выпуск Vogue 1997-го. Я и забыла про свое письмо Анне Винтур, где восхищалась Кортни Лав.

Я все еще предавалась воспоминаниям, когда ко мне вышла Мими в одном из своих кимоно. Мы обнялись.

— Я ужасно рада, что ты приехала, — сказала она.

— Я тоже.

Бабушка не особенно увлекалась готовкой, поэтому мы отправились в Villa завтракать мамалыгой и фруктовым салатом. Я прямо там, за столом, показала ей уведомление о выселении и счета за оказание скорой помощи.

— Мне вовсе не хотелось до этого доводить. Я по-честному мечтала добиться успеха. — У меня потекли слезы. — Я действительно мечтала. Действительно пыталась.

— Я знаю, солнышко, — проговорила Мими. Она накрыла мою руку своей. Ей было отлично известно о моих проблемах с наркотиками. — Знаю.

— Ты поможешь мне?

— Дай подумать.

Ванесса, личный консультант и финансовый советник Мими, жила через улицу, поэтому сразу после завтрака бабушка отправилась к ней. Через два часа они вдвоем вернулись и сообщили мне о своем решении. Мими будет поддерживать меня, пока я не встану на ноги. До тех пор я половину времени буду жить в Шарлоттсвиле, работая на нее и встречаясь с Ванессой четыре раза в неделю для терапии и консультирования по вопросам трудоустройства.

— Идеально! — воскликнула я.

— Нам с вами придется серьезно потрудиться, — предупредила Шарлотта, погрозив пальцем.

Днем мы отправили по почте чек на девять тысяч долларов, которые я задолжала за квартиру. Да благословит Господь бабушек!

О, я просто обожаю светских див — а вы? Мой первый выбор для рубрики «Без макияжа» пал на Тинсли Мортимер, известную своей любовью к ярко-розовым платьям Oscar de la Renta («Люблю шик», — призналась она мне), платиновым локонам и глянцевым блескам для губ. Мы сделали ей незаметный макияж, слегка взъерошили волосы с помощью пляжного спрея с морской солью Bumble and Bumble, надели на нее винтажную майку АС / DC, купленную мной в тот день, когда я устроилась в Nylon, и сняли эту куколку на террасе ее собственного лофта. Ее знаменитый чихуахуа Бэмби — его имя жирными буквами было напечатано в разделе сплетен о знаменитостях — уделал мне своим поносом все лодыжки. Тинсли понравились фотографии Блоссом Беркофски, и Джейн тоже.

Дни посвящались работе. Ночи — РСР и вечеринкам. Кажется, самая любимая прошла в отеле Gansevoort на Парк-авеню-Саут. Мы с Шоном РФС явились туда на рассвете, уже под кайфом. На мне были солнечные очки Wayfarers и мини-платье Madonna Material Girl for Macy's. В огромном двухуровневом люксе с панорамными окнами, где когда-то останавливались сестрички Кардашьян (помните сериал «Кортни и Ким в Нью-Йорке»?), нас встретила странная сцена. Тут было полно чернокожих красавцев в облегающей одежде, но никто не танцевал и не веселился. Все просто валялись — в постелях, в шезлонгах на террасе. И смахивали на мертвецов! Но очень красивых мертвецов.

Потом я заметила кое-что еще. Кофейные столики, большой обеденный стол и все прочие горизонтальные поверхности были завалены бриллиантами — или чем-то очень похожим на бриллианты — размером с грейпфрут.

Тут мне стало совершенно ясно, что тут творится.

— Шон! — Я потянула друга за руку. — Это… вечеринка иллюминатов.

— Ш-ш-ш!

Он подвел меня к стене (признаться, я нетвердо держалась на ногах). Мы немного постояли. И тут рядом со мной появился КРИС БРАУН. Я толкнула приятеля в бок и беззвучно прошептала:

— Крис Браун!

Когда я обернулась, он уже исчез.

— Давай сядем, — сказал Шон. Он отвел меня в гостиную, где на диванах возлежали всё те же сексуальные красавцы с остекленевшими взглядами. Я втиснулась между ними.

— Привет, ребята! — прощебетала я. — Видели Криса Брауна? Не возражаете, если я тут присяду?

— Ш-ш-ш! — прошептал Шон РФС. — Это был не Крис Браун. У тебя крыша едет.

Красавцы уставились на меня. А я уставилась на кофейный столик, усыпанный огромными бриллиантами.

— А вот я сейчас возьму один из этих бриллиантов и положу в сумку! — объявила я во всеуслышание и выполнила свое намерение. Камень оказался дико тяжелым, — Возьму-ка я… два бриллианта. — Я сунула в большую серебристую сумку D & G еще один драгоценный камень. — Я ВОЗЬМУ ТРИ БРИЛЛИАНТА!

Шон РФС снова увел меня, хотя вообще-то всем было наплевать, что я забрала бриллианты иллюминатов. Кстати, они до сих пор у меня.

А между тем на ниве производства веб-сайта назрели перемены. Во-первых, сайт отказался от имени janepratt. com. А поскольку jane.com уже существовал, мы назвались… xoJane.com[86]. Джейн была не в восторге; имя казалось ей слишком мудреным. Я находила его отличным. И чем дальше, тем больше оно всем нам нравилось.

Вторая новость заключалась в том, что Тави Гевинсон порвала с Say Media — а следовательно, и с xoJane.com — сообщив сайту WWD, что намерена «полностью контролировать» свой дебютный сайт. Джейн, похоже, не очень расстроилась, а вот СЭЙМ заявил мне на авеню Си, что сдерет с Тави кожу и будет носить ее на Неделе моды. РСР делал его агрессивным.

Третья новость состояла в уходе Эми Келлнер! Ее лучший друг Райан Макгинли выбил ей потрясающую должность фоторедактора в New York Times Magazine. Ox, как я огорчилась. И встревожилась! Я всецело полагалась на журнальный опыт Эми, когда строчила статью за статьей и строила карьеру, о которой раньше и мечтать не смела. Теперь же я стала сомневаться, что сумею вписаться в среду блогеров. Место Эми заняла Эмили, обозреватель по вопросам секса и отношений, которая стала правой рукой Джейн — исполнительным продюсером, если хотите. Она мне нравилась, но у нее не было опыта работы в журналах — только в Интернете.

Четвертая новость свалилась как снег на голову. Мы с Джейн сидели у нее в кабинете. Она объясняла мне, что Эмили — одна из двух сотрудниц, которых Say Media берет в штат; я слушала вполуха.

— …А на второе место мы бы хотели взять в штат тебя.

Я тотчас очнулась от вчерашнего угара:

— Подождите-ка! ЧТО?!

— Мы собираемся взять в штат тебя и Эмили, — улыбнулась Джейн. — На полный рабочий день.

Категорически нет! На полный день? Совершенно бредовая идея. Мне отнюдь не улыбалось опять подвергать себя и окружающих кошмару под названием «наркоман на службе». Я останусь в xoJane только в качестве внештатного обозревателя, как и планировалось. И больше никаких встреч с отделом кадров, никакой отсидки на работе, поскольку я все лето собираюсь курить РСР и тусоваться. Я твердо вознамерилась отказаться прямо здесь и сейчас — избавив окружающих от массы хлопот.

Впрочем…

— А страховку я получу?

— Разумеется.

«Соглашайся», — прошипела моя зависимость.

И я согласилась.

Как говаривал дед моей бабушки Мими, я сама себе вырыла яму: слишком высоко взлетела, и теперь пришло время для затяжного и глубокого спада. Зависимость, в общем-то, знаете ли, циклична. Я доела все таблетки и отсиживалась дома, делая заказы на дьявольском сайте Seamless. Знаете, что это такое? Вроде заказа в один клик на Amazon, только вместо книг доставляют французский тост и сэндвичи с мясом и сыром. Потом вы поедаете все это и целыми днями валяетесь в постели и смотрите по своему лэптопу шоу о знаменитостях TMZ Live, временами залезая в пустой пакет из-под еды в надежде найти случайно завалявшийся квадратик песочного пирога или пакетик с кетчупом. Ладно, наверное, только я так делаю.

Депрессия продолжалась пять недель. Иногда я писала посты для xoJane, иногда нет. Когда мрак все-таки рассеялся — так всегда бывает — и я почувствовала, что способна наконец выползти из дома, ни одна моя вещь на меня не налезла. Проклятые узкие джинсы! Клянусь, они внесли весомый вклад в аддерольную культуру. По крайней мере, так было со мной. Я поехала к доктору Икс и вышла с целой пачкой рецептов. Настало время сыграть в «Самого большого неудачника»[93], но только в стиле Кэт Марнелл: ноль упражнений, тройная порция амфетаминов.

В субботу 11 февраля 2012 года я дожидалась в любимой круглосуточной аптеке в Нижнем Ист-Сайде своего спасителя (ночного фармацевта), который приведет меня в порядок, и тут мне на глаза попалось газетное сообщение о том, что Уитни Хьюстон нашли мертвой в ванной отеля Beverly Wilshire. Я была просто раздавлена. Смею вас уверить, я так фанатела по Уитни, что однажды после гей-парада проползла под фургончиком с едой, чтобы украсть веер с надписью «Я фанат Уитни»[94]! Вернувшись из аптеки домой, я приняла стимулятор и, обмахиваясь вышеупомянутым веером, сочинила свою первую серьезную большую статью о зависимости. Она называлась «На смерть Уитни Хьюстон: почему я не буду молчать о своей наркозависимости».

«Смерть Уитни меня не удивила: сегодня многие женщины употребляют наркотики, и я одна из них, — гласила врезка под заголовком. — Так почему же не поговорить об этом еще раз?» Я обращалась не только к пользователям сайта xoJane, которые вечно жаловались на постоянное упоминание наркотиков в моих постах, но и к женским СМИ и всему миру в целом. Писала об общественном порицании наркоманов и прочих проблемах. Эссе получилось очень серьезным, и после того как в понедельник его выложили на сайт, отклик был невероятный. Даже Gawker.com разразился постом под заглавием «Поклонница „ангельской пыли“ из команды Джейн Пратт написала лучшую статью на смерть Уитни Хьюстон». Это был серьезный комплимент от могучего сайта о знаменитостях (огромное спасибо журналисту Дэнни Голду), который много значил для моей карьеры. Со мной даже связался крупный издательский дом, чтобы предложить написать книгу!

Всплеск благожелательного внимания воскресил мои амбиции — впрочем, ненадолго. Главной моей заботой оставалось снижение веса. Нет, я не подсчитывала ежемесячное потребление калорий, а бутылками хлестала особое пойло под названием «Ритуальное очищение», которое заказала для меня ассистентка Джули. Пробовали? Короче, надо выпить семьдесят пять тысяч бутылочек жутко дорогого сока, по вкусу смахивающего на гаспаччо, а если вместе с ним принимать виванс, то уже получается полноценная диета. Это совет. То есть не разрешается даже выпить макиато; единственное допустимое лакомство — пюре из кешью, которым буквально давишься, но усилия того стоят: если продержаться пятнадцать дней, ноги становятся не толще рук. У меня так и было!

После нескольких недель очищения я, разумеется, слегка ослабела — и во время Недели моды чуть не хлопнулась в обморок на шоу Wu-Tang в фотостудии Milk Studios. Ну так что? Да, и еще я, кажется, слегка… тронулась умом.

— Мне нужен запас святой воды на месяц! — рявкнула я Джули по телефону. — Чтобы ею умываться!

— Э…

Щелк.

Я начала носить солнечные очки даже в помещении и выкрасила волосы в платиновый блонд — то есть это сделала Зои Вайперт в салоне Bumble, — а в наушниках у меня безостановочно звучала «Walk Like an Egyptian».

А еще мне снова захотелось работать — на полную катушку! После шестинедельного отсутствия февральским вторником в три часа дня я вихрем вылетела из лифта в Say Media, держа в руке стаканчик американо пополам со льдом из Eataly, готовая поставить свой отдел красоты на уши, но — черт возьми! — я по-прежнему не знала кода к замку. Для чего тут повсюду запоры, как в гребаном Пентагоне? Я барабанила по двери, пока меня не впустили.

Тут я начала метаться по офису xoJane.

— Что ты здесь делаешь? — удивилась Джули.

— Работаю! — отрезала я. На полу рядом с моим столом громоздился штабель нераспечатанных посылок. — Неужели трудно хоть иногда открывать почту?

— Хорошо, что ты вернулась, Кэт, — заметила Мэдлин, секретарь редакции.

Но она лишь проявляла вежливость: ничего хорошего в моем возвращении и близко не было. За недоедание всегда приходится расплачиваться.

— Здесь я бьюти-директор! — устроила я разнос сотрудникам, обнаружив, что Эмили Маккомз поместила в рубрику «Без макияжа» порнозвезду Белладонну и даже не сказала мне! (Вообще-то я сама целый месяц игнорировала письма о фотосъемках.) — Только я подбираю персонажей для рубрики «Без макияжа»! Только я заказываю съемки!

— Но ведь тебя не было, — возразила Эмили. — Тебя никогда не бывает. Ты даже не отвечаешь на звонки!

— Я веду ночной образ жизни! — взвилась я. — Как и большинство людей! Половина населения Саудовской Аравии не спит по ночам, потому что днем слишком жарко!

— Тут не Саудовская Аравия, — резонно заметила Эмили.

— Порнозвезда? — продолжала бушевать я. (Между прочим, Белладонна весьма знаменита, просто тогда меня понесло, к тому же я раньше не слышала о ней.) — В Condé Nast никогда не снимают порнозвезд!

— Тут не Condé Nast! — в миллионный раз повторила Эмили.

Чем больше я худела, тем безобразнее себя вела. Если раньше я жаловалась Джейн за закрытыми дверями, то теперь закатывала истерики прямо на служебных совещаниях. Даже понимая, что задеваю своих коллег — это читалось в их взглядах, — я не могла справиться с душившей меня безумной яростью. А может, всему виной были муки голода.

— Это не чувство моды! Это не трендсеттинг! Это фигня! — визжала я. — Интернет-помойка!

Через несколько недель мы с Эмили практически перестали разговаривать, хотя сидели в одном кабинете. Обстановка накалилась до предела. Наконец однажды вечером мы поцапались насчет рубрики «Скажите что-нибудь приятное», в которой я не желала принимать участие.

— Идиотская идея, — ворчала я. — С души воротит!

— Почемуты всегда такая… противная? — воскликнула Эмили.

Спор вылился в такую жуткую ругань, что пришлось закрыть дверь кабинета, пока мы выясняли отношения. Я с остервенением набросилась на коллегу, и в конце концов Эмили разрыдалась, а мне стало так мерзко, что даже голова закружилась. Или, может, просто упал сахар в крови.

Мне надо было выбраться отсюда. Я схватила куртку и распахнула дверь. Ассистенты застыли за своими мак-буками, тараща круглые совиные глазенки.

— Чего пялитесь! — рыкнула я. — Не лезьте не в свое дело!

Хотя, сказать по правде, моя враждебность уже стала личным делом для каждого.

Как чокнутая наркозависимая блондинка продралась через этот лес? Тропинкой психологии! Если всего один абзац про козье молоко стоил мне трех истерических дней и нервного срыва, можете себе представить, как я рвала задницу, чтобы закончить эти гребаные мемуары! Я даже говорить об этом не хочу, не то получится еще одна книга. Просто скажу, что в апреле 2013 года я подписала контракт; срок сдачи стоял 1 апреля 2014 года. В сентябре 2013-го у меня случилась передозировка героином; в декабре мой агент подыскал «литературного негра», чтобы свести воедино мои «заметки» и обрывки текста (правда, я его отшила); в феврале я поставила на себе крест и начала рассылать дилерам эсэмэски о покупке оксиконтина. Знаю-знаю. Я совсем конченая.

В марте 2014-го я сделала то, что делают все отчаявшиеся наркоманы, которым грозит судебное преследование: купила билет в один конец до Бангкока. Нет, правда! Когда за несколько лет до описываемых событий Vice отправил меня в реабилитационную клинику Cabin в Чиангмае, я познакомилась с потрясающим специалистом по наркозависимости Саймоном Моттом (который, чтоб вы знали, лечил Пита Доэрти). Саймон как раз открывал на восточном побережье Таиланда новую лечебницу под названием Hope Rehab и, узнав про мои проблемы, предложил приехать на бессрочное лечение. По прибытии я выглядела типичным торчком с фото из полицейского протокола о вождении под воздействием наркотических средств и блевала от одного солнечного света, но три недели спустя я начала писать. В тот самый день, когда пора было сдать книгу, я наконец взялась за нее, устроившись за маленьким письменным столом в главном корпусе, сооруженном на холме с видом на море и простирающиеся вокруг джунгли. Саймон — большой поклонник метода «проснись раньше своей зависимости», поэтому первые за несколько лет связные предложения я написала еще в темноте, перед рассветом. Голова работала на удивление ясно. Кто бы мог подумать?

Я прожила там два месяца: скармливала бананы замызганным обезьянкам у железнодорожных путей, купалась в океане и ощущала себя далеко-далеко от Нью-Йорка. Каждый вечер я ложилась в постель в восемь часов, просыпалась в четыре утра и садилась за книгу. Кроме того, меня интенсивно консультировали по поводу маниакальной приверженности препаратам от СДВГ. Они мне только вредят, а не помогают, объяснял Саймон. Осознала ли я это? Да. Две недели спустя я отослала редактору первую главу, которую силилась написать целый год. А еще через несколько недель отправила в Нью-Йорк следующую главу. Оказалось, что мозг способен сконцентрироваться и без лекарств! Мне самой не верилось.

Спасибо моему консультанту по наркозависимости и другу Саймону Мотту из реабилитационной клиники Hope Rehab в Таиланде, который предоставил мне потрясающую возможность разобраться в механизмах наркомании. Он оказал огромное влияние на этот проект.

Спасибо моим родным, которые были невероятно участливы и добры ко мне в непростые последние годы. Вы все в моем сердце.

Спасибо моему агенту Берду Левеллу из Waxman-Leavell — знаю, что работать со мной не всегда легко.

Спасибо издательству Simon & Schuster и моему первому редактору Саре Найт — я не забуду того замечательного письма, которое вы написали мне, когда я уже собиралась отказаться от книги; а также благодарю второго редактора Эмили Графф. Вы остры, как шприц, моя дорогая, — мне очень повезло работать с вами.

Спасибо всем тем необыкновенным людям из мира глянцевых журналов, с которыми мне повезло работать вместе, начиная с гардеробной отдела моды Vanity Fair и заканчивая Vice.

Респект дружкам из даунтауна, которые не дали мне угаснуть. Благодарю за вдохновение, за купоны на бесплатный алкоголь, за путешествия и за веселье. Я всех вас обожаю.

Спасибо Джейсону Диллу из фирмы Fucking Awesome, с футболки которого я позаимствовала название для книги.

Спасибо Крису Хабибу за те безумные дни последних правок, когда я уже не могла ни говорить, ни читать, ни даже воспринимать то, что мне читают вслух.

Спасибо Кристосу Катсиауни за фотографию автора.

И спасибо Бритни Спирс и Питу Доэрти. Я люблю вас, ребята!!!

Американский издательский дом, владеющий журналами Tatler, Glamour, Vogue, GO, Lucky и др. — Здесь и далее примеч. пер.

Знаменитый американский баскетболист.

Дэшиэл (Дэш) Сноу (1981–2009) — американский художник.

Янив (Нив) Шульман — американский фотограф, в 2010 году снявшийся в документальном фильме Генри Джуста и Ариэля Шульмана «Catfish» (в русском переводе — «Как я дружил в социальной сети»). Словом «сом» (catfish) называют людей, которые заводят в соцсетях фальшивые профили.

От англ, rehabilitation — восстановление; реабилитационный центр.

Исторический район Манхэттена.

Культовый анимационный фильм Тима Бертона и Майка Джонсона (2005).

Луковый суп-пюре.

Имеется в виду ксанакс — лекарственный препарат от панических атак.

Виггерами (от white nigger — «белый ниггер») в США презрительно называют белых, которые имитируют манеры и образ жизни афроамериканцев. Термин считается неполиткорректным.

Квартал Манхэттена, где расположены авеню Эй, Би, Си и Ди, названные по первым буквам английского алфавита.

Когда мэра Вашингтона Мэриона Барри в 1990 году арестовали в отеле за употребление крэк-кокаина в компании проститутки Хэйзел Дианы Мур, он повторял эту фразу.

Песчаная ловушка, или бункер, — элемент поля для гольфа.

Здесь и далее пер. С. Степанова.

Ресурс по продаже и аренде домов.

Одна из старейших частных школ США в Норфолке, штат Вирджиния.

Андеграундное феминистское движение в панк-роке 1990-х.

Пространство перед сценой на рок-концертах.

Американское научно-исследовательское учреждение, занимающееся изучением вопросов международной политики.

«Воскрешение Офелии: Спасение собственного „я“ девочек-подростков» (1994) — популярная книга американского психолога Мэри Пифер.

Нехорошая (исп.).

Шлепанцы немецкого производителя Birkenstock.

Антидепрессант.

«Умница Уилл Хантинг» (1997) — фильм американского режиссера Гаса Ван Сента о талантливом математике-самородке из неблагополучной семьи.

Известный свингерский ютуб, открытый на Манхэттене в 1977 году. Посещался многими знаменитостями. В 1985-м переехал в Форт-Лодердейл, штат Флорида.

До 2016 года — резиденция основателя Playboy Хью Хефнера, в 1970-е годы славившаяся многолюдными кутежами.

Цикл из пяти видеофильмов (1995–2002) американского художника Мэтью Барни.

Профессиональный хоккейный клуб НХЛ.

Сленговое название наркотика фенилциклидин, или РСР.

Американская актриса Бриджит Мойнахан встречалась с футболистом Томом Брейди. Когда она объявила о своей беременности, Брейди ушел к бразильской супермодели Жизель Бюндхен.

Переиначенная строка из трагедии английского драматурга У. Конгрива «Невеста в трауре» (1697).

Английский рок-музыкант, фронтмен группы Sex Pistols.

Благотворительная программа Habitat for Humanity занимается преимущественно строительством доступного жилья для неимущих по всему миру.

Элитарные вашингтонские школы.

Роза Паркс (1913–2005) — американская общественная деятельница.

Брайан Джонс (1942–1969) — один из основателей британской группы Rolling Stones, злоупотреблявший алкоголем и наркотиками и утонувший в собственном бассейне при невыясненных обстоятельствах.

Привилегированная школа в Вашингтоне.

Элитный курортный район на острове Лонг-Айленд.

Фредерик Матиас Александер (1869–1955) — австралийский актер, разработчик комплекса упражнений, помогающего правильно и гармонично управлять мышцами.

Книга Ишмаэла Биа «Долгий путь. Воспоминания солдата-ребенка» издана в США в 2007 году.

Американский сериал со стендап-комиком Луи Си Кеем в главной роли шел на канале FX с 2010 года; было отснято шесть сезонов. Действие происходит в Нью-Йорке.

Garbage Pail Kids — запущенная в 1985 году серия коллекционных открыток с изображениями смешных круглоголовых персонажей, пародировавших популярных в 1980-е «Кукол с капустной грядки» (Cabbage Patch Kids).

Дизайнерский дуэт двух мужчин, дизайнеров Джека Маккаллоу и Лазаро Эрнандеса.

Американский фокусник-иллюзионист.

Dress for Success — американская благотворительная организация, основанная в 1997 году Нэнси Лаблин для помощи работающим женщинам с небольшим доходом.

Ономатопея — звукоподражание.

Имеется в виду «Сатурн, пожирающий своего сына».

Американская актриса и модель, муза художника Энди Уорхола.

Встреча соискателя с представителями потенциального работодателя с целью больше узнать о компании, методах организации труда, корпоративной культуре.

Баба Буи (наст, имя — Гэри дель Абате) — исполнительный продюсер скандального юмористического радиошоу журналиста Говарда Стерна. Буи (англ. booye) — придурок, идиот.

«Гарлемские глобтроттеры» — американская баскетбольная команда.

Что это? (фр.)

Крылатая фраза Уолта Диснея.

Прозвище вьетнамцев в рядах американских войск.

Нейрофидбэк, или нейронная обратная связь, — комплекс процедур, применяемый при лечении некоторых неврологических расстройств.

Секция сервиса и техподдержки в розничной сети Apple.

Американский фильм (1989) о создателе общества «Анонимные Алкоголики» Уильяме (Билле) Уилсоне.

В метадоновых клиниках проводится лечение наркозависимости от героина и других опиоидов методом заместительной терапии метадоном.

Восьмой раздел Жилищного акта 1937 года, действующего и поныне, предусматривает специальные льготные программы аренды жилья в многоквартирных домах для малообеспеченных граждан.

С 2005 года — редактор журнала Vogue.

Дар языков, глоссолалия — религиозное понятие, способность проповедующего говорить на незнакомых ему языках.

Здесь: на грани катастрофы (ит.).

Лекарство (ит.).

Фармацевты (ит.).

Американка? (ит.)

Мелатонин — гормон, регулятор суточных циклов. Химические аналоги мелатонина продаются в аптеках без рецепта как препараты для нормализации сна.

Спасибо (ит.).

Знаменитые стулья из фанеры, спроектированные в 1945 году американскими архитекторами и дизайнерами супругами Чарлзом и Рэй Имзами.

Ричард Прайор (1940–2005) — афроамериканский актер и писатель, известный смелостью своих высказываний.

Имеется в виду стимулятор декседрин.

«Love Is a Battlefield» («Любовь — это поле битвы») — хит 1980-х американской поп-певицы Пэт Бенатар.

Сленговое название метилендиоксиметамфетамина (МДМА), или экстази.

Разговорное обозначение знаменитой светской пары Ким Кардашян и Канье Уэста.

Шер Горовиц — героиня фильма «Бестолковые» (1995) в исполнении Алисии Силверстоун. Ее фраза «As if!» стала чрезвычайно популярна среди американских подростков.

Автобиографический роман американской писательницы Сюзанны Кейсен (1993) о пребывании в психиатрической клинике, а также одноименный фильм Дж. Мэнголда (1999).

Отец шестерняшек, участник реалити-шоу «Джон, Кейт и восемь детей».

Сленговое название оксикодона — наркотика из группы опиоидов.

Мехмет Оз (род. 1960) — американский врач турецкого происхождения, ведущий популярной телепередачи «Шоу доктора Оза».

Лови момент (лат.).

Tag (англ, ярлык, бирка, этикетка) — кличка-подпись художника-граффитиста.

Система управления содержимым сайта.

В русском переводе «Даша-путешественница» — популярный американский обучающий мультсериал, одним из главных персонажей которого является Рюкзак.

Веселый гном, анимационный рекламный персонаж крупной американской компании Keebler, производящей печенье и крекеры.

Так называют участниц криминальной латиноамериканской женской группировки, которых легко узнать по характерному татуажу: тонкие черные брови и темный контур вокруг губ.

Терри Шайво (Скьяво) (1963–2005) — американка, в 1990 году впавшая в кому и проведшая в таком состоянии 15 лет до самой смерти, пока ее родители оспаривали в суде решение мужа прибегнуть к эвтаназии.

ХО — обозначение фразы «обнимаю-целую», а также сленговое название экстази и оксикодона.

Медицинский препарат для лечения угревой сыпи и других кожных заболеваний.

Препарат для экстренной контрацепции.

По аналогии с протестным движением «Захвати Уолл-стрит» (Occupy Wall Street).

Сленговое название наркотика мефедрон.

Название восьмого студийного альбома The Rolling Stones.

Персонаж книги Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе».

Популярное во многих странах реалити-шоу про людей с избыточным весом, которые пытаются похудеть.

В английском языке слово «веер» (fan) также означает «фанат».

Незавершенная поэма Сэмюэла Кольриджа.

Двухминутный ролик на канале YouTube, где маленький мальчик по пути домой в машине отходит от наркоза и не может понять, что с ним происходит.

Забавная наркоманка в Сети! (фр.).

Элоиза из Plaza — героиня детских книг американской писательницы Кей Томсон (1909–1998), девочка, которая живет в отеле Plaza со своей няней.

Автор книг по популярной психологии, в том числе «Исцели свою жизнь», изданной в СССР в 1987 году.