IAN FLEMING

Casino Royale

К трем часам ночи тяжелый спертый воздух казино начинает вызывать тошноту. Игра идет по-крупному; мало-помалу опустошение души, терзаемой алчностью, страхом и нервным напряжением, становится нестерпимым, и пробудившиеся чувства отчаянно протестуют.

Джеймс Бонд внезапно понял, что устал. Он знал свою меру и никогда не переходил грань. Это помогало ему избегать истощения, которое притупляет чувства и в результате приводит к ошибкам.

Он незаметно отошел от рулетки, на миг задержавшись у латунного поручня, окружавшего центральный стол в salle privée[1].

Ле Шифр до сих пор играл и, очевидно, по-прежнему выигрывал. Перед ним валялась куча пестрых фишек достоинством по сто тысяч франков. Пухлой левой рукой он прикрывал скромную стопку крупных желтых фишек ценой в полмиллиона франков каждая.

Бонд какое-то время разглядывал его запоминающийся выразительный профиль, затем повел плечами, желая отогнать назойливые мысли, и вышел.

Касса казино окружена барьером, доходящим до подбородка посетителей. За ограждением сидит на стуле кассир — заурядный банковский клерк. Он полностью поглощен купюрами и фишками, которые аккуратно разложены по полочкам, находящимся по ту сторону барьера, примерно на уровне паха. Кассир вооружен тяжелой дубинкой и пистолетом, поэтому никому не удастся преодолеть ограждение, схватить несколько пачек купюр, снова перескочить через барьер и беспрепятственно покинуть здание. К тому же кассиры, как правило, работают в паре.

Лениво размышляя об этом, Бонд взял у клерка сначала пачку стотысячных, а вслед за нею несколько стопок десятитысячных банкнот. Одновременно он прокручивал в голове воображаемую картину грядущего утреннего собрания правления казино.

«Мсье Ле Шифр взял два миллиона. Играл как обычно. Мисс Фэрчайлд заработала миллион, после чего покинула казино. Всего за час она реализовала три „банка“ мсье Ле Шифра. Действовала хладнокровно. Мсье виконт де Вильорен заполучил на рулетке миллион двести. Играл по максимуму на первой и последней дюжинах. Ему повезло. А этот англичанин, мистер Бонд, за два дня довел свой выигрыш до трех миллионов ровным счетом. Ставил по прогрессивной системе на красное за пятым столом. Подробности у Дюкло, chef de partie[2]. По-видимому, этот человек настойчив и не разменивается по мелочам. Удача ему улыбалась. И нервы у него крепкие. Вечерняя прибыль от „девятки“ составила такую-то сумму, от баккара — такую-то, от рулетки — такую-то. Рулетка буль, которая опять не пользуется популярностью, приносит одни убытки».

«Merci, monsieur Xavier»[3].

«Merci, monsieur le Préesident»[4].

Что-то в этом духе, подумал Бонд, пройдя сквозь распашные двустворчатые двери salle privée и кивнув на прощанье усталому служащему в вечернем костюме, чьи обязанности состояли в том, чтобы при малейшем подозрении перекрывать выход нажатием специальной электрической педали, запирающей двери.

Потом члены правления подведут баланс и разойдутся по домам или отправятся завтракать в кафе.

Что касается ограбления кассы, над которым Бонд раздумывал сугубо из праздного интереса, то для такого предприятия, пожалуй, понадобится десяток крепких парней, которым непременно придется уложить на месте парочку служащих казино. Вот только вряд ли во Франции сыщется десять надежных киллеров, да если уж на то пошло, и в любой другой стране тоже.

Протянув тысячу франков vestiaire[5] и спустившись вниз по ступенькам, Бонд заключил, что Ле Шифр ни при каких обстоятельствах грабить кассу не станет, и окончательно выбросил мысль о налете из головы. Он перешел к анализу своих физических ощущений. Под подошвами ботинок противно поскрипывал гравий, во рту ощущалась неприятная горечь, подмышки слегка вспотели. Глаза опухли. Щеки и нос горели. Бонд глубоко вдохнул свежий ночной воздух и постарался сосредоточиться. Интересно, побывал ли кто-нибудь в его номере после того, как сам он еще перед обедом покинул гостиницу.

Он пересек широкий бульвар и через сквер направился к отелю «Сплендид». У стойки Бонд улыбнулся портье, который вручил ему ключ (от сорок пятого номера на втором этаже) и телеграмму.

Сообщение пришло с Ямайки.

За две недели до этого на имя М. (тогдашнего и нынешнего главы разведывательного управления британского Министерства обороны) из подразделения С пришла докладная записка следующего содержания.

Дойдя до этого предложения, М. хмыкнул и нажал на кнопку коммутатора:

— Глава подразделения С?

— Слушаю, сэр.

— Что, черт вас побери, означает это слово? — И он по буквам продиктовал «Proxénétisme».

— «Сутенерство», сэр.

— Тут вам не курсы иностранных языков! Если желаете щегольнуть знанием зубодробительных выражений, будьте добры впредь предоставлять перевод. А еще лучше — пишите сразу по-английски.

— Прошу прощения, сэр.

М. убрал палец с кнопки коммутатора и вернулся к чтению докладной.

Этот документ, известный в народе как «закон Марты Ришар», закрыв двери всех непотребных заведений и прекратив продажу порнографических книг и фильмов, буквально в один день лишил Ле Шифра возможности пополнения средств, вследствие чего тот лицом к лицу столкнулся с серьезной нехваткой финансов в своем профсоюзе. В отчаянии Ле Шифр трансформировал бордели в maisons de passe[11], где полулегально устраивались тайные свидания, а также сохранил пару подпольных кинотеатров. Однако расходы все равно не удавалось покрыть, а любые попытки продать эти предприятия, пусть даже за бесценок, с треском провалились. Полиция нравов тоже не сидела сложа руки, и за короткий промежуток времени не менее двадцати принадлежавших Ле Шифру заведений были закрыты.

Полицию этот человек интересовал, разумеется, лишь в качестве содержателя борделей, и только когда мы проявили внимание к финансовой стороне его деятельности, Второе бюро наконец поделилось с нами собственным досье на Ле Шифра, которое они составили совместно с коллегами из полицейского управления.

Мы с нашими французскими друзьями оценили важность момента, и в течение ближайших нескольких месяцев полиция провела настоящую массированную атаку на «Желтую ленту», в результате которой от первоначальных вложений Ле Шифра не осталось ни гроша. Ныне любая рядовая проверка может выявить в бюджете профсоюза, где он состоит финансовым директором и казначеем, нехватку примерно пяти миллионов франков.

По-видимому, в Ленинграде пока ничего не заподозрили, но Смерш, к несчастью для Ле Шифра, вероятно, уже напал на след. На прошлой неделе заслуживающий доверия источник подразделения Ф сообщил, что некий высокопоставленный чиновник этой чрезвычайно эффективной советской организации по выслеживанию предателей едет из Варшавы в Страсбург через Восточный Берлин. Ни Второе бюро, ни власти Страсбурга (вполне надежные и добросовестные) этих данных не подтвердили, нет новых сообщений и из головного офиса Ле Шифра в Страсбурге, откуда нас, помимо номера 1860, информирует двойной агент.

Если только Ле Шифр поймет, что навлек на себя малейшие подозрения Смерша, не говоря уж о полноценной слежке, ему не останется ничего другого, как покончить с собой или попытаться бежать. Однако, судя по его планам, он хоть и доведен до отчаяния, но до сих пор не сознает, что на кону стоит его жизнь.

Именно его грандиозные планы и подсказали нам идею довольно рискованной и нетривиальной операции, которая тем не менее представляется вполне выполнимой, а потому суть ее изложена в конце этой записки.

Мы полагаем, что Ле Шифр намерен последовать примеру большинства расхитителей и попытаться пополнить опустевшую кассу, причем именно с помощью азартных игр. Игра на бирже быстрых результатов не дает. Нелегальная торговля наркотиками или труднодоступными лекарствами (например, ауреомицином, стрептомицином, кортизоном) — тоже. На скачках ставки слишком малы, и даже если он выиграет, его скорее убьют, чем заплатят.

Как бы то ни было, мы знаем, что он позаимствовал из кассы профсоюза последние двадцать пять миллионов франков и с завтрашнего дня снял на одну-две недели небольшую виллу в окрестностях Руайаль-лез-О, к северу от Дьеппа.

Ожидается, что вскоре казино «Рояль» увидит самую крупную этим летом в Европе игру. В попытке переманить светских богачей из модных Довиля и Ле-Туке, «Курортная ассоциация Руайаля» уже успела сдать свой стол для игры в баккара и два стола для игры в «девятку» в аренду Синдикату Мухаммеда Али — группе египетских эмигрантов, банкиров и бизнесменов, к которым, как поговаривали, попала в распоряжение часть капиталов бывшего египетского паши и которые годами пытались примазаться к барышам Зографоса и его греческих сообщников, монопольно владевших самыми популярными карточными заведениями Франции.

Крупнейших туроператоров Америки и Европы с помощью осторожной рекламы убедили смело бронировать этим летом места в отелях Руайаля. Вполне вероятно, что этому старомодному курорту еще удастся вернуть себе былую славу.

Так это или нет, в любом случае мы уверены, что 15 июня или чуть позже Ле Шифр будет здесь и попытается, поставив на кон двадцать пять миллионов франков, отыграть в баккара пятьдесят миллионов (и тем самым спасти себе жизнь).

Руководитель «C» (того подразделения разведслужбы, которое занималось Советским Союзом) так дорожил планом по устранению Ле Шифра — ведь это была, по существу, его собственная разработка, — что самолично взял докладную записку, поднялся на верхний этаж мрачного здания, выходящего окнами на Риджентс-парк, миновал обитую дерматином дверь и прошел по коридору к последнему кабинету.

Он решительно приблизился к начальнику штаба М. — молодому саперу, обязанному своим появлением в комитете начальников штабов ранению, полученному в 1944 году во время диверсионной операции. Несмотря на оба этих испытания, парень умудрился сохранить чувство юмора.

— Послушай, Билл, мне тут надо кое-что втюхать шефу. Как думаешь, момент подходящий?

— Что скажешь, Пенни? — Начштаба обернулся к личному секретарю М., которая сидела в той же комнате.

Мисс Манипенни могла бы сойти за приятную девушку, если бы не взгляд: холодный, прямой, насмешливый.

— По-моему, самое время. Утром он одержал маленькую победу в Форин-офисе[15], а после этого к нему уже полчаса никто не заходил. — Она ободряюще улыбнулась руководителю «С», который нравился ей и сам по себе, и как глава крупного отдела.

— Вот, здесь секретная информация, Билл. — Руководитель «С» протянул черную папку с красной звездочкой на обложке, грифом строгой секретности. — Но ради всего святого, когда будешь отдавать ее, держись пободрее. И скажи, что я жду его решения тут, штудируя справочник шифров, — мало ли, ему понадобятся подробности. А заодно пригляжу за вами обоими, чтобы не докучали ему всякой ерундой, пока он не дочитает.

— Хорошо, сэр.

Начальник штаба нажал кнопку и наклонился к коммутатору, стоявшему на его столе.

— Да? — раздался из динамика спокойный, ровный голос.

— Глава «С» передал для вас срочный пакет, сэр.

Последовала пауза.

— Несите, — велел голос.

Начальник штаба убрал палец с кнопки и выпрямился.

— Спасибо, Билл. Я буду поблизости, — сказал руководитель подразделения «С».

Начальник штаба пересек приемную и скрылся за двойными дверями, ведущими в кабинет М. Через мгновение он вышел оттуда, а над входом в кабинет загорелась маленькая голубая лампочка, предупреждавшая о том, что сейчас М. нельзя беспокоить.

[16]

Некоторые из вышеописанных событий пронеслись в памяти Джеймса Бонда, когда пару недель спустя он проснулся в номере отеля «Сплендид».

Он приехал в Руайаль-лез-О за два дня до этого, как раз к ланчу. Никто не делал попыток связаться с ним, и когда он написал в книге регистрации: «Джеймс Бонд, Порт-Мария, Ямайка», это не вызвало у портье ни малейшего интереса.

М. совершенно не заботило, за кого Бонд себя выдаст.

— К тому моменту, когда вы сцепитесь с Ле Шифром за игорным столом, легенда у вас уже должна быть, — заявил он, — но выберите такое прикрытие, чтобы не слишком выделяться среди местной публики.

Бонд хорошо знал Ямайку, поэтому попросил передавать указания через тамошнего связного, решив сыграть роль богатого ямайского плантатора, который получил от отца состояние, нажитое на табаке и сахаре, и проматывает его на бирже и в казино. Если кто-нибудь начнет задавать вопросы, он сошлется на своего поверенного Чарльза да Силву из кингстонской фирмы Кафри. Чарльз подтвердит его легенду.

Последние два дня и б́ольшую часть ночей Бонд провел в казино, играя в рулетку на равные шансы по сложной системе увеличения ставок. Неизменно соглашался на партию в «девятку» с крупным банком. Если проигрывал — шел на следующий кон, если снова проигрывал — отказывался от продолжения.

Таким путем он заработал целых три миллиона франков, усиленно тренируя выдержку и интуицию. Он успел досконально изучить всё казино. Но самое главное, получил возможность понаблюдать, как играет Ле Шифр. К большому сожалению, обнаружилось, что тот ловок и удачлив.

Нынче поутру у Бонда разыгрался аппетит. Приняв холодный душ, он уселся за письменный стол у окна. Полюбовавшись погожим деньком, он выпил полпинты охлажденного апельсинового сока и съел яичницу-болтунью из трех яиц с беконом, закончив завтрак двойным кофе без сахара. Потом закурил свою первую за день сигарету из смеси балканского и турецкого табаков, приготовленную специально для него у Морленда на Гровнер-стрит в Лондоне, и стал наблюдать за морскими волнами, которые лениво лизали уходящее вдаль побережье. Вдоль берега маячила в июньском мареве рыболовная флотилия из Дьеппа, сопровождаемая стаями серебристых чаек.

Из глубокой задумчивости его неожиданно вывел телефонный звонок. Портье сообщал, что внизу мсье Бонда ожидает директор компании «Радио Стентор» с заказанным в Париже приемником.

— Хорошо, — ответил Бонд, — попросите его подняться ко мне.

Такой легендой Второе бюро снабдило своего связного, назначенного для работы с агентом 007. Бонд выжидающе смотрел на дверь, надеясь, что его партнером окажется Матис.

Когда вошел Матис — респектабельный бизнесмен с большим квадратным ящиком в руке, — Бонд широко улыбнулся и хотел было тепло поздороваться со старым знакомым, но тот нахмурился и, осторожно прикрыв за собой дверь, предостерегающе поднял свободную руку:

— Я только что из Парижа, мсье, — возвестил он официальным тоном. — Вот приемник, который вы просили доставить, — пять ламп, супергетеродин (так, кажется, это называется по-английски). Вы сможете настроиться в Руайале почти на все европейские столицы. Тут в радиусе сорока миль нет гор.

— Что ж, очень хорошо, — произнес Бонд, вздернув брови в ответ на подобную загадочность.

Матис и ухом не повел. Он поставил уже распакованный приемник на пол рядом с выключенным электрокамином.

— Сейчас начало двенадцатого, — сообщил он. — На средних волнах из Рима должны передавать концерт «Компаньон де ля шансон»[17]. Они сейчас гастролируют по Европе. Давайте включим. Заодно и проверим, как работает аппарат. — И Матис подмигнул.

Бонд заметил, что он до упора повернул ручку громкости. Загорелся красный индикатор длинных волн, однако приемник безмолвствовал.

Связной что-то подкрутил на задней панели. Внезапно маленькое помещение номера заполнилось невыносимым воем радиопомех. Матис несколько секунд удовлетворенно взирал на приемник, потом выключил его и с деланным недоумением проговорил:

— Дорогой мсье… Прошу меня простить… Он отвратительно ловит… — и снова взялся за ручку настройки.

После нескольких попыток из динамика полилась мелодичная французская песня. Матис встал, подошел к Бонду, от души хлопнул его по спине и пожал руку с такой силой, что пальцы у агента хрустнули.

Бонд улыбнулся в ответ.

— Что, черт возьми, за представление? — поинтересовался он.

— Дружище! — Матис сиял от удовольствия. — Тебя раскололи! Раскололи! Там, — он показал на потолок, — торчит совершенно оглохший от шума мсье Мюнц (или же его мнимая супруга, якобы прикованная к постели гриппом) и, надеюсь, рвет и мечет от злости!

Матис ухмыльнулся, заметив, что собеседник недоверчиво хмурится. Усевшись на кровать, связной ногтем большого пальца вскрыл пачку папирос капораль. Бонд ждал.

Матис был удовлетворен действием, которое произвели на агента 007 его слова. Наконец он посерьезнел.

— Не знаю, как это получилось. По-видимому, за тобой установили слежку еще до того, как ты приехал в Руайаль. Противник стянул сюда немалые силы. Над тобой проживает чета Мюнц: он немец; она откуда-то из Центральной Европы, возможно из Чехии. Этот отель — давней постройки. Электрокамины устроены на месте старых дровяных очагов. Дымовые трубы уже не используются. Вот здесь, — он показал на стену в нескольких дюймах над камином, — укреплен мощный радиомикрофон. Провода идут по дымоходу прямо в электрокамин Мюнцев, где установлен усилитель звука. В их комнате имеются проволочный самописец и пара наушников, которые Мюнцы надевают по очереди. Вот почему мадам Мюнц гриппует и принимает пищу исключительно в постели, а мсье Мюнцу приходится постоянно сидеть возле супруги, вместо того чтобы наслаждаться солнцем и азартными играми на этом прекрасном курорте! Как видишь, нам удалось кое-что разведать заранее, ведь мы, французы, не лыком шиты. Остальное выяснилось после того, как за несколько часов до твоего приезда мы разобрали электрокамин.

Бонд подошел к камину и с подозрением осмотрел болты, которыми тот крепился к стене. На них виднелись крошечные царапинки.

— А теперь давай еще немного поваляем дурака, — продолжал Матис. Он подошел к радиоприемнику, все так же услаждавшему слух всех участников сцены мелодичными песенками, и выключил его. — Вы удовлетворены, мсье? — громко осведомился он. — Заметили, что звук очень чистый? Не правда ли, замечательный ансамбль? — Он широко повел правой рукой и вскинул брови.

— Они так хороши, — подхватил Бонд, — что я желал бы дослушать концерт до конца. — Представив, какими злобными взглядами, должно быть, обмениваются в этот момент супруги Мюнц, он ехидно осклабился: — Именно такой аппарат я и искал, чтобы увезти его с собой на Ямайку.

Матис саркастически поморщился и увеличил громкость.

— Ох уж эта твоя Ямайка, — проворчал он и снова уселся на кровать.

Бонд мрачно посмотрел на приятеля.

— Теперь уже поздно раскаиваться, — рассудил он. — Мы и не надеялись, что эта легенда долго продержится. Однако настораживает, что нас раскусили так скоро.

Он задумался, перебирая в уме разные варианты, но тщетно. Может, русским повезло раскодировать какой-то шифр? В таком случае не пора ли паковать чемоданы — и домой? Ведь теперь он со своим заданием окажется весь как на ладони.

Матис будто прочел его мысли.

— Вряд ли дело в шифре, — заметил он. — Так или иначе, мы сразу предупредили Лондон. Коды будут сменены. Уж поверь, навели мы там у вас шороху! — Он улыбнулся с дружеским ехидством давнего союзника. — А теперь к делу, покуда наши добрые «компаньоны» не выдохлись. Прежде всего, — и он глубоко затянулся капоралем, — ты будешь доволен своим новым сотрудником. Она очень хороша собой, настоящая красотка! — Бонд нахмурился, и Матис, удовлетворенный его реакцией, продолжал: — У нее черные волосы, голубые глаза и роскошные… э… формы. Как спереди, так и сзади, — добавил он. — Помимо этого она является специалистом по радиосвязи, что в личном плане представляет меньший интерес, зато делает ее ценным сотрудником «Радио Стентор» и отличной помощницей в сфере реализации радиотоваров на этом роскошном курорте. — Он усмехнулся и повысил голос: — Мы оба остановились в этом отеле, мсье, так что моя помощница всегда будет поблизости на тот случай, если ваш приемник сломается. Все новые технические устройства, даже французские, поначалу причиняют беспокойство. Иногда и посреди ночи, — добавил он, лукаво подмигнув.

Бонд даже не улыбнулся.

— Какого черта мне навязали девицу? — раздраженно проговорил он. — Мы что, на пикник собрались?

Матис перебил его:

— Успокойся, дорогой Джеймс. Она девушка серьезная, к тому же холодна как лед. Болтает по-французски, будто здесь родилась; дело знает отлично. Прикрытие у нее идеальное. Ручаюсь, вы сработаетесь. Что может быть естественнее, чем подцепить на курорте красивую девчонку… — Он деликатно кашлянул. — Ты ведь ямайский миллионер, горячая кровь и все такое. Без женщин никуда.

Бонд неопределенно хмыкнул.

— Еще сюрпризы будут? — с подозрением поинтересовался он.

— Больше ничего такого, — заверил его Матис. — Ле Шифр водворился на своей вилле в десяти милях отсюда по побережью. С ним два телохранителя. На вид ребята обстоятельные. Одного недавно видели в маленьком «пансионе», куда два дня назад заселились три весьма загадочные личности. Возможно, из той же компании. Документы у них в порядке — якобы чехи без гражданства, но один из наших людей утверждает, что у себя в номере они говорят по-болгарски. Болгар тут немного. Чаще всего их бросают против турок и югославов. Они туповаты, зато послушны. Русские поручают им несложные расправы или делают козлами отпущения в более хитрых схемах.

— Большое спасибо. Интересно, какая участь уготована мне, — заметил Бонд. — Что-нибудь еще?

— Это все. Перед ланчем приходи в бар отеля «Эрмитаж». Я познакомлю тебя с помощницей. Пригласишь ее на ужин. Вполне естественно, что после этого вы вместе отправитесь в казино. Я тоже буду там, но постараюсь не светиться. Захвачу с собой парочку ребят, чтобы присматривать за вами. Да, тут находится один американец по имени Лейтер, он остановился в отеле. Феликс Лейтер. Цээрушник из Фонтенбло. Лондон велел тебе передать. Он может оказаться полезен.

Из приемника полилась оглушительная итальянская трескотня, и Матис выключил его. Мужчины обсудили вопрос оплаты, затем в изысканных выражениях распрощались, и Матис, еще раз подмигнув приятелю, откланялся.

Бонд сел у окна и задумался. Информация связного оказалась неутешительной. Бонда успели полностью раскрыть и теперь держали под колпаком. Надо будет попытаться избавиться от слежки еще до того, как они с Ле Шифром сойдутся за игорным столом. У русских нет глупых предубеждений против убийства. А еще эта дурацкая девчонка! Он вздохнул. Женщины предназначены для развлечения. На работе они только путаются под ногами, лезут со своими нежными чувствами, обидами и прочими не относящимися к делу вещами. За ними глаз да глаз.

— Паскудство, — произнес Бонд, потом вспомнил о Мюнцах и снова выругался, на этот раз погромче, после чего вышел из номера.

Было двенадцать часов дня, когда Бонд покинул «Сплендид». Часы на ратуше завели полуденный перезвон. В воздухе разливался терпкий аромат пиний и мимозы; свежеполитый сад вокруг казино с аккуратными гравийными площадками и дорожками придавал сцене суховатую упорядоченность, более уместную в балете, чем в мелодраме.

Ярко сияло солнце; царивший повсюду дух беззаботного веселья, казалось, сулил новую эру расцвета и благополучия этому маленькому приморскому городку, который, после множества неурядиц, опять отважно заявлял о своем существовании.

Лежащий поблизости от устья Соммы, где плоское побережье Южной Пикардии постепенно сменяется утесами Бретани, тянущимися до самого Гавра, Руайаль-лез-О во многом повторил судьбу Трувиля.

Некогда Руайаль (еще не превратившийся в Руайаль-лез-О) был всего-навсего маленькой рыбацкой деревушкой, которая в эпоху Второй империи, подобно Трувилю, с феерической быстротой превратилась в модный морской курорт. Трувиль, однако, со временем был задавлен Довилем, и Руайаль точно так же в конце концов уступил Ле-Туке.

На рубеже веков, когда небольшие приморские городки переживали не лучшие времена, а отдых на море стало модно сочетать с «лечебными процедурами», на холмах за Руайалем был очень кстати обнаружен минеральный источник, содержавший достаточное количество серных соединений, чтобы оказывать благотворное влияние на печень. Поскольку печень время от времени пошаливает у всех французов, городок спешно переименовали в Руайаль-лез-О — «на водах», — а местная минералка в пузатых бутылочках всеми правдами и неправдами пролезла в меню гостиниц и вагонов-ресторанов. Впрочем, она недолго сопротивлялась мощному совместному натиску «виши», «перье» и «виттеля». Последовала серия судебных исков, на которых разорилось немало людей; с тех пор вода эта продавалась лишь в самом Руайале и его окрестностях. Жители городка снова начали кормиться тем, что летом принимали на отдых французские и английские семейства, а зимой рыбачили. Кое-какие крохи перепадали с игорных столов Ле-Туке и местному обветшалому, но по-прежнему элегантному казино.

Впрочем, в эклектичной пышности заведения «Рояль», от которой веяло викторианским шиком и элегантностью, было нечто величественное, и в 1950 году Руайаль обратил на себя внимание некоего парижского синдиката, который распоряжался немалыми средствами, принадлежавшими группе покинувших Францию вишистов.

С окончанием войны возродился Брайтон, ожила Ницца. Оказалось, что тоска по былой роскоши может приносить неплохие доходы.

Зданию казино вернули прежний цвет — белый с золотом, стены залов выкрасили бледно-серым и декорировали темно-красными коврами и шторами. С потолков теперь свисали гигантские люстры. Сад тоже привели в порядок, опять запустили фонтаны и подновили два главных городских отеля — «Сплендид» и «Эрмитаж», попутно расширив штат обслуги.

Даже облупившиеся стены городских зданий и vieux port[18] стали казаться приветливее, а главная улица весело засверкала витринами новых магазинов, которые весной начали открывать в Руайале парижские ювелиры и кутюрье, привлеченные отсутствием арендной платы и радужными перспективами.

Затем в казино заманили Синдикат Мухаммеда Али, и у «Курортной ассоциации Руайаля» появилась надежда, что в скором времени Ле-Туке наконец расстанется с частью своих непомерных доходов, искони принадлежавших Руайалю.

Стоя на ярком солнце, в окружении этих великолепных искрящихся декораций, Бонд ясно ощущал, насколько не соответствует им его роль и каким оскорблением остальным актерам, занятым в пьесе, служит его мрачное амплуа.

Он повел плечами, точно отгоняя мимолетное беспокойство, обогнул здание отеля и зашагал к гаражу. Ему в голову пришла мысль перед свиданием в «Эрмитаже» съездить на побережье и взглянуть на виллу Ле Шифра, а затем вернуться назад не по приморскому шоссе, а другой дорогой, доехав до автострады, ведущей в Париж.

Автомобиль был единственным хобби Бонда. Еще в 1933 году он купил почти новый «бентли» с двигателем четыре с половиной литра и компрессором Амхерста-Вильерса и всю войну держал его на надежном складе. До сих пор машина ежегодно проходила техосмотр в Лондоне: бывший механик фирмы «Бентли», ныне работавший в гараже неподалеку от квартиры Бонда в Челси, ухаживал за мощным автомобилем с любовной тщательностью. Бонд водил машину уверенно и жестко, с почти физическим наслаждением. Его двухместный «бентли» стального цвета с откидным верхом (который действительно откидывался) мог лететь на скорости девяносто миль с запасом мощности еще на тридцать миль в час.

Бонд вывел автомобиль из гаража, и вскоре оглушительный рокот двухдюймовой выхлопной трубы «бентли» эхом пронесся по обсаженному деревьями бульвару, затем — по оживленной главной улице Руайаля и наконец зазвучал над песчаными дюнами к югу от городка.

Час спустя Бонд вошел в бар отеля «Эрмитаж» и занял столик возле одного из широких окон.

Помещение бара изобиловало деталями, в понимании французов олицетворяющими, наряду с вересковыми трубками и жесткошерстными фокстерьерами, респектабельную мужественность: полированная мебель красного дерева, обитая кожей с латунными заклепками; занавеси и ковры благородного василькового оттенка. Официанты были облачены в белые жилеты и фартуки зеленого сукна. Бонд заказал «американо» и принялся разглядывать расфуфыренных посетителей, судя по всему, преимущественно парижан. Вокруг велись бойкие многозначительные разговоры, создававшие ту атмосферу напускной оживленности, которая свойственна всем барам в l'heure de l'apéritif[19].

Мужчины беспрерывно заказывали шампанское, женщины пили сухой мартини.

— Moi, j'adore le «Dry», — говорила улыбчивая девушка за соседним столиком, обращаясь к своему спутнику, одетому в твидовый костюм не по сезону и пялившемуся на подругу масляными карими глазами поверх складной трости от Эрме, — fait avec du Gordon's, bien entendu[20].

— D'accord Daisy. Mais tu sais, un zeste de citron…[21]

Краем глаза Бонд заметил на тротуаре у входа в бар долговязую фигуру Матиса, который внимал темноволосой девушке в сером. Матис поддерживал спутницу под руку чуть выше локтя. Несмотря на это между ними не чувствовалось особой близости: в облике девушки сквозила ироничная отчужденность, и принять их за супружескую пару было невозможно. Бонд видел, как они вошли в бар, но, соблюдая правила игры, продолжал рассматривать прохожих за окном.

— Да это же мсье Бонд! — с деланным изумлением и восторгом воскликнул Матис. Бонд, также сделав вид, что удивлен, поднялся на ноги. — Неужто вы сидите в одиночестве? Или ждете кого-нибудь? Позвольте представить вам мою сотрудницу, мадемуазель Линд! Дорогая, это тот джентльмен с Ямайки, с которым я имел удовольствие общаться сегодня утром.

Бонд со сдержанной приветливостью поклонился.

— Рад познакомиться, — обратился он к спутнице Матиса. — Я здесь один. Не желаете ли присоединиться?

Бонд отодвинул стул для дамы. Пока гости садились, он кивком подозвал официанта и, несмотря на протесты Матиса, сам заказал напитки: fine a l'eau[22] для приятеля и бакарди для его спутницы.

Матис и Бонд обменялись дежурными фразами о погоде и выразили надежду на возрождение былой славы Руайаля. Девушка сидела молча. Она взяла сигарету, предложенную Бондом, осмотрела ее, а затем с удовольствием и без всякой манерности закурила, глубоко затягиваясь и спокойно выпуская дым через губы и ноздри. Движения ее были скупы и точны; она, по-видимому, нисколько не смущалась.

Бонд остро ощущал ее присутствие. Беседуя с Матисом, из вежливости он время от времени старался вовлечь в разговор его спутницу и заодно составить более полное представление о ней.

У нее были черные как смоль волосы, ровно подстриженные чуть ниже затылка и красиво подчеркивающие чистую, изысканную линию подбородка. Когда девушка поворачивала голову, густые непокорные пряди падали ей на лицо, но она не поправляла их. Широко расставленные темно-синие глаза глядели на Бонда в упор с ироническим безразличием, которое отчего-то вызывало у него сильное раздражение. Кожа у нее была слегка загоревшая, без малейшего намека на косметику, лишь пухлые чувственные губы чуть тронуты помадой. Обнаженные руки покоились без движения, и в целом от всего облика девушки, вплоть до кончиков коротко стриженных и ненакрашенных ногтей, веяло сдержанностью. На шее у нее блестела золотая цепочка из толстых плоских звеньев, на безымянном пальце правой руки красовалось крупное кольцо с топазом. Средней длины платье из soie sauvage[23] с квадратным вырезом заманчиво облегало пышную грудь. От узкой, но не тощей талии вниз расходились складки мелко плиссированной юбки. В поясе платье перехватывал широкий черный кушак с ручной вышивкой. На спинке ее стула висели черная сумочка наподобие ташки[24], также украшенная ручной вышивкой, и широкополая летняя шляпа из золотистой соломки, перетянутая тонкой черной бархатной лентой, завязанной сзади небольшим бантом. На ногах у девушки были туфли с квадратными носами из гладкой черной кожи.

Бонд был восхищен красотой мадемуазель Линд и заинтригован ее необычайной выдержкой. Перспектива работать с ней будоражила его. В то же самое время он ощущал смутное беспокойство. Повинуясь безотчетному порыву, он даже постучал по дереву.

От Матиса не укрылось душевное состояние друга. Немного погодя он встал.

— Прошу прощения, — обратился он к спутнице, — я должен ненадолго покинуть вас. Мне надо позвонить в Дюберне, чтобы условиться о сегодняшней встрече. Не возражаете, если вечером я оставлю вас одну?

Она кивнула.

Бонд тоже кивнул и, когда Матис направился к телефонной кабинке, находившейся в другом конце зала, около барной стойки, произнес:

— Ну, раз вам сегодня придется коротать вечер в одиночестве, отчего бы нам не поужинать вместе?

Девушка улыбнулась, выказав наконец первые признаки осведомленности о тайном уговоре.

— Охотно, — ответила она, — после чего вы, быть может, не откажетесь сопроводить меня в казино. Если верить мсье Матису, вы там свой человек. Как знать, вдруг я принесу вам удачу!

Когда Матис отошел, ее отношение к Бонду неожиданно потеплело. Она как будто признала, что они одна команда. Обговаривая с ней время и место предстоящей встречи, Бонд понял, что сотрудничество наладилось. Он наконец почувствовал, что она тоже заинтересована своей ролью и готова работать с ним. Если поначалу ему чудилось множество препон на пути к согласию, то теперь было ясно, что можно без помех перейти к обсуждению профессиональных вопросов. При этом Бонд отнюдь не обманывался насчет своего истинного отношения к ней: он определенно хотел переспать с ней, но лишь после того, как работа будет выполнена.

Когда Матис вернулся за столик, Бонд попросил счет. Он объяснил, что должен вернуться в отель, поскольку его ждет ланч с друзьями. На мгновение задержав руку мадемуазель Линд в своей, он почувствовал: между ними установились дружеская близость и взаимопонимание, что еще полчаса назад казалось абсолютно невозможным.

Когда Бонд выходил на улицу, девушка не отрывала от него взгляда.

Матис пододвинул свой стул поближе к спутнице и мягко проговорил:

— Он мой хороший друг. Я рад, что вы познакомились. Сдается мне, лед на обеих реках уже вскрывается. — Он улыбнулся: — Впрочем, вряд ли Бонду прежде доводилось таять. Для него это будет в новинку. И для вас тоже.

Она ответила уклончиво:

— Интересный мужчина. Похож на Хоги Кармайкла[25], однако есть какая-то холодность и даже жестокость в его…

Она не успела договорить. В нескольких футах от столика вдребезги разбилось огромное оконное стекло. Ударной волной мощного взрыва, раздавшегося совсем рядом, их отбросило назад. Затем на мгновение наступила тишина. Некоторые предметы в беспорядке валялись на улице перед входом. Под тяжестью разбившихся бутылок полки в баре рухнули. Через несколько секунд раздались истошные вопли, и посетители в панике кинулись к дверям.

— Оставайтесь здесь, — бросил Матис, оттолкнул свой стул и через пустую оконную раму шагнул прямо на тротуар.

Выйдя из бара, Бонд по обсаженному деревьями бульвару направился прямиком к своему отелю, находившемуся всего в нескольких сотнях ярдов.

Погода по-прежнему стояла превосходная, и хотя солнце припекало все жарче, росшие на ухоженных газонах между тротуаром и асфальтовой мостовой платаны давали прохладную тень.

Людей поблизости было немного, поэтому двое мужчин, стоявших под деревом на противоположной стороне улицы, сразу привлекали внимание.

Бонд заметил эту парочку, когда до нее оставалось еще около ста ярдов. Такое же расстояние отделяло мужчин от богато украшенного porte cochère[26] отеля «Сплендид».

Что-то во внешности незнакомцев насторожило агента. Оба были невысокого роста и одеты в темное. Жарковато, наверное, в таких костюмах, подумалось Бонду. Ни дать ни взять два комика, поджидающие на остановке автобус до театра. На обоих были соломенные шляпы (очевидно, уступка атмосфере летнего курорта) с широкими черными лентами. Тень от полей шляп и от деревьев, под которыми стояли мужчины, скрывала их лица. На фоне приземистых фигур в темном казались неожиданными два ярких пятна — квадратные футляры фотоаппаратов, свисавшие с плеча каждого из незнакомцев.

Один футляр был ярко-красный, другой — светло-синий.

К тому времени, когда Бонд вник во все эти подробности, до мужчин оставалось около пятидесяти ярдов. Агент праздно размышлял о различных типах оружия и возможностях защиты от них, когда перед ним начала разворачиваться кошмарная сцена.

Тип с красным футляром едва заметно кивнул своему спутнику с синим фотоаппаратом. Одним стремительным движением «синий» сбросил с плеча свою ношу. Бонд не сумел хорошенько разглядеть всю картину из-за ствола платана, но видел, что «синий» наклонился вперед и как будто стал расстегивать футляр. Затем мелькнула слепящая белая вспышка и раздался оглушительный взрыв, от которого зазвенело в ушах. Хотя Бонд в этот момент находился за деревом, его швырнуло наземь мощной волной горячего воздуха, который смял щеки и живот, точно бумагу. Агент лежал на тротуаре, бессмысленно уставясь на солнце, а воздух вокруг (по крайней мере, ему так казалось) продолжал звенеть, будто кто-то со всей силы хватил кувалдой по басовым клавишам фортепьяно.

Когда оглушенный и почти ничего не соображающий Бонд с трудом поднялся на одно колено, сверху на него обрушился жуткий ливень из ошметков плоти и обрывков окровавленной одежды вперемешку с ветвями деревьев и гравием. За ливнем последовал поток прутьев и листвы. Со всех сторон доносился звон бьющегося стекла. В небе висело грибовидное облако черного дыма, которое медленно поднималось и постепенно рассеивалось на глазах у Бонда. Нестерпимо воняло взрывчаткой, гарью и — да, именно: жареной бараниной. Платаны в радиусе пятидесяти ярдов обгорели и лишились листвы. Два дерева подломились у основания и рухнули на землю. Между ними виднелась дымящая воронка. От двоих типов в соломенных шляпах не осталось абсолютно никаких следов. Однако повсюду — на мостовой, тротуарах и стволах деревьях — виднелись кровавые отметины, а высоко в ветвях болтались обрывки одежды.

Бонд ощутил, как к горлу подступила тошнота.

Первым к нему подскочил Матис; к этому времени Бонд уже поднялся и стоял, обхватив рукой ствол дерева, спасшего ему жизнь.

Оглушенный, но целый и невредимый, он позволил Матису отвести себя к «Сплендиду», из которого в́ысыпали испуганные постояльцы и персонал. Пока где-то поодаль ревели сирены, извещавшие о прибытии карет «скорой помощи» и пожарных расчетов, Бонд и Матис сумели протиснуться сквозь толпу, поднялись по лестнице и добрались до номера агента 007.

Первым делом Матис включил радиоприемник, стоявший перед камином, и, пока Бонд стаскивал с себя окровавленную одежду, закидал его вопросами. Когда дошло до описания двух подозрительных типов, Матис сорвал трубку с телефонного аппарата, находившегося возле кровати.

— …И скажите в полиции, — закончил он, — скажите, что англичанин с Ямайки, оглушенный взрывом, — это моя забота. Он не ранен, и его не должны трогать. Через полчаса я все разъясню инспекторам. Пусть сообщат прессе, что это, очевидно, были разборки между двумя болгарскими коммунистами. Один бросил в другого бомбу. О третьем болгарине, который, должно быть, ошивается где-то рядом, сообщать не надо, но взять его необходимо любой ценой. Он, вне всякого сомнения, отправится в Париж. Необходимо блокировать дороги. Понятно? Alors, bonne chance[27].

Матис повернулся к Бонду и дослушал рассказ друга до конца.

— Merde![28] Однако ты везунчик, — заметил он, когда Бонд замолчал. — Ясно, что бомба предназначалась для тебя. Должно быть, что-то сработало не так. Они хотели кинуть ее и укрыться за деревом. А получилось иначе. Ладно, черт с ними. Подробности выясним после. — Он сделал паузу. — Впрочем, любопытно вышло. Похоже, за тебя взялись всерьез. — Вид у Матиса был обиженный. — Но как эти sacré[29] болгары собирались уходить? И для чего им понадобились такие яркие фотоаппараты? Надо постараться отыскать какие-нибудь фрагменты красного футляра.

Матис принялся грызть ногти. Он разволновался не на шутку; глаза у него сверкали. Дело, в которое он сам был непосредственно вовлечен, принимало опасный и драматический оборот. Отныне задача Матиса не ограничивалась лишь тем, чтобы стеречь пиджак Бонда, пока сам агент будет сражаться с Ле Шифром за карточным столом. Связной вскочил на ноги.

— А теперь выпей, чего-нибудь перехвати и отдохни, — велел он Бонду. — Что до меня, я должен быстренько вникнуть в это дело, пока полицейские не затопчут все следы своими огромными черными башмаками.

Матис выключил радио, после чего громко и вежливо распрощался. Хлопнула дверь, и в номере воцарилась тишина. Бонд какое-то время сидел у окна, радуясь, что чудом остался жив.

Позднее, когда он допивал первую порцию чистого виски со льдом и созерцал только что доставленные официантом в номер паштет из гусиной печени и холодного омара, зазвонил телефон.

— Это мадемуазель Линд. — Голос был тихим и встревоженным. — Как вы?

— Ничего.

— Я рада. Берегите себя. — И она повесила трубку.

Бонд стряхнул с себя оцепенение, взялся за нож и придвинул к себе самый толстый ломтик горячего тоста.

Внезапно он вспомнил: в стане противников двое мертвы, а на его стороне на одного союзника стало больше. Начало хорошее.

Он опустил нож в стакан с кипятком, стоявший возле горшочка из страсбургского фарфора, и напомнил себе, что за этот обед надо будет выдать официанту двойные чаевые.

[30]

Чтобы привести себя в отличную форму к началу игры, которая могла продолжиться до утра, необходимо было как следует отдохнуть и зарядиться бодростью. На три часа дня Бонд заказал массаж. Расправившись с остатками ланча, он устроился у окна и любовался морем, пока не раздался стук в дверь. Это пришел массажист, представившийся шведом.

Он работал молча, долго разминал мышцы Бонда от ступней до шеи, снимая напряжение и расслабляя натянутые нервы. Даже огромные багровые кровоподтеки на левом плече и боку перестали ныть, и когда швед ушел, Бонд погрузился в глубокий, спокойный сон.

Проснувшись вечером, он почувствовал, что полностью восстановился.

Приняв холодный душ, Бонд отправился в казино. Поскольку прошлым вечером он лишился нужного для игры настроя, ему требовалось вернуть себе ту основанную на логике пополам с интуицией сосредоточенность, которая, наряду с мерным пульсом и сангвиническим темпераментом, составляет необходимую черту всякого игрока, стремящегося к выигрышу.

А Бонд был прирожденным игроком. Ему нравились шелест тасуемых карт и тот неизменный затаенный драматизм, что чувствуется в неподвижных фигурах, окружающих крытые зеленым сукном столы. Он любил солидный, продуманный комфорт игорных залов и зон отдыха, мягкие подлокотники кресел, бокал шампанского или стакан виски под рукой, ненавязчивую предупредительность обслуги. Ему импонировала беспристрастность игральных карт и шарика рулетки — и при всем том их вечная предвзятость. Он с удовольствием ощущал себя одновременно актером и зрителем; сидя в своем кресле, сопереживал драмам других участников и вместе с ними принимал решения, пока не подходил его черед произнести роковое «да» или «нет». И притом всегда помнил, что вероятность успеха — пятьдесят на пятьдесят.

Но самое главное, ему нравилось, что вся ответственность лежит на нем одном. Лишь самого себя он мог поздравить или отругать. Удача была его служанкой, а не госпожой. Везение следует просто принимать, пожав плечами, и выжимать из него все до последней капли. Однако надо уметь отличить фарт от якобы нащупанной стратегии, ибо самое страшное для игрока — счесть невезением плохую игру. А удачу во всех ее проявлениях нужно любить, а не бояться. Бонду Фортуна представлялась красавицей, которую можно окружить нежным поклонением или взять силой, но ни в коем случае нельзя покупать или преследовать. Впрочем, он откровенно признавал, что ни карты, ни женщины еще ни разу в жизни не заставляли его страдать. Однажды — и он смирился с этим как с данностью, — либо любовь, либо удача все же поставят его на колени. Бонд знал, что, когда это случится, его отметит то же роковое клеймо, которое он так часто видел на других, — готовность оплатить долг еще до проигрыша, отказ от веры в собственную непобедимость.

Но в тот июньский вечер Бонд, пройдя через общий салон, входил в salle privée с ощущением полной уверенности в себе, в приятном предвкушении того, как он вскоре обменяет миллион франков на фишки номиналом пятьдесят тысяч и займет место рядом с chef de partie за рулеточным столом номер один.

Бонд попросил дать ему список номеров, которые выпали за последний сеанс, начавшийся в три часа дня, и внимательно изучил его. Он всякий раз обязательно просматривал статистику, хотя понимал, что каждый поворот колеса рулетки и каждое попадание шарика в пронумерованную ячейку никак не связаны с предыдущими. Он знал, что игра начинается заново всякий раз, когда крупье правой рукой берет шарик слоновой кости, той же рукой толкает одну из четырех рукоятей, запуская колесо по часовой стрелке, и, наконец, все той же правой рукой бросает шарик на внешний обод колеса в направлении, противоположном вращению.

Совершенно очевидно, что этот ритуал, так же как и мельчайшие детали устройства рулетки, разрабатывались и совершенствовались годами, поэтому ни мастерство крупье, ни какие бы то ни было дефекты колеса не способны повлиять на выбор маленького шарика. И все же у игроков существует традиция, которой твердо придерживался и Бонд: просматривать списки выпавших номеров за предыдущий сеанс и руководствоваться любыми подмеченными странностями в поведении колеса — например, если чаще двух раз подряд выпадал один и тот же номер или больше четырех раз — один и тот же «шанс»[31].

Не то чтобы Бонд особенно полагался на эту традицию. Однако он верил: чем больше внимания и изобретательности вкладываешь в игру, тем больше от нее получаешь.

Записи о выпавших за три часа игры на этом столе номерах мало чем заинтересовали Бонда, если не считать того, что числа из последней дюжины практически не выпадали. Он давно взял себе за правило подстраиваться под рулетку и идти наперекор ей лишь после того, как выпадало «зеро». Сегодня он тоже решил начать с одной из своих излюбленных комбинаций и поставить на две (в данном случае две первые) дюжины по максимальной ставке, в общей сложности сто тысяч франков. Таким образом он покрыл две трети номеров (исключая «зеро»), и поскольку дюжины оплачивались два к одному, у него был шанс увеличить свой капитал на сто тысяч каждый раз, когда выпадет число меньше двадцати пяти.

За семь раундов он выиграл шесть раз. В седьмом раунде все-таки проиграл: вышла тридцатка. Чистый доход Бонда составил полмиллиона франков. В восьмом раунде он пропустил ставку. Выпало «зеро». Подобное везение еще больше развеселило Бонда, и, сочтя тридцатый номер, выпавший в последнем раунде, руководством к действию, он решил ставить на первую и последнюю дюжины до тех пор, пока дважды не проиграет. Спустя десять раундов дважды подряд выпадали номера из второй дюжины, обошедшиеся ему в четыреста тысяч франков, но из-за стола он поднялся с прибылью миллион сто тысяч.

Как только Бонд начал играть по максимальной ставке, он сразу же оказался в центре внимания. Поскольку ему явно везло, мелкие рыбешки тотчас вознамерились поплавать вместе с акулой. Усевшись напротив, какой-то тип, которого Бонд определил как американца, начал усиленно выказывать ему свое дружеское расположение. Он пару раз широко улыбнулся Бонду и, старательно копируя его действия, выкладывал свои мелкие фишки по десять тысяч франков рядом с крупными ставками Бонда. Когда агент поднялся, американец тоже вскочил, чуть не опрокинув стул, и приветливо крикнул через игровое поле:

— Спасибо за компанию! Теперь я обязан угостить вас выпивкой. Не желаете присоединиться ко мне?

Бонду пришло на ум, что это, возможно, один из церэушников. Он понял, что не ошибся, когда, бросив крупье фишку стоимостью в десять тысяч и дав тысячу huissier[32], который предупредительно отодвинул его стул, подошел вместе с новым знакомым к бару.

— Меня зовут Феликс Лейтер, — представился американец. — Рад познакомиться.

— А меня — Бонд. Джеймс Бонд.

— Отлично, — отозвался его спутник. — Ну-с, посмотрим… Чем отпразднуем наше знакомство?

Бонд настоял, чтобы Лейтер заказал себе виски «Хэйг энд Хэйг» со льдом, а затем внимательно посмотрел на бармена.

— Сухой мартини, — произнес он. — Один. В глубоком бокале для шампанского.

— Qui, monsieur[33].

— Минуточку. Три части «Гордонса», одна часть водки, полчасти «Кина Лилле». Как следует встряхните, пока смесь не станет ледяной, и под конец добавьте длинную тонкую спираль лимонной кожуры. Ясно?

— Разумеется, мсье. — Бармену состав, очевидно, пришелся по душе.

— Черт возьми, вот это рецепт! — воскликнул Лейтер.

Бонд усмехнулся.

— Когда я… э… собираюсь с мыслями, — объяснил он, — то никогда не пью перед ужином больше одной порции. Зато люблю, чтобы это был очень крепкий, очень холодный и очень хорошо приготовленный коктейль. Терпеть не могу маленькие порции, особенно если вкус паршивый. Этот напиток — мое собственное изобретение. Я собираюсь запатентовать его, как только придумаю подходящее название.

Бонд внимательно следил, как запотевает бокал, наполняемый бледно-золотистым напитком из шейкера. Затем придвинул к себе коктейль и сделал большой глоток.

— Превосходно, — сказал он бармену. — Но если бы вы взяли пшеничную водку вместо картофельной, было бы намного лучше. Mais n'enculons pas les mouches[34], — добавил он.

Бармен ухмыльнулся.

— Это вульгарное выражение означает: не будем придираться к мелочам, — пояснил Бонд Лейтеру.

Однако тот все еще находился под впечатлением от напитка Бонда.

— А вы человек обстоятельный, — весело заметил американец, когда они, прихватив свою выпивку, направились к столику в углу. Понизив голос, он добавил: — Вам надо назвать свое изобретение «коктейлем Молотова». Одним таким вас сегодня днем уже попотчевали.

Они сели.

Бонд улыбнулся:

— Я заметил, что место взрыва уже оцеплено, и автомобилям приходится объезжать его по тротуару. Надеюсь, это происшествие не отпугнет толстосумов от Руайаля.

— Люди охотно поверят в версию о коммунистах. Или решат, что произошел взрыв бытового газопровода. Вечером все обгоревшие деревья срубят, и если здесь умеют работать не хуже, чем в Монте-Карло, то к утру не останется и следа от беспорядка. — Лейтер вытряхнул из пачки «Честерфилда» сигарету. — Я рад работать с вами, — сказал он, уставившись на свой бокал, — и еще больше рад, что вы сегодня не отправились к праотцам. Наши люди очень заинтересованы в намеченной операции. Они, как и ваши коллеги, отнеслись к ней в высшей степени серьезно. По их мнению, идея вовсе не безумна. В сущности, в Вашингтоне жалеют, что мероприятие инициировано не нами, но вы же знаете этих начальников… Вероятно, у вас в Лондоне то же самое.

Бонд кивнул.

— Любят тянуть одеяло на себя, — согласился он.

— В любом случае, я в вашем распоряжении и по первому же сигналу приду на помощь. Правда, здесь Матис и его ребята, которые уже обо всем позаботились. И все-таки я буду поблизости.

— Рад слышать, — ответил Бонд. — Я под колпаком, и вы с Матисом, возможно, тоже. Однако все детали продуманы, отступать некуда. Ле Шифр, кажется, действительно в отчаянии, как мы и думали, и это мне на руку. Боюсь, никаких особых заданий для вас не найдется, но я буду признателен, если вы на весь вечер останетесь в казино. У меня есть ассистентка, мисс Линд, мне бы хотелось поручить ее вам, когда я начну играть. Вы не будете разочарованы. Она прелестна. — Он улыбнулся. — Кроме того, держите в поле зрения телохранителей Ле Шифра. Вряд ли он решится устроить бучу, но на всякий пожарный…

— Положитесь на меня, — сказал Лейтер. — До того как связаться с этой конторой, я был морпехом, если вам это о чем-нибудь говорит. — Он взглянул на Бонда почти заискивающе.

— Конечно, — заверил его Бонд.

Выяснилось, что Лейтер из Техаса. Пока новый знакомый повествовал о своей работе в Объединенном разведывательном штабе НАТО и огромных проблемах с безопасностью в организации, где трудится такое множество представителей разных национальностей, Бонд размышлял о том, что американцы — отличные ребята и большинство из них почему-то непременно родом из Техаса.

Феликсу Лейтеру было около тридцати пяти. Он был высок и худощав; светло-бежевый костюм болтался на нем, как на Фрэнке Синатре. Говорил и двигался он неторопливо, однако складывалось ощущение, что он обладает недюжинными проворством и силой и способен биться жестко и непримиримо. Когда он сидел, облокотившись на стол, то напоминал нахохлившегося сокола. Сходство усиливали и черты лица: заостренные скулы и подбородок, широкий тонкогубый рот. Серые с кошачьим разрезом глаза постоянно щурились от дыма сигарет, которые он вытряхивал из пачки «Честерфилда» одну за другой. От этого возле внешних уголков глаз у него образовались морщинки и казалось, что он все время улыбается, но не губами, а глазами. На лицо ему падали непослушные пряди соломенно-желтых волос, придавая американцу мальчишеский вид, хотя более пристальное знакомство с ним опровергало это впечатление. Хотя Лейтер вполне откровенно распространялся о своей работе в Париже, Бонд вскоре заметил, что он ни разу не упомянул своих американских коллег в Европе и Вашингтоне, и предположил, что его новый знакомый строго блюдет интересы своей организации, которые простираются намного дальше совместных проектов с союзниками по НАТО. Агенту 007 такая позиция импонировала.

К тому времени, как Лейтер допил вторую порцию виски, а Бонд успел рассказать ему о Мюнцах и своей короткой утренней поездке по побережью, было уже полвосьмого, и мужчины решили вместе вернуться в отель. Прежде чем уйти из казино, Бонд поместил все свои наличные средства в размере двадцати четырех миллионов в кассу, оставив себе несколько десятитысячных купюр на текущие расходы.

Проходя по дороге в «Сплендид» мимо того места, где сегодня прозвучал взрыв, они увидели бригаду рабочих, наводивших порядок. Несколько деревьев было выкорчевано, а бульвар и мостовые отмывали три поливальные машины. Воронка исчезла. Поблизости торчало лишь несколько зевак. Бонд заключил, что бар «Эрмитажа» и близлежащие магазины, фасады которых пострадали во время взрыва, тоже приведены в порядок.

В теплых синих сумерках Руайаль-лез-О снова был тих и спокоен.

— На кого работает портье? — осведомился Лейтер, когда они подошли к отелю.

Бонд сказал, что точно не знает. Матис не смог ответить ему на этот вопрос. «Если вы не подкупили его сами, — заметил он, — логично будет предположить, что это сделал враг. Все портье продажны. Это не их вина. Они приучены рассматривать любого постояльца, за исключением разве что махарадж, как потенциального жулика и вора. Ваши комфорт и спокойствие волнуют их не больше, чем крокодилов».

Эти слова Матиса вспомнились Бонду, когда портье услужливо поинтересовался, оправился ли мсье от сегодняшнего происшествия. Бонд почел за лучшее ответить, что все еще ощущает некоторую слабость. Он надеялся, что в том случае, если его слова достигнут нужных ушей, Ле Шифр с большей охотой вступит сегодня вечером в игру, будучи заранее дезинформирован относительно состояния своего оппонента.

Номер Лейтера располагался выше, поэтому у лифта новые друзья расстались, условившись встретиться в казино около половины одиннадцатого или в одиннадцать — именно в это время обычно начинается большая игра.

Бонд вернулся в свой номер, где и на этот раз не оказалось следов вторжения, скинул с себя одежду, долго отмокал в горячей ванне, которую завершил ледяным душем, и наконец растянулся на кровати. До условленной встречи с девушкой в баре «Сплендида» оставался час, в течение которого можно было отдохнуть и собраться с мыслями, — целый час на то, чтобы тщательно проанализировать план предстоящей игры и дальнейших событий во всех возможных комбинациях, от триумфа до полного поражения. Следовало определить роли второстепенных участников — Матиса, Лейтера, мисс Линд — и просчитать действия противника в самых различных обстоятельствах. Бонд закрыл глаза и усилием мысли прогнал в воображении череду тщательно выстроенных сцен, будто разглядывая в калейдоскопе сменяющиеся узоры из цветных стеклышек.

Без двадцати девять все варианты последствий, к которым мог привести поединок с Ле Шифром, были исчерпаны. Бонд встал, оделся и напрочь выбросил из головы видения будущих событий.

Повязывая узкий черный атласный галстук, он невозмутимо рассматривал в зеркале свое отражение. Серо-голубые глаза глядели спокойно, насмешливо и внимательно. Короткая непослушная прядь черных волос закручивалась над правой бровью широкой запятой. Тонкий вертикальный шрам, рассекавший правую щеку, придавал лицу нечто пиратское. Какой уж тут Хоги Кармайкл, думал Бонд, укладывая в плоский портсигар из литой бронзы пятьдесят морлендовских сигарет с тройным золотым ободком. Матис уже передал ему слова девушки о его внешности.

Бонд сунул портсигар в задний карман брюк и щелкнул черной зажигалкой «Ронсон», чтобы проверить, осталось ли в ней горючее. Спрятав в карман тонкую пачку десятитысячных купюр, он выдвинул ящик, вынул оттуда легкую замшевую наплечную кобуру и надел ее с левой стороны, так чтобы она висела примерно на три дюйма ниже подмышки. Затем открыл другой ящик, вытащил спрятанную под рубашками плоскую «беретту» двадцать пятого калибра с каркасной рукояткой, достал из нее обойму и патрон из ствола, несколько раз быстро проверил затвор, под конец нажав на спусковой крючок. Потом вставил обойму обратно, дослал патрон в патронник, включил предохранитель и спрятал оружие в неглубокую сумку кобуры. Наконец он внимательно оглядел комнату, проверяя, не забыл ли чего, и надел поверх вечерней штофной сорочки однобортный смокинг.

Бонд был хладнокровен и расслаблен. Подойдя к зеркалу, он убедился, что пистолет под левой рукой совершенно не виден, поправил галстук и покинул номер, заперев дверь на ключ.

Когда он подошел к ступеням низенькой лестницы, ведущей ко входу в бар, то услышал, как позади открылись двери лифта и мелодичный голос невозмутимо произнес:

— Добрый вечер.

Это была его спутница. Она спокойно стояла, ожидая, когда Бонд сам подойдет к ней.

Он хорошо запомнил, насколько она красива, и потому не удивился, что это вновь взволновало его. На ней было черное бархатное платье, простое, но чрезвычайно элегантное — пошить такое способны от силы полдюжины портных во всем мире. Тонкое бриллиантовое колье, охватывающее шею, и бриллиантовая брошь на глубоком V-образном вырезе платья лишь подчеркивали соблазнительную пышность груди. Наряд дополняла плоская черная вечерняя сумочка — небольшая скромная вещица, которую девушка держала в согнутой руке на уровне талии. Черные волосы были уложены в гладкую прическу, лишь кончики прядей под подбородком слегка загибались внутрь.

Она была великолепна, и сердце Бонда забилось сильнее.

— Вы изумительно выглядите! Должно быть, в радиобизнесе дела идут неплохо.

Девушка взяла его под руку.

— Не возражаете, если мы прямо сейчас отправимся ужинать? — спросила она. — Я хочу произвести фурор, однако должна открыть вам страшную тайну. Черный бархат сильно мнется, когда садишься. Кстати, если сегодня вечером до вас донесутся мои истошные вопли, знайте: я ненароком угодила в плетеное кресло.

Бонд рассмеялся:

— Конечно, идемте! Пока готовят ужин, мы с вами выпьем по рюмке водки.

Она с удивлением воззрилась на него, и он тотчас поправился:

— Или по коктейлю, если вам угодно. Здесь лучшая кухня во всем Руайале.

На миг он почувствовал себя уязвленным тем, с какой иронией и даже едва заметным пренебрежением встретила она его готовность подстраиваться под нее.

Впрочем, они не успели всерьез скрестить шпаги, и пока угодливый метрдотель сопровождал их через переполненный зал, холодок рассеялся, и Бонд, шедший позади спутницы, наблюдал, как головы посетителей поворачиваются ей вслед.

Самая изысканная часть ресторана располагалась под застекленным полусферическим куполом, возвышавшимся над зимним садом отеля, точно корма корабля, но Бонд выбрал столик в одном из парных альковов, устроенных в дальнем торце просторного помещения еще в эдвардианские времена. Отделенные от остального зала альковы с позолотой на белых стенах были украшены настольными лампами и бра в стиле позднего ампира с красными шелковыми абажурами.

Пока пара разбирала затейливую вязь названий, выведенных красными чернилами в меню огромного формата, Бонд кивком подозвал сомелье и обратился к своей спутнице:

— Что вы решили?

— Я бы выпила рюмку водки, — ответила она просто и вновь углубилась в изучение меню.

— Маленький графин очень холодной водки, — сделал заказ Бонд. Потом резковато заметил: — Я не смогу выпить за ваше новое платье, пока не узнаю вашего имени.

— Веспер, — откликнулась она, — Веспер Линд.

Бонд недоуменно уставился на нее.

— Вообще-то мне уже надоело объяснять, — проговорила она. — Я родилась одним очень ненастным вечером. Так рассказывали мне родители. Очевидно, меня назвали в память о нем[35]. — Она улыбнулась. — Некоторым людям это по душе, другим нет. А я просто привыкла.

— Мне кажется, замечательное имя, — сказал Бонд. Ему в голову пришла внезапная мысль. — Можно, я одолжу его у вас?

И он рассказал о коктейле с мартини собственного изобретения, которому никак не мог придумать название.

— «Веспер»! — произнес он. — Звучит превосходно и очень соответствует тому сумеречному часу, когда люди во всем мире будут пить мой коктейль. Что же, отдадите мне ваше имя?

— Только когда попробую коктейль! — пообещала девушка. — Судя по всему, речь идет об исключительном напитке.

— Мы с вами продегустируем его, когда все кончится, — ответил Бонд. — Отпразднуем победу или поражение. Итак, вы уже выбрали блюдо? Прошу вас, заказывайте самое лучшее, — добавил он, заметив, что она колеблется, — не подводите свое прекрасное платье!

— Я рассматривала два варианта, — со смехом призналась Веспер. — Оба, должно быть, восхитительны, но иногда действительно забавно примерить на себя роль миллионерши, поэтому, раз вы не против… Пожалуй, начну с икры, после закажу rognon de veau[36] с pommes soufflés[37]. Затем пусть будет fraises des bois[38] со сливками. Считаете такую самоуверенность и мотовство верхом неприличия? — Она улыбнулась и вопросительно взглянула на него.

— Скорее верхом добродетели. В конце концов, это всего лишь вкусная и полезная еда. — Он повернулся к метрдотелю и добавил: — И принесите нам побольше гренков. Икры-то обычно бывает достаточно, а вот гренков не хватает, — объяснил он Веспер и вернулся к меню: — Я присоединюсь к мадемуазель и тоже закажу икру, затем принесите tournedos[39] с кровью под sauce Béarnaise[40] и coeur d'artichaut[41]. Пока мадемуазель наслаждается земляникой, я буду лакомиться авокадо, сдобренным капелькой французской заправки. Одобряете?

Метрдотель поклонился.

— Мои поздравления, мадемуазель и мсье! Мсье Жорж. — Он повернулся к сомелье и повторил специально для него весь перечень заказанных блюд.

— Parfait![42] — воскликнул сомелье, протягивая гостям карту вин в кожаном переплете.

— Если вы не против, — объявил спутнице Бонд, — сегодня я предпочел бы выпить с вами шампанского. Это чудесное вино придется как нельзя кстати… надеюсь, — прибавил он.

— Да, от шампанского я не откажусь, — ответила Веспер.

Уперев палец в меню, Бонд обратился к сомелье:

— «Теттенже» сорок пятого года?

— Отменное вино, мсье, — ответил сомелье, — однако, если позволите… — Он ткнул в список вин карандашом: — Блан де блан брют сорок третьего года той же марки не имеет себе равных.

Бонд улыбнулся.

— Пусть будет так. Это не самая известная марка, — объяснил он своей спутнице, — но, вероятно, лучшее шампанское в мире. — Внезапно он усмехнулся, уловив в собственных словах некоторую напыщенность: — Вы должны меня простить. Это глупо, но я помешан на вкусной еде и хороших напитках. Отчасти потому, что я холостяк, но главным образом из-за привычки уделять внимание мелочам. Со стороны выглядит чересчур претенциозно, но, видите ли, когда я работаю, мне чаще всего приходится есть в одиночестве — от скуки волей-неволей становишься разборчивым.

Веспер улыбнулась.

— Прекрасное качество, — заметила она. — Кроме того, любому занятию следует отдаваться в полной мере, не упуская ни единой возможности. По-моему, именно так и надо жить. Впрочем, звучит как-то слишком по-детски, — извиняющимся тоном добавила она.

Принесли маленький графинчик водки в ведерке с дробленым льдом, и Бонд наполнил стопки.

— Что ж, во всяком случае, я с вами согласен, — ответил он, — а теперь выпьем за то, чтобы нам сегодня повезло, Веспер.

— Да, — тихо ответила девушка, поднимая стопку и с пристальным вниманием заглядывая ему в глаза. — Надеюсь, все пойдет как надо.

Бонду показалось, что во время своей реплики Веспер невольно передернула плечами, но затем она порывисто наклонилась к нему:

— У меня есть кое-какие новости от Матиса. Ему не терпится самому вам рассказать. Речь о бомбе. Невероятная история.

Бонд осторожно огляделся, но вокруг никто не мог их подслушать, а икра ожидалась только вместе с горячими гренками, которые еще готовились.

— Говорите! — Глаза у него заблестели.

— Они перехватили третьего болгарина по пути в Париж. Он ехал в «ситроене» и для виду подобрал на дороге двух путешественников-англичан. На дорожном посту он так неразборчиво лепетал по-французски, что у него попросили документы, а он в ответ вытащил пистолет и выстрелил в одного из патрульных мотоциклистов. Однако другой патрульный, уж не знаю как, ухитрился повязать его, не дав совершить самоубийство. Затем этого болгарина доставили в Руан и выудили из него подробности — полагаю, с помощью фирменных французских приемчиков. Очевидно, он из тех, кого засылают во Францию специально для совершения диверсий, наемных убийств и тому подобных заданий. Коллеги Матиса уже работают над поимкой остальных участников. За ваше устранение им посулили два миллиона франков. Агент, который инструктировал болгар, уверял, что, если все будет сделано правильно, их никогда не поймают. — Она глотнула водки. — Но вот что любопытно. Агент передал им два футляра для фотокамер, которые вы видели. Сказал, что яркие цвета облегчат задачу и что в синем футляре — очень мощная дымовая шашка, а в красном — взрывчатка. Когда один из них бросит красный футляр, другой должен будет нажать кнопку на синем, и под прикрытием дыма они скроются с места. В действительности же дымовая шашка была чистейшей воды враньем, предназначенным лишь для того, чтобы болгары поверили, будто смогут уйти. В обоих футлярах находились совершенно идентичные фугасные мины. Никакой разницы между красным и синим футлярами не было! Задумка состояла в том, чтобы одновременно уничтожить и вас, и бомбометателей, не оставив никаких следов. С третьим исполнителем, предположительно, тоже собирались каким-нибудь образом расправиться.

— Продолжайте, — сказал Бонд, восхищенный столь изобретательной уловкой.

— Так вот, болгары, по-видимому, попались на удочку, но решили действовать наверняка. Куда логичнее, подумали они, сначала бросить дымовую шашку, а уж потом, в густом дыму, метнуть в вас мину. Вы своими глазами видели, как один из них нажал переключатель на синем футляре и тем самым привел в действие мнимую дымовую шашку. Само собой, оба они взлетели на воздух.

Третий болгарин дожидался сообщников за «Сплендидом». Когда он увидел, чт́о произошло, то решил, будто его товарищи допустили какую-то ошибку. Но полиция нашла фрагменты неразорвавшейся мины из красного футляра, а заодно повязала и третьего участника заговора. Когда он понял, что их надули и что его друзей заранее намеревались убить, у него развязался язык. Думаю, он все еще говорит. Но никаких доказательств связи всей этой истории с Ле Шифром не найдено. Их нанял некий посредник, возможно один из телохранителей француза; имя самого Ле Шифра выжившему болгарину абсолютно ни о чем не говорит.

Как только она закончила рассказ, официанты принесли икру, горку горячих гренков и маленькие блюдечки с мелко нарезанным зеленым луком и тертыми крутыми яйцами (белок отдельно от желтка).

Икра перекочевала к ним на тарелки, и какое-то время оба молча лакомились ею.

Затем Бонд произнес:

— Роль жертвы, поменявшейся местами с убийцами, доставляет немалое удовлетворение. А вот они в буквальном смысле слова попались в собственную ловушку. Матис, верно, очень доволен: за двадцать четыре часа нейтрализовать пятерых!

И он рассказал ей о том, как были расстроены планы четы Мюнц.

— Кстати, — поинтересовался Бонд, — а как вы сами оказались подключены к этому делу? В каком подразделении вы работаете?

— Я персональный помощник руководителя «С», — ответила Веспер. — Поскольку план разработан им, он пожелал, чтобы его подчиненные участвовали в операции, и спросил у М. разрешения отправить меня сюда. Речь, кажется, шла только о том, чтобы я обеспечивала связь, поэтому М. согласился, хоть и предупредил моего шефа, что вы будете в ярости из-за вынужденной необходимости работать с женщиной. — Веспер смолкла, но Бонд ничего не ответил, и тогда она продолжила: — Я встретилась с Матисом в Париже, и мы вместе приехали сюда. Моя подруга служит продавщицей у Диора, так вот, она каким-то образом ухитрилась одолжить для меня все эти вещи, а также платье, в котором я была утром, иначе я просто не смогла бы состязаться в роскоши с подобной публикой. — И она обвела рукой зал. — На работе мне все страшно завидовали, хотя не знали, в чем будет состоять мое задание. Было лишь известно, что мне предстоит сотрудничать с «двойным нулем». Разумеется, вас считают настоящими героями! Я была польщена.

Бонд нахмурился.

— Войти в число «двойных нулей» не так уж сложно, если готов убивать людей, — проговорил он. — Вот и весь смысл этого номера. Гордиться здесь особенно нечем. За пресловутые два нуля я заплатил жизнями японского шифровальщика в Нью-Йорке и норвежского двойного агента в Стокгольме. Возможно, они были достойными людьми. Просто их закрутило в мировом водовороте, как того югослава, которого убрал Тито. Это нелегкая профессия, но если взялся за дело, приходится исполнять приказания. Как вам тертое яйцо с икрой?

— Изумительное сочетание, — ответила она. — Мне все тут по вкусу. Как жаль, что… — Девушка осеклась, встретив ледяной взгляд Бонда.

— Если бы не работа, нас бы здесь не было, — сказал он.

Неожиданно Бонд пожалел и о дружеской близости, возникшей между ними во время ужина, и о своей откровенности. Он чувствовал, что наговорил лишнего и что сугубо рабочие отношения стали превращаться в нечто большее.

— Обсудим предстоящую операцию, — сухо произнес он. — Я объясню, что собираюсь делать, и расскажу, чем вы можете мне помочь. Боюсь, не слишком многим, — добавил он. — Итак, начнем.

Он в общих чертах обрисовал план операции и перечислил возможные варианты развития событий.

Метрдотель проследил за сменой блюд, после чего они опять приступили к еде, наслаждаясь изумительными вкусами, и Бонд продолжил свою речь.

Веспер была холодна, однако покорно внимала ему. Внезапная суровость Бонда обидела ее, она упрекала себя за то, что не прислушалась к предостережениям шефа.

«Он человек дела, — говорил руководитель «С», объясняя ей задание. — Не воображайте, что едете туда развлекаться. Ни о чем, кроме порученной ему работы, он не думает и не успокоится, пока не выполнит свою миссию. Впрочем, он профессионал, каких мало; рядом с ним вы не потратите время напрасно. Он привлекателен, однако не вздумайте в него влюбляться. По-моему, у него просто нет сердца. В любом случае, желаю вам удачи. Берегите себя».

В поведении Бонда содержался некий вызов, и, конечно, девушка была польщена, интуитивно догадавшись, что чем-то его зацепила. Но после первого же намека на то, что им хорошо вдвоем, — намека, проскользнувшего в начальных словах обычной светской фразы, — он вдруг ощетинился и замкнулся в себе, точно теплые человеческие отношения были для него хуже отравы. Она чувствовала себя униженной и обманутой. Потом мысленно пожала плечами и сосредоточила внимание на указаниях Бонда. Подобной ошибки она впредь не совершит.

— …И главное, надо уповать на то, что удача улыбнется мне, а от него отвернется. — Затем Бонд принялся объяснять правила игры в баккара: — Она мало чем отличается от остальных азартных игр. Шансы банкомета и понтера более или менее равны. Только если удача покинет кого-то из них, другой сумеет сорвать банк. Сегодня Ле Шифр, по нашим сведениям, выкупил место банкомета у египетского синдиката, который держит здесь главные столы. Мой противник заплатил за это миллион франков, следовательно, его капитал сократился до двадцати четырех миллионов. У меня примерно столько же. В игре будет, по моим прикидкам, человек десять.

Все участники рассаживаются вокруг банкомета за большим столом в форме фасолины.

Как правило, стол разделен на две половины. Банкомет ведет две игры: против левой и правой половин. Но в Руайале любителей баккара немного, и Ле Шифр собирается помериться силами только с одной половиной. Это весьма необычно, потому что шансы банкомета в подобном случае не так высоки, но все же они в его пользу, а кроме того, он, разумеется, контролирует размер ставок.

Итак, банкомет сидит в центре стола, рядом с крупье, который собирает карты и объявляет ставки, и chef de partie, исполняющего обязанности арбитра. Я постараюсь оказаться прямо напротив Ле Шифра. Перед ним будет стоять «башмак»[43] с шестью хорошо перетасованными колодами. Любые манипуляции с «башмаком» исключены. Крупье тасует колоду, потом кто-нибудь из играющих снимает ее и на глазах у всего стола кладет обратно в «башмак». Мы проверили штат казино — все как один безупречны. Правда, существует вариант с краплеными картами: он соблазнителен, но практически невыполним, поскольку требует участия по меньшей мере крупье. В любом случае придется следить и за этим.

Бонд отпил глоток шампанского и продолжал:

— Теперь перейдем непосредственно к игре. Банкомет объявляет банк открытым с пятисот тысяч франков (то есть примерно пятисот фунтов). Все места за столом пронумерованы, счет начинается справа от банкомета, и игрок номер один, сидящий рядом с банкометом, может либо принять ставку (в этом случае он выкладывает свои деньги на середину стола), либо спасовать, если сумма чересчур велика для него или же он не желает делать ход. После этого право принять ставку переходит к номеру второму, затем к третьему и так далее. Если никто из игроков ставку не принимает, она предлагается всему столу, и участвовать в туре сможет каждый, порой даже зрители, стоящие за спинами игроков, пока не наберется пятьсот тысяч.

Начальная ставка невелика, и ее примут сразу же. Но когда дело доходит до миллиона или двух, бывает трудно найти понтера и даже группу понтеров, если банкомету явно везет. В такой момент я обязательно буду вступать в игру — впрочем, я и без того не упущу ни единого шанса атаковать Ле Шифра, пока кто-нибудь, я или он, не разорится. На это может уйти некоторое время, но в конце концов один из нас непременно одолеет другого, невзирая на других игроков, хотя и они, безусловно, тоже имеют возможность сделать моего противника богаче или беднее.

Будучи банкометом, Ле Шифр имеет определенное преимущество в игре, но даже зная, что я бросил ему вызов, он сможет только гадать, какими средствами я располагаю, и неизвестность слегка потреплет ему нервы, что, я надеюсь, уравняет наши шансы.

Он прервался, так как в этот момент принесли землянику и авокадо.

Некоторое время они ели молча, затем, пока подавали кофе, беседовали о посторонних предметах. После оба закурили. Ни бренди, ни ликер они заказывать не стали. Наконец Бонд почувствовал, что настало время раскрыть саму механику игры.

— Это очень просто, — сказал он, — вы сразу все поймете, если когда-нибудь играли в двадцать одно, где нужно набрать столько карт, чтобы сумма очков была ближе к двадцати одному, чем у банкомета. А в баккара я беру себе две карты, и банкомет поступает так же. Если кто-то из нас не выигрывает немедленно, мы берем еще по одной карте. Цель игры — взять две или три карты, так чтобы общая сумма очков составляла девять или число, максимально близкое к девяти. Фигуры и десятки не стоят ничего, туз дает одно очко, остальные карты оцениваются по номиналу. В числе набранных очков учитывается только последняя цифра. То есть девять плюс семь равняется шести, а не шестнадцати. Выигрывает тот, кто наберет сумму очков, максимально близкую к девяти. Если ничья — игра начинается снова.

Веспер внимательно слушала, и от нее не укрылось отсутствующее выражение лица Бонда.

— Если банкомет, — продолжал 007, — сдал мне две карты и сумма очков составила восемь или девять (то есть получилась так называемая натуральная комбинация), я открываю карты и выигрываю — при условии, что он не набрал столько же или больше. Положим, натуральная комбинация не выпала. Тогда у меня могут оказаться семь или шесть очков (и я попрошу либо не попрошу еще одну карту), пять очков или меньше пяти (и в этом случае я определенно прикуплю третью карту). Пятерка — это переломный пункт в игре. Если набрать пять очков, шансы на победу и поражение равны.

Только когда я попрошу прикуп либо постучу пальцем по картам, что будет означать отказ, банкомет имеет право заглянуть в свои карты. Если у него составилась натуральная комбинация, он раскрывается и выигрывает. В противном случае он оказывается перед той же дилеммой, что и я. Однако мои действия помогут ему принять решение, брать или не брать третью карту. Если я остаюсь при своих, логично предположить, что у меня пять, шесть или семь очков; если беру третью карту, значит, у меня меньше шести и я смогу как улучшить, так и ухудшить свое положение. А карта эта сдается открытой. Увидев ее стоимость и просчитав мои шансы, банкомет поймет, брать ему прикуп или нет.

Следовательно, некоторый перевес все-таки на его стороне: у него есть крошечная подсказка в случае прикупа. Но в этой игре есть позиция, которая неизменно вызывает затруднение: брать третью карту при пяти очках или отказаться? И как поступит в аналогичном случае ваш соперник? Некоторые игроки берут всегда, другие — никогда. Я доверяю интуиции. В конечном счете, — прибавил Бонд, гася сигарету и делая знак, чтобы принесли счет, — все решают, восьмерка или девятка, и нужно только позаботиться, чтобы выжать из них больше противника.

Пока Бонд рассказывал об игре, предвкушая грядущее сражение, лицо его снова прояснилось. Перспектива вступить в единоборство с Ле Шифром распаляла его, заставляла кровь быстрее течь по жилам. Казалось, он совершенно забыл о недавнем охлаждении между ними. У Веспер отлегло от сердца, и она тоже поддалась настроению спутника.

Он оплатил счет и оставил сомелье щедрые чаевые. Веспер встала и направилась к выходу.

У крыльца их ожидал большой «бентли». Бонд отвез Веспер в казино, постаравшись припарковаться как можно ближе ко входу. Пока они двигались по раззолоченному вестибюлю, Бонд почти не разговаривал. Девушка взглянула на него и заметила, что ноздри у него слегка трепещут. В остальном он выглядел совершенно спокойным и охотно отвечал на приветствия служащих казино. У входа в salle privée никто даже не спросил у них членские билеты. Игравший по-крупному Бонд уже стал желанным клиентом, и эта привилегия распространялась на любых его спутников.

Прежде чем они успели пройти вглубь помещения, от одного из рулеточных столов поднялся Феликс Лейтер и поздоровался с Бондом как со старинным приятелем. Представившись Веспер Линд и обменявшись с ней несколькими репликами, американец заметил:

— Что ж, поскольку сегодня вы играете в баккара, я, с вашего позволения, покажу мисс Линд, как срывают банк в рулетке. Я вычислил три счастливых номера, которые просто обязаны выпасть в самом скором времени, и надеюсь, что мисс Линд тоже повезет. А потом, когда вы войдете в игру, мы, возможно, подойдем к вам и понаблюдаем.

Бонд вопросительно взглянул на Веспер.

— Меня это устраивает, — сказала она, — но не могли бы вы подсказать мне одно из ваших счастливых чисел?

— У меня нет счастливых чисел, — без улыбки ответил Бонд. — Я делаю ставки, только если шансы равны или почти равны. Что ж, теперь я вас оставлю. С моим другом Феликсом Лейтером вы в надежных руках.

Он мимолетно улыбнулся им обоим и неторопливым шагом направился к кассе.

Его сухость не укрылась от внимания Лейтера.

— Он серьезный игрок, мисс Линд, — сообщил американец. — Полагаю, так и должно быть. А теперь идемте со мной и поглядим, послушается ли номер семнадцатый моего мысленного внушения. Вот увидите, как весело получать кучу денег ни за что.

Бонд вздохнул с облегчением, отделавшись от спутников и получив возможность полностью сосредоточиться на собственной задаче. Он подошел к кассе, предъявил выданную ему днем квитанцию и получил свои двадцать четыре миллиона. Поделив всю сумму на две равные части, он разложил их по карманам пиджака. Затем стал медленно пробираться между тесно поставленными игорными столами в дальний конец зала, где за латунным ограждением его ждало специальное место для баккара.

За столом шли приготовления. Крупье, разложив перед собой колоды, перевернутые рубашками вверх, медленно тасовал карты тем особым способом, при котором, как считается, никакие махинации невозможны.

Chef de partie снял с латунного столбика бархатную перемычку, открыв проход к столу.

— Я зарезервировал для вас шестой номер, как вы просили, мсье Бонд, — сообщил он.

За столом еще оставалось три пустых места. Бонд зашел за ограждение, и служитель не мешкая отодвинул для него стул. Агент сел, кивнув соседям слева и справа. Достал свой большой портсигар из литой бронзы, черную зажигалку и положил их на зеленое сукно справа от себя. Служитель вытер салфеткой тяжелую стеклянную пепельницу и поставил рядом с ним. Бонд закурил и откинулся на спинку стула.

Кресло банкомета, находившееся напротив, пустовало. Бонд оглядел остальных участников. Лица большинства игроков были ему знакомы, но по имени он знал не всех. Седьмое место, справа от него, занимал мсье Сикст, состоятельный бельгиец, владевший рудниками в Конго. На девятом месте сидел лорд Дэнверс — изысканный, но хилый на вид, игравший, видимо, на деньги своей жены, богатой американки, женщины средних лет с хищным ртом барракуды. Сама она занимала место номер три. Бонд решил, что они, скорее всего, будут ловчить и суетиться и окажутся в числе первых проигравших. На стуле под первым номером, справа от банкомета, сидел известный греческий картежник, владевший прибыльным пароходством, — по личному опыту Бонда, в Восточном Средиземноморье подобным бизнесом занимались поголовно все. Этот будет играть хладнокровно, умело и продержится довольно долго.

Бонд попросил у служителя листок бумаги, перечислил под аккуратным вопросительным знаком оставшиеся места — второе, четвертое, пятое, восьмое, десятое, — и велел передать записку chef de partie.

Вскоре листок вернули с написанными на нем именами.

Второе место, еще пустовавшее, было оставлено за Кармел Дилейн — американской кинозвездой, которая транжирила алименты, выплачиваемые ей тремя мужьями, и наверняка уже положила глаз на следующую жертву — своего спутника, с которым и явилась в Руайаль. Учитывая ее искрометный темперамент, играть она будет бесшабашно, весело и вполне может поймать удачу за хвост.

Рядом с ней стул под номером три уже заняла леди Дэнверс, а четвертое и пятое места достались мистеру и миссис Дюпон, на вид довольно обеспеченным и даже, возможно, причастным к капиталам знаменитого семейства[44]. Бонд предположил, что и они способны довольно долго продержаться в игре. Вид у обоих был деловой, они непринужденно и по-дружески болтали друг с другом, явно чувствуя себя как рыба в воде. Бонд порадовался такому соседству (пятое место занимала миссис Дюпон) и был готов вступить с ними или с мсье Сикстом, сидевшим справа от него, в долю в случае, если предложенная ставка окажется для них слишком высока.

На восьмом месте сидел махараджа маленького индийского штата, по-видимому имевший в своем распоряжении стерлинговые счета еще военных времен. По опыту Бонд знал, что азиаты порой оказываются отважными игроками и даже хваленые китайцы склонны пускаться в авантюры, если дела за игорным столом плохи. Но махараджа может надолго остаться в деле и смириться с большими убытками, если не спустит все за один раз.

Десятое место принадлежало преуспевающему молодому итальянцу, синьору Томелли. Этот, верно, нажил состояние, нещадно обдирая арендаторов. Скорее всего, он склонен к нелепому риску и способен, потеряв самообладание, закатить сцену.

Как только Бонд закончил смотр участников, к столу, пройдя мимо латунного ограждения, приблизился молчаливый и неспешный, точно громадная рыбина, Ле Шифр и, холодно улыбнувшись присутствующим, занял кресло банкомета, располагавшееся напротив Бонда.

С той же неспешностью он снял толстую стопку карт, которую крупье выложил на стол прямо между его крупными неподвижными руками. Пока крупье одним быстрым точным движением уложил шесть колод в сделанный из дерева и металла «башмак», Ле Шифр что-то тихо сказал ему.

— Messieurs mesdames, les jeux sont faits. Un banco de cinq cent mille[45], — объявил крупье и, когда грек на первом месте постучал пальцем по столу перед горкой стотысячных фишек, добавил: — Le banco est fait[46].

Ле Шифр склонился над «башмаком», осторожно похлопал по нему, чтобы выровнять колоды, и из наклонного алюминиевого жерла высунулся бледно-розовый язычок — первая карта. Тогда француз пухлым белым указательным пальцем прижал глянцевый прямоугольник и подвинул дюймов на шесть в сторону грека. Потом вытащил карту для себя, тут же вторую для грека и еще одну для себя.

Затем Ле Шифр застыл на месте, не прикасаясь к своим картам.

Он смотрел греку прямо в лицо.

Крупье плоской деревянной лопаточкой, похожей на строительный мастерок, осторожно приподнял две карты грека и молниеносным движением подвинул, так что они оказались прямо перед бледными волосатыми руками владельца пароходства, которые неподвижно лежали на столе, точно два напружиненных розовых краба.

Но вот крабы встрепенулись; грек загреб карты широкой левой ладонью и осторожно наклонил голову, чтобы взглянуть на лицевую сторону нижней карты и узнать ее достоинство. Затем правым указательным пальцем медленно сдвинул ее в сторону, чтобы оценить стоимость верхней карты.

Его лицо при этом ничего не выражало. Он положил левую ладонь на стол и сдвинул ее, открыв две карты, лежавшие розовыми «рубашками» кверху и надежно хранившие свой секрет.

Наконец он поднял голову и заглянул Ле Шифру в глаза.

— Non[47], — ровным голосом бросил грек.

Итак, он решил не брать третью карту, из чего следовало, что у него пятерка, шестерка либо семерка. Чтобы выиграть, банкомету необходимо было набрать восемь или девять очков. Если банкомет решит не открывать свои карты, он также имеет право взять третью карту, которая может как поправить, так и ухудшить его положение.

Сцепленные в замок руки Ле Шифр поместил прямо перед собой, в трех-четырех дюймах от них лежали его карты. Правой рукой он взял обе карты и со слабым щелчком перевернул их лицом вверх.

Это были четверка и пятерка — непобедимая натуральная комбинация.

Ле Шифр выиграл.

— Neuf à la banque[48], — невозмутимо произнес крупье. Своей деревянной лопаточкой он перевернул карты грека. — Et le sept[49], — лишенным эмоций голосом добавил он, осторожно приподнимая битые семерку и даму и опуская их в широкую прорезь рядом со своим местом, через которую все использованные карты отправлялись в большой металлический контейнер под столешницей. Та же участь постигла и карты Ле Шифра; они упали сквозь прорезь с легким стуком, который характерен для начала игры, когда в контейнере еще мало карт, лишь спустя некоторое время покрывающих дно толстым слоем.

Грек отделил от своей кучки фишек пять штук номиналом сто тысяч каждая, и крупье присовокупил их к большой фишке Ле Шифра стоимостью в полмиллиона, которая лежала в центре стола. С каждой ставки казино получает крошечные проценты, но если игра идет по-крупному, банкомет, как правило, выплачивает их сам, либо заранее внося оговоренную сумму, либо рассчитываясь по окончании каждой партии, чтобы банк всегда составляло круглое число. Ле Шифр предпочел второй вариант.

Крупье опустил в прорезь в столешнице несколько фишек — те самые проценты — и невозмутимо объявил:

— Un banco d'un million[50].

— Suivi[51], — пробормотал грек. Это значило, что он желает воспользоваться своим правом отыграть упущенную ставку.

Бонд закурил и поудобнее устроился в кресле. Долгая игра началась, и те же жесты и безжизненные тусклые реплики будут повторяться раз за разом, пока все не кончится и участники не разойдутся. После этого использованные карты будут сожжены или измельчены, стол накроют чехлом, и зеленое сукно, впитав последние капли крови своих жертв, наконец утолит свою жажду.

Грек, взяв третью карту, набрал всего четыре очка против семи у банкомета.

— Un banco de deux millions[52], — провозгласил крупье.

Игроки по левую руку от Бонда молчали.

— Банко, — произнес Бонд.

Ле Шифр с любопытством посмотрел на него. Огромные глаза навыкате придавали взгляду француза какую-то кукольную бесстрастность.

Он медленно оторвал от стола пухлую руку и сунул ее в карман смокинга, а когда вытащил, в ней оказался небольшой металлический цилиндрик с наконечником. Ле Шифр отвинтил защитный колпачок и, ничуть не смущаясь, по очереди вставил носик цилиндра в каждую ноздрю и с шумом втянул бензедриновые пары. Затем не спеша убрал ингалятор в карман, протянул руку к «башмаку» и привычным движением снова похлопал по нему.

На протяжении всей этой отвратительной пантомимы Бонд не отрывал от банкомета ледяного взгляда, пристально рассматривая его широкое бледное лицо, увенчанное жестким ежиком рыжевато-каштановых волос, влажные красные губы без намека на улыбку и внушительные плечи, на которых, как на вешалке, был растянут гигантский смокинг. Но за блестящими атласными лацканами скрывалась заросшая черной шерстью массивная грудь омерзительного Минотавра.

Бонд бросил на стол пачку банкнот, даже не пересчитав. Если он проиграет, крупье сам отделит нужное количество, однако этим непринужденным жестом Бонд давал понять, что не намерен проигрывать и располагает куда б́ольшими средствами, чем только что продемонстрированные.

Остальные участники сразу ощутили напряжение, возникшее между двумя игроками. Пока Ле Шифр отсчитывал из «башмака» четыре карты, вокруг стояла гробовая тишина.

Крупье кончиком лопатки придвинул к Бонду его карты. Агент 007, по-прежнему глядя на противника в упор, вытянул правую руку, мельком глянул на карты, после чего, вновь устремив на Ле Шифра безразличный взгляд, пренебрежительным жестом перевернул карты лицом вверх.

Это были четверка и пятерка — несокрушимые девять очков.

Над столом пронеслось легкое завистливое «ах!», и участники, сидевшие слева от Бонда, обменялись унылыми взглядами, отчаянно сожалея о том, что не приняли ставку в два миллиона.

Еле заметно пожав плечами, Ле Шифр медленно перевернул свои карты и резким щелчком отбросил в сторону. Ему попались бесполезные валеты.

— Le baccarat[53], — нараспев произнес крупье, придвигая к Бонду крупные фишки.

Бонд убрал добычу в правый карман брюк вместе со своей непонадобившейся пачкой. Его лицо не выражало никаких эмоций, однако про себя он радовался и неожиданному успеху в первом же раунде, и началу молчаливого противостояния.

Женщина слева от него, американка миссис Дюпон, криво улыбаясь, обратилась к нему:

— Нельзя было уступать вам эту партию. Как только сдали карты, я уже кусала себе локти.

— Игра только начинается, — возразил Бонд. — Возможно, спасовав в следующий раз, вы окажетесь правы.

Сидевший по другую руку от жены мистер Дюпон наклонился к Бонду и философски заметил:

— Если бы всегда везло кому-то одному, нас бы здесь не было.

— А я бы не отказалась! — со смехом отозвалась его жена. — Ты ведь не думаешь, что я играю исключительно ради интереса.

Партия продолжалась. Бонд оглядел зрителей, опиравшихся на латунный поручень ограждения. Он сразу же заметил двух телохранителей Ле Шифра. Они стояли позади банкомета, с обеих сторон от него. Оба выглядели респектабельно, но происходящее за игорным столом явно не занимало их.

Верзиле, что стоял справа от Ле Шифра, смокинг придавал похоронный вид. Его землистое лицо напоминало застывшую маску, однако глаза загадочно блестели. Все его длинное тело находилось в беспрестанном движении, руки беспокойно ездили по латунному поручню. Бонду подумалось, что этот может убить не задумываясь и из всех способов наверняка предпочитает удушение. Он чем-то походил на Ленни из повести «О мышах и людях»[54], но его природная жестокость была обусловлена вовсе не умственной отсталостью, а наркотиками. Марихуана, решил Бонд.

Его напарник смахивал на корсиканского лавочника: коренастый, очень смуглый, с плоской головой, покрытой густыми сальными волосами. Видимо, он был хромой: перед ним на поручне висела толстая ротанговая трость с резиновым наконечником. Должно быть, он получил специальное разрешение на то, чтобы пронести ее в казино, размышлял Бонд, который знал, что, во избежание драк и нападений, любые палки и трости в игорных залах запрещены. «Корсиканец» лоснился от сытости, рот у него все время оставался приоткрытым, выставляя на всеобщее обозрение гнилые зубы. Он носил густые черные усы; тыльная сторона ладоней, лежавших на поручне, поросла темными волосками. Очевидно, растительность покрывала все его жирное тело. Без одежды, подумалось Бонду, у него, наверное, отталкивающий вид.

Игра монотонно шла своим чередом, чаша весов не склонялась ни в чью сторону.

Третья партия в «девятке» и баккара — своего рода рубикон. Удача может обойти игрока стороной в первый и во второй раз, но если ему не повезло трижды — чаще всего это сулит катастрофу. Снова и снова он оказывается поверженным. Так было и на этот раз. Казалось, ни банкомету, ни кому-либо из игроков так и не удалось схватить удачу за хвост. Деньги неумолимо утекали в банк: за два часа игры в нем оказалось почти десять миллионов франков. Бонд понятия не имел, сколько удалось заработать Ле Шифру за предыдущие два дня. По его прикидкам, эта сумма составляла миллионов пять, следовательно, теперь капитал банкомета равнялся не более чем двадцати миллионам.

В действительности нынче днем Ле Шифр сильно проигрался. В настоящее время у него оставалось всего десять миллионов.

С другой стороны, Бонд к часу ночи выиграл четыре миллиона, и теперь в его распоряжении имелось двадцать восемь миллионов.

Бонд демонстрировал сдержанную радость. Ле Шифр сидел с каменным лицом. Он продолжал играть как автомат и практически не говорил, если не считать инструкций, которые он тихим голосом давал крупье каждый раз при открытии нового банка.

Пока за главным столом царила напряженная тишина, с других точек, за которыми играли в «девятку», рулетку, «красное и черное», доносился равномерный гул, перемежавшийся звонкими репликами крупье и редкими взрывами смеха или возгласами изумления.

А где-то за кулисами неуклонно отсчитывал свой процент, получаемый с каждого запуска рулетки и каждой перевернутой карты, невидимый метроном казино — алчный воротила с «зеро» вместо сердца.

На часах Бонда было десять минут второго, когда ход игры за главным столом круто переломился.

Сидевшему на первом месте греку по-прежнему не везло. Он спустил полмиллиона в первый раз, проиграл и во второй. В третий спасовал на банке в два миллиона. Второй номер Кармел Дилейн тоже отказалась, как и леди Дэнверс на третьем месте.

Дюпоны переглянулись.

— Банко, — подала голос миссис Дюпон и тут же проиграла. У банкомета оказалась натуральная комбинация, восемь очков.

— Un banco de quatre millions[55], — объявил крупье.

— Банко, — сказал Бонд, отодвигая от себя пачку банкнот.

Снова он в упор уставился на Ле Шифра. И снова едва взглянул на свои две карты, коротко бросив:

— Нет.

Ему выпали критические пять очков. Положение было опасным.

Ле Шифр перевернул свои карты: валет и четверка. Он хлопнул по «башмаку». И вытащил тройку.

— Sept à la banque, — провозгласил крупье, — et cinq, — добавил он, открывая карты Бонда[56]. Он подтянул к себе деньги Бонда, отсчитал четыре миллиона франков и вернул остальные. — Un banco de huit millions[57].

— Suivi, — проговорил Бонд.

И снова проиграл натуральной комбинации в девять очков.

За две партии Бонд лишился двенадцати миллионов франков. Теперь у него осталось всего шестнадцать миллионов — сумма, которую придется поставить на кон в следующем раунде.

Бонд вдруг ощутил, как у него вспотели ладони. Его капитал таял, словно снег под солнцем. С нарочитой вальяжностью игрока, которому наконец улыбнулось счастье, Ле Шифр барабанил по столу пальцами правой руки. Бонд заглянул в непроницаемо темные глаза противника, где светился иронический вопрос: «Намерены идти до конца?»

— Suivi, — негромко выговорил Бонд.

Он вытащил из правого кармана брюк несколько купюр и фишек, из левого — нераспечатанную пачку денег и швырнул перед собой. Ни малейшее его движение не выдало, что это будет последняя его ставка.

Во рту у него резко пересохло. Он поднял глаза и увидел, что на месте телохранителя с тростью стоят Веспер и Феликс Лейтер. Он не знал, давно ли они здесь. Лейтер выглядел немного озабоченным, но девушка ободряюще улыбалась Бонду.

Позади послышалось легкое постукивание по латунному поручню. Агент 007 обернулся и увидел над собой ощерившиеся гнилые зубы под густыми черными усами.

— Le jeu est fait[58], — объявил крупье, и две карты скользнули к Бонду по зеленому сукну, которое уже утратило гладкость, став шершавым, почти мохнатым, и ярко-зеленым, точно молодая трава на свежей могилке.

Свет из-под атласных абажуров, прежде казавшийся таким уютным, окрасил руки Бонда неестественной бледностью, когда он принял карты и посмотрел их достоинство. Потом посмотрел еще раз.

Комбинация попалась хуже некуда: король червей и пиковый туз. Туз косился на Бонда, словно черный паук-каракурт.

— Карту! — Голос 007 по-прежнему был ровным и бесстрастным.

Ле Шифр заглянул в свои карты. Дама и черная пятерка. Он взглянул на Бонда и толстым указательным пальцем вытащил из «башмака» еще один прямоугольничек с розовой «рубашкой». За столом воцарилась абсолютная тишина. Ле Шифр перевернул карту и отшвырнул от себя. Крупье осторожно подцепил ее лопаточкой и подтолкнул к Бонду. Карта была хорошая — пятерка червей, но Бонду это красное сердечко напомнило отпечаток окровавленного пальца. Сейчас у него было шесть очков, у Ле Шифра — пять, но банкомет с пятью очками, сдавший партнеру пятерку, мог и обязан был взять еще одну для себя, чтобы попытаться улучшить свое положение с помощью туза, двойки, тройки или четверки. Вытащив любую другую карту, он неминуемо проигрывал.

У Бонда было больше шансов, но теперь Ле Шифр не отрываясь смотрел ему в глаза. Лишь мельком взглянув на карту, француз бросил ее на стол лицом вверх.

Это оказалась лучшая из всех возможных карт — четверка, дававшая ему в сумме девять очков. Ле Шифр выиграл — в самый последний момент.

Бонд был разбит в пух и прах.

Бонд молчал, ошеломленный проигрышем. Он машинально открыл свой большой портсигар и вынул оттуда сигарету. Легким щелчком раскрыл крошечные челюсти «Ронсона», прикурил и положил зажигалку на стол. Глубоко затянулся, с едва слышным присвистом выдохнул дым сквозь зубы.

И что теперь? Избегая сочувственных взглядов Матиса, Лейтера и Веспер, вернуться в отель и броситься на кровать. Телефонировать в Лондон, назавтра улететь домой, взять такси до Риджентс-парка, подняться по ступеням, пройти по коридору. Ледяная мина сидящего за столом М., его притворное сочувствие, дежурное «повезет в следующий раз», хотя, разумеется, не будет ни следующего раза, ни шанса, подобного сегодняшнему…

Он оглядел стол, поднял глаза на зрителей. Мало кто смотрел на него. Все ждали, пока крупье сосчитает деньги и выложит аккуратные стопки фишек перед банкометом. Каждому хотелось узнать, рискнет ли кто-нибудь бросить вызов столь невиданному везению — огромному банку в тридцать два миллиона франков.

Лейтер куда-то исчез, видимо не желая встречаться взглядом с Бондом после такого убийственного проигрыша. Однако Веспер даже не шелохнулась, она по-прежнему ободряюще улыбалась агенту. Ах вот в чем дело, сообразил Бонд: она, вероятно, ничего не поняла. И до сих пор не догадывается, какой сокрушительный удар его постиг.

К Бонду приблизился служитель и остановился рядом. Наклонился. Выложил перед агентом на стол широкий узкий конверт, пухлый, точно словарь. Пробормотал что-то насчет кассы. И снова удалился.

Сердце Бонда глухо забилось. Он переместил плотный конверт, на котором не было никаких надписей, под край столешницы и вскрыл его большим пальцем, попутно заметив, что полоска клея еще не просохла.

Все еще не веря себе и одновременно зная, что это правда, он нащупал внутри конверта толстые пачки денег. Быстро переложил их в карман. В руке у него осталась лишь половинка листа бумаги, которая была пришпилена к верхней пачке. Он украдкой взглянул на записку, скрытую от остальных игроков столешницей. Там была всего одна строчка, написанная от руки: «Помощь по плану Маршалла[59]. Тридцать два миллиона франков. С наилучшими пожеланиями из США».

Бонд сглотнул. Он поднял голову и посмотрел на Веспер. Феликс Лейтер снова стоял возле нее. Он едва заметно усмехался. Бонд улыбнулся в ответ, вынул руку из-под стола и поднял в мимолетном благодарственном жесте. После чего постарался стереть со своего лица все следы отчаяния, которое владело им еще несколько минут назад. Ему дарована отсрочка — всего лишь скромная отсрочка. Чудес больше не предвидится. На сей раз он обязан выиграть — если только Ле Шифр еще не вернул себе необходимые пятьдесят миллионов и намерен продолжить состязание.

Крупье закончил подсчет денег в банке, обменял купюры Бонда на фишки и грудой высыпал гигантскую ставку на кон.

Теперь перед игроками лежало тридцать две тысячи фунтов. Быть может, размышлял Бонд, Ле Шифру нужна еще только одна партия и он поставит всего несколько миллионов франков, чтобы достичь своей цели. Потом он заберет пятьдесят миллионов и встанет из-за стола. К завтрашнему дню недостача в профсоюзной кассе будет покрыта, и его положение останется незыблемым.

Однако Ле Шифр все так же восседал за столом, и Бонд с облегчением догадался, что переоценил ресурсы противника.

Значит, есть лишь одна надежда: уничтожить его прямо сейчас. Не делить банк с остальными, а единолично рискнуть всем. Только это по-настоящему встряхнет Ле Шифра. Тот взбесится, даже если будет покрыто больше десяти — пятнадцати миллионов ставки, и, уж конечно, не ожидает, что кто-то выставит против него все тридцать два миллиона. Ле Шифр может и не знать, что Бонд проигрался вчистую, но безусловно понимает, что дела у соперника плохи. О содержимом конверта ему неизвестно; в противном случае он снял бы банк и снова начал изматывающую игру с пятисот тысяч франков.

Расчет оказался верен.

Ле Шифру недоставало еще восьми миллионов.

Наконец он кивнул.

— Un banco de trente-deus millions[60], — прозвучал голос крупье.

За столом воцарилось молчание.

— Un banco de trente-deux millions, — торжественно, чуть громче обычного повторил ставку chef de partie, надеясь привлечь внимание солидных клиентов за соседними столами, где играли в «девятку». Огласка отнюдь не повредит. В истории баккара такая ставка была сделана лишь однажды — в 1950 году в Довиле. Конкурирующему с Довилем «Казино де ля Форе» в Ле-Туке подобное и не снилось.

И вот тогда Бонд слегка подался вперед.

— Suivi, — тихо произнес он.

Вокруг стола поднялся изумленный ропот. Весть о происходящем тотчас разнеслась по всему казино. Люди валом повалили к сектору, где играли в баккара. Тридцать два миллиона! Большинство присутствующих не заработали таких денег за всю свою жизнь. Подобными капиталами владели целые семьи. Это же целое состояние!

Один из членов правления проконсультировался с chef de partie. Тот сконфуженно обратился к Бонду:

— Excusez moi, monsieur. La mise?[61]

Это означало, что Бонд должен предъявить деньги, на которые он собирается играть. Разумеется, руководству казино было известно, что он человек состоятельный, но ведь речь шла о тридцати двух миллионах! К тому же порой случалось, что отчаявшиеся игроки делали ставку, не имея ни гроша за душой, и после провала безропотно отправлялись в тюрьму.

— Mes excuses, Monsieur Bond![62] — подобострастно прибавил chef de partie.

Бонд вывалил на стол огромную охапку денег и, пока крупье занимался подсчетом (банкноты в пачках были самого крупного номинала, выпускаемого во Франции, — по десять тысяч франков), перехватил быстрый взгляд, которым Ле Шифр обменялся со своим телохранителем, стоявшим за спиной у Бонда.

В ту же секунду 007 почувствовал, как что-то твердое уперлось ему пониже спины, там, где тело соприкасалось с мягким сиденьем кресла.

Над правым ухом тихо и настойчиво прозвучал низкий голос с южнофранцузским акцентом:

— Эта пистолет, мсье. Абсолютно бесшумный. Без единого звука разнесет вам всю задницу. Вы будто упадете в обморок. А меня здесь уже не будет. Снимите ставку! Считаю до десяти. Позовете на помощь — выстрелю.

Голос был твердый, и Бонд сразу же поверил ему. Эти люди уже показали, что без колебаний переступят любые границы. Вот для чего понадобилась толстая трость! Бонд знал, что это за оружие. В его стволе находился ряд мягких каучуковых пробок, поглощающих звук выстрела, но не препятствующих движению пули. Это устройство было изобретено и применялось во время войны для политических убийств. Бонд в свое время сам испробовал его.

— Un[63], — произнес голос.

Бонд обернулся. Позади, низко склонившись к нему, стоял телохранитель Ле Шифра и широко улыбался из-под черных усов, точно желая игроку удачи. Никто вокруг ни о чем не догадывался.

Гнилые зубы сомкнулись.

— Deux[64], — проговорил ухмыляющийся рот.

Бонд кинул взгляд напротив. Ле Шифр пристально наблюдал за ним. Глаза француза сверкали, рот приоткрылся. Астматически дыша, он ждал — ждал, когда Бонд подаст знак крупье или внезапно осядет на кресле, а лицо его исказится от жуткой боли.

— Trois[65].

Бонд перевел взгляд на Веспер и Феликса Лейтера. Они улыбались и болтали друг с другом. Два идиота! Куда запропастился Матис? Где эти его хваленые ребята?

— Quatre[66].

А остальные зрители — скопище тупоголовых зевак! Неужто никто не видит, что происходит? А chef de partie, служитель, крупье!

— Cinq[67].

Крупье приводил в порядок огромный ворох купюр. Chef de partie, улыбаясь, поклонился Бонду. Как только деньги будут аккуратно сложены, он объявит: «Le jeu est fait!» — и оружие выстрелит, даже если телохранитель не досчитает до десяти.

— Six[68].

Бонд решился. Это был шанс. Он осторожно подтянул руки к себе, ухватился за край стола и подвинулся назад, тотчас ощутив, как оружейный прицел уперся ему в копчик.

— Sept[69].

Chef de partie повернулся к Ле Шифру и поднял брови, ожидая, когда банкомет кивком даст сигнал к началу игры.

Внезапно Бонд со всей силы отпрянул назад. Поперечная перекладина на спинке стула переломилась и с такой силой обрушилась на ротанговую трость, что та вырвалась из рук телохранителя, прежде чем он успел нажать на спусковой крючок.

Бонд стремглав бросился прямо под ноги зрителям. Спинка стула разлетелась в щепки. Раздались испуганные крики. Люди отшатнулись, но тут же, успокоившись, еще теснее подступили к столу. Бонду помогли подняться на ноги и отряхнуться. Служитель поспешно подбежал к chef de partie. Следовало любой ценой избежать скандала.

Бонд ухватился за латунный поручень. Вид у него был ошарашенный. Он провел ладонью по лбу.

— Минутная слабость, — произнес он. — Пустяки — волнение, духота.

Послышались сочувственные возгласы. Что ж, ясное дело, при этаких-то ставках! Не желает ли мсье прервать игру, прилечь, пойти домой? Быть может, нужен врач?

Бонд покачал головой. Он в полном порядке и приносит остальным игрокам свои извинения. Банкомету тоже.

Принесли новый стул; 007 сел и взглянул на Ле Шифра. Если минуту назад, счастливо избегнув гибели, Бонд почувствовал облегчение, то теперь оно сменилось ощущением подлинного триумфа, когда он прочел на жирном бледном лице противника неподдельный страх.

Окружающие оживленно обсуждали случившееся. Соседи Бонда с обеих сторон наклонились к нему, наперебой ругая жару и духоту и сетуя на позднее время.

Бонд вежливо благодарил за участие. Между делом он обернулся, чтобы проверить, кто стоит сзади. Телохранителя уже не было, лишь служитель искал посетителя, забывшего ротанговую трость. На первый взгляд она не пострадала, однако лишилась резинового наконечника. Бонд кивком подозвал служителя.

— Передайте трость вон тому джентльмену. — Бонд указал на Феликса Лейтера. — Он знаком с владельцем и обязательно вернет ее.

Служитель поклонился.

Бонд мрачно подумал, что Лейтеру будет достаточно бросить взгляд на трость, чтобы тут же уяснить причину столь странной выходки приятеля.

Он снова повернулся лицом к столу и постучал по зеленому сукну, показывая, что готов к игре.

— La partie continue[70], — с выражением объявил chef de partie. — Un banco de trente-deux millions.

Зрители вытянули шеи и подались вперед. Ле Шифр с такой силой хлопнул ладонью по «башмаку», что тот затрещал. Внезапно вспомнив про ингалятор, француз вытащил его и сделал глубокий вдох.

— Грязная тварь, — прошептала слева от Бонда миссис Дюпон.

Агент 007 опять был спокоен и сосредоточен. Он чудом выжил после смертельного нападения и еще не полностью оправился от страха — ладони у него по-прежнему были влажными. Но удачный трюк со стулом начисто стер из его памяти воспоминания о пучине отчаяния, в которую погрузило его недавнее поражение.

Разумеется, перед всеми он выставил себя в глупом свете. Из-за его мнимого обморока игра была прервана по меньшей мере на десять минут — неслыханная задержка для респектабельного казино. Но теперь карты ждали в «башмаке». Они не могут его подвести. При мысли о том, что должно сейчас произойти, сердце у него чуть не выскочило из груди.

Было два часа ночи. Если не считать толпы, окружавшей стол для баккара, в казино было малолюдно: игра шла только за тремя столами для «девятки» и тремя рулетками.

В тишине, повисшей над сектором баккара, Бонд внезапно услышал, как поодаль раздался голос чужого крупье:

— Neuf. Le rouge gagne, impair et manqué[71].

Было ли то знамение для него или для Ле Шифра?

Две карты скользнули к нему по зеленому сукну.

Ле Шифр, напоминавший осьминога, затаившегося под скалой, взирал на соперника с другой стороны стола. Зайдется ли на этот раз его сердце от радости? Выпадут ли девятка или восьмерка?

Бонд прикрыл карты рукой и стиснул зубы, так что на челюстях заиграли желваки. Все его тело инстинктивно напряглось.

Две дамы, обе красной масти!

Они плутовато ухмылялись ему из густой тени. Хуже не придумаешь. Пусто. Ноль. Баккара.

— Карту, — произнес Бонд, изо всех сил стараясь не выдать голосом охватившей его безнадежности. Он чувствовал, как взгляд Ле Шифра сверлит его мозг.

Банкомет медленно перевернул свои карты лицом вверх. Ему выпало три очка — король и черная тройка.

Бонд медленно выпустил облачко табачного дыма. У него оставался последний шанс. Теперь действительно наступил момент истины. Ле Шифр похлопал по «башмаку», выудил из него карту, в которой заключалась судьба Бонда, и медленно перевернул. Это была девятка, дивная девятка червей, которая в цыганских гаданиях означает: «Шепот любви, шепот ненависти». И карта эта сулила Бонду почти неизбежную победу.

Крупье осторожно подтолкнул карту вперед. Ле Шифру она ни о чем не говорила. У Бонда могло быть одно очко, и тогда в итоге он получал десять, то есть ничего, или баккара, как это называлось. А могло быть два, три, четыре или даже пять очков. В этом случае окончательная сумма с учетом девятки должна была составить максимум четыре очка.

Когда игрок дает сопернику девятку, располагая тремя очками, он поистине оказывается меж двух огней. Брать или не брать еще одну карту, если шансы равны? Бонд заставил банкомета поволноваться. Поскольку его девятка могла быть нейтрализована лишь в том случае, если банкомет вытащит шестерку, в более миролюбивой компании он бы, скорее всего, уже раскрыл свои карты.

Перед Бондом на столе лежали две неизвестные противнику карты «рубашками» вверх и одна девятка червей. Ле Шифру девятка могла как сказать правду, так и солгать бесконечным множеством способов.

Разгадка таилась под розовыми «рубашками», там, где две дамы целовали зеленое сукно.

По крыльям крючковатого носа Ле Шифра текли струйки пота. Кончик жирного языка высунулся наружу и слизнул каплю с трещинки в углу красного рта. Ле Шифр посмотрел на карты Бонда, потом перевел взгляд на свои и опять уставился на карты соперника.

Затем все его тело передернулось, и он со свистом вытянул из «башмака» карту. Перевернул ее. Окружающие, как один, подались вперед. Это была замечательная карта — пятерка.

— Huit à la banque[72], — произнес крупье.

Бонд молчал, и Ле Шифр внезапно оскалился по-волчьи. Он уже праздновал победу.

Лопатка крупье почти украдкой потянулась через стол. Вокруг не нашлось никого, кто не был убежден в проигрыше Бонда.

И тогда лопатка перевернула две розовые карты лицом вверх. Веселые дамы радостно улыбались присутствующим.

— Et le neuf[73].

Все разом ахнули, затем вокруг поднялся невообразимый гвалт.

Бонд не отрываясь смотрел на Ле Шифра. Толстяк откинулся на спинку кресла, точно у него стало плохо с сердцем. Рот приоткрылся; француз что-то злобно пробормотал, схватился правой рукой за горло, затем отшатнулся назад. Губы у него посерели.

Крупье пододвинул к Бонду гору фишек, и тут банкомет резким движением вытащил из внутреннего кармана смокинга пачку купюр и швырнул их на стол.

Крупье ловко пересчитал деньги.

— Un banco de dix millions[74], — сообщил он и бросил на центр стола десять фишек номиналом один миллион.

«Все, конец, — подумал Бонд. — Этот человек достиг черты, за которой нет возврата. Он ставит свои последние деньги. Теперь он в том же положении, в котором час назад был я, и, как и я, намерен испытать последнее средство. Но если он проиграет, помощи ему ждать неоткуда, на сей раз чуда не произойдет».

Бонд устроился поудобнее и закурил. На маленьком столике возле него откуда-то возникли наполовину пустая бутылка «Клико» и бокал. Не спрашивая, кто его облагодетельствовал, Бонд наполнил бокал до краев и выпил двумя долгими глотками.

Затем откинулся на спинку стула, поставив перед собой на стол кулаки. Он напоминал борца джиу-джитсу, приготовившегося к схватке.

Игроки, сидевшие слева от него, молчали.

— Банко! — произнес 007, обращаясь напрямую к Ле Шифру.

И вновь перед ним легли две карты. На этот раз крупье сам пустил их в плаванье по зеленой лагуне, образовавшейся между вытянутыми руками Бонда.

Бонд приоткрыл их правой рукой и, едва взглянув, бросил открытыми на центр стола.

— Le neuf, — объявил крупье. Девятка.

Ле Шифр тупо уставился на своих двух черных королей.

— Et le baccara. — И крупье погнал через стол, к Бонду, высокую волну фишек.

Ле Шифр не мигая следил за тем, как эти фишки спешат соединиться с остальными миллионами, лежавшими под левой рукой Бонда, затем медленно поднялся на ноги и без единого слова направился сквозь толпу к выходу. Он снял с крючка заграждения один конец бархатной перемычки, закрывавшей проход к столу, и выпустил его из пальцев. Зрители расступались перед проигравшим. На него смотрели с жадным любопытством и ужасом, словно он источал запах смерти. Вскоре Бонд потерял его из виду.

Агент 007 встал, взял из лежавшей перед ним кучки стотысячную фишку и бросил через стол chef de partie. Он одним словом оборвал изъявления благодарности и попросил крупье отнести его выигрыш к кассе. Другие участники тоже начали покидать свои места. Без банкомета игра не могла продолжаться, к тому же было уже полтретьего. Бонд обменялся несколькими любезностями со своими соседями справа и слева, после чего наклонился, нырнул под латунный поручень и присоединился к ожидавшим его Веспер и Феликсу Лейтеру.

Вместе они подошли к кассе. Бонда пригласили пройти в служебные помещения правления казино. На столе лежала гигантская куча его фишек. Он добавил к ней содержимое своих карманов.

Всего здесь оказалось свыше семидесяти миллионов франков.

Часть, причитавшуюся Феликсу Лейтеру, Бонд взял банкнотами, остальное (около сорока миллионов) — чеком «Лионского кредита». Его горячо поздравляли с выигрышем. Управляющие выразили надежду на то, что следующим вечером он обязательно снова появится в казино.

Бонд дал уклончивый ответ. Он подошел к бару и передал американцу его деньги. В течение нескольких минут они за бутылкой шампанского обсуждали игру. Затем Лейтер выудил из кармана пулю сорок пятого калибра и положил на стол.

— Я отдал оружие Матису, — сообщил он. — Он забрал его с собой. Ваше неожиданное падение обескуражило его не меньше, чем нас. Когда это случилось, он вместе с одним из своих людей стоял в задних рядах. Телохранитель смылся без труда. Можете представить, как охрана кусала себе локти, увидев трость. Матис вручил мне эту пулю, чтобы вы могли увидеть, от чего спаслись. На носике сделан крестообразный надпил, как у пули «дум-дум»[75]. Вам грозила невероятная опасность. Но повесить это на Ле Шифра не удастся. Владелец трости пришел один. Осталась анкета, которую он заполнял, чтобы получить членский билет. Разумеется, там ни слова правды. Ему разрешили пронести трость с собой — он предъявил удостоверение инвалида войны. Они основательно подготовились. Теперь у людей Матиса есть отпечатки телохранителя, их передали по беленографу[76] в Париж. Вероятно, утром мы о нем еще услышим. — Лейтер вытащил новую сигарету. — В любом случае, все хорошо, что хорошо кончается. Вы напоследок отменно распотрошили Ле Шифра, хотя нам пришлось слегка поволноваться. Вам, очевидно, тоже.

Бонд улыбнулся:

— Этот конверт — самое прекрасное, что когда-либо со мной случалось. Я уж думал — все, конец. Честно говоря, не самое приятное чувство. Поистине, друзья познаются в беде. Однажды я постараюсь отплатить вам добром за добро. — Он встал. — Я только схожу в отель, распоряжусь этим. — И он похлопал себя по карману. — Не хотелось бы беспечно слоняться по городу, ведь Ле Шифр уже вынес мне смертный приговор. Мало ли что взбредет ему в голову. А потом мы отпразднуем победу. Что думаете?

Он повернулся к Веспер. С тех пор как игра закончилась, девушка едва ли произнесла хоть слово.

— Не выпить ли нам по бокалу шампанского в ночном клубе, перед тем как отправиться спать? — предложил Бонд. — Он называется «Руа галан» — «Любезный король». Туда можно попасть через общие залы. Клуб очень милый.

— Я не против, — ответила Веспер. — Пока вы относите свой выигрыш, я приведу себя в порядок. Встретимся в вестибюле.

— А вы, Феликс? — осведомился Бонд, надеясь, что тот откажется и они с девушкой останутся вдвоем.

Лейтер посмотрел на него и сразу все понял.

— Я лучше подремлю до завтрака, — отозвался он. — Уже почти утро; вероятно, в Париже захотят, чтобы завтра я довел дело до конца. Остались кое-какие недоработки, но вам незачем забивать себе голову. Это моя забота. Я отправлюсь в отель вместе с вами, дружище. Заодно отконвоирую корабль с сокровищами в порт.

Они вышли из казино и зашагали по залитым лунным светом тротуарам. Оба держали руку на своих пистолетах. Минуло три часа ночи, однако на улице еще встречались люди, а перед зданием казино по-прежнему было припарковано несколько автомобилей.

Недолгая прогулка завершилась без происшествий.

В гостинице Лейтер настоял на том, чтобы проводить друга до номера. Комната пребывала в том же виде, в каком Бонд оставил ее шесть часов назад.

— Обошлось без торжественной встречи, — заметил Лейтер, — однако с них станется. Как считаете, не составить ли мне вам обоим компанию?

— Отправляйтесь-ка спать, — ответил Бонд. — За нас не беспокойтесь. Без денег я им не интересен, а я уж знаю, как позаботиться о чеке. Спасибо вам за все. Надеюсь, нам еще представится случай поработать вместе.

— Лично я не против, — сказал Лейтер, — пока вы способны в нужный момент вытащить девятку. И прихватите с собой Веспер, — сухо добавил он, после чего вышел, закрыв за собой дверь.

Бонд остался в своем уютном номере один.

После многолюдного казино и напряженной трехчасовой игры он был рад немного побыть в обществе пижамы, разложенной на постели, и расчесок на туалетном столике. Пройдя в ванную, он обтер лицо холодной водой и прополоскал рот едким зубным эликсиром. Затылок и правое плечо до сих пор ныли. Бонд весело подумал, что сегодня дважды счастливо избежал гибели. Следует ли теперь бодрствовать всю ночь, ожидая непрошеных гостей? Или Ле Шифр давно уже на пути в Гавр или Бордо, где намеревается сесть на какое-нибудь судно и уплыть в далекие края, куда Смерш не сумеет протянуть свои щупальца?

Бонд пожал плечами. «Довольно для каждого дня своей заботы»[77]. Он мельком взглянул в зеркало и спросил себя: интересно, каковы моральные принципы Веспер? Он жаждал ее холодной, надменной плоти. Мечтал увидеть в ее широко расставленных синих глазах слезы и страсть, желал схватить ее за пряди черных волос и заставить ее стройное тело склониться перед ним. Его глаза сузились, отражение в зеркале стало хищным.

Он отвернулся, вынул из кармана чек на сорок миллионов франков и сложил его несколько раз, так что бумажный квадратик стал совсем маленьким. Потом открыл дверь, выглянул наружу и осмотрел коридор. Оставив дверь номера открытой и внимательно прислушиваясь, не раздадутся ли поблизости чьи-нибудь шаги, не заработает ли лифт, 007 вооружился небольшой отверткой и принялся за дело.

Пять минут спустя он бросил на свою работу последний взгляд, добавил в портсигар сигарет, вышел из номера, запер дверь на ключ, пересек коридор и вестибюль и выбрался на улицу, залитую лунным светом.

[78]

Вход в «Руа галан» был оформлен в виде золоченой картинной рамы высотой семь футов. Возможно, когда-то в нее был заключен парадный портрет какого-нибудь аристократа. Клуб соседствовал с «кухней» — общим залом для игры в обычную рулетку и буль, где за некоторыми столами до сих пор пытали счастья. Взяв Веспер под руку и ведя ее к позолоченным ступеням, Бонд с трудом подавил в себе желание одолжить в кассе немного денег и сесть за ближайший стол. Однако он отлично понимал, что это будет выглядеть как дерзкая и недостойная выходка pour épater la bourgeoisie[79]. Выиграет он или проиграет, в любом случае такой поступок станет плевком в лицо удаче, которая была дарована ему сегодня.

В ночном клубе было тесно и сумрачно; его освещали лишь свечи в позолоченных канделябрах, мягкое сияние которых отражали настенные зеркала в вычурных, тоже позолоченных рамах. Стены были обиты темно-красным атласом, кресла и банкетки — плюшем того же оттенка. Из дальнего конца помещения, где располагалось трио музыкантов — фортепьяно, электрогитара и ударные, — доносилась негромкая чарующая мелодия «La Vie en Rose». Тут царила волнующая атмосфера соблазна. Бонду чудилось, что все места заняты влюбленными парами, трепещущими от страсти.

Их проводили за столик в углу, около двери. Бонд заказал бутылку «Вдовы Клико» и яичницу-болтунью с беконом.

Некоторое время они с Веспер молча слушали музыку; наконец Бонд обратился к девушке:

— До чего же приятно сидеть тут, рядом с вами, зная, что работа закончена. Прекрасное завершение дня и лучшая награда.

Он ждал, что девушка улыбнется, но она лишь коротко бросила:

— Да, в самом деле.

Казалось, больше всего в тот момент ее интересовала музыка, к которой Веспер внимательно прислушивалась. Она сидела, облокотившись об стол и подперев рукой подбородок — но не лицевой, а тыльной стороной ладони, и Бонд заметил, что костяшки ее пальцев побелели, словно от сильного напряжения.

Сигарету, предложенную ей Бондом, девушка держала между большим, указательным и средним пальцем, как держит карандаш художник, и хотя затягивалась она спокойно, однако беспрестанно стряхивала в пепельницу несуществующий пепел.

Бонд приметил все эти мелочи, потому что Веспер была ему небезразлична и ему очень хотелось, чтобы она разделила с ним ощущение расслабленной чувственности. Впрочем, он смирился со сдержанностью девушки. Вероятно, такое поведение проистекало из инстинктивного желания Веспер защититься от него, или, быть может, стало реакцией на его вчерашнюю холодность — намеренную холодность, которую, насколько он понимал, она восприняла как пренебрежение.

Бонд запасся терпением. Выпил шампанского, немного поболтал о событиях прошедшего дня, о Матисе и Лейтере, о том, что может ждать Ле Шифра. Он был осмотрителен и говорил только о тех аспектах дела, по которым ее должны были инструктировать в Лондоне.

Веспер отвечала безразличным тоном. Сказала, что они, разумеется, вычислили обоих телохранителей, но не придали значения тому, что человек с тростью встал за стулом Бонда. Никто и подумать не мог, что враг решится на расправу в самом казино. Как только Бонд с Лейтером ушли в отель, она позвонила в Париж и сообщила о результатах игры представителю М. Пришлось изъясняться намеками; агент на том конце провода, выслушав сообщение, молча повесил трубку. Ее инструктировали при любом исходе партии действовать именно таким образом: М. велел в любое время дня и ночи тотчас доводить до него всю полученную информацию.

Вот и все, что сказала Веспер. Она мелкими глоточками пила игристое вино, почти не глядя на спутника. И не улыбалась. Бонд был разочарован. Он выпил б́ольшую часть шампанского сам и заказал еще одну бутылку. Принесли яичницу, и они молча принялись за еду.

В четыре часа, когда Бонд собрался уже попросить счет, к их столику подошел метрдотель и передал мисс Линд записку. Девушка взяла ее и торопливо пробежала глазами.

— О, это от Матиса, — пояснила она. — Просит меня выйти в вестибюль. У него для вас какое-то сообщение. Может, он не в вечернем костюме и его не пускают в клуб, или что-нибудь в этом роде. Через минуту вернусь. И мы сможем идти домой. — Она натянуто улыбнулась. — Боюсь, сегодня ночью я не лучшая собеседница. Слишком уж нервный выдался вечер. Мне очень жаль.

Бонд пробормотал формальное возражение и учтиво поднялся.

— Я попрошу счет, — сказал он и посмотрел ей вслед.

Потом снова сел и закурил. Он чувствовал себя дураком. Неожиданно навалилась усталость. Ему стало невыносимо душно, как тогда, в переполненном казино. Он велел принести счет и допил шампанское. Оно заметно горчило, как почти всегда горчит первый бокал. Ему вдруг захотелось увидеть сейчас перед собой веселое лицо Матиса, узнать от него новости, возможно даже, услышать поздравления.

Внезапно записка, адресованная Веспер, показалась ему странной. На Матиса это совсем не похоже. Скорее он попросил бы передать, чтобы они оба вышли к нему в бар казино, или сам явился бы в ночной клуб, невзирая на несоответствующий костюм. Они бы посмеялись все вместе, и Матис обязательно кипел бы энергией. Ему наверняка было что рассказать Бонду: про арест болгарина, который, несомненно, успел выболтать много интересного, про погоню за человеком с тростью, про действия Ле Шифра с того момента, как француз вышел из казино.

Бонд вздрогнул. Он быстро оплатил счет, не дожидаясь, когда принесут сдачу, вышел из-за стола и чуть ли не бегом направился в вестибюль, даже не пожелав доброй ночи метрдотелю и швейцару. Пересекая игорный зал, он уже издали внимательно оглядывал просторный холл. Затем выругался и ускорил шаг. В вестибюле находилась только пара служащих казино, да несколько мужчин и женщин в вечерних нарядах забирали в гардеробе свои вещи.

Ни Веспер, ни Матиса среди них не было.

Бонд уже почти бежал. Выскочил наружу, окинул взглядом крыльцо и несколько машин, еще припаркованных рядом с казино.

Подошел швейцар:

— Такси, мсье?

Бонд отмахнулся и сбежал вниз по ступеням, вглядываясь в ночную тьму. Ночной воздух холодил его вспотевшие виски.

Он одолел уже половину лестницы, когда рядом раздался слабый вскрик и справа послышался звук захлопывающейся дверцы автомобиля. С надсадным ревом заработал мотор, и из темноты вырулил, попав в полосу лунного света, лупоглазый «ситроен». Его передние колеса юзом прошлись по крупному булыжнику, которым был вымощен двор казино.

Бампер «ситроена» раскачивался на мягких рессорах, как будто на заднем сиденье шла отчаянная борьба.

Машина с рыком рванулась к широким воротам, пуская из-под колес фонтанчики гравия. Внезапно из открытого заднего окна вылетел какой-то маленький темный предмет и упал на клумбу. Громко взвизгнули покрышки, и автомобиль, резко свернув влево, выехал на бульвар. Перейдя на вторую скорость, мотор перестал хрипло рычать, и вскоре затихающий рокот «ситроена», прошмыгнувшего между магазинами и взявшего курс на прибрежное шоссе, совсем исчез вдали.

Бонд уже знал, что в цветах он найдет не что иное, как вечернюю сумочку Веспер.

Подобрав ее, он снова подошел к ярко освещенному крыльцу казино, под взглядами крутившегося вокруг швейцара, стал рыться в ее содержимом.

Внутри среди обычных дамских мелочей валялась смятая записка: «Не могли бы вы ненадолго выйти в вестибюль? У меня есть новости для вашего спутника. Рене Матис».

Фальшивка, наглая фальшивка!

Бонд бросился к «бентли», благословляя тот миг, когда решил после ужина подогнать машину сюда. Двигатель запустился мгновенно, и рев мотора совершенно заглушил бессвязный лепет швейцара, отскочившего в сторону, когда из-под задних колес на его брюки с лампасами полетел гравий.

Сразу за воротами Бонд свернул налево, без особой надежды высматривая в темноте низенький переднеприводный «ситроен». Он быстро набрал скорость и пустился в погоню, с наслаждением прислушиваясь к звукам, издаваемым мощной выхлопной трубой и эхом отражавшимся от стен домов.

Вскоре он выехал на прибрежное шоссе, петлявшее среди песчаных дюн. Из своей утренней поездки сюда Бонд уже знал, что дорога отличается превосходным покрытием и на поворотах оборудована светоотражателями. Он разгонялся все сильнее и сильнее, доведя скорость сначала до восьмидесяти, потом до девяноста миль в час; огромные фары фирмы «Маршалл» прорез́али ночную тьму ровными яркими лучами почти в милю длиной.

Бонд не сомневался, что «ситроен» устремился именно сюда, поскольку слышал, в каком направлении удалялся из города звук мотора, а над изгибами дороги до сих пор не осели клубы пыли. Он надеялся вскоре разглядеть вдали мелькающие фары. Ночь была тихая и ясная, только над морем, должно быть, опустился легкий летний туман, поскольку время от времени во тьме раздавался низкий, похожий на мычание огромных железных коров гул предупредительных сирен.

Все быстрее и быстрее гоня в ночи машину, 007 мысленно проклинал Веспер, а заодно и М., отправившего ее сюда.

Произошло именно то, чего он боялся. Эти пустоголовые дамочки воображают, будто могут выполнять мужскую работу! Не сидится же им дома, среди кастрюль и сковородок. Пускай занимаются тряпками и сплетнями, а мужскую работу оставят мужчинам. И надо же было такому случиться именно в тот момент, когда задание столь блестяще завершилось. Как могла Веспер повестись на старый трюк и угодить в лапы врагам? Теперь за нее, возможно, потребуют выкуп, будто в каких-нибудь кровожадных комиксах. Безмозглая самка.

При мысли о том, в какую переделку он угодил по ее вине, Бонд не мог сдержать ярости.

Ну разумеется, они рассчитывают устроить торг. Девушка в обмен на чек. Нет уж, он в такие игры играть не станет, и не подумает. Она была на задании и понимала, на что идет. Он даже не станет докладывать М. Его собственная миссия куда важнее девицы. Досадно, конечно, но… Она просто прелесть, только его на эту удочку не поймаешь. Ни за что. Он, ясное дело, попытается догнать «ситроен» и расправиться с похитителями, но если она погибнет в ходе перестрелки — что ж, очень жаль. Он свое дело сделает — попытается спасти девчонку, прежде чем ее успеют где-нибудь спрятать, но если ему не удастся их догнать, он вернется в отель, ляжет спать, и баста. На следующее утро спросит Матиса, куда подевалась Веспер, покажет подложную записку. Если Ле Шифр начнет вымогать у него деньги в обмен на девушку, Бонд не станет ничего предпринимать и никому не расскажет о похищении. Ей останется только смириться. Если же швейцар вздумает болтать о том, что видел ночью, Бонд выкрутится, заявив, что они с Веспер выпили и повздорили.

Бонд кипел от гнева, несясь в автомобиле по ночному шоссе, машинально проходя крутые повороты и уворачиваясь от грузовиков и мотоциклов, спешивших в Руайаль. На прямых участках дороги компрессор Амхерста-Вильерса изо всех сил нахлестывал двадцать пять лошадок, спрятанных под капотом «бентли», а двигатель тоненько скулил от напряжения. Число оборотов стремительно увеличивалось; стрелка спидометра показала сто десять, а затем и сто двадцать миль в час.

Он знал, что скоро догонит их. «Ситроен» с пленницей на борту даже на такой дороге не выдаст больше восьмидесяти миль в час. Повинуясь внезапному порыву, агент 007 сбросил скорость до семидесяти, погасил «маршаллы» и включил противотуманки. И действительно, когда ему перестал мешать яркий свет собственных фар, он ясно увидел впереди, всего в паре миль от себя, огоньки другой машины.

Он пошарил рукой под приборной доской, вытащил из потайной кобуры длинноствольный армейский кольт сорок пятого калибра и положил на соседнее сиденье. Теперь, если дорога будет ровной и не подведет его, он наверняка сумеет прострелить колесо или бензобак «ситроена» со ста ярдов.

После этого он снова включил большие фары и нажал на газ. Ему было спокойно и легко. Веспер больше не проблема. Лицо 007 в голубоватом свете приборной панели было сумрачным, но невозмутимым.

Проходя поворот и всем телом помогая большому автомобилю плавно преодолеть изгиб дороги, Бонд обдумывал, как будет действовать, когда расстояние между двумя машинами существенно сократится. По его расчетам, противник должен был при первом удобном случае свернуть с шоссе на одну из прилегающих дорог. Поэтому, миновав поворот и не обнаружив впереди фар «ситроена», агент 007 инстинктивно сбросил скорость и, заметив дорожный знак, приготовился нажать на тормоз.

На спидометре было не больше шестидесяти миль, когда на дороге впереди и справа мелькнуло что-то черное. Бонду показалось, что это тень от растущего на обочине дерева. Впрочем, времени на то, чтобы оценить реальную ситуацию, уже не оставалось. Под крылом автомобиля внезапно сверкнула дорожка острых стальных шипов. В тот же миг колеса наехали на нее.

Бонд машинально ударил по тормозам и отчаянно вцепился в руль, стараясь избежать неизбежного заноса влево, но уже через долю секунды все равно утратил контроль над машиной. Покрышки с правой стороны моментально сорвало, колесные диски пропахали асфальт, и тяжелый «бентли» в стремительном броске развернулся поперек дороги, сминая левый борт. От удара Бонда сорвало с водительского места и швырнуло на пол. Сделав полный оборот, автомобиль вернулся в исходное положение и медленно встал на дыбы, вхолостую вращая передними колесами в воздухе и нацелив в небо ярко горящие фары. На миг, осев на собственный бензобак, машина замерла, напоминая гигантского жука-богомола, а затем медленно опрокинулась назад, круша кузов и стекла.

В наступившей вслед за этим мертвой тишине лишь чуть слышно шуршало еще крутившееся переднее левое колесо, потом скрипнуло напоследок и остановилось.

Ле Шифру и его людям оставалось до машины всего несколько ярдов.

— Бросьте свои пушки и вытащите его оттуда, — отрывисто приказал Ле Шифр. — Я вас прикрою. Поосторожнее с ним. Мне не нужен труп. И пошевеливайтесь. Уже светает.

Оба телохранителя опустились на колени. Один из них вынул длинный нож, вспорол сбоку ткань подъемного верха «бентли» и ухватил потерявшего сознание Бонда за плечи. Второй подлез под капот перевернувшейся машины и через разбитое ветровое стекло высвободил ноги Бонда, зажатые между рулем и брезентовой крышей. Понемногу им удалось вытащить его наружу сквозь дыру в обшивке.

Оба взмокли и перепачкались в пыли и масле, когда наконец положили Бонда на асфальт.

Долговязый проверил, бьется ли сердце, и с силой хлестнул агента 007 по щекам. Тот застонал и шевельнул рукой. Долговязый еще раз хлопнул его по лицу.

— Хватит, — подал голос Ле Шифр. — Свяжи ему руки и отнеси в машину. Вот, возьми. — Он бросил своему помощнику моток электропровода. — Перво-наперво проверь карманы и отдай мне его пистолет. Возможно, у него есть и другое оружие, но с этим разберемся позже.

Он взял предметы, переданные ему долговязым, и не глядя рассовал их вместе с «береттой» Бонда по своим вместительным карманам. Затем, оставив телохранителей возиться с пленником, вернулся к «ситроену». Его лицо не выражало ни радости, не удовлетворения.

Именно провод, резавший запястья, привел агента 007 в чувство. У него болело все тело, точно его отколошматили деревянной дубинкой, но, когда Бонда рывком поставили на ноги и подтолкнули к проселочной дороге, где уже тихо порыкивал двигатель «ситроена», он понял, что кости у него целы. Впрочем, он все равно был не в том состоянии, чтобы думать о побеге, и потому безропотно позволил затолкать себя на заднее сиденье «ситроена».

Он чувствовал себя совершенно раздавленным и бессильным, как умственно, так и физически. Слишком многое пришлось ему вынести за минувшие двадцать четыре часа, а последний вражеский выпад окончательно выбил почву у него из-под ног. На этот раз никаких чудес не будет. Никто не знает, где он, и до утра его не хватятся. Разбитый «бентли» скоро обнаружат, но пройдет несколько часов, прежде чем удастся установить, кто его владелец.

Да еще Веспер. Он посмотрел направо: она лежала за долговязым, снова откинувшимся на спинку и прикрывшим глаза. Первым чувством Бонда было презрение. Проклятая дура, позволила себя скрутить, как тушку цыпленка, и теперь валяется тут с платьем на голове, будто куль тряпья. Но после ему стало жаль ее. Ее голые колени выглядели по-детски беззащитными.

— Веспер, — мягко позвал он.

Ответа не последовало, и Бонд внезапно похолодел, но потом девушка слабо шевельнулась.

Тут долговязый с силой пихнул его под ребро:

— Тихо!

Бонд скорчился от боли, заодно пытаясь защититься от нового удара, но тут же получил по затылку и опять изогнулся дугой, со свистом выдыхая сквозь зубы.

Долговязый бил с жесткостью профессионала, ребром ладони. В точности и быстроте, с какой он наносил удары, было что-то жуткое. Затем он снова откинулся назад и смежил веки. Его дьявольское спокойствие пугало. Бонд надеялся, что ему представится случай собственноручно прикончить негодяя.

Вдруг сзади с лязгом открылся багажник. Бонд догадался, что они ждали второго телохранителя, который принес с дороги шипованную стальную ленту. Подобные приспособления бросали под колеса штабных автомобилей немцев участники французского Сопротивления.

Бонд снова подумал о деловитости и предусмотрительности этих людей, в распоряжении которых имелось столь сложное оборудование. Может, М. их недооценил? Однако 007 подавил в себе желание свалить все на Лондон. Ему самому следовало знать, на что они способны; следовало проанализировать все, что он уже видел, и принять все меры предосторожности. Он даже поежился при мысли о том, что, пока он сам распивал шампанское в «Руа галан», противник активно готовился к ответному удару. Бонд проклинал себя и свою самонадеянность, которая позволила ему думать, будто сражение уже выиграно и враг бежал.

За все это время Ле Шифр не вымолвил ни слова. Как только багажник захлопнулся, третий мужчина — «корсиканец», которого Бонд сразу же узнал, — сел в машину, и Ле Шифр, дав задний ход, выехал на шоссе, быстро разогнался до семидесяти миль в час и покатил вдоль побережья.

Уже светало — по прикидкам Бонда, было около пяти утра, и он подумал, что через пару миль они доберутся до поворота на виллу Ле Шифра. Раньше ему и в голову не приходило, что Веспер везут именно туда. Теперь он догадался, что девушка служила лишь приманкой, на которую ловили крупную рыбу. Все наконец стало на свои места.

Картина складывалась не слишком обнадеживающая. Впервые с момента похищения Бонд испугался. По спине у него побежали мурашки.

Десять минут спустя «ситроен» повернул налево, проехал около ста ярдов по узкому проселку, заросшему травой, миновал две обветшалые оштукатуренные колонны, которые заменяли ворота, и въехал на неухоженный двор, обнесенный высокой стеной. Машина остановилась перед облупившейся белой дверью. Над ржавым звонком была прибита деревянная табличка с маленькими оцинкованными буквами: «Полуночники», и пониже: «Просьба звонить».

Насколько можно было судить по зацементированному двору, это была типичная французская приморская вилла. Бонд живо представил себе, как горничные, нанятые агентом по недвижимости в Руайале, перед началом нового сезона выметают дохлых бабочек и наспех проветривают затхлые спальни. Каждые пять лет тут белят потолки, подправляют деревянные оконные рамы и двери, и на несколько недель дом приобретает приветливый облик. Затем зимние дожди и впавшие в спячку насекомые делают свое дело, и здание опять приходит в упадок.

Но, размышлял Бонд, если он не ошибся в своих догадках, этим утром вилла отлично послужит Ле Шифру и его целям. По дороге им не попался ни один дом, а Бонду, который уже бывал здесь вчера утром, удалось выяснить, что ближайшая соседская ферма расположена в нескольких милях к югу.

Когда его с помощью довольно ощутимого толчка под ребра выпихнули из автомобиля, Бонд уже знал, что ближайшие несколько часов они с Веспер оба будут находиться в полном распоряжении Ле Шифра и никто не сможет помешать негодяю. Между лопаток снова побежали мурашки.

Ле Шифр отпер входную дверь ключом и скрылся внутри. Веспер, при свете дня выглядевшую невероятно вульгарно, втолкнули в дом под аккомпанемент непристойных французских шуточек телохранителя, которого Бонд называл про себя «корсиканцем». Агент 007 самостоятельно последовал за ними, лишив долговязого возможности пихнуть его еще раз.

Дверь за вошедшими закрылась, и в замке повернулся ключ.

Ле Шифр стоял в дверях комнаты, располагавшейся справа. Он пальцем поманил Бонда к себе.

Веспер повели по коридору в заднюю часть дома. Внезапно Бонд решился.

Развернувшись, он нанес удар, пришедшийся долговязому по голени. Тот вскрикнул от боли. Бонд бросился по коридору за Веспер. Поскольку свободны у него были только ноги, ясного плана освобождения он не имел, намереваясь лишь посильнее врезать обоим телохранителям и, если удастся, обменяться с Веспер хотя бы парой слов. Рассчитывать на большее не приходилось. Он просто хотел сказать ей, чтобы она не сдавалась.

Когда «корсиканец» обернулся на шум, Бонд был уже рядом и занес правую ногу, целя ему в пах.

«Корсиканец» с быстротой молнии отшатнулся к стене, нога нападавшего скользнула по его бедру, и он ловко перехватил ее у щиколотки и резко вывернул.

Бонд потерял равновесие, вторая его ступня оторвалась от земли, и он рухнул спиной на пол.

Несколько мгновений он лежал неподвижно, потеряв способность дышать. Затем к нему приблизился долговязый, рывком поднял за грудки и прижал к стене. В руке у него был пистолет. Телохранитель испытующе посмотрел Бонду в глаза. Затем не спеша наклонился и со всего размаху ударил агента 007 стволом пистолета между ног. Бонд застонал и рухнул на колени.

— В следующий раз получишь по зубам, — предупредил его долговязый на плохом французском.

Рядом захлопнулась дверь. Веспер и «корсиканец» исчезли. Бонд повернул голову вправо. Ле Шифр сделал несколько шагов по коридору, поднял палец и снова поманил Бонда. Наконец он впервые с момента похищения заговорил:

— Пойдем, дружок. Мы понапрасну теряем время.

По-английски он говорил без акцента. Голос у него был низкий, мягкий, неторопливый, лишенный эмоций. Он напоминал доктора, который вызывает из приемной очередного истеричного пациента, вяло пререкающегося с медсестрой.

Бонд снова ощутил слабость и бессилие. Лишь настоящий спец по джиу-джитсу мог отразить его атаку с такой ловкостью и всяким отсутствием суеты, как это сделал «корсиканец». А холодная расчетливость, с какой долговязый отомстил ему, отличалась той же неспешностью и даже артистизмом.

Бонд покорно побрел по коридору. Все, чего он добился своей неуклюжей попыткой противостоять этим людям, — несколько болезненных синяков.

Сопровождаемый долговязым, 007 переступил порог комнаты. Теперь он точно знал, что находится в их полной и безоговорочной власти.

Это было большое помещение, скудно обставленное дешевой мебелью в стиле французского ар-нуво. Определить назначение комнаты было трудно: то ли гостиная, то ли столовая. Изрядную часть одной из стен занимал шаткий на вид буфет, на котором красовалось оранжевое блюдо для фруктов и два расписных деревянных подсвечника; напротив располагалась выцветшая розовая софа.

Однако стола в центре, под гипсовой лепной розеткой на потолке, не было — только небольшой квадрат замызганного ковра футуристической расцветки в контрастных коричневых тонах.

У окна стояло нелепое высокое кресло резного дуба с красным бархатным сиденьем, напоминающее трон, а также низкий столик с пустым графином для воды и двумя стаканами и еще одно кресло, легкое, с круглым плетеным сиденьем и без подушек.

Полузакрытые венецианские жалюзи заслоняли вид из окна, однако косые лучи утреннего солнца все равно пробивались внутрь, расчерчивая узором из полос убогую мебель, аляповатые бумажные обои и грязный коричневый ковер.

Ле Шифр жестом указал на плетеное кресло.

— Это отлично сгодится, — обратился он к долговязому. — Приготовь все. Если станет сопротивляться, накажи его, только не перестарайся. — Он повернулся к Бонду. Его широкое лицо ничего не выражало, в круглых глазах застыло безразличие. — Раздевайся. За любую попытку к сопротивлению Базиль будет ломать тебе один палец. Мы люди серьезные, и твое здоровье — не наша забота. От исхода разговора, который сейчас состоится, будет зависеть твоя жизнь.

Он сделал знак долговязому и вышел из комнаты.

Действия долговязого поначалу показались странными. Он открыл складной нож, которым до этого вспарывал откидной верх машины Бонда, взял плетеное кресло и быстрым движением вырезал из него сиденье.

Затем подошел к Бонду, сунув по-прежнему раскрытый нож в нагрудный карман, словно авторучку. Развернув пленника лицом от себя, он снял провод с его запястий, а затем быстро отскочил в сторону. Нож к этому времени снова очутился у него в руке.

— Vite[82].

Бонд стоял, потирая распухшие запястья и прикидывая, сколько времени он сможет выиграть, если не подчинится. Впрочем, долго гадать не пришлось. Долговязый сделал быстрый шаг в его сторону и, схватив свободной рукой смокинг за воротник, дернул его вниз так, что руки Бонда тут же оказались стянутыми за спиной. На этот старый полицейский трюк 007 отреагировал классическим способом, упав на одно колено, но долговязый сразу же присел вместе с ним и приставил ему к спине нож. Бонд почувствовал, как острие скользнуло вдоль позвоночника. Затем ткань затрещала под ножом, руки разом высвободились, а половинки смокинга повисли на локтях.

Бонд выругался и встал. Долговязый тоже занял исходную позицию, по-прежнему держа в руке нож. Бонд стряхнул половинки разорванного смокинга с локтей, и они упали на пол.

— Allez![83] — с едва заметным нетерпением проговорил долговязый.

Бонд глянул на него и медленно стал стаскивать с себя сорочку.

В комнату неспешно вошел Ле Шифр, неся с собой какой-то сосуд. Запахло кофе. Француз поставил сосуд на маленький столик у окна, а рядом положил еще два предмета сугубо домашнего обихода — выбивалку для ковров из гнутых прутьев длиной около трех футов и разделочный нож.

Затем он с удобством устроился на троноподобном кресле и налил в один из стаканов, стоявших на столике, кофе. Одной ногой Ле Шифр зацепил плетеное кресло с вырезанным сиденьем и подвинул к себе.

Нагой Бонд стоял посредине комнаты; на его белой коже проступили багровые кровоподтеки. Усталость и понимание того, что сейчас должно произойти, превратили его лицо в серую маску.

— Садись сюда. — Ле Шифр кивнул на стоявшее перед ним кресло.

Бонд подошел и сел.

Долговязый отмотал кусок провода и привязал запястья агента 007 к подлокотникам, а лодыжки — к передним ножкам. Потом, несколько раз пропустив провод у Бонда под мышками, затянул концы за спинкой. Узлы были завязаны мастерски и не оставляли никакой надежды на то, что они ослабнут. Путы больно впились Бонду в тело. Широко расставленные ножки кресла не давали ему возможности даже покачнуться.

Он превратился в беспомощного пленника, обнаженного и беззащитного.

Нижняя часть его тела выпирала сквозь отверстие в сиденье.

Ле Шифр кивнул долговязому, и тот спокойно вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

На столике появились пачка сигарет «Голуаз» и зажигалка. Ле Шифр закурил и сделал маленький глоток кофе. Затем взял плетеную выбивалку для ковров и приладил ее рукоять у себя на коленях, сунув трехлопастной щиток прямо под кресло, на котором сидел Бонд.

Ле Шифр внимательно, почти ласково заглянул пленнику в глаза. И вдруг изо всех сил хватил рукой по рукояти.

Результат оказался ошеломляющим.

Все тело Бонда изогнулось в невольном спазме. Лицо исказил немой вопль; губы растянулись, обнажив оскаленные зубы. Голова запрокинулась назад, жилы на шее вздулись; каждая мышца тела сжалась в тугой узел, а пальцы на руках и ногах скрючились и побелели. Затем Бонд обмяк, и на коже у него выступила испарина. Он издал глубокий стон.

Ле Шифр дождался, пока пленник откроет глаза.

— Вот видишь, милый мальчик? — Он расплылся в ласковой сытой улыбке. — Теперь тебе все ясно?

Капля пота сорвалась с подбородка Бонда и упала на обнаженную грудь.

— А теперь к делу. Посмотрим, быстро ли нам удастся покончить со всей этой историей, в которую ты так неосмотрительно влип.

Француз с наслаждением затянулся сигаретой и предостерегающе похлопал по полу своим кошмарным пыточным орудием.

— Мой милый мальчик, — голос Ле Шифра звучал по-отечески, — игры в индейцев кончились. Побаловались, и будет. Ты волей случая ввязался в игру для взрослых и теперь видишь, насколько она бывает болезненной. Ростом пока не вышел, чтобы лезть в такие игры, милый мальчик, и со стороны твоей лондонской нянюшки было весьма опрометчиво отпускать тебя одного в эту песочницу с совочком и ведерком. Весьма опрометчиво и весьма прискорбно для тебя. Однако шутки в сторону, дружище, хотя, не сомневаюсь, ты был бы не прочь послушать мои назидания. — Он неожиданно оставил шутливый тон и бросил на Бонда взгляд, полный нескрываемой злобы. — Где деньги?

Но Бонд ответил лишь пустым взором воспаленных глаз.

Последовал очередной удар выбивалкой, и опять все тело Бонда скрутило мучительной судорогой.

Ле Шифр дождался, пока дыхание измученного пыткой пленника восстановилось, а веки снова приоткрылись.

— Вероятно, надо кое-что пояснить, — заметил Ле Шифр. — Я намерен продолжать причинять боль чувствительным участкам твоего тела до тех пор, пока ты не ответишь на мой вопрос. Ни милосердие, ни жалость мне не знакомы. Не надо надеяться, что в последнюю минуту появится долгожданный избавитель или что ты сможешь удрать. Мы не в романтической сказке, где злодей в конце концов будет наказан, а герой получит медаль и женится на принцессе. К несчастью, в реальной жизни такого не бывает. Если ты будешь продолжать упорствовать, то пытки почти сведут тебя с ума, и тогда мы приведем сюда девчонку и займемся ею на глазах у тебя. А если и этого не достаточно, вы оба умрете мучительной смертью, а я скрепя сердце брошу ваши тела и уеду за границу, в роскошный дом, который меня ожидает. Там я сделаю достойную карьеру и до глубокой мирной старости буду жить-поживать в окружении заботливого семейства, которым, без сомнения, обзаведусь. Так что, как видишь, мой милый мальчик, я ничего не потеряю. Будет лучше, если ты все же отдашь мне деньги. Если нет, я просто пожму плечами и пойду дальше.

Он сделал паузу и слегка пошевелил выбивалкой. Плоть Бонда съежилась от одного легкого прикосновения прутьев.

— Но ты, дружище, можешь надеяться лишь на то, что я избавлю тебя от дальнейшей боли и сохраню тебе жизнь. Больше тебе ждать нечего. Совершенно нечего. Ну, так как же?

Бонд закрыл глаза и приготовился к следующему удару. Он знал, что начало пытки тяжелее всего. Агония идет по нарастающей, достигая пика, после чего боль постепенно притупляется. Нервы реагируют все слабее, и человек теряет сознание, а затем умирает. Единственное, что ему оставалось, — молиться, чтобы кульминация наступила поскорее, чтобы его дух сумел продержаться, а затем соскользнул в долгое свободное падение и, наконец, канул в небытие.

Коллеги, выжившие после пыток в плену у немцев и японцев, рассказывали ему, что под конец приходит тепло, наступает приятная истома, и боль начинает доставлять почти физическое наслаждение, а страх и ненависть к мучителям превращаются в мазохистское влечение. Насколько он знал, высшее проявление силы воли заключалось в том, чтобы скрыть в этот самый момент свое отрешенное состояние. Иначе жертву сразу же приканчивают, чтобы не тратить время попусту, либо дают ей прийти в себя, пока нервы опять не обретают первоначальную чувствительность, и тогда все начинается по новой.

Он слегка приоткрыл глаза.

Ле Шифр только этого и ждал. Орудие пытки встрепенулось, точно гремучая змея. Последовал новый удар, потом еще и еще. Бонд закричал; тело его дергалось в кресле, точно марионетка.

Ле Шифр прекратил лишь после того, как реакция измученного тела на удары стала явно ослабевать. Какое-то время он сидел, попивая свой кофе и чуть заметно хмурясь, словно хирург, бросивший взгляд на кардиограф во время сложной операции.

Когда веки Бонда дрогнули и приоткрылись, Ле Шифр опять обратился к нему, но теперь уже с некоторым нетерпением:

— Мы знаем, что деньги у тебя в номере. Ты взял чек на сорок миллионов франков и вернулся с ним в отель, чтобы спрятать.

У Бонда мелькнуло удивление, что француз так уверен в своих словах.

— Как только ты отправился в ночной клуб, — продолжал Ле Шифр, — четверо моих людей обыскали твой номер.

Наверняка Мюнцы подсобили, решил про себя Бонд.

— Мы без труда отыскали множество разных штучек. В бачке нашелся интересный маленький справочник шифров, за ящиком стола — кое-какие бумаги. Мы разобрали по щепочкам всю мебель, изрезали в мелкие клочки одежду, занавески, постельное белье. Мы дюйм за дюймом прочесали весь номер, открутили каждый винтик. Тебе крупно не повезло — чека нигде не оказалось. Найди мы его, ты бы сейчас спокойно посапывал в своей кроватке, может даже, в обнимку с прекрасной мисс Линд.

И он снова привел в действие выбивалку для ковров.

Сквозь кровавый туман боли Бонд подумал о Веспер. Можно представить, что вытворяют с ней те двое. Небось всю душу из нее вынут, прежде чем отправить на растерзание Ле Шифру. Бонду вспомнились толстые влажные губы «корсиканца» и методичный садизм долговязого. Бедная глупышка, угораздило же ее вляпаться. Бедная маленькая глупышка.

Ле Шифр снова заговорил.

— Подобная пытка — ужасная вещь, — рассуждал он, попыхивая только что закуренной новой сигаретой, — но это самый простой вариант, особенно когда пациент, — тут он улыбнулся, — мужчина. Видишь ли, мой милый Бонд, для мужчин никаких тонкостей не требуется. Достаточно самого обычного предмета, чтобы причинить ту боль, какая только возможна или необходима. Не верь тому, что читал в романах или книжках про войну. Хуже пытки не придумаешь. Она приносит не только невыразимые телесные страдания, но и мучительное сознание того, что твое мужское достоинство будет мало-помалу уничтожено, и к концу, если не сдашься, ты уже перестанешь быть мужчиной. Понимать это, мой милый Бонд, весьма прискорбно и болезненно. Непрекращающиеся физические и моральные муки, а затем кошмарный финал, когда ты будешь умолять прикончить тебя. Все это неизбежно, если ты не расскажешь, где спрятал чек.

Он подлил в стакан кофе и залпом выпил, испачкав при этом уголки рта.

Бонд скривился, пытаясь что-то вымолвить. Наконец он прохрипел: «Пить», — и облизал кончиком языка пересохшие губы.

— Ну разумеется, милый мальчик, как я мог забыть! — Ле Шифр налил в другой стакан немного кофе. — Непременно надо смазать тебе язык.

Пол вокруг кресла Бонда был усеян каплями его пота.

Француз опустил выбивалку между своими тучными ногами, встал с кресла и подошел к Бонду сзади. Схватив его мокрые от пота волосы в кулак, он резко запрокинул голову агента назад, после чего небольшими порциями влил кофе прямо в рот Бонду, следя, чтобы тот не захлебнулся. Затем выпустил волосы, и голова Бонда снова упала на грудь. Ле Шифр вернулся к своему креслу и подобрал выбивалку.

Бонд поднял голову и, еле ворочая языком, пробормотал:

— Деньги вам ни к чему. — Голос его звучал глухо и хрипло. — Полиция их отследит.

И, потеряв силы, он снова уронил голову. Если он и преувеличивал свое изнеможение, то совсем чуть-чуть — только чтобы выиграть время и оттянуть новую пытку.

— Ах, дорогой друг! Я же совсем забыл сообщить! — хищно улыбнулся Ле Шифр. — После того как игра закончилась, мы с тобой снова встретились в казино. Ты проявил благородство и согласился еще на одну партию. Величественный жест, столь типичный для английского джентльмена! К несчастью, ты проиграл, и это так расстроило тебя, что ты решил немедленно покинуть Руайаль и отбыл в неизвестном направлении. Как истинный джентльмен, ты любезно оставил для меня записку с объяснениями, поэтому я без труда обналичу твой чек… Видишь, мой милый мальчик: все продумано, не бойся за меня! — И он глупо хихикнул. — Итак, продолжим? У меня полно времени, и, признаюсь откровенно, я совсем не прочь выяснить, долго ли человек может выносить подобную… э… стимуляцию.

Он постучал выбивалкой по полу.

Ну вот и все, с упавшим сердцем подумал Бонд. «Отбыл в неизвестном направлении» — значит, на тот свет. Зарыт в землю, канул на дно морское или еще проще: разбился на собственном «бентли». Что ж, погибать так с музыкой. Надеяться на то, что Матис или Лейтер подоспеют вовремя, не приходилось, зато оставался шанс, что они сумеют добраться до Ле Шифра, прежде чем тот ускользнет. Сейчас около семи. Машину, возможно, уже нашли. Это худшее из двух зол, но чем дольше затянется пытка, тем больше вероятность, что его смерть хотя бы не будет напрасной.

Бонд поднял голову и в упор посмотрел в налившиеся кровью глаза Ле Шифра. Они напоминали две ягодки черной смородины, плавающие в кровавом желе. Широкая физиономия француза в тех местах, где влажная кожа не поросла щетиной, приобрела желтоватый оттенок. Следы от кофе в углах рта напоминали фальшивую улыбку. Свет, льющийся через венецианские жалюзи, расписал его лицо бледными полосами.

— Да пошел ты… — ровным голосом произнес Бонд.

Ле Шифр взвизгнул и с удвоенной яростью вновь взялся за дело. Время от времени он рычал, точно дикий зверь.

К счастью, через десять минут Бонд потерял сознание.

Ле Шифр тут же прекратил пытку и свободной рукой вытер с лица пот. Потом взглянул на часы и, очевидно, принял какое-то решение.

Он встал и подошел к безжизненному, влажному от пота телу. В лице Бонда не было ни кровинки. Если бы не слегка пульсирующая над сердцем кожа, могло бы показаться, что он уже умер.

Ле Шифр схватил Бонда за уши и стал неистово тереть их. Затем наклонился и несколько раз со всей силы шлепнул его по щекам. С каждым ударом голова Бонда моталась из стороны в сторону. Постепенно его дыхание стало глубже. С вялых губ сорвался стон.

Ле Шифр взял стакан с кофе, влил в рот Бонду несколько капель, а остальное плеснул в лицо. Агент 007 медленно открыл глаза.

Ле Шифр вернулся на место и стал ждать. Он закурил и задумчиво уставился на лужу крови под недвижным телом напротив.

Бонд снова глухо застонал. Эти звуки не походили на человеческий голос. Наконец агент широко открыл глаза и бросил тусклый взгляд на своего палача.

Ле Шифр заговорил:

— Вот и все, Бонд. Сейчас мы покончим с тобой. Ты понял? Нет, не убьем, но покончим. А потом возьмемся за девку и посмотрим, много ли мы вытянем из того, что от вас обоих останется. — Он потянулся к столу, где лежал разделочный нож. — Можешь попрощаться, Бонд.

Как странно было услышать третий голос! Ведь жуткая какофония пыточного ритуала обычно сопровождается лишь дуэтом. Смысл слов почти не доходил до затуманенного разума Бонда. Но внезапно сознание частично вернулось к нему. Он обнаружил, что снова может видеть и слышать, и явственно различил, что после единственного негромкого слова, прозвучавшего за дверью, воцарилась гробовая тишина. Потом Бонд увидел, как Ле Шифр медленно поднял голову и выражение полнейшего недоумения и замешательства на лице француза начало постепенно уступать место страху.

— Сидеть, — невозмутимо приказал голос.

Бонд услышал, как к его креслу сзади неторопливо приблизились чьи-то шаги.

— Брось.

Ле Шифр покорно разжал пальцы, и нож, лязгнув, упал на пол.

Бонд отчаянно пытался прочесть по лицу француза, что происходит за спиной, но видел только тупую растерянность и ужас. Ле Шифр шевелил губами, однако изо рта у него вырывалось лишь невнятное шипение. Он тряс обрюзгшими щеками, делая безуспешные попытки хоть что-нибудь сказать или спросить, и машинально потирал ладонями колени. Одна рука француза робко потянулась к карману, но тут же безвольно упала. На какую-то долю секунды выпученные круглые глаза Ле Шифра метнулись вниз, и Бонд догадался, что на него наставили пистолет.

Повисла секундная тишина.

— Смерш.

Реплика напоминала вздох. Она прошелестела и замерла, как нисходящая гармония, будто этим все было сказано. Вот оно, объяснение всему. Последнее слово.

— Нет, — пролепетал Ле Шифр. — Нет, я…

И осекся.

По-видимому, он собирался дать какие-то разъяснения, вымолить прощение, но выражение лица того, кто стоял напротив, ясно сказало ему, что все бесполезно.

— Двое твоих людей. Оба мертвы. Ты глупец, вор и предатель. Меня прислали из Советского Союза, чтобы я устранил тебя. Тебе повезло, у меня мало времени. Придется всего лишь тебя застрелить. Мне было приказано по возможности убить тебя самым мучительным способом. Из-за тебя у нас одни проблемы.

Голос замер. В комнате опять наступила тишина, которую нарушало лишь хриплое дыхание Ле Шифра.

Откуда-то снаружи донеслось пение птиц. Природа постепенно просыпалась. Лучи света, проникавшие в комнату, становились ярче, и капли пота на лице Ле Шифра блестели все заметнее.

— Ты признаешь себя виновным?

Бонд изо всех сил старался не потерять сознание. Он щурился и тряс головой, чтобы взбодриться, но тело точно онемело и не повиновалось ему. Он был способен лишь сосредоточить взгляд на жирной бледной физиономии и выпученных глазах, что маячили перед ним.

Из приоткрытого рта Ле Шифра вытекла тонкая струйка слюны и повисла на подбородке.

— Да, — с трудом выдавил он.

Раздался один-единственный негромкий хлопок, будто лопнул пузырек воздуха, вырвавшийся из тюбика с зубной пастой, и на лбу у Ле Шифра внезапно появился третий глаз — точно посередине между двумя первыми, там, где лоб переходил в мясистый нос. Маленький черный глазок без ресниц и брови.

В течение секунды все три глаза таращились вперед, а потом лицо Ле Шифра оплыло и запрокинулось. Два глаза по сторонам от центрального закатились и уставились в потолок. Затем тяжелая голова упала набок, и Ле Шифр перевесился через правый подлокотник, словно почувствовав резкий приступ тошноты. Но рвоты не последовало; напоследок француз лишь коротко царапнул каблуком по полу и окончательно затих.

Высокое кресло безразлично взирало на мертвую тушу, покоившуюся в его объятиях.

За спиной у Бонда послышался легкий шорох. Чья-то рука взяла его за подбородок и повернула голову назад.

Бонд увидел пару глаз, сверкнувших сквозь прорези узкой черной маски. Между полями низко надвинутой шляпы и воротником бежевого макинтоша мелькнуло лицо, словно высеченное из скалы. Больше Бонд ничего не успел разобрать, поскольку голова его опять бессильно упала на грудь.

— Тебе повезло, — произнес голос. — У меня нет приказа тебя убить. Ты дважды за день избежал смерти. Но передай своим, что Смерш проявляет милосердие лишь случайно или по ошибке. В первый раз ты спасся случайно, а сейчас — по ошибке, ибо мне не давали указаний убивать без разбору всех иностранных шпионов, которые кружат над предателем, словно мухи над собачьим дерьмом. Но я оставлю тебе свою визитку. Ты азартный игрок. Как знать, может, однажды ты сядешь играть против одного из нас. И тогда полезно будет знать, что ты шпион.

Справа от Бонда прозвучали шаги. Послышался щелчок открываемого ножа. В поле зрения агента 007 появилась рука, обтянутая какой-то серой материей. Из грязной белой манжеты показалась волосатая кисть с тонким стилетом, похожим на вечное перо. Лезвие на мгновение зависло над правой рукой Бонда, примотанной проводом к подлокотнику. Острие стилета трижды полоснуло по тыльной стороне ладони, прочертив три параллельных надреза. Четвертый надрез пересек их у основания, почти рядом с костяшками. Кровь, выступившая на ранке, которая напоминала перевернутую букву «М», закапала на пол.

Эта боль не могла сравниться с той, которую недавно довелось перенести Бонду, и тем не менее ее оказалось достаточно, чтобы он снова потерял сознание.

Шаги быстро пересекли комнату. Дверь мягко закрылась.

В наступившей тишине был слышен лишь жизнерадостный гомон солнечного летнего дня, доносившийся из-за закрытого окна. Высоко на стене плясали два крошечных розоватых блика: лучи июньского солнца отражались от двух лужиц крови, растекшихся по полу в нескольких футах друг от друга.

Время шло, и алые блики медленно ползли по стене, постепенно расплываясь.

Когда вам снится, будто вы спите, значит, вы близки к пробуждению.

Два следующих дня Бонд постоянно пребывал в таком состоянии, не приходя в сознание. Он наблюдал за тем, как один сон сменяет другой, не прикладывая ни малейших усилий, чтобы вмешаться в их течение, хотя многие из его видений были жуткими и все без исключения мучительными. Он сознавал, что лежит навзничь в постели и не может пошевелиться. Порой, когда он почти просыпался, ему казалось, что вокруг него люди, но он не пытался открыть глаза и вернуться в реальность.

В темноте ему было спокойнее, и он изо всех сил цеплялся за нее.

На третье утро его разбудил кровавый ночной кошмар, изматывающий и липкий. На лбу у него лежала рука, которая, как Бонду казалось, появилась из его сновидения. Он попытался сбросить ее и нанести удар в сторону предполагаемого владельца руки, но, привязанный к кровати, не смог пошевелиться. Тело его с головы до пят было перевязано бинтами и накрыто ниже шеи чем-то вроде большого белого контейнера, закрывавшего обзор. Бонд изрыгнул серию громких проклятий, но это усилие отняло последнюю энергию, и слова перешли в мучительные рыдания. Из глаз 007 хлынули слезы беспомощности и жалости к себе.

Тут раздался женский голос, и смысл слов постепенно начал доходить до Бонда. Голос звучал ласково, и Бонд мало-помалу начал осознавать, что ему ничто не грозит, что рядом друг, а не враг. Верилось в это с трудом. Он был уверен, что все еще находится в плену и что вот-вот начнутся новые пытки. Потом он почувствовал, как ему бережно вытерли слезы прохладным носовым платком, пахнущим лавандой, и опять провалился в сон.

Когда несколько часов спустя он снова проснулся, все его страхи куда-то улетучились. Он ощущал приятное тепло и истому. Комната была залита солнечным светом, за окном в саду шелестела листва, пели птицы. Издали доносился шум прибоя. Едва Бонд повернул голову, рядом раздался шорох, и в его поле зрения возникла дежурившая возле постели хорошенькая сиделка. Она улыбнулась и положила руку ему на пульс.

— Что ж, вот вы и очнулись, чему я очень рада! В жизни не слыхала таких ужасных ругательств.

Бонд улыбнулся ей в ответ.

— Где я? — спросил он и сам удивился тому, как твердо и ясно звучит его голос.

— Вы в Руайале, в лечебнице. Меня прислали из Англии ухаживать за вами. Нас тут двое. Меня зовут сестра Гибсон. А теперь лежите спокойно, я схожу к доктору, скажу, что вы проснулись. С тех пор как вас сюда привезли, вы были без сознания. Мы очень волновались.

Бонд закрыл глаза и мысленно проинспектировал все тело. Нещадно ныли запястья, лодыжки и рана на правой руке, нанесенная русским, однако в середине туловища никакой боли он не ощущал. Наверное, местная анестезия, подумалось ему. Остальное тело пульсировало тупой болью, точно Бонда долго били. Туго стягивали кожу бинты, чесался колючий подбородок. Судя по отросшей щетине, он не брился по крайней мере трое суток. Значит, с того утра, когда его пытали, прошло уже два дня.

Он начал мысленно составлять перечень вопросов, но тут дверь открылась и в палату вошел врач в сопровождении сестры и Матиса. Да, это и впрямь был милый дружище Матис, за чьей широкой улыбкой пряталась неподдельная тревога. Он прижал к губам палец, на цыпочках отошел к окну и сел.

Врач — француз с молодым умным лицом — специально был вызван сюда Вторым бюро для наблюдения за Бондом. Он подошел, встал рядом с пациентом и положил ему на лоб руку, одновременно изучая температурный график, висевший над кроватью.

Его слова прозвучали решительно и откровенно.

— У вас накопилось много вопросов, дорогой мистер Бонд, — произнес он на отличном английском, — и я могу ответить на большинство из них. Я не хочу, чтобы вы тратили силы попусту, поэтому кратко ознакомлю вас с основными фактами, после чего вы сможете немного побеседовать с мсье Матисом, который желает выяснить у вас кое-какие подробности. Сейчас еще слишком рано для подобных разговоров, но я надеюсь вернуть вам душевный покой, чтобы заняться вашим физическим исцелением, больше не беспокоясь об умственном.

Сестра Гибсон придвинула доктору стул и вышла из палаты.

— Вы находитесь здесь около двух суток, — продолжал врач. — Вашу машину нашел на дороге, ведущей на рынок Руайаля, местный фермер, который сообщил об аварии в полицию. В итоге новость о том, что это именно ваша машина, достигла ушей мсье Матиса, и он немедленно поехал со своими людьми на виллу «Полуночники». Там обнаружили вас, Ле Шифра, а также вашу приятельницу мисс Линд, которая не пострадала и, согласно ее показаниям, не подверглась насилию. Она пребывала в шоковом состоянии, но уже полностью оправилась. Теперь она в гостинице. Лондонское начальство велело ей оставаться в Руайале и быть в вашем распоряжении, пока вы не выздоровеете и не вернетесь в Англию. Телохранители Ле Шифра мертвы; оба убиты выстрелом в затылок пулей тридцать пятого калибра. Судя по выражениям их лиц, они, очевидно, не слышали и не видели убийцу. Их нашли в той же комнате, что и мисс Линд. Ле Шифр убит тем же оружием, пуля вошла между глаз. Вы были свидетелем его конца?

— Да, — подтвердил Бонд.

— Вы сами сильно пострадали, но ваша жизнь вне опасности, несмотря на большую потерю крови. Если все пойдет хорошо, организм полностью восстановится. — Врач грустно улыбнулся. — Правда, боюсь, еще несколько дней придется страдать от боли. Я постараюсь, насколько в моих силах, облегчить ваши мучения. Теперь, когда вы пришли в себя, мы развяжем вам руки, но постарайтесь как можно меньше двигаться, а на время сна сиделке предписано снова зафиксировать вам руки. Самое главное, чтобы вы отдохнули и набрались сил. В настоящий момент вы пребываете в состоянии умственного и физического шока. — Он сделал паузу. — Долго вас истязали?

— Около часа, — ответил Бонд.

— Поразительно, как вы остались живы. От всей души поздравляю: немногие способны вынести такое. Возможно, это послужит вам утешением. Мсье Матис подтвердит, в свое время у меня было немало пациентов, переживших пытки, но ни один из них не прошел через то, что выпало на вашу долю. — Врач внимательно посмотрел на Бонда, затем резко обернулся и сурово сказал Матису: — У вас десять минут. Затем вас отсюда выставят. Если у пациента поднимется температура, пеняйте на себя!

Он широко улыбнулся им обоим и покинул палату. Матис приблизился и занял место врача.

— Отличный парень, — заметил Бонд. — Такие мне по душе.

— Он сотрудничает с Бюро, — пояснил Матис. — Действительно, замечательный человек. Я тебе о нем как-нибудь расскажу, но не сегодня. Он считает тебя выдающейся личностью. Впрочем, как и я. Ладно, об этом после. Сам понимаешь, нам многое надо уточнить. Меня донимают из Парижа и, разумеется, из Лондона, и даже из Вашингтона — через нашего доброго приятеля Лейтера. Между прочим, — внезапно вспомнил он, — у меня есть персональное сообщение от М. Он лично говорил со мной по телефону. Ничего такого, просто велел передать, что ты произвел на него большое впечатление. Я спросил: «Это все?» — и он ответил: «Ну, передайте еще, что в казначействе вздохнули с облегчением». И повесил трубку.

Бонд довольно ухмыльнулся. Больше всего ему польстило, что М. лично позвонил Матису. Неслыханное дело! Обычно отрицалось само существование М., не говоря уже о присутствии у него нормальных человеческих черт. Можно себе представить, какого переполоху наделало это событие в лондонском отделении, где все помешаны на безопасности.

— В тот же день, когда мы нашли тебя, из Лондона приехал высокий худой однорукий мужчина, — продолжал Матис, из собственного опыта зная, что подробности заинтересуют и порадуют Бонда больше всего. — Он организовал сиделок и позаботился обо всем прочем. Даже твою машину сейчас ремонтируют. Кажется, это и есть босс Веспер. Он провел с ней немало времени и строго-настрого велел заботиться о тебе.

«Глава подразделения С, — догадался Бонд. — Мне обеспечили первоклассный уход».

— А сейчас к делу! — сказал Матис. — Кто убил Ле Шифра?

— Смерш, — ответил Бонд.

Матис изумленно присвистнул.

— Боже мой! — почтительно воскликнул он. — Так они все-таки прознали про него! Как выглядел убийца?

Бонд вкратце объяснил, что предшествовало казни Ле Шифра, опустив все несущественные подробности. Это стоило ему немалых усилий, и он был рад, когда отчет остался позади. Мысленное возвращение к пережитому кошмару оказалось тяжелым испытанием. На лбу у Бонда выступил холодный пот, все тело опять заныло от боли.

Матис понял, что переборщил. Голос 007 с каждой минутой слабел, глаза подернулись туманом. Матис захлопнул блокнот, который держал в руках, и положил руку на плечо Бонду.

— Прости, дружище, — проговорил он. — Худшее позади, ты уже в безопасности. Все хорошо, наш план с блеском выполнен. Мы объявили, что Ле Шифр застрелил своих подельников, а затем покончил с собой, потому что боялся следствия по поводу растраты. В Страсбурге и на Севере начались волнения. Его считали там настоящим героем и оплотом французских коммунистов. Вся эта история с борделями и игорными домами здорово подорвала влияние его организации. Вот они теперь и носятся как ошпаренные. Компартия заявила, будто он был не в себе. Но это неудачная идея, учитывая недавний нервный срыв у Тореза[84]. Выходит, что все их руководство — сплошь помешанные да идиоты. Бог знает как они собираются наводить порядок в своих делах.

Матис видел, что его энтузиазм произвел желаемый эффект. В глазах Бонда засветились огоньки.

— Еще одна последняя тайна, — сказал Матис, — и обещаю убраться восвояси. — Он бросил взгляд на часы. — По мою душу вот-вот явится доктор. Так что там с деньгами? Где они? Куда ты их спрятал? Мы тоже перерыли весь твой номер. Чека там нет.

Бонд усмехнулся.

— Как посмотреть, — ответил он. — На каждой двери имеется черная пластиковая табличка с номером комнаты. Со стороны коридора, разумеется. Когда Лейтер прошлой ночью покинул меня, я просто открыл дверь, открутил табличку, сунул под нее сложенный в несколько раз чек и прикрутил обратно. Так что чек все еще там. — Он улыбнулся. — Я рад, что и вам, сообразительным французам, есть чему поучиться у нас, туповатых англичан.

Матис расхохотался.

— Все ясно, ты просто отомстил мне за Мюнцев! Что ж, признаю свое поражение! Кстати, мы их сцапали. Оказалось, мелюзга. Их наняли по случаю. Получат по несколько лет, вот и вся недолга.

Он поспешно поднялся на ноги, поскольку в палату стремительно ворвался врач и, бросив только один взгляд на Бонда, рявкнул Матису:

— Вон! Вон отсюда и не сметь возвращаться!

Тот успел только помахать Бонду рукой и торопливо попрощаться, после чего был бесцеремонно выпихнут в коридор. За дверью раздалась отборная французская брань, которая стала постепенно стихать и наконец совсем смолкла вдали. Бонд лежал на кровати, совершенно вымотанный, но довольный тем, что ему довелось услышать. Он было обратился мыслями к Веспер, но быстро забылся беспокойным сном.

На некоторые вопросы он все еще не получил ответов, но это могло подождать.

Бонд быстро шел на поправку. Когда Матис заглянул к нему три дня спустя, он уже сидел, облокотившись на подушки, и руки у него не были связаны. Нижнюю половину тела все еще прикрывал продолговатый кожух, но пациент выглядел бодрым и лишь иногда морщился от боли.

У Матиса же вид был подавленный.

— Вот твой чек, — сказал он Бонду. — Мне понравилось расхаживать с сорока миллионами франков в кармане, и все же лучше подпиши его, чтобы я мог положить деньги на твой счет в «Лионском кредите». Наш друг из Смерша не оставил никаких следов. Как в воду канул, черт проклятый. Видимо, он заявился на виллу пешком или на велосипеде, поскольку кругом было тихо, и ты не слышал шума подъезжающего автомобиля, да и телохранители явно тоже. Вот свинство! У нас и так почти ничего нет на этот Смерш, как и у Лондона. В Вашингтоне заявили, будто кое-чем располагают, но в дальнейшем выяснилось, что по большей части у них на руках лишь досужие фантазии политэмигрантов. Ты же понимаешь, это все равно что расспрашивать обычных лондонских прохожих об английской разведке или французов — о Втором бюро.

— Возможно, он из Ленинграда добрался через Варшаву до Берлина, — предположил Бонд. — А уж из Берлина можно попасть в любой уголок Европы. Теперь он возвращается назад, поскольку меня ему убивать не велели. Не исключено, что у них имеется небольшое досье на меня, куда попала информация о парочке заданий, которые после войны поручал мне М. Очевидно, идея вырезать у меня на руке свою метку показалась агенту Смерша весьма остроумной.

— Что вообще означает этот инициал? — спросил Матис. — Врач сказал, что шрам отдаленно напоминает перевернутую печатную букву «М» и никакого смысла в нем нет.

— Вообще-то я лишь мельком взглянул на значок, перед тем как вырубиться, но видел, как его наносили. Я совершенно уверен, что это русская буква «Ш». Она действительно немного похожа на перевернутую «М». Здесь есть свой смысл: Смерш — это сокращенное «СМЕРть Шпионам». Убийца намеревался заклеймить меня как шпиона. Все это весьма досадно, потому что М. наверняка заставит меня по возвращении в Лондон опять лечь в больницу, чтобы пересадить участок кожи на кисти. Ладно, невелика важность. Я все равно решил уйти со службы.

Матис уставился на него с открытым ртом.

— Уйти со службы? — недоверчиво переспросил он. — Какого черта?

Бонд отвернулся и стал изучать свои перебинтованные руки.

— Когда меня пытали, — наконец произнес он, — мне неожиданно пришло в голову, что неплохо бы пожить еще. Перед тем как начать экзекуцию, Ле Шифр произнес одну фразу, которая отпечаталась у меня в мозгу… «Игры в индейцев». Вот чем, по его словам, я занимаюсь. И знаешь, я вдруг подумал, что он, возможно, прав. Видишь ли, — продолжал Бонд, все еще разглядывая бинты на руках, — в юности кажется, что отличить добро от зла несложно, но с возрастом это становится все труднее и труднее. В школе без труда разделяешь людей на злодеев и героев и мечтаешь, повзрослев, стать героем и убивать злодеев.

Он в упор посмотрел на Матиса.

— Что ж, за последние несколько лет я убил двух негодяев. Первого в Нью-Йорке — это был японский шифровальщик, который взламывал наши коды на тридцать шестом этаже здания «Ар-Си-Эй» в Рокфеллеровском центре, где у япошек было консульство. Я обосновался на сороковом этаже соседнего небоскреба и из окна своего кабинета мог наблюдать за тем, как он работает. Затем ко мне определили напарника из нашего нью-йоркского подразделения и выдали пару «ремингтонов» калибра тридцать-тридцать с оптическим прицелом и глушителем. Мы тайно пронесли их ко мне в кабинет и целыми днями выжидали, когда представится удобный случай. Напарник выстрелил на секунду раньше меня. В его задачу входило лишь сделать отверстие в оконном стекле, чтобы я мог пристрелить через него япошку. У них в Рокфеллеровском центре толстые стекла, чтобы не доносились шумы с улицы. План сработал наилучшим образом. Как и ожидалось, при прохождении сквозь стекло пуля напарника отклонилась и улетела бог знает куда. Однако я в тот же миг выстрелил через отверстие, проделанное первой пулей. Я попал прямиком в рот япошке, когда тот в изумлении уставился на разбитое стекло. — С минуту Бонд молчал. — Мы хорошо сделали свою работу. Слаженно и четко. Стреляли с расстояния в три сотни ярдов. Никаких личных контактов. В следующий раз в Стокгольме все прошло не так гладко. Мне дали задание устранить норвежца — двойного агента, который работал на немцев. Ему удалось захватить (и, насколько я знаю, убить) двух наших людей. По разным причинам надо было провернуть дельце как можно тише. Я решил прикончить его ножом в спальне. А он, понимаешь ли, ни в какую не хотел умирать.

За эти задания меня пожаловали номером с двумя нулями. Я чувствовал себя ужасно умным и приобрел репутацию крутого парня. В нашем ведомстве номер с двумя нулями означает, что его обладатель в случае чего способен хладнокровно расправиться с противником.

Все это, конечно, здорово, — продолжал Бонд, снова глядя на приятеля. — Герой убил двух злодеев. Но когда герой Ле Шифр начинает убивать злодея Бонда, а злодей Бонд точно знает, что никакой он не злодей, тут-то и открывается обратная сторона медали. В реальной жизни героизм и злодейство идут вперемешку. Да, разумеется, — добавил он, увидев, что Матис хочет возразить, — когда возникает тема патриотизма, все встает на свои места. Вот только рассуждения о плохих и хороших странах несколько устарели. Сегодня мы боремся с коммунизмом. Ладно. Лет через пятьдесят, если я доживу до того времени, консерватизм, под знаменами которого мы сегодня выступаем, могут объявить чуть ли не коммунизмом, и нам прикажут сражаться против него. История нынче творится буквально у нас на глазах, и злодеи с героями каждый день меняются местами.

Матис ошеломленно уставился на приятеля.

— Ты хочешь сказать, что наш драгоценный Ле Шифр, который чуть не превратил тебя в евнуха, вовсе не злодей? — спросил он. — Послушай только, какой вздор ты несешь! Можно подумать, он отбил тебе мозги, а не… — Он сделал жест в сторону соответствующей части тела. — Погоди, пока М. не бросит тебя на борьбу с новым Ле Шифром. Держу пари, ты не можешь отказаться. А как насчет Смерша? Я тебе вот что скажу: лично мне совсем не по душе, что эти парни разгуливают по всей Франции, убивая каждого, кто, по их мнению, является предателем по отношению к их хваленой политической системе. Да ты просто чертов анархист! — Он всплеснул руками и безнадежно уронил их.

Бонд рассмеялся.

— Ну хорошо, — сказал он. — Возьмем нашего друга Ле Шифра. Записать его в злодеи очень просто, по крайней мере для меня, поскольку он причинил мне зло. Будь он сейчас здесь, я без колебаний прикончил бы его, но, боюсь, только из мести, а не из каких-то там высоких моральных соображений и не во славу своей страны.

Бонд посмотрел на Матиса, чтобы понять, не утомил ли он приятеля своими запоздалыми рассуждения о материях, которые для самого Матиса являлись всего-навсего вопросом долга.

Тот улыбнулся:

— Продолжай, дружище. Любопытно взглянуть на нового Бонда. Вы, англичане, такие странные. Точно китайские ларчики, которые вкладываются один в другой: понадобится уйма времени, чтобы добраться до самой сердцевины. Результат разочаровывает, но сам процесс весьма поучителен и занимателен. Валяй. Развивай свои доводы. Может, они и мне пригодятся в разговоре с шефом, когда я в следующий раз захочу отбрыкаться от неприятного задания. — Он ехидно ухмыльнулся.

Однако Бонд не поддержал шутку.

— Итак, чтобы объяснить разницу между добром и злом, мы создали два образа, воплощающих в себе две крайности — чистейшее добро и черное как сажа зло, — и назвали их Богом и Дьяволом. Но тут мы слегка сплутовали. Бог — кристально ясный образ, можно различить каждый волосок в его бороде. А вот Дьявол — каков он? — Бонд бросил на Матиса торжествующий взгляд.

Матис иронично усмехнулся:

— Это женщина.

— Шути сколько хочешь, — возразил Бонд, — но я немало думал об этом и теперь спрашиваю себя: на чьей я стороне? Мне становится жаль Дьявола и его верных учеников, таких как миляга Ле Шифр. Дьяволу крупно не повезло, а я всегда сочувствовал неудачникам. Мы не дали бедняге ни единого шанса. Есть Книга Добра[85], в которой говорится о добродетели, о том, как быть хорошим и так далее, однако не существует никакой Книги Зла, где учат быть плохим. У Дьявола нет пророков, которые записали бы его Десять заповедей; нет сонма авторов, создавших его биографию. Он оказался в проигрыше. Мы знаем о нем только из баек, которые рассказывают нам родители и учителя. Ему не досталось Писания, откуда мы узнали бы о природе зла и обо всех его разновидностях; не существует притч, пословиц, фольклора о плохих людях. Нам остается полагаться лишь на примеры реально существующих негодяев и собственную интуицию.

Итак, — продолжал Бонд, разгорячившись, — Ле Шифр служил прекрасной, поистине жизнеутверждающей цели — возможно, лучшей и высочайшей из всех целей в мире. Он положил всю свою безнравственную жизнь, которая, увы, оборвалась не без моей помощи, на создание эталона порочности, а ведь именно благодаря ему, и только ему, может существовать стандарт доброты. Краткое знакомство с Ле Шифром подарило нам редкую возможность увидеть и оценить его греховность, чтобы самим стать лучше и добродетельнее.

— Браво! — воскликнул Матис. — Я тобой горжусь! Надо пытать тебя ежедневно. Обязательно сделаю вечером какую-нибудь гадость, только бы не забыть. Придется начать прямо сейчас. Пока мои достижения скромны — так, лишь парочка мелочей, — с притворной печалью добавил он, — но отныне я буду работать не покладая рук и непременно узрю свет. Какое чудесное время тогда наступит! Ну-с, с чего бы начать? Убийство, поджог, изнасилование? Нет, все это пустячные грешки. Надо бы проконсультироваться с великим маркизом де Садом. Я еще совершенное дитя в таких вопросах. — Он состроил скорбную мину. — Ах, вот только как же наша совесть, дорогой Бонд? Куда ее девать, совершая какой-нибудь смачный грех? Загвоздочка! Она жутко коварная, эта самая совесть, и к тому же очень древняя, как те первобытные люди, у которых она впервые появилась. Надо хорошенько обдумать, как с ней поступить, а не то испортим себе все удовольствие. Разумеется, первым делом надо с ней расправиться. Правда, совесть так просто не дастся, придется попотеть, но если все получится, мы переплюнем самого Ле Шифра!

Тебе, старина Джеймс, будет легче легкого. Начни с увольнения. Блестящая мысль, и великолепное начало новой карьеры. К тому же проще некуда. У каждого в запасе есть такая бомба замедленного действия: возможность уволиться. Надо лишь привести ее в действие — и ты проделаешь в своей стране, а заодно и в собственной совести изрядную дыру. Убийство и самоубийство одним махом! Красота! Сложнее и почетнее задания не придумаешь. Что касается меня, я должен немедленно приступить к достижению своей новой цели. — Он посмотрел на часы: — Отлично, начало положено! Я уже на полчаса опоздал на встречу с шефом полиции.

Матис рассмеялся и встал:

— Я хорошо повеселился, дорогой Джеймс! Тебе надо выступать на эстраде. А теперь о том, что касается твоей маленькой проблемы. Ну, как отличить плохих людей от хороших и злодеев от героев. Разумеется, в теории это сложно. Все дело в личном опыте, будь ты хоть китайцем, хоть англичанином. — У двери он помедлил. — Ты признаешь, что Ле Шифр причинил зло лично тебе и что, если бы он появился тут, ты бы его убил? Что ж, вернувшись в Лондон, ты обнаружишь, что существует немало других Ле Шифров, которые мечтают уничтожить тебя, твоих друзей и твою родину. М. тебя просветит. А теперь, когда ты свел знакомство с настоящим злодеем, ты будешь знать, каковы они, и выступишь против них, чтобы защитить себя самого и тех, кто тебе дорог. Рассуждать о них не придется. Тебе уже известно, как они выглядят и на что способны. Ты волен стать чуть более разборчивым по части заданий, которые тебе даются. Возможно, тебе необходимо знать наверняка, что ты целишься в настоящего злодея, но настоящих злодеев вокруг навалом. У тебя еще полно работы. И ты будешь ее выполнять. А когда влюбишься и обзаведешься женой и детьми, о которых нужно заботиться, тебе станет еще проще.

Матис открыл дверь и остановился на пороге:

— Живи среди людей, дорогой Джеймс. Защищать людей куда легче, чем принципы. — Он усмехнулся. — Только не подведи меня: смотри, сам не стань человеком! Тогда мы потеряем отличный инструмент.

Дверь за ним захлопнулась.

— Погоди! — крикнул ему вслед Бонд.

Но шаги Матиса быстро стихли в конце коридора.

На следующий день Бонд пожелал видеть Веспер. Прежде ему не хотелось с ней встречаться. Ему говорили, что девушка каждый день является в лечебницу и спрашивает о нем; передавали от нее цветы. Однако Бонд не любил цветов и велел сиделке отдавать их другим пациентам. После второго такого случая букетов больше не приносили. Бонд вовсе не хотел обидеть Веспер, просто его раздражали все эти женские штучки. Цветы словно взывали к ответной благодарности по отношению к дарителю, они каждый раз намекали на симпатию и привязанность. Бонд находил подобные притязания утомительными. Ему не нравилось, когда его баловали. Он начинал задыхаться.

Мысль о том, что придется объяснить все это самой Веспер, приводила Бонда в уныние. Но увы, ему необходимо было задать ей один-два вопроса, которые действительно его волновали. Они касались поведения Веспер. Отвечая на них, она неминуемо выставит себя дурой. Зато в итоге он сможет наконец обдумать отчет о задании, который требовалось представить М. Поэтому Бонду не хотелось чересчур критиковать Веспер. Это запросто может стоить ей места.

Но гораздо сильнее, признавался себе Бонд, он боялся ответа на куда более мучительный вопрос.

Врач часто разговаривал с Бондом о его ранах. Он неизменно утверждал, что никаких последствий жестокое избиение за собой не повлечет. Здоровье Бонда полностью восстановится, и все способности останутся при нем. Но собственные наблюдения и ощущения пациента противоречили утешительным заверениям эскулапа. Опухоли и кровоподтеки не спадали, а когда действие обезболивающих заканчивалось, тело терзали невыносимые мучения. Да и собственное воображение не давало Бонду покоя. Часа, проведенного наедине с Ле Шифром, оказалось достаточно, чтобы он крепко уверовал в свою импотенцию. В душе осталась глубокая рана, излечить которую мог только будущий опыт.

С того самого дня, когда Бонд впервые встретил Веспер в баре отеля «Эрмитаж», она вызывала в нем желание. К тому же он знал, что, если бы тогда в ночном клубе все сложилось по-другому, если бы Веспер откликнулась на его зов и не было бы никакого похищения, он мог бы переспать с ней в ту же ночь. Даже позднее, в «ситроене» по дороге на виллу, ее непристойная нагота возбудила в нем сильное влечение, хотя ему и без того хватало забот.

Но теперь, когда они снова могли увидеться, Бонду было страшно. Страшно, что его душа и тело не смогут откликнуться на ее чувственную красоту. Страшно, что он не ощутит прежнего желания и кровь не взыграет в жилах. Он воображал, что первая встреча после похищения превратится в проверку, и боялся ответа на мучивший его вопрос. Вот какова была истинная причина, вот почему он решил подождать, чтобы дать собственному телу шанс отозваться, и на неделю отложил свидание. Он откладывал бы его и дольше, но однажды сказал себе, что нужно срочно писать отчет, что со дня на день из Лондона явится эмиссар и захочет выслушать историю во всех подробностях и что рано или поздно ему все равно придется смириться.

И вот на восьмой день он наконец выразил желание увидеться с Веспер — рано утром, на свежую голову и в бодром после ночного отдыха настроении.

Ему почему-то казалось, что после перенесенных волнений девушка будет выглядеть бледной, даже болезненной. Он никак не ожидал увидеть в своей палате стройную загорелую красотку в кремовом шелковом платье с черным поясом, которая радостно впорхнула в палату и ослепительно улыбнулась ему.

— Боже милосердный, Веспер! — проговорил он, сухо приветствуя ее. — Вы шикарно выглядите! Любые невзгоды вам только на пользу. Откуда этот роскошный загар?

— Стыдно признаться, — ответила она, садясь возле него, — но пока вы лежали здесь, я каждый день ходила купаться. Мне доктор велел, и мой шеф тоже. Вот я и подумала: если я запрусь у себя в номере и буду просиживать там все дни напролет, вам все равно легче не станет. Я обнаружила изумительный пляж, и после завтрака отправлялась туда на весь день, прихватив с собой книжку. В ту сторону идет автобус, потом короткая прогулка по дюнам — и вот я уже на месте. Я постаралась забыть о том, что рядом с пляжем проходит дорога, ведущая к вилле. — Голос ее дрогнул.

При упоминании о вилле в глазах агента 007 зажглись огоньки.

Веспер храбро продолжала, невзирая на то что Бонд упрямо молчал:

— Говорят, вам скоро разрешат вставать. Я подумала… Я подумала, может, мы с вами как-нибудь съездим на тот пляж? Доктор утверждает, что морские купания принесут вам пользу.

Бонд хмыкнул.

— Кто знает, когда я смогу купаться, — заметил он. — Доктор несет всякую околесицу. Когда я все-таки смогу принимать морские ванны, возможно, будет лучше делать это без свидетелей. Не хочется никого пугать. Помимо всего остального, — он выразительно посмотрел на одеяло, — все тело у меня сейчас сплошь в синяках и порезах. А вы развлекайтесь. Вам-то ничто не мешает наслаждаться.

Горечь и несправедливость его слов уязвили Веспер.

— Простите, — пробормотала она. — Я просто подумала… Я лишь пыталась… — Ее глаза внезапно наполнились слезами. Она сглотнула. — Я хотела… хотела вас поддержать.

Голос у нее срывался. Она жалобно посмотрела на него, но увидела в его глазах лишь осуждение.

Тогда Веспер не выдержала, закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Простите, — лепетала она. — Мне правда жаль! — Одной рукой она нащупала в своей сумочке носовой платок и принялась вытирать слезы. — Во всем виновата я одна. Я знаю, виновата только я одна!

Бонд наконец сжалился. Он вынул из-под одеяла перебинтованную руку и положил ей на колено:

— Все в порядке, Веспер. Прошу извинить, я был груб. Просто мне стало завидно, что вы греетесь на солнышке, пока я здесь валяюсь. Теперь мне уже лучше, и я обязательно съезжу с вами на тот пляж. Как замечательно будет снова оказаться на свежем воздухе!

Веспер благодарно сжала его руку, потом встала и подошла к окну. С минуту она приводила себя в порядок, затем вернулась к кровати.

Бонд с нежностью смотрел на нее. Как все холодные, суровые люди, он легко впадал в сентиментальность. Девушка была очень красива, и он проникся к ней теплым чувством. Надо постараться не слишком задеть ее своими вопросами, решил он.

Он угостил ее сигаретой, и некоторое время они болтали о приезде руководителя «С» и о том, как восприняли в Лондоне победу над Ле Шифром.

Из слов Веспер стало ясно, что конечная цель плана с блеском достигнута. Подробности этой истории смаковали сейчас по всему миру, и корреспонденты большинства английских и американских газет ринулись в Руайаль, чтобы разыскать ямайского миллионера, которому удалось обставить Ле Шифра в баккара. Они добрались и до Веспер, но она пустила их по ложному следу. Бонд якобы сообщил ей, что собирается в Канны и Монте-Карло, чтобы поставить свой выигрыш на кон. Охотники за сенсациями устремились на юг Франции. Матис и полиция позаботились о том, чтобы уничтожить все следы, и газетчикам не оставалось ничего другого, как заняться страсбургской растратой и хаосом в высших эшелонах французской Компартии.

— Кстати, Веспер, — спустя какое-то время произнес Бонд, — что именно случилось с вами после того, как вы вышли из ночного клуба, оставив меня одного? Я лишь видел, как вас похищали.

И он вкратце описал ей сцену у казино.

— Наверное, я просто растерялась, — виновато проговорила Веспер, старательно избегая его взгляда. — Увидев, что Матиса в вестибюле нет, я вышла на крыльцо. Швейцар спросил, не я ли мисс Линд, и сообщил, что мужчина, пославший записку, ждет меня в машине справа от выхода. Я почему-то совсем не удивилась. Мы же были знакомы с Матисом от силы день-два, я ничего не знала о его привычках, поэтому спокойно подошла к машине. Она стояла справа, в тени. Как только я приблизилась, из-за соседних автомобилей выскочили люди Ле Шифра и без лишних слов натянули мне платье на голову. — Веспер покраснела. — Прием кажется ребяческим, — смущенно сказала она, — но на самом деле он чудовищно эффективен. Мгновенно оказываешься беспомощным пленником. Хотя я сразу закричала, мне не верилось, что меня услышат. Я вертелась словно уж на сковородке, но все без толку, ведь мне ничего не было видно, к тому же я не могла помочь себе руками. Меня подхватили и запихнули на заднее сиденье машины. Я, разумеется, продолжала вырываться, и когда машина поехала, а похитители попытались завязать платье у меня над головой, я ухитрилась высвободить одну руку и выкинуть в окно сумочку. Надеюсь, это хоть чем-нибудь вам помогло.

Бонд кивнул.

— Я действовала, повинуясь инстинкту, — продолжала девушка. — Вдруг вы не догадаетесь, что со мной случилось, подумала я и ужаснулась. Вот и сделала первое, что пришло в голову.

Бонд понимал, что охота велась за ним, и, не выброси Веспер сумочку, они, скорее всего, подкинули бы приманку сами, едва завидев его на крыльце.

— Конечно, подсказка очень помогла, — заверил Бонд, — но почему вы не подали мне никакого знака, когда меня посадили в машину и я с вами заговорил? Я страшно беспокоился. Думал, вас оглушили или что похуже.

— Боюсь, я отключилась, — ответила Веспер. — От нехватки воздуха у меня случился обморок, а когда я пришла в себя, они уже прорезали дырку в платье. Но мне все равно было дурно. Я плохо помню, как мы добрались до виллы. Только когда вы попытались догнать меня в коридоре, до меня дошло, что вас тоже схватили.

— Значит, вас они не тронули? — с тревогой спросил Бонд. — И не пытались к вам приставать, пока меня пытали?

— Нет, — призналась Веспер. — Меня просто бросили на кресло. Они пили, играли в карты — в белот, насколько я поняла, — а потом заснули. Наверное, поэтому агенту Смерша так легко удалось с ними расправиться. Мне связали ноги и усадили в кресло лицом к стене, поэтому я не видела, как он вошел. Но услышала странные звуки. Видимо, из-за них я и очнулась. Потом раздался стук, как будто один из телохранителей свалился на пол. После этого я услышала негромкие шаги, затем хлопнула дверь. И больше ничего. А через несколько часов в дом ворвались Матис и полиция. До их приезда я почти все время спала и знать не знала, что происходило в это время с вами. — Ее голос задрожал. — Только один раз мне послышался душераздирающий вопль. Он донесся будто очень издалека. Во всяком случае, теперь я полагаю, что слышала крик. А тогда я решила, что брежу.

— Боюсь, это кричал я, — сухо заметил Бонд.

Веспер дотронулась до его руки. Ее глаза вновь наполнились слезами.

— Это ужасно! — пробормотала она. — То, что с вами сделали. А все из-за меня! Если бы только… — Она закрыла лицо руками.

— Все хорошо, — подбодрил Бонд. — Теперь уже нет смысла плакать. Самое страшное позади, и слава богу, что вас не тронули. — Он погладил ее по колену. — Они ведь собирались заняться вами, после того как обработают меня. («Обработают» — хорошее слово, подумалось ему.) Мы должны благодарить Смерш. Ладно, давайте обо всем забудем! Вашей вины тут нет. Записка могла ввести в заблуждение кого угодно. Кто прошлое помянет… — весело добавил он.

Веспер благодарно взглянула на него сквозь слезы.

— Вы серьезно? — спросила она. — Я-то думала, вы никогда меня не простите! Я… Я попытаюсь как-нибудь загладить свою вину. Не знаю как, но попытаюсь.

«Как-нибудь?» — повторил про себя Бонд и бросил на нее взгляд. Девушка улыбалась. Он тоже улыбнулся в ответ.

— Берегитесь! — пошутил он. — Я ведь могу поймать вас на слове.

Она пристально посмотрела на него и ничего не сказала, но намек был понят и принят. Веспер пожала ему руку и встала.

— Уговор дороже денег, — твердо произнесла она.

На этот раз они оба знали, в чем состоит уговор.

Девушка подхватила с кровати свою сумочку и подошла к двери.

— Мне прийти завтра? — Взгляд ее был серьезен.

— Да, будьте добры, Веспер, — ответил Бонд. — Мне бы этого хотелось. А пока хорошенько исследуйте окрестности. Забавно помечтать о том, чем мы займемся, когда я поправлюсь. Вы тоже будете мечтать?

— Да, — ответила Веспер. — Пожалуйста, выздоравливайте поскорее.

С секунду они внимательно смотрели друг на друга. Потом девушка вышла и закрыла за собой дверь. Бонд прислушивался к ее шагам, пока они не стихли.

С того дня выздоровление Бонда продвигалось стремительными темпами.

Сидя в постели, он строчил отчет для М., практически не упоминая непрофессиональных действий Веспер, зато наделив похитителей поистине макиавеллевским коварством. Неоднократно похвалив помощницу за мужество и хладнокровие, он ни словом не обмолвился о том, что некоторые ее поступки показались ему довольно странными.

Веспер каждый день навещала его, и он с нетерпением ожидал ее посещений. Она весело рассказывала о том, как проводит время, о своих прогулках вдоль побережья, о ресторанах, в которых побывала. Она подружилась с шефом полиции и с одним из управляющих казино; оба наперебой развлекали ее вечерами и одалживали свои машины. Она следила за тем, как идет ремонт «бентли», доставленного в руанский автосервис, и даже распорядилась, чтобы из лондонской квартиры Бонда прислали кое-какую одежду: его дорожный гардероб был полностью уничтожен — разрезан на мелкие клочки в поисках сорока миллионов франков. О деле Ле Шифра они почти не упоминали. Иногда Веспер потешала Бонда историями о подразделении, в котором работала. Очевидно, ее перевели туда из Женской вспомогательной службы ВМС. Порой 007 тоже рассказывал ей о своих приключениях.

Бонд обнаружил, что ему легко с ней, и был несказанно удивлен этим.

С женщинами он, как правило, вел себя сдержанно, лишь иногда давая волю страсти. Долгая осада утомляла его не меньше тягостного процесса последующего расставания. Неизбежность повторения давно знакомого сценария раздражала его. Навязшая в зубах последовательность — вспыхнувшее чувство, прикосновение руки, поцелуй, страстный поцелуй, слияние тел, оргазм, секс днем и ночью, затем все реже, потом досада, слезы и, наконец, горькое послевкусие — представлялась ему омерзительным притворством. Но еще сильнее бесила его привычная сценография каждого акта этой пьесы: встреча на вечеринке, ресторан, такси, его квартира, ее квартира, уик-энд у моря, снова квартиры, необходимость врать и увиливать, а в конце — бурный разрыв на каком-нибудь крыльце под дождем.

Но с Веспер ничего подобного и быть не могло.

В унылой больничной атмосфере ее ежедневный визит становился для него глотком свежего воздуха, предвкушением чего-то необыкновенного. За их непринужденной дружеской болтовней ощущалось подспудное дыхание страсти. Каждый из них помнил о данном ею обещании, которое обязательно будет исполнено — в должное время в должном месте. А надо всем этим витала тень его недуга, и тайные страхи задерживали исцеление.

Нравилось это Бонду или нет, росток его страсти избежал секатора, и уцелевший бутон вот-вот готов был распуститься в прекрасный цветок.

Бонду становилось все лучше и лучше. Ему разрешили вставать, потом позволили сидеть в саду. Он совершил коротенькую прогулку, затем — длинную. И однажды настал тот день, когда из Парижа ненадолго приехал врач и объявил, что лечение завершено. Веспер привезла Бонду одежду, последовало прощание с медсестрами, и наконец такси увезло их обоих из лечебницы.

С того дня, как агент 007 очутился на краю гибели, прошло три недели; теперь стоял июль, и жаркое солнце вовсю припекало над побережьем и морем. Бонд наслаждался каждым мгновением.

Куда они ехали, оставалось для него загадкой. Он не захотел возвращаться в один из больших отелей Руайаля, и Веспер обещала найти что-нибудь в окрестностях городка. Однако посвящать его в подробности не стала, только загадочно сообщила, что отыскала такое место, где ему наверняка понравится. Бонд с удовольствием отдался в ее руки, но чтобы девушка не воображала, будто он теперь у нее под каблуком, насмешливо предположил, что они едут в какой-нибудь Тру-сюр-Мер[86] (она призналась, что выбранное ею местечко находится у моря), и принялся превозносить деревенские прелести — «удобства» на улице, общество клопов и тараканов.

Однако удовольствие от поездки было несколько подпорчено странным происшествием.

Пока машина катила по приморскому шоссе в направлении виллы «Полуночники», Бонд описывал Веспер безумную погоню на «бентли» и наконец указал на тот самый поворот, который он миновал перед аварией, и то самое место, где лежала коварная шипованная лента. Он попросил водителя притормозить и высунулся из окна, чтобы показать девушке глубокие отметины на асфальте, оставленные колесными дисками, поломанный кустарник и масляное пятно на том месте, где встала на дыбы его машина.

Но Веспер слушала невнимательно, ерзала на сиденье и комментировала рассказ лишь односложными междометиями. Раз или два он поймал ее взгляд в боковом зеркале, но когда, улучив минуту, сам посмотрел в зеркало заднего вида, они как раз прошли поворот, и он никого не увидел.

Наконец Бонд взял ее за руку.

— Вы где-то витаете, Веспер, — сказал он.

Она натянуто улыбнулась:

— Ничего подобного. Мне вдруг почудилось, что нас преследуют. Нервы шалят. На этом шоссе полным-полно привидений. — Скрывая тревогу за короткой улыбкой, она снова глянула в зеркало и вдруг воскликнула: — Смотрите!

Судя по голосу, Веспер была на грани паники. Бонд послушно обернулся. Действительно, за ними на расстоянии примерно в четверть мили на приличной скорости следовал черный седан.

Бонд рассмеялся.

— Разумеется, не мы одни едем по этому шоссе, — заметил он. — И потом, кому вздумается нас преследовать? Мы же не сделали ничего плохого. — Он потрепал ее по руке. — Какой-нибудь коммивояжер средних лет, торговец полиролем, едет в Гавр. Сейчас он, скорее всего, мечтает о сытном обеде и своей парижской любовнице. В самом деле, Веспер, не будьте такой мнительной!

— Наверное, вы правы, — хмуро проговорила она. — И вообще, мы уже почти приехали.

Она снова погрузилась в молчание и отвернулась к окну.

Однако Бонд по-прежнему ощущал ее нервозность. Он улыбнулся про себя, сочтя, что девушка до сих пор не пришла в себя после той переделки, в которую они угодили, однако решил успокоить ее. Когда они подъехали к небольшой проселочной дороге, которая вела к берегу моря, и машина снизила скорость, он велел водителю остановиться сразу за поворотом.

Скрытые от шоссе высокой изгородью, они стали наблюдать за дорогой в зеркало заднего вида.

Тишину погожего летнего нарушил нарастающий гул мотора. Веспер вложила свою руку в ладонь Бонда. Черный автомобиль пронесся мимо, не сбавляя ход. Из своего укрытия они успели заметить мужской профиль, мелькнувший за стеклом.

Правда, водитель на миг повернул голову в их сторону, но над изгородью, под которой они укрылись, возвышалась большая разноцветная вывеска со стрелкой, указывающей вдоль проселочной дороги, и надписью: «L'Auberge du Fruit Défendu. Crustaces, fritures»[87]. Бонд не сомневался, что взгляд водителя привлекла именно она.

Когда шум двигателя затих вдали, Веспер снова забилась в свой угол. Лицо ее сильно побледнело.

— Он видел нас, — сказала она. — Говорю же вам! Я так и знала: за нами следят. Теперь они знают, куда мы едем.

На этот раз Бонд не сдержал раздражения.

— Чушь! — воскликнул он. — Он смотрел на рекламу.

Бонд указал на вывеску. Веспер как будто вздохнула с облегчением:

— Вы правда так думаете? Да, теперь я вижу. Конечно, вы правы. Поедемте. Какая же я дурочка! Не знаю, что на меня нашло.

Она наклонилась к перегородке, отделявшей таксиста от пассажиров, и велела шоферу ехать дальше. Потом откинулась на спинку сиденья и повернула к Бонду сияющее личико. Бледность почти сошла с ее щек.

— Простите меня! Просто… я никак не могу поверить, что все благополучно завершилось и страхам конец. — Она крепко сжала его руку. — Должно быть, вы считаете меня глупышкой.

— Конечно нет, — возразил Бонд. — Но теперь мы действительно никому не интересны. Забудьте обо всем! Задание выполнено, и точка. Мы заслужили отдых, в небе ни облачка. Разве не так? — настойчиво спросил он.

— Да, разумеется. — Она едва заметно вздрогнула. — Я просто чокнутая. Что ж, через минуту мы будем на месте. Надеюсь, вам здесь понравится.

Оба они подались вперед. Лицо девушки снова стало оживленным; от недавнего происшествия остался лишь крошечный вопросительный знак, повисший в воздухе. Но даже он быстро растаял, когда показались прибрежные дюны, море и небольшая скромная гостиница среди сосен.

— Боюсь, до роскошных отелей ей далеко, — сказала Веспер, — зато тут очень чисто, а еда просто замечательная. — Она с беспокойством посмотрела на своего спутника.

Но ее волнения были напрасны. Бонд с первого взгляда полюбил это место: терраса, доходящая почти до самого указателя линии прилива; невысокое двухэтажное здание, веселые кирпично-красные полотняные козырьки над окнами; полукруглая бухточка, синее море и золотой песок. Не раз за свою жизнь он был готов отдать все на свете, чтобы вот так же свернуть с шоссе и очутиться в милом укромном уголке вроде этого, где можно забыть обо всем и с утра до вечера не вылезать из воды. И вот он здесь, в его распоряжении целая неделя. А рядом Веспер. Бонд мысленно возблагодарил судьбу.

Они въехали во двор. Навстречу им вышли хозяин гостиницы и его жена.

Мсье Версуа, однорукий мужчина средних лет, потерявший руку в сражении с восставшими жителями Мадагаскара, дружил с шефом местной полиции, который и рассказал Веспер про этот пансион и даже сам позвонил хозяину. В результате их ожидал тут самый радушный прием.

Мадам Версуа, в фартуке и с деревянной ложкой в руке, появилась прямо из кухни, где готовила для новых постояльцев ужин. Круглолицая, миловидная и добродушная, она выглядела намного моложе мужа. Бонд догадался, что детей у них нет и все свои нерастраченные душевные силы они отдают друзьям, немногочисленным завсегдатаям и, вероятно, своим домашним любимцам. Ему подумалось, что жизнь у супругов не сахар: зимой, когда начинаются шторма и в соснах гудит соленый ветер, тут совсем одиноко.

Хозяин показал гостям их комнаты.

Веспер достался двухместный номер, а Бонду — соседний, угловой, одно окно которого выходило на море, а из другого виднелся дальний берег бухты. Между номерами находилась ванная. Всюду царили безупречная чистота и скромный уют.

Восторги новых постояльцев доставили хозяину немалое удовольствие. Ужин будет подан в семь тридцать, сообщил он; madame la patronne[88] готовит омаров на сливочном масле. К сожалению, сегодня в пансионе тихо — вторник. На выходные здесь куда больше народу. Сезон выдался не самый удачный. Обычно у них останавливается много англичан, но за границей наступили тяжелые времена, и теперь англичане приезжают в Руайаль только на уик-энд, а потом возвращаются домой, спустив все денежки в казино. Теперь уже не то, что раньше. Мсье Версуа философски пожал плечами. Но ведь так всегда: один день не похож на другой, новое столетие совсем другое, чем предыдущее…

— Вы совершенно правы, — согласился Бонд.

Они разговаривали на пороге номера Веспер. Когда хозяин оставил их и ушел, Бонд втолкнул девушку внутрь и закрыл дверь. Затем он обнял Веспер за плечи и поцеловал в обе щеки.

— Я на седьмом небе, — признался он.

Тут он заметил, что глаза ее сверкают. Она положила ладони ему на предплечья. Он придвинулся к ней, и его руки обвились вокруг ее талии. Она откинула голову назад; рот приоткрылся навстречу его губам.

— Моя милая! — шепнул Бонд.

Он впился в губы Веспер, разжимая ей зубы языком и чувствуя, как ее язычок сначала робко, потом все увереннее отвечает на его ласки. Бонд прошелся пальцами по ее пышным ягодицам и крепко стиснул их, одновременно тесно смыкая средоточие двух тел. Тяжело дыша, девушка оторвала свои губы от его рта и прижалась к Бонду. Он потерся щекой о ее щеку и ощутил грудью ее упругие округлости. Потянув Веспер за волосы и запрокинув ей голову, он снова приник к ее губам. Она оттолкнула его и без сил рухнула на постель. Мгновение они жадно пожирали друг друга глазами.

— Прости, Веспер, — промолвил он. — Я не собирался…

Она лишь покачала головой, словно нахлынувшая буря чувств лишила ее языка.

Бонд подошел и сел с ней рядом. Они смотрели друг на друга с томительной нежностью. Накрывшая их волна страсти постепенно спадала.

Веспер села на кровати, поцеловала его в уголок рта, потом откинула с его влажного лба черную прядь.

— Дорогой, — произнесла она, — дай мне сигарету. Понятия не имею, куда я положила сумочку. — Она рассеянно обвела комнату взглядом.

Бонд прикурил сигарету и сам вложил ее Веспер в губы. Она глубоко затянулась и медленно выпустила дым через полусомкнутый рот с тихим вздохом.

Бонд обнял было девушку, но она встала, подошла к окну и стала спиной к нему.

Он опустил взгляд себе на руки и заметил, что они до сих пор дрожат.

— У нас есть время до ужина, — сказала Веспер, все еще не глядя на него. — Почему бы тебе не искупаться? Я распакую твои вещи.

Бонд встал с кровати, подошел к девушке сзади и обнял. Накрыв ладонями ее груди, он ощутил под пальцами набухшие соски. Она прижала его руки своими, но по-прежнему продолжала смотреть в окно.

— Не сейчас, — прошептала она.

Бонд наклонился и уткнулся губами в ее затылок. На мгновение он крепко прижал ее к себе, но сразу же отпустил.

— Все в порядке, Веспер, — ответил он.

Он подошел к двери и обернулся. Девушка не шевелилась. Ему отчего-то показалось, что она плачет. Он сделал к ней шаг, но тут же догадался, что им нечего сказать друг другу.

— Любовь моя! — только и вымолвил он, вышел из номера и закрыл за собой дверь.

Бонд прошел в свою комнату и сел на кровать. Недавний прилив страсти лишил его сил. Он разрывался между желанием растянуться на постели и окунуться в прохладные живительные воды моря. Минуту он раздумывал, как поступить, затем поднялся, подошел к своему чемодану и вынул оттуда белые льняные купальные шорты и темно-синюю пижаму.

Бонд терпеть не мог пижамы и всегда спал голым, до тех пор пока в конце войны в Гонконге не наткнулся на превосходный компромиссный вариант: пижамную куртку, доходившую почти до колен, без пуговиц, но с узким пояском. У нее были короткие широкие рукава, не доходившие до локтей. В результате получалась удобная и не стесняющая движений одежда. Когда он накинул ее поверх шорт, она скрыла все его ссадины и кровоподтеки, за исключением тонких белых шрамов на запястьях и лодыжках и отметины Смерша на правой кисти.

Он сунул ноги в темно-синие кожаные шлепанцы, спустился по лестнице, вышел из гостиницы и по террасе отправился к морю. Проходя вдоль фасада здания, он подумал о Веспер, но усилием воли заставил себя не поднимать взгляд на ее окно. Если она его и заметила, то ничем себя не выдала.

Бонд шагал по плотному золотистому песку вдоль полосы прибоя до тех пор, пока гостиница не скрылась из виду. Затем сбросил пижамную куртку, слегка разбежался и стремительно нырнул в невысокие волны. Дно в этом месте круто уходило в глубину, и он плыл под водой, пока хватало дыхания, делая мощные гребки руками и ощущая охватившую его приятную прохладу. Потом вынырнул на поверхность и убрал со лба волосы. Было почти семь часов вечера, и солнце уже не палило. Скоро оно совсем скроется за дальней оконечностью бухты, но сейчас яркий свет бил ему прямо в глаза, поэтому Бонд лег на спину и поплыл в обратном направлении. Когда он выбрался на берег примерно в миле от того места, где нырнул, его пижама была уже не видна в сгущавшихся вечерних тенях, но он знал, что у него еще есть время поваляться на плотном слежавшемся песке и обсохнуть.

Он стянул с себя купальные шорты и оглядел тело. Следы пыток уже почти сошли. Агент 007 пожал плечами, лег на песок, раскинув в стороны руки и ноги, точно звезда, и уставился в безбрежное синее небо, думая о Веспер.

Он запутался в своих чувствах к ней, и это раздражало его. Все было так просто! Он собирался при первом удобном случае переспать с ней, потому что желал ее, а еще, вынужденно признался он себе, чтобы поскорее проверить, вернулась ли к нему мужская сила. Он рассчитывал, что несколько дней они с Веспер проведут вместе, а потом смогут изредка видеться в Лондоне. Затем произойдет неизбежный разрыв, но это и к лучшему, поскольку они работают в одной организации. Если возникнут сложности, он попросит, чтобы ему дали задание за границей, и уедет. Не забывал он и о том, что всегда может уйти со службы и отправиться путешествовать по миру, о чем он давно мечтал.

Но эта девчонка чем-то зацепила его, и за последние две недели его чувства постепенно изменились.

С Веспер было легко. В то же время в ней пряталась какая-то загадка, и это подогревало его интерес. Она казалась скрытной, мало рассказывала о себе, и сколько бы времени они ни проводили вдвоем, в ее сердце всегда оставался потаенный уголок, доступ в который был ему заказан. Она была внимательна и предупредительна, но без всякой угодливости, и никогда не поступалась своей независимостью. А сегодня он узнал, что она необычайно чувственна, но победа над телом этой свободолюбивой женщины каждый раз будет отдавать сладким привкусом насилия. Физическое слияние с ней неизменно превратится в волнующее путешествие, не сулящее отдыха по завершении. Она будет отдаваться с ненасытной жадностью, наслаждаясь всеми интимными удовольствиями, но при этом не позволит полностью завладеть собой.

Обнаженный, Бонд лежал на песке и пытался отогнать от себя тревожные выводы, прочитанные им в безбрежном небе. Он повернул голову и осмотрел пляж. Тень от мыса уже почти добралась до него.

Он встал и тщательно отряхнул с кожи песок. Ему подумалось, что по возвращении надо будет принять ванну. Он рассеянно подхватил шорты и побрел по пляжу. Только добравшись до свой пижамной куртки и наклонившись, чтобы поднять ее, он сообразил, что до сих пор наг. Не утруждая себя натягиванием шорт, он накинул пижамную куртку и отправился в гостиницу.

Решение наконец было принято.

Вернувшись в свой номер, он был тронут тем, что все его вещи аккуратно убраны, а зубная щетка и принадлежности для бритья предусмотрительно разложены на одной половине стеклянной полочки, укрепленной над раковиной. Другую половину полки занимали вещи Веспер: щетка, пара маленьких флаконов и баночка с кремом для лица.

Он взглянул на флаконы и удивился: в одном из них были снотворные пилюли — нембутал. По-видимому, события на вилле сказались на ее нервах куда сильнее, чем ему представлялось.

Ванна уже была наполнена, рядом на стуле висело полотенце и стоял еще один флакон — с довольно дорогой хвойной эссенцией для ванн.

— Веспер! — позвал он.

— Да?

— Ты сразила меня наповал! Чувствую себя высокооплачиваемым жиголо.

— Мне было велено заботиться о тебе. Я лишь выполняю распоряжение.

— Любовь моя, ванна — это как раз то, что надо! Давай поженимся?

Она фыркнула:

— Ты хочешь рабыню, а не жену.

— Я хочу тебя.

— А я хочу омаров и шампанского, так что поторопись.

— Ладно, уже иду! — ответил Бонд.

Он насухо вытерся после ванны, надел белую рубашку и свободные темно-синие брюки. Ему хотелось, чтобы наряд Веспер отличался той же простотой, и когда она без стука заглянула в ванную, Бонд с удовольствием увидел, что она выбрала голубую льняную рубашку под цвет глаз и темно-красную хлопчатобумажную юбку в складку.

— Не могу больше ждать, — заявила девушка. — Умираю с голоду. Мой номер находится прямо над кухней. Все эти изумительные ароматы — настоящая пытка.

Он подошел к ней и обнял за талию.

Веспер оперлась на его руку, и они вместе спустились вниз, на террасу, где для них уже был накрыт стол, освещенный лучами закатного солнца из окна безлюдной столовой.

В позолоченном ведерке охлаждалось шампанское, которое Бонд заказал еще по прибытии. Он наполнил два бокала. Веспер занялась вкуснейшим домашним паштетом из печени, разложив его по тарелкам вместе с ломтями хрустящего французского хлеба и толстыми кусками темно-желтого сливочного масла, поданного на льду.

Они посмотрели друг на друга, залпом выпили шампанское, и Бонд снова доверху наполнил бокалы. Во время еды Бонд рассказал спутнице о своем купании, потом они поболтали о том, что случилось за день. Оба молчали о своих чувствах, но их глаза светились восторженным предвкушением грядущей ночи. Время от времени их руки и колени соприкасались, будто стремясь пригасить томительное напряжение, охватившее обоих.

Когда были съедены омары, наполовину опустела вторая бутылка шампанского, и Веспер с Бондом приправили поданную на десерт землянику густыми пышными сливками, девушка издала глубокий вздох удовлетворения.

— Я точно сытая свинка, — радостно проговорила она. — Ты каждый раз угощаешь меня тем, что я люблю больше всего. Меня никогда прежде так не баловали. — Она устремила взгляд на террасу, залитую лунным светом. — Но теперь, надеюсь, я заслужила. — В ее голосе появились лукавые нотки.

— О чем это ты? — удивился Бонд.

— Даже не знаю. Мне кажется, люди всегда получают то, чего заслуживают. Возможно, я тоже заслужила.

Она посмотрела на него и улыбнулась. Ее глаза насмешливо щурились.

— Ты ведь почти ничего обо мне не знаешь, — неожиданно сказала она.

Бонд был поражен той серьезностью, которая прозвучала в ее словах.

— Кое-что знаю, — усмехнулся он. — По крайней мере, на завтра и послезавтра хватит. Ты, если уж на то пошло, тоже почти ничего обо мне не знаешь. — Он долил в бокалы шампанского.

Веспер задумчиво взглянула на него.

— Люди похожи на острова, — промолвила она, — которые не соприкасаются друг с другом, и как бы близки они ни были, между ними все равно море. Даже если они женаты лет пятьдесят.

Бонд раздраженно подумал, что она, должно быть, впала в vin triste[89]. Перебрала шампанского и раскисла. Но в тот же миг Веспер внезапно залилась счастливым смехом.

— Не хмурься! — Она наклонилась к нему через стол и накрыла его руку своей ладонью. — Я просто поддалась чувствительному настроению. Между прочим, сегодня вечером мой остров как никогда близок к твоему. — Она сделала глоток шампанского.

Бонд с облегчением рассмеялся.

— Так давай воссоединимся и образуем полуостров, — предложил он. — Прямо сейчас, когда покончим с земляникой.

— Нет, — кокетливо возразила она. — Я хочу кофе.

— И бренди, — подхватил Бонд.

Пробежала легкая тень. Потом еще одна, оставив в воздухе крошечный вопросительный знак. Но вскоре он растаял в теплой и дружеской атмосфере, снова окружившей их.

Когда кофе был выпит и Бонд лениво потягивал бренди, Веспер взяла сумочку, подошла к нему и встала сзади.

— Я устала, — заявила она, опустив руку ему на плечо.

Он накрыл ее руку своей, и на мгновение оба замерли. Потом девушка наклонилась, слегка коснулась губами его волос и пошла прочь. Через минуту в ее номере зажегся свет.

Бонд достал сигарету. Докурив ее до конца, он последовал за Веспер, задержавшись только затем, чтобы пожелать доброй ночи хозяину и его жене и поблагодарить их за прекрасный ужин. Они обменялись любезностями, и 007 отправился наверх.

Было всего около половины десятого, когда он вошел в номер Веспер через ванную и притворил за собой дверь.

Лунный свет, лившийся сквозь полуоткрытые ставни, ласкал ее белоснежное тело, распластанное на широкой кровати.

Неторопливо пройдя по террасе и войдя в полутьму гостиной, где еще были закрыты ставни, он с удивлением увидел, как Веспер отошла от застекленной телефонной кабинки у входной двери и стала тихонько подниматься по лестнице.

— Веспер! — позвал он, решив, что она получила срочное сообщение, касающееся их обоих.

Девушка быстро обернулась, испуганно поднеся руку ко рту. Она смотрела на него секундой дольше, чем было необходимо, широко распахнув глаза.

— Что случилось, дорогая? — спросил он, слегка недоумевая и опасаясь, что их ждет новый кризис.

— Ох, как ты меня напугал, — едва слышно проговорила она. — Просто… Я просто звонила Матису. Матису, — повторила она. — Хотела узнать, не может ли он взять для меня еще одно платье. Ну, знаешь, у той моей подруги, о которой я тебе говорила. У продавщицы. Помнишь? — Она тараторила скороговоркой, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Мне совершенно нечего надеть! Я надеялась, что он еще не ушел на работу и я застану его дома. Номер телефона подруги я не знаю. Решила сделать тебе сюрприз. Мне не хотелось, чтобы ты слышал наш разговор. Как водичка? Ты купался? Надо было дождаться меня.

— Водичка отличная, — ответил Бонд, не желая, чтобы она нервничала, хотя это ребяческая тяга к сюрпризам его раздражала. — Присоединяйся ко мне и пойдем завтракать. Я чертовски голоден. Извини, что напугал. Просто я никого не ожидал увидеть в столь ранний час.

Он обнял Веспер, но она отстранилась и стала быстро подниматься по лестнице.

— Увидев тебя, я так растерялась, — продолжала на ходу девушка, пытаясь смягчить ситуацию легкой болтовней. — Ты был похож на привидение: весь мокрый, лоб облеплен волосами. — Она натужно рассмеялась, но, услышав хрипотцу в собственном голосе, тут же сделала вид, что закашлялась. — Только бы не подхватить простуду!

Она продолжала громоздить одну лживую отговорку на другую, и в конце концов Бонду захотелось хорошенько встряхнуть ее, чтобы добиться правды. Но он ограничился лишь тем, что ободряюще похлопал Веспер по спине у дверей ее номера, велев побыстрее принять ванну, и ушел к себе.

Следующие два дня прошли почти так же.

На четвертый день Веспер рано утром уехала в Руайаль. Такси увезло ее, а потом привезло обратно. Она объяснила, что ей понадобилось какое-то лекарство.

Вечером девушка усиленно разыгрывала оживление. Много пила, а когда они поднялись наверх, потащила спутника в свою спальню и буквально набросилась на него. Бонд тоже был захвачен порывом страсти, но позже, когда все кончилось, Веспер горько расплакалась в подушку, и Бонд в отчаянии ушел к себе.

Он плохо спал, а на рассвете услышал, как в ее номере тихонько открылась дверь. Затем снизу донеслись какие-то приглушенные звуки. Он был уверен, что она снова прокралась к телефонной кабинке. Вскоре он опять услышал, как Веспер открывает дверь, и догадался, что Париж и на сей раз не ответил.

Это была суббота.

В воскресенье снова приехал мужчина с черной накладкой. Бонд сразу догадался о его присутствии, когда поднял голову от своей тарелки и увидел лицо Веспер. Он еще раньше передал ей свой разговор с хозяином, умолчав лишь о том, что мужчина обещал вернуться, поскольку не хотел обеспокоить ее.

В свою очередь, он сам позвонил в Париж Матису и проверил «пежо». Автомобиль был взят в аренду в респектабельной фирме около двух недель назад. Наниматель предъявил швейцарские документы на имя Адольфа Геттлера и указал номер счета в цюрихском банке.

Матис связался с полицией Швейцарии. Да, в банке есть счет на это имя. Им почти не пользовались. Герр Геттлер, судя по всему, имеет отношение к часовой промышленности. В случае конкретных обвинений против него можно провести официальное расследование.

Услышав объяснения, Веспер только пожала плечами.

На этот раз с приездом мужчины она сразу вышла из-за стола и поднялась к себе.

Бонд наконец решился. Покончив с обедом, он последовал за девушкой. Обе двери ее номера были заперты, а когда он попросил впустить его, оказалось, что Веспер сидит у окна, скрываясь за занавеской, — по-видимому наблюдая за незнакомцем.

У нее было каменное выражение лица. Бонд подвел девушку к кровати и заставил опуститься рядом с собой. Они сидели бок о бок, словно чужие люди в купе поезда.

— Веспер, — произнес наконец Бонд, сжав ее холодные руки в своих ладонях. — Так не может больше продолжаться. Довольно! Мы мучаем друг друга. Есть лишь один способ разрешить ситуацию: ты расскажешь мне обо всем. Иначе нам придется уехать. Прямо сейчас.

Девушка молчала. Ее руки в его ладонях были безжизненны и неподвижны.

— Дорогая, — снова заговорил Бонд, — ты так ничего и не скажешь? Знаешь, в то самое первое утро, вернувшись с пляжа, я собирался попросить тебя выйти за меня замуж. Разве нельзя начать все с начала? Откуда он взялся, этот кошмар, который медленно убивает нас?

Сначала Веспер безмолвствовала, потом по ее щеке медленно скатилась слеза.

— Ты правда хотел жениться на мне?

Бонд кивнул.

— О боже! — воскликнула она. — Боже! — Она повернулась к Бонду и обняла его, спрятав лицо у него на груди.

Он прижал ее к себе.

— Скажи мне, любовь моя, — взмолился он, — скажи, что тебя терзает?

Она перестала всхлипывать.

— Оставь меня ненадолго, — попросила она, и в ее голосе зазвучала незнакомая нотка. Нотка смирения. — Дай мне немного подумать. — Она сжала его лицо в своих ладонях и поцеловала, с нежностью глядя на возлюбленного. — Дорогой, я пытаюсь сделать как лучше для нас обоих. Пожалуйста, верь мне! Но все это так ужасно. Мне страшно… — Она снова всхлипнула, вцепившись в него, точно ребенок, которому приснился страшный сон.

Он утешал ее, ласково гладя по блестящим черным волосам и нежно целуя.

— А теперь уходи, — сказала она. — Мне нужно время, чтобы принять решение. Мы обязательно как-нибудь разберемся.

Веспер вытерла платочком глаза, подвела Бонда к двери, и здесь они крепко обнялись. Потом Бонд снова поцеловал ее, и она закрыла за ним дверь.

В тот вечер к ним почти вернулись беспечное веселье и задушевность первого дня. Она пребывала в возбужденном состоянии, и хотя смех ее порой звучал слишком нервно, Бонд решил ни в чем ей не перечить. Лишь в конце ужина какая-то его неосторожная реплика заставила Веспер умолкнуть.

Она накрыла его руку своей ладонью.

— Не будем сейчас ни о чем говорить, — попросила она. — Просто забудь. Все в прошлом. Я расскажу тебе утром.

Веспер посмотрела на него, и глаза ее вдруг наполнились слезами. Отыскав в сумочке платок, она прижала его к лицу.

— Налей мне еще шампанского, — попросила она Бонда и заставила себя усмехнуться. — Хочу напиться. Ты пьешь куда больше меня, так нечестно.

Они продолжали наперегонки поглощать шампанское, пока бутылка не опустела. Тогда Веспер встала, покачнулась и, схватившись за спинку стула, хихикнула:

— Вот теперь я и правда пьяна. Стыд-то какой! Прошу тебя, Джеймс, не смущайся. Мне действительно хотелось напиться — и вот пожалуйста! — Она подошла к нему сзади и взъерошила пальцами его черные волосы. — Приходи скорее наверх, — попросила она. — Я безумно хочу тебя.

С этими словами она послала ему воздушный поцелуй и удалилась.

А потом они целых два часа занимались любовью — медленно, нежно. К ним вернулось то состояние счастливой влюбленности, которое Бонд уже не надеялся обрести вновь. Разделявшие их скованность и подозрительность, казалось, бесследно исчезли; слова, которые любовники шептали друг другу, вновь были чисты и правдивы. Между ними не осталось и тени недоверия.

— А теперь иди, — приказала Веспер, когда Бонд уже почти задремал в ее объятиях.

Словно желая взять свои слова назад, она еще крепче обняла его, лепеча нежности и прижимаясь к нему всем телом.

Когда Бонд наконец встал и склонился над девушкой, чтобы поправить ей волосы и поцеловать на ночь, она протянула руку к выключателю и зажгла свет. В глубоких синих глазах Веспер стояли слезы, когда она притянула к себе его голову и осторожно поцеловала в губы. Потом она отпустила его и снова выключила свет.

— Спокойной ночи, любимый, — прошептала она.

Бонд наклонился и поцеловал ее в щеку, ощутив губами соленый вкус ее слез.

Он подошел к двери и оглянулся.

— Спи спокойно, дорогая, — промолвил он. — Не тревожься, все будет хорошо.

Он тихо закрыл за собой дверь и с тяжелым сердцем отправился в свой номер.

Утром хозяин гостиницы принес ему письмо.

Мсье Версуа ворвался в комнату Бонда, держа конверт в вытянутой руке, будто тот жег ему пальцы:

— Случилось ужасное. Мадам…

Бонд мигом соскочил с постели и через ванную бросился в соседний номер, но дверь оказалась заперта. Он подергал ее, вернулся к себе в комнату и метнулся в коридор, мимо испуганно отшатнувшейся горничной.

Дверь номера Веспер была открыта. Комнату заливал солнечный свет, проникавший сквозь ставни. Из-под простыни виднелись только черные волосы девушки. Под тканью вырисовывалось прямое, застывшее, точно каменное изваяние на гробнице, тело.

Бонд упал на колени и сорвал простыню.

Веспер спит. Ну конечно, просто спит!

Ее глаза были закрыты. Дорогие черты ничуть не изменились. Она выглядела точно такой, как всегда, и все же… И все же в ее облике появилась странная безмятежность. Ни единого движения, ни пульса, ни дыхания. Да. Она не дышала.

Чуть позже вошел хозяин, тронул Бонда за плечо и указал на пустой стакан на столике возле кровати. На дне остался белый налет. Рядом лежали книжка Веспер, пачка сигарет, спичечный коробок и разные дамские мелочи — зеркальце, помада, носовой платок. А на полу валялся пустой флакончик из-под снотворного, который Бонд видел в день приезда в ванной.

Агент 007 поднялся и постарался взять себя в руки. Хозяин по-прежнему протягивал ему письмо, и он наконец взял конверт.

— Пожалуйста, поставьте в известность комиссара полиции, — велел Бонд. — Я буду в своем номере, если ему понадоблюсь. — И он с невидящим взором отправился к себе, даже не оглянувшись.

Очутившись в номере, он присел на край кровати, повернул голову к окну и стал смотреть на безмятежное море. Потом перевел взгляд и отрешенно уставился на конверт. На нем крупными округлыми буквами были выведены всего два слова: «Pour Lui»[90].

В голове мелькнула мысль, что Веспер, вероятно, попросила разбудить ее пораньше — специально для того, чтобы не он обнаружил ее первым.

Он перевернул конверт. Еще совсем недавно ее горячий язык провел по клейкой полоске, чтобы запечатать письмо.

Бонд невольно содрогнулся и вскрыл конверт.

Письмо оказалось недлинным. Задержавшись на первых строках, он быстро пробежал глазами остальное. Дыхание с шумом вырывалось из его ноздрей.

Потом Бонд отшвырнул листок прочь от себя, точно скорпиона.

«Дорогой Джеймс, — так начиналось письмо. — Я люблю тебя всем сердцем. Надеюсь, ты тоже, читая сейчас эти строки, еще любишь меня, потому что через мгновение твое чувство умрет. Так давай же попрощаемся, дорогой, пока еще мы любим друг друга. Прощай, мой милый!

Бонд отшвырнул письмо. Машинально стиснул пальцы. Тут же резко сжал виски кулаками и вскочил. Несколько секунд глядел на безмятежное море в окне, потом громко и непристойно выругался.

Глаза наполнились слезами, но он сразу же вытер их.

Надел рубашку, брюки, с решительным неприступным видом спустился вниз и заперся в телефонной кабинке.

Заказав разговор с Лондоном, он принялся хладнокровно сопоставлять в уме факты, почерпнутые из письма Веспер. Все сходилось. Нашлось объяснение всем смутным подозрениям и странностям последних четырех недель, которые он бессознательно фиксировал, хотя разум отказывался их признавать.

Теперь он видел в Веспер только шпионку. Их любовь и его скорбь были загнаны в дальние закоулки памяти. Возможно, когда-нибудь он снова вытащит свои чувства на свет божий, бесстрастно изучит, а потом затолкает обратно вместе с прочим сентиментальным хламом, о котором благополучно забыл. В настоящий момент он помнил только о том, что она предала свое ведомство и свою страну и нанесла им немалый урон. Как профессионала сейчас его занимали лишь последствия: раскрытые легенды, над созданием которых люди работали годами; наверняка взломанные противником шифры; утечки из самого сердца того подразделения, что непосредственно занималось внедрением агентов на территорию Советского Союза.

Все рушилось. Бог знает как, но порядок должен быть восстановлен.

Бонд заскрипел зубами. Внезапно ему припомнились слова Матиса: «Вокруг полно настоящих злодеев». И еще: «А как насчет Смерша? Лично мне совсем не по душе, что эти парни разгуливают по всей Франции, убивая каждого, кто, по их мнению, является предателем по отношению к их хваленой политической системе».

Бонд горько усмехнулся: быстро же правота Матиса и несостоятельность его собственных досужих умствований получили свое подтверждение.

Пока он, Бонд, годами играл в индейцев (да, Ле Шифр подобрал безупречное определение!), настоящий враг действовал спокойно, хладнокровно, без лишнего геройства, прямо у него под боком.

Неожиданно в его воображении возникла Веспер, идущая по коридору с документами в руках. Пока он, крутой тайный агент с двойными нулями, беспечно колесил по миру, играя в индейцев, противник получал все на блюдечке с голубой каемочкой.

Бонд вонзил ногти в ладони. От стыда его прошиб холодный пот.

Что ж, еще не поздно. Вот она, главная мишень. Отныне он займется Смершем. Без Смерша, убийственного орудия возмездия, МВД — всего лишь кучка жалких продажных агентов, не хуже и не лучше, чем в любой другой разведке.

Смерш — это бич. Будь предан, служи исправно или умри. Даже не сомневайся, тебя неминуемо выследят и убьют. Такова суть всей русской машины. Она основана на страхе. Для них безопаснее идти в наступление, чем сдаться. Лучше переть прямо на врага, надеясь избежать пули. Сдайся, дрогни, предай — и пуля тебя настигнет наверняка.

Но отныне он объявляет войну той руке, что держит хлыст и пистолет. Делами разведки пусть занимаются маменькины сынки. Пускай себе шпионят вволю, пускай охотятся за шпионами. Он пойдет дальше, он выступит против той силы, которая заставляет людей становиться шпионами.

Зазвонил телефон, и Бонд снял трубку.

Он разговаривал со своим связным — единственным человеком в Лондоне, которому мог звонить из-за границы. И только в случае крайней необходимости.

Бонд тихо проговорил в трубку:

— У телефона ноль-ноль-семь. Говорю по линии открытой связи. Непредвиденное обстоятельство. Вы слышите? Немедленно передайте информацию. Тридцать-тридцать была двойным агентом. Работала на красных… Да, черт возьми, я сказал «была»! Эта сучка подохла.

Отдельном зале (фр.). — Здесь и далее примеч. пер.

Ведущего (фр.).

Благодарю вас, мсье Ксавье (фр.).

Благодарю вас, мсье президент (фр.).

Гардеробщику (фр.).

Малолитражный автомобиль британского производства.

В середине ХХ века зеленые пластиковые козырьки, защищавшие глаза от яркого электрического света, были популярны у работников издательской сферы.

Орган французской военной разведки до 1940 года, чьим названием и позже обозначали разведслужбы Франции.

«Желтая лента» (фр.).

«Закон о закрытии домов терпимости и усилении борьбы с сутенерством» (фр.).

Дома свиданий (фр.).

Лицо без гражданства.

Сорт темного французского табака.

Бензедрин — наркотическое вещество, в середине ХХ века продававшееся в аптеках в качестве противоотечного средства.

Foreign Office (англ.) — Министерство иностранных дел Великобритании.

«Враг слушает» (фр.).

Популярный французский музыкальный ансамбль (1941–1985).

Старого порта (фр.).

Час аперитива (фр.).

Лично я обожаю «сухой»… И непременно с «Гордонсом» (фр.). «Гордонс» — известная марка английского джина.

Согласен, Дэйзи. Но знаешь, лимонная цедра… (фр.)

Коньяк с водой (фр.).

Шелк-сырец (фр.).

Плоская военная сумка.

Хоги Кармайкл (1899–1981) — известный американский композитор, певец и актер.

Парадного входа (фр.).

Что ж, удачи (фр.).

Вот дерьмо! (фр.)

Проклятые (фр.).

Красное и черное (фр.).

Вариант ставок пятьдесят на пятьдесят: чет — нечет, красное — черное и т. д.

Служителю (фр.).

Да, мсье (фр.).

Не стоит совокупляться с мухами (фр.).

Vesper — вечер (лат.).

Телячьи почки (фр.).

Картофельным суфле (фр.).

Земляника (фр.).

Бифштекс (фр.).

Беарнским соусом (фр.).

Артишоки (фр.).

Гениально! (фр.)

«Башмак» (сабо, шуз) — специальный деревянный ящик для карточных колод, напоминающий деревянный башмак (сабо).

Имеются в виду владельцы известной американской химической компании.

Дамы и господа, ставки сделаны. В банке пятьсот тысяч (фр.).

Банк сделан (фр.).

Нет (фр.).

Девять очков (фр.).

И семь (фр.).

В банке миллион (фр.).

Принимаю (фр.).

В банке два миллиона (фр.).

Баккара (фр.).

Повесть Джона Стейнбека (1937).

В банке четыре миллиона (фр.).

Семь у банкомета. И пять (фр.).

В банке восемь миллионов (фр.).

Ставка сделана (фр.).

План Маршалла — разработанная государственным секретарем США Джорджем Маршаллом программа помощи Европе после Второй мировой войны. Наибольшая поддержка была оказана Великобритании.

В банке тридцать два миллиона (фр.).

Извините, мсье. Ваша ставка? (фр.)

Прошу прощения, мсье Бонд! (фр.)

Раз (фр.).

Два (фр.).

Три (фр.).

Четыре (фр.).

Пять (фр.).

Шесть (фр.).

Семь (фр.).

Игра продолжается (фр.).

Девять. Выиграло красное, нечет, низ (фр.).

Восемь очков (фр.).

И девятка (фр.).

В банке десять миллионов (фр.).

Пуля с надрезанной оболочкой при попадании в мягкие ткани расширяется и наносит гораздо б́ольшие повреждения.

Прообраз фототелеграфа, изобретенный французом Эдуаром Беленом.

Мф., 6: 34.

«Жизнь в розовом свете» (фр.) — знаменитая песня Эдит Пиаф.

Для эпатажа обывателей (фр.).

Давай! (фр.)

Отрезай! (фр.)

Быстрее (фр.).

Ну! (фр.)

Морис Торез (1900–1964) — деятель французского рабочего движения, с 1930 года генеральный секретарь французской Коммунистической партии.

Иносказательное название Библии.

Trou-sur-Mer — пародия на французские названия курортных городков, буквально: Дыра-на-Море.

«Гостиница „Запретный плод“. Морепродукты, жареная рыба» (фр.).

Хозяйка (фр.).

Меланхолию под влиянием алкоголя (фр.).

«Для него» (фр.).