© Е. Е. Сапогова, 2017

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2017

Хотя бы раз в жизни любой взрослый человек сталкивался с необходимостью написать или рассказать кому-то фрагменты своей автобиографии. Из чего состоит наш жизненный путь, каким он был или должен был бы быть, что и как рассказать о себе, мы обдумываем в очень разных ситуациях: когда при поиске работы пишем curriculum vitae; когда при знакомстве хотим произвести на кого-то необходимое впечатление; когда читаем чужие биографические тексты (даже романизированные); в хронотопах больничных палат или вагонных попутчиков, слушая квазибиографические личные истории («Навру с три короба – пусть удивляются…», как писал Ю. И. Визбор); и даже когда читаем чужой некролог, листаем «светскую» прессу или обращаемся к справочникам «Кто есть кто?».

Автобиография в широком смысле слова – это текстовая идентификация жизненного пути личности, самоописание, выстроенное на канве определенных жизненных событий, свидетелем или участником которых был человек, являясь сверстником определенных поколений и проживая жизнь в определенных временных и пространственных рамках. Фактически, любая жизнь, изложенная устно или написанная на бумаге, становится текстом, а текст – своеобразным литературным продуктом, подчинённым определённым правилам и ориентированным на социальные задачи.

Интроспективно-рефлексивная природа автобиографирования, принципиальная неустранимость «Я» автора из любого повествования («Я» выступает и как предмет и как способ повествования) является интересным предметом для психологического анализа. Это аутентичный и семантически полноценный материал для анализа жизненной истории личности. В свое время Г. Райл обратил внимание, что человеческое сознание способно «смотреть» и «видеть», но лишь последнее становится основой автобиографирования. В книге Р. Пэскала «Design and Truth in Autobiography» был аргументирован тезис, что автобиография – это не только реконструкция автором своего прошлого, но одновременно и его интерпретация, обусловленная задачами самопознания, самопрезентации, саморазвития и демонстрирующая другим систему жизненных ценностей и идеальный образ «Я» рассказчика.

Под влиянием постмодернистской теории, лингвизировавшей психологический анализ автобиографий и превратившей их в «словесный артефакт», вопрос о правдивости или исторической достоверности содержания личного нарратива почти не ставится. Полагается, что автобиография есть не что иное, как специфический «Я-дискурс», позволяющий получить контекстуальную и ситуативную информацию о текущем отношении рассказчика к своему жизненному опыту и событиях своей жизни, а исследовательские акценты переносятся на текстовые характеристики рассказа о себе и на взаимодействие, конвенции между участниками коммуникации.

Иногда сложно отказаться от идеи видеть в автобиографическом нарративе прямое сходство с исповедью, мемуарами, в которых человек конструирует, закрепляет и выговаривает собственную сущность и тем самым, среди прочего, познаёт себя-подлинного. Тем не менее, между ними есть некоторая разница.

Если автобиография может рассматриваться как повествование об обстоятельствах и событиях прожитой к данному моменту времени жизни, то исповедь обычно «выхватывает» из неё лишь один ключевой момент, одну сторону, представляющую для рассказчика субъективную значимость (об этом одним из первых заговорил И. Г. Гердер). Неудачное действие, проступок, промах, ошибка выбора, даже просто драматическое стечение обстоятельств, которые накладывают отпечаток на дальнейшую жизнь человека, лишая её экзистенциальной полноты и бытийной радости, косвенно присутствует в исповеди, постоянно требуя возвращения к обсуждению, покаянию, оправданию, прощению. Иногда это становится результатом столкновения двух значимых на конкретный момент жизни желаний, ценностей, обретений. Будучи пойманным в паутину трудного, экзистенциально окрашенного выбора, человек часто не думает о дальних последствиях совершаемого и впоследствии на долгие годы оказывается в неудовлетворяющих его, а порой и вовсе трагических обстоятельствах. Консультирующий психолог нередко имеет дело именно с исповедальной стороной автонаррации, хотя понимание проблем клиента требует содержательно более полного изложения им и других обстоятельств своей жизни.

Автобиографический нарратив, в принципе, отличается и от мемуаров, которые ориентированы преимущественно на внешнесоциальную сторону жизни личности – на упоминания о том, как она участвовала в значимых общественных событиях, с кем из знаменитостей современности встречалась, что выдающегося совершила, на что повлияла и пр. Здесь наверняка неизбежны социальное декорирование, передергивание фактов, смещение акцентов, гиперболизация случайных деталей. Автобиография же предполагает акцентирование подлинной внутренней жизни человека, его развития и становления именно тем, кем и каким он мыслит себя сейчас. В этом плане автобиография всегда есть не просто логическая сцепка жизненных эпизодов, но некое смысловое единство, принятое личностью и характеризующее её. Автобиографией человек действительно хочет высветить что-то значимое о себе и своей «авантюре саморазвития» (Э. Фромм).

Вероятно, есть смысл различить также записанный автонарратив и от традиционно понимаемых дневниковых записей, также выполняющих функцию общения субъекта с самим собой, хотя это различие уже не носит столь принципиального характера. Дневниковые записи часто делаются если не с откровенно утилитарной целью («домашние хроники», «записки для памяти», «девичьи альбомы» и пр.), то, как минимум, с внутренней интенцией «оставить себя самого потомкам» как «памятник образу жизни», достойному подражания. Ориентированность на имплицитное «автобиографическое соглашение» с читателем заставляет автора контролировать содержание «дневниковой биографии», исходя из этой цели – и тогда уже нежелательно выглядеть непредусмотрительным, смешным и пр.; всё это должно быть исправлено и скомпенсировано средствами нарратизации, чтобы не «потерять лицо». Да и сам факт записывания автоповествования уже семантически «выпрямляет» его содержание, делает его более социально-нормативным и линейным. Тем не менее, сказанное не исключает написание дневников и в исповедальной форме, «для себя» (именно поэтому на их чтение и/или публикацию часто накладывается запрет на много лет или они уничтожаются самим автором в конце жизни, не доходя до потенциального читателя).

В этом плане автобиографическая наррация, актуализируясь для разных целей, являет собой многоуровневое психологическое образование. И не случайно в последние десятилетия само слово «автобиография» замещается терминами «эго-документы» (ego-documents), «свидетельства о себе» (Selbstzeugnissen), «жизнеописания» (life-writings), «сочинения о своей душе» (le sécrits du for privé), «автодокументы» и пр.

Вообще, сам автобиографический жанр возникает как следствие общественного осознания единичности конкретной жизни, её уникальности. Психологически автобиография больше нужна рассказчику, чем слушателю: она стартует от самой себя и возвращается к себе, замыкается на самой себе, хотя в «середине пути» может фрагментарно в том или ином объёме рассказываться другим.

Мне всегда было интересно, как человек самоопределяется собственными значениями, как создаёт структуру и образы самого себя, как выстраивает концепцию своего «Я» и своей жизни, на каких основаниях начинает считать свой жизненный путь истинным и предназначенным единственно ему.

Несколько лет назад, читая одну из работ О. Э. Мандельштама, я наткнулась на термин «семантическая удовлетворённость», обозначавший своеобразное личностное переживание, возникающее в творческом «проясняющем акте понимания-исполнения». Фактически, он говорил о том, как поэту удаётся «схватить», удержать, обозначить и вербализовать некие непрерывно скользящие во внутреннем плане сознания текучие переживания, мгновенно вспыхивающие и тут же сменяющиеся новыми осознаниями «себя-в-происходящем». И хотя он имел в виду, в первую очередь, поэтическое творчество, такие проясняющие акты принципиально свойственны любому субъекту в актах автобиографирования – они являются одним из способов «схватывания» и фиксации собственной сущности.

Обозначить нечто, дать имя чему-то уникальному, родившемуся глубоко внутри тебя как отклик на бытие тебя и мира вместе – значит дать ему право на жизнь, сделать его достоянием социальных практик, ввести в повседневные дискурсы. Но взаимодействия человека с внешней и внутренней реальностью рождают многочисленные переживания, для которых часто бывает недостаточно усвоенных в социализации обозначений. Особенно это касается экзистенциальных («мойных», «яйных») переживаний (взаимности, отчаяния, откровения, смыслоутраты и пр.), устанавливающих для человека субъективную значимость, внутренний статус неких жизненных впечатлений. Кроме того, далеко не каждый человек в состоянии схватывать эти текучие «состояния себя» (термин М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорского), мгновения самосозерцания, опредмечивать их и выражать словами – иными словами, относиться к себе герменевтически.

Способность к самообозначению – своеобразное свидетельство зрелости личности, ведь очень долго всё то, что человек может отрефлексировать как переживаемое им самим, находит имя вовне и имеет характер «своего-чужого» (термин М. М. Бахтина) – мы как бы «узнаём» свои переживания и – косвенно – самих себя вовне. Но чем более объёмным и разнообразным становится жизненный опыт, чем больше граней обнаруживает взаимодействие человека с разными сферами реальности, чем развитее рефлексия, тем сильнее осознаётся собственное своеобразие и – вместе с ним – необходимость фиксировать себя вовне, обозначать уникальные феномены своего внутреннего мира.

Способность к созданию личностной герменевтики, то есть способность улавливать, дифференцировать и обозначать уникальные события и характеристики своего внутреннего опыта, не соскальзывая к привычным шаблонам и клише, подсказанным социализацией, и образует то, что мы обозначили термином «семиотическая компетентность» личности.

Вполне очевидно, что ее рождает некая внутренняя необходимость говорить о себе, конституировать и верифицировать себя и свою жизнь.

Консультирующие психологи давно заметили, что люди с бóльшим трудом говорят о своём внутреннем опыте, чем о своем поведении или совершенных действиях. И это объяснимо. Для любого субъекта непрерывная континуальность и непосредственно наблюдаемая данность собственного существования очевидна и не требует ни особого подтверждения, ни сколько-нибудь специфического анализа – внутри себя субъекту всегда и так про себя «все ясно». В этом внутреннем пространстве самосознание соотносится только с самим собой и для самоудостоверения ему не требуется никаких других верификаций. Тем не менее повседневные дискурсы полны разнообразных «историй о себе», рассказываемых людьми друг другу, а автобиографирование является одной из весьма распространённых социальных практик. Почему?

В том, чтобы открывать себя для других, есть своеобразная внутренняя потребность, для которой М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорский предложили термин «ментальная необходимость самовыговаривания». Они говорили о ней как о своеобразном тяготении взрослого человека к тому, чтобы эксплицировать собственные внутренние характеристики, «высвечивать» себя для других (М. Хайдеггер), выносить свой персональный опыт в «пространство между» (В. П. Зинченко). Стремление интерпретировать самого себя для других, рассказывая истории о себе, помогает личности верифицировать себя, удостоверять и укоренять своё присутствие в мире путем соотнесения познанной аутентичности с социальными требованиями, темпоральными канонами и принятыми в данных этносах и культурах эталонами и архетипами.

В автобиографировании самовыговаривание получает свою наиболее завершенную форму, а его результатом становится удовлетворяющая рассказчика текстовая идентификация его жизни. Но еще больше автобиографирование необходимо человеку для того, чтобы фиксировать итоги постоянно текущего во внутреннем плане сознания герменевтического процесса индивидуации – построения, складывания собственного самобытного «Я». В нем появляется возможность выделять в непрерывном жизненном пути отдельные, субъективно завершённые фрагменты и придавать им смысл, тем самым постепенно охватывая процессом осмысления всё больший объём собственного жизненного пути.

Семиотическая компетентность позволяет не только систематизировать и упорядочивать эпизоды жизненного опыта, но и создавать новые субъективные семантические единства, новые смысловые синтагмы, отражающие пристрастное отношение человека к собственной жизни. Тем самым автобиографирование выполняет жизнетворческую функцию, а сама личность «принуждает смыслы существовать через себя» (А. Бадью).

В этом контексте самовыговаривание (автонаррация) может быть понято как частный вариант более широкого психологического феномена – «заботы о себе» (термин М. Фуко). В идею «заботы о себе» входит всё то, что человек способен отрефлексировать как необходимое именно ему, совершаемое исключительно «ради самого себя» – и не только на уровне поддержания здоровья и жизнедеятельности, но и для переживания внутреннего благополучия, конгруэнтности с миром, для своей самости, в том числе для «жизни духа». Это не просто самосовершенствование, но деятельное отношение к себе и своей жизни, следование добровольно принятому на себя обязательству (внутреннему выбору) такого продуктивного способа существования, который субъект соотносит с собственным пониманием себя, своих возможностей и интенций.

Деятельное отношение к себе и семиотическая компетентность, лежащие в основании самодетерминации и самоорганизации, вполне могут претендовать на то, чтобы считаться специфическими новообразованиями взрослого возраста. Более того, обнаружение этих феноменов во внутреннем плане сознания можно отнести к индикаторам личностной зрелости субъекта.

Семиотическая компетентность отражает также способности человека к построению личностной герменевтики. Мы определяем её как специфическую функцию самосознания (или особый режим работы сознания), посредством которой совершаются процессы самоистолкования, схватывания собственной подлинности (аутентичности).

Личностная герменевтика связана с: 1) изживанием не оправдавших себя, но прочно усвоенных в ранней социализации правил, табу, идей, идентификационных образцов и пр.; 2) экзистенциальной рефлексией уникального опыта проживания жизни, особенно его отклонения от привычных и «ожидаемых» сюжетов и сценариев; 3) нарастающей когнитивной сложностью личности, персональным развенчанием фикционных идей, выработкой индивидуального жизненного стиля, столкновением с такими жизненными событиями и обстоятельствами, для которых не найдено аналогий и клише в семиотических ресурсах первичной социализации; 4) обращением личности к амплифицирующим контекстам существования (духовному, экзистенциальному, метафизическому), позволяющим расширять личностные горизонты и позиционировать собственную жизнь не только на шкале индивидуального, но и на шкале исторического времени.

Герменевтически ориентированное автобиографирование конструирует и конституирует «Я» (порождает его как смысловую систему) путём отбора из непрерывно текущего опыта тех фрагментов, которые что-то для человека значат, говорят о нём самом, детерминируют его поступки и мысли, задевают его чувства, имеют к нему отношение. Одновременно он пропускает, не замечая, отсеивает всё то, что не попадает в индивидуальную область означивания. Рассказывая о себе, субъект сам строит и «схватывает» своё «Я».

Семиотическая компетентность создаёт возможность трансформации фрагментов жизненного опыта в единицы опыта экзистенциального, которые составляют персональный смысловой тезаурус личности.

Жизненный опыт рассматривается в монографии как универсальный комплекс упорядоченных и доступных сознанию воспоминаний, переживаний, представлений и выводов, извлечённых из повседневного существования, а под экзистенциальным – комплекс индивидуально извлечённых и персонально значимых концептов, семантически соотнесённых с самой личностью.

Единицы экзистенциального опыта постепенно, на всём протяжении осмысленной жизни личности, складываются в индивидуальный смысловой тезаурус, в пределах которого личность предпочитает думать и рассказывать о себе и мире. Смысловой тезаурус мы понимаем как индивидуальный комплекс соотнесённых с экзистенциальным опытом значимых концептов, которые насыщены эмоционально личным содержанием и максимально точно соотнесены с рефлексируемыми фрагментами жизни личности и её собственными возрастными и характерологическими особенностями. По определению М. Н. Эпштейна, это срез нашего сознания и видения жизни как целого, куда на равных правах включаются личные и географические имена, термины родства, исторические и календарные события, социальные и профессиональные роли, усвоенные понятия, архетипические конструкции и пр. Почему это так?

Нам всем со студенческой скамьи знакома семантическая диалектика означивания и осмысления, составляющих процесс понимания. Но при обращении к пониманию собственного жизненного пути для человека часто важно не столько обобщённое значение пережитого, сколько само переживание смысла некоего процесса и обстоятельств его достижения, в котором обнаруживаются объяснения, оправдания, преимущества, принятие, удовлетворение, любование, отступления, экзистенциальные находки, надежды, хамартии и другие субъективно насыщенные аспекты жизни.

Они персонализируют жизнеописание, удерживая потенциальность раскрытия личностного смысла в рамке определённой событийности, открывая прежде всего самому рассказчику новые значения и измерения собственного существования и осознания прожитого. Так, к примеру, «война» для конкретного человека предстаёт вовсе не как «конфликт между политическими образованиями, происходящий в форме боевых действий между их вооружёнными силами», а как «холод», «огонь», «стыд», «страх», «боль», «страдание», «бой», «кураж», «злость», «трусость», как «хлеб», «баня», «контузия», «ранение», «письмо», «утрата», «тишина» и т. д.

Именно в этих концептах автобиографической памяти осуществляется своеобразное «микширование» опыта субъективного восприятия реальности с реальностью знаемого, которым задаётся их дальнейшая нераздельность, слиянность. За счёт неё человек принимает своё переживание жизни за знание проживаемой жизни в целом (так, для пережившего блокаду человека «война» – это всегда прежде всего «голод», «утрата близких», «безнадёжность», а вовсе не «бой», «сражение» и т. п.). И тогда каждая единица индивидуального тезауруса (событие текста) есть не столько событие само по себе, сколько нераздельная слитность «Я-в-событии», «Я-этого события».

М. Н. Эпштейн предложил называть такие единицы повествований о себе биограммами, понимая под ними «структурные единицы жизненного целого». Вероятно, основу для этого составила идея Р. Барта о биографемах – Р. Барт, по аналогии с фотографиями, понимал под ними искусственное припоминание, приписываемое любимому автору. Мы вводим понятие «автографема», понимая под ним «событие жизни», которое конкретная личность превратила в «событие текста», преломив его через собственный жизненный опыт, смыслы, ценности, переживания и пр., то есть через фазу «события сознания».

Тезаурус состоит из автографем, которые могут сцепляться в смысловые синтагмы, совокупность которых выстраивает общий жизненный модус (жизнь есть борьба, жизнь есть приключение, жизнь есть страдание…) личности, потенциально реконструируемый из биографического описания. Автографема выступает как превращённая форма индивидуального жизненного факта, наилучшим образом раскрывающая личности самое себя и самобытность её жизни. Это семантически свёрнутый, сжатый микросюжет, ядро которого составлено неким событием, а периферия – оценками, переживаниями, представлениями, образами, домыслами субъекта.

Думая и рассказывая о себе, личность может использовать разные виды автографем: доминирующие, прецедентные, уникальные и альтернативные. Владение всем комплексом биографем и автографем, широта экзистенциального словаря характеризует высокий уровень семиотической компетентности личности, глубину её самопонимания. Рассказывая о себе и своей жизни с разными целями, человек располагает необходимые ему био– и автографемы в определённом временно́м порядке и сцепляет их в потребные ему семантические единства в зависимости от ретро– и проспективной интерпретации, которой подверглись прожитые эпизоды жизни.

Сцепка автографем и создание новых семантических единств при автобиографировании подчиняется собственному смысловому алгоритму (центральной теме, экзистенциальной самоконцепции) личности, связанному с основным экзистенциальным вопросом, на который субъект отвечает собственной жизнью – жизненному модусу. Нам удалось выделить и описать ряд различающихся между собой модусов, которым может следовать личность: «жизнь как процесс постоянных утрат», «жизнь как процесс постоянного приобретения», «жизнь как испытание», «жизнь как долг» и др.

Сказанное очерчивает контекстный и тематический круг авторских изысканий последних лет, отраженный в представленной монографии.

Любой взрослый человек является центром собственной жизни и, осознавая свою единичность и временность/конечность существования в мире, испытывает необходимость закреплять, верифицировать, удостоверять собственное бытие (Мамардашвили, 1996; Мамардашвили, Пятигорский, 1971). Один из возможных путей для этого – конструирование и рассказывание автобиографических и квазибиографических личных историй, совокупно образующих текстовую идентификацию жизни рассказчика.

Автобиографирование выступает как процесс и результат постоянно текущего во внутреннем плане сознания герменевтического процесса индивидуации – выстраивания и фиксации собственного самобытного «Я, часто – в форме гиполепсиса (Ассман, 2004) – беспрерывно продолжающегося внутреннего диалога. В нём человек не просто систематизирует и упорядочивает амплифицированные в смысловом и эмоциональном плане эпизоды жизни, но «принуждает смыслы существовать через себя» (Бадью, 2004), создавая новые субъективные семантические единства (смысловые синтагмы), отражающие его пристрастное отношение к собственной жизни и жизни вообще («Я как субъект собственной жизни»).

Каждая из биографических историй, о чём бы в ней не повествовалось, в своей основе является последовательностью реальных эпизодов прожитой жизни, пристрастно отобранных, семантически обогащенных, наделенных личностными смыслами, отражающих и презентирующих другим текущие представления субъекта о том, что есть «Я» и что есть «моя жизнь». Эти эпизоды очень разнообразны по своему психологическому содержанию. Они могут включать как происшествия жизненного пути и реальные ситуации взаимодействия, так и возникающие по их поводу и вне повода мысли, чувства, ассоциации, впечатления, аллюзии, переносы, литературные прецеденты, воспоминания, образы сновидений, чужие идентификационные образцы и пр. – пережитые или просто заимствованные и впоследствии ставшие неразличимыми от собственного «Я» – «своим-чужим» (Бахтин, 1979, с. 371).

Осуществляемый во внутреннем плане сознания, в процессе повседневной коммуникации или в ходе диалога с консультантом рефлексивно-герменевтический процесс автобиографирования упорядочивает, фиксирует и «высвечивает» (термин М. Хайдеггера) для самого субъекта и его социального окружения результаты самопонимания и рефлексии проживаемой жизни и позволяет субъекту ассимилировать, строить и транслировать вовне приемлемую версию себя. Фактически, в автобиографировании человек, следуя своей «субъективной правде» (Калмыкова, 2012, с. 39), разделяет непрерывно текущий процесс жизни на отдельные завершенные фрагменты и тем самым упорядочивает и осмысляет их, поскольку только конечным эпизодам можно придать смысл, а «что не имеет конца – не имеет и смысла» (Лотман, 1994, с. 417). Потенциально любому вычлененному из опыта «конечному» эпизоду может быть придан необходимый человеку смысл, и, как правило, это приводит к более целостному, «стереоскопическому» восприятию себя и своей жизни, помогает открывать новые пространства самовоплощения.

В научно-психологическом контексте мы предлагаем рассматривать автобиографирование как одну из возможных практических форм «заботы о себе». В идею «заботы о себе» входит всё то, что человек способен отрефлексировать как необходимое именно ему, совершаемое исключительно «ради самого себя» – не столько даже на уровне поддержания здоровья и жизнедеятельности, сколько для переживания внутреннего благополучия и конгруэнтности с миром, для развития своей самости и «жизни духа» (Иванченко, 2009; Петрова, 2009; Пичугина, 2012; Соловьев, 2006; Фуко, 2007). Осознавая своё существование как собственную задачу – «что нам, людям, можно и должно делать с нами самими» (Рорти, 2003, с. 33), – «человек делает себя сам, формирует собственный этос, культивирует в себе субъекта действия» (Лехциер, 2005, с. 55) и, фактически, трансформирует «себя наличного» в «себя иного», руководствуясь при этом собственными целями и представлениями о том, кем он хочет, может и должен становиться.

Как именно человек должен заботиться о себе, познавать себя и созидать свою самобытную целостность, в разное время понимали по-разному. Так, известно, что уже Платон в «Алкивиаде» говорил об «озабочении собой» как о своеобразной «технике себя», связанной, очевидно, с обращением сознания к своему носителю (Бабушкина, 2003; Фуко, 2007). В конфуцианстве концепт «жэнь/человечность» среди прочего содержал важный аспект постоянного «превозмогания себя» на пути самосовершенствования. Сопряженные с ними «очищение» и «собирание души», медитативное отрешение, «досмотр сознания», «рассуждения о делах» и т. п. (Фуко, 1998, 2007; Хоружий, 1998) и сегодня являются распространёнными приёмами психотерапии.

Тем не менее «забота о себе» представляется более глубоким в содержательном плане экзистенциальным концептом, указывающим на необходимость совершения сущностных трансформаций себя и своего бытия вследствие добровольно принятых самообязательств, самостоятельно выбранного проекта жизнеосуществления. Уже в философии стоицизма «ключевой темой ‹…› “заботы о себе” является тема “самодостаточности” и интенсификации связей с собой ‹…› В христианской “заботе о себе” ключевой темой становится спасение от автономии существования-к-смерти, причём преодоление смерти предстаёт именно как онтодиалог с Другим и является экзистенциальным мероприятием» (Соловьев, 2006, с. 12).

В современных философско-психологических изысканиях концепт «заботы о себе» обнаруживается в идеях самоактуализации А. Маслоу, «полюсе субъекта» Х. Плеснера, обретении личностной подлинности через принятие и осуществление смыслов В. Франкла, «не-алиби в бытии» М. М. Бахтина, само=бытности В. И. Слободчикова, «заботливости» и обнаружении конкретных смыслов для текущих моментов жизни в Dasein-анализе М. Хайдеггера, рассмотрении личности как «per se» в персонологии Е. Б. Старовойтенко и В. А. Петровского, «жизнетворчестве» Д.А. Леонтьева, «авторстве жизни» Н. А. Низовских и т. д. Вслед за М. Фуко, Д. А. Бабушкина, обсуждая феномен «заботы о себе», говорит о «поставлении себя перед собственными глазами, узревании себя» и «постановке вопроса о себе: что я есть как я? или что для меня значит быть собой?» (Бабушкина, 2002, с. 51).

С. Мадди, Г. В. Иванченко (2009) связывают «заботу о себе» с личностными выборами «желаемых Я», с «выбором роста» и аутентичностью. В этом же понятийном русле Д. А. Леонтьев вводит идею уровня «индивидуальной онтогенетической эволюции», «меры индивидуального продвижения по пути очеловечивания» (Леонтьев Д. А., 2004). Сходные тезисы лежат также в основе активно развивающейся сегодня позитивной психологии (Клифтон, Рат, 2009; Селигман, 2006; Стайл, 2013; Чиксентмихайи, 2013). Большинство подобных исследований носит экзистенциально-гуманистический характер, поскольку они призваны возвратить «человеческую жизнь, распадающуюся на множество нужд в озабочивающем её мире» к осознанию её «исходной онтологической нужды – подлинно быть» (Соловьев, 2006, с. 138, выделено нами – Е. С.].

В контексте исследований автобиографирования нам наиболее близка исходная теоретическая позиция М. Фуко (2007), рассматривающего «заботу о себе» как своеобразную технологию производства субъективности, стратегию субъективации. Её смысл состоит в том, что человек должен создать собственный модус самообладания, свободно изобрести, построить себя. «Забота о себе» понимается не просто как самосовершенствование, самоинвестирование, стремление к личностному благополучию, счастью или свободе – она есть деятельное отношение к себе и своей жизни, следование добровольно принятому на себя обязательству (внутреннему выбору) такого продуктивного способа существования, который субъект соотносит с собственным пониманием себя, со своей аутентичностью.

Это самоотношение тесно связано с категорией возможного, с движением, а, скорее даже, толканием субъектом самого себя в направлении «желаемого Я» и полагаемых необходимыми стратегий самоосуществления, при котором необходимо преодолевать не столько внешние препятствия, сколько собственную инертность и внутренние противоречия. Кроме того, забота о себе предполагает осознанное принятие на себя личной ответственности за то, как жизнь проживается, и, в конечном счете, за самовоплощённость в ней и удовлетворённость ею. Очевидно, только при этом условии появляются позитивные личностные новообразования, придающие жизни уникальность и устойчивость и позволяющие преодолевать возможные «метапатологии» (Маслоу, 2011) – отчуждение, депрессию, отчаяние, опустошенность и др., так часто характеризуемые как «приметы нашего времени».

Осмысляя в интересующих нас контекстах теоретическую позицию М. Фуко и его последователей (Р. Валантазис, С. Гриффит, Э. Кастелли, Э. Кэмерун, Б. Малина, Д. Пинсент, В. Уимбуш, Т. Шоу и др.), мы предположили, что, создавая и рассказывая автобиографические и квазибиографические истории, субъект конструирует, верифицирует, удостоверяет в них своё «Я», и, фактически, порождает его для себя и других как самобытную смысловую систему.

Изначально это совершается путём пристрастного рефлексивного отбора из непрерывно текущего опыта тех фрагментов, которые, как кажется, «имеют к нему отношение», «задевают его за живое», прямо или косвенно отвечая на какой-то сущностный вопрос, заданный личностью самой себе. В момент такого активного вопрошания зарождаются смыслы, которые, как говорит А. Бадью, принуждены существовать через субъекта, являясь продуктом его активности (2004, с. 53).

Иногда даже возникший ответ, вроде бы, опережает вопрос и тут же распахивает субъекту новый горизонт вопрошания, который ранее не попадал в фокус внимания («Почему я вдруг обратил на это внимание?», «Почему это для меня важно?», «Почему это произвело на меня такое сильное впечатление?», «Что это меняет для меня?», «Смогу ли я теперь этим пренебречь?»). Думается, здесь уместно процитировать известные слова М. М. Бахтина: «Смыслами я называю ответы на вопросы. То, что ни на какой вопрос не отвечает, лишено для нас смысла» (1986, с. 350). Продолжая эту мысль, отметим, что смысл, необходимый человеку «здесь-и-теперь», начинает «проглядывать» из ситуации, схватывается через соответствующий фрагмент опыта и становится поводом для рефлексии и/или амплификации.

При этом референциальный жизненный случай, уходя в прошлое личности, покидает поле реальности, но становится актуальным событием индивидуального сознания, ментальной единицей. Биографическая канва, которую наряду с другими сущностными «Я-событиями» он пополняет, ещё очень привязана к реальным референтным происшествиям жизни, верифицируется самой хронологической последовательностью жизнеосуществления, но её составляющие на пути «от события рассказа к событию рассказывания» (М. М. Бахтин) уже начинают трансформироваться в ментатив, чтобы впоследствии стать (или не стать) нарративом (Кузнецов, Максимова, 2007).

Иными словами, фактология и конкретика жизненного происшествия «Кто? – Что? – Где? – Когда?» трансформируется в «Что это означает для меня? – Возможно ли это и почему? – При каких условиях это происходит? – Чем это подтверждается? – Каковы здесь возможные варианты? – Каковы могут быть альтернативы этому?» события сознания, а позже, если это будет нужно, в «Может ли это что-то значить для кого-то, кроме меня? – Как именно это должно характеризовать меня для других? – Совпадает ли и насколько это с тем, что я хочу рассказать о себе другим? – Могу ли я представить это чем-то иным? – Как мне рассказать это, чтобы предстать перед другими необходимым мне образом?» события текста.

Субъект волен включать в своё жизнеописание одни события, исключать другие, искажать или подменять смысл третьих и даже вообще включать в текст нечто, что в его собственной жизни не происходило, но, в принципе, могло бы в ней быть или случилось где-то «рядом», но было пережито как «своё». И тогда события «происходят», если субъект строит рассказ о них, руководствуясь определёнными смыслами и целями, и «не происходят», если он не желает принимать их во внимание, не имеет намерения распаковывать хотя и очевидные для него, но не угодные ему значения. Таким образом, биографическая наррация легитимизирует некие события в индивидуальном бытии человека и даже придаёт заимствованным и выдуманным и включённым в неё (а, стало быть, значимым для данной личности) событиям если не онтологический, то хотя бы ментальный и нарративный статус. Таким образом, в автобиографической истории «факты не даны нам, а, скорее, взяты нами» (Бабина, 2007, с. 67).

Поскольку полностью игнорировать биографическую канву при создании автонарратива сложно (у человека всегда есть определённый возраст, известное другим место жительства, профессия и пр. и есть живые свидетели его жизни и поступков), она образует «внешний слой», своеобразную «границу» между реальностью и ментальностью личности. Здесь закрепляются смысловые «Я-этого события» и создаётся приемлемая схема повествования о них. Усмотрев нечто сущностное в своей жизни, человек намеренно удерживает подобные эпизоды в фокусе сознания, не давая им стереться или вытесниться новым опытом. Для этого они маркируются соответствующим переживанием, регулярно воспроизводятся в автобиографической памяти («Столько лет прошло, но я помню, как сейчас…», «Всё это и сейчас стоит перед глазами…», «Я не смогла забыть, как…», «С годами не забылось только это…», «Многое уж забыто за давностью лет, но вот это врезалось в память…»), вербализуются и нарратизируются, превращаясь тем самым в события текста.

Эволюция значимого фрагмента опыта от «происшествия реальности» через «факт осознания» к «событию текста» составляет, как думается, внутреннюю логику и назначение процесса автобиографирования. В этом плане оно становится областью трансформации жизненного опыта в опыт экзистенциальный. Кроме того, сама диалектика «ментатива-нарратива» косвенно подтверждает тезис о диалогичной природе человеческого сознания: они становятся двумя разными способами её реализации: способом воспоминания/описания (нарратив) и способом размышления/объяснения (ментатив) (Кузнецов, Максимова, 2007, с. 61–62).

Обсуждая сущность процесса автобиографирования, нельзя не заметить, что оно выступает областью «срастания» трёх зон – действительности, ценности (как духовной цели личности по верному определению Г. Риккерта) и смысла – и соединяет в себе три соответствующих им герменевтических процесса – объяснение, понимание и истолкование (Риккерт, 1998).

Герменевтическая работа над жизненным эпизодом, насыщенным личностной ценностностью, позволяет извлечь из пережитого (или приписать ему) своеобразные «сигнальные», ключевые смыслы/маркеры, которые важны именно для данного человека, что-то говорят о нём самом, характеризуют его поступки и мысли, порождают его чувства и оценки. В рамках таких самоинтерпретаций, как думается, устанавливаются фундаментальные смысловые связи «Я-Мир»: из огромного разнообразия случаев, происшествий, воздействий и пр. личность формирует свой «круг значимого», конструирует свой внутренний мир, в котором действуют выявленные им закономерности и принципы.

Постепенно человек начинает воспринимать этот круг как то, что и составляет его жизнь и начинает верить в то, что она подчиняется этим принципам и закономерностям. Таким образом, создаются индивидуальные установки, настройки сознания, превращающиеся в своеобразные «мерки»/принципы и законы, с которыми субъект начинает подходит к реальности и реализует свою самобытность.

Каждый новый жизненный эпизод, амплифицированный и трансформированный личностным смыслом, встраивается в комплекс уже отобранных ранее тем же способом и нарратизированных жизнеописаний, некоторые из которых превращаются в самоапокрифы и при необходимости транслируются вовне. Такие апокрифы представляют собой нечто важное, достопамятное для человека – идею, событие, воспоминание, реликвию и т. д., через которые, полагая их сущностными «метками» своей жизни, он считает необходимым опосредованно, метафорически, нарративно раскрываться другим людям.

Входя во внутреннее пространство субъекта, любой биографический эпизод в разные моменты жизни может оказываться как на центральной, системообразующей позиции в личной истории, так и на периферической, оставаясь практически всегда доступным сознанию как «строительный материал» жизнеописания и самоидентификации. Создаваемые из него автонарративы могут использоваться для трансляции вовне того образа самого себя, какой необходим субъекту «здесь-и-сейчас». В первом случае, став «ядром» жизнеописания, некий эпизод трансформирует остальные, подчиняя их своему содержанию; от него идёт своеобразная «когерентная волна», устраняющая противоречия между содержанием «ядра» и «периферии», стирающая возможные логические рассогласования между нарратизируемыми эпизодами. Во втором случае некий эпизод останется относительно автономной образно-смысловой конструкцией, способной «подкрепить» собой любое актуальное «ядро» автобиографии, стать его «удостоверяющим фоном» или когда-то превратить в «ядро» нового повествования о себе.

Анализируя личные истории, легко заметить, что в качестве «носителей» смыслов и индивидуальных метафор выступают разнородные ментальные «единицы»: реальные жизненные эпизоды (некоторые случаи, происшествия), яркие персональные переживания, отдельные идеи и мысли, которые человек считает «своими», факты значимого взаимодействия с другими, воспоминания, образы сновидений, усвоенные культурные прецеденты, ассимилированные идентификационные образцы, семейные апокрифы и т. д.

Будучи в той или иной мере обобщенным и упорядоченным, комплекс этих «единиц» отражает и определяет принятую субъектом внутреннюю логику организации его жизни, выведенные им для себя принципы поведения и деятельности как распорядителя и автора собственного жизненного ресурса. Эта смысловая система фактически является личным ответом человека на один из главных вопросов существования – «зачем он делает то, что делает».

Если в консультировании задать этот вопрос напрямую, вряд ли можно получить достоверный однозначный ответ, но анализируя личные истории, можно уловить ту или иную «жизненную логику» респондента, отражающую суть его способа «заботы о себе». Отдавая себе отчёт в некоторой условности предлагаемых теоретических конструкций, мы попытались выделить возможные системообразующие смысловые единицы «Я» («ядра»), возникающие как результат герменевтической активности субъекта.

Для этого мы содержательно развернули предложенную Д. А. Леонтьевым классификацию ответов на вопрос «зачем я делаю то, что делаю» (Леонтьев Д. А., 2004), опираясь на материал накопленных нами в консультативной практике личных историй. Остановимся кратко на вариантах персональных экзистенциальных логик.

1. Функционально-гомеостатическая жизнь («Живу, удовлетворяя свои потребности»): человек сводит жизнь по преимуществу к распознаванию своих потребностей и «сканированию» реальности на предмет их объективации и удовлетворения. Своими чувствами и действиями он откликается на регулярно вспыхивающие первичные (витальные) и вторичные (достижения, аффилиации, доминирования, защиты и т. д.) потребности, находя смысл в поиске и/или изобретении способов их удовлетворения. Системообразующая смысловая единица – «поддержание “психологического гомеостаза”» как некоторого условного равновесия между «внутренним» и «внешним». Взаимодействия человека с миром при такой ориентации сужаются до тех аспектов реальности, в пределах которых могут быть удовлетворены и объективированы потребности, но она всё же оставляет некоторый простор для «самосозерцания» в моменты, когда равновесие кажется достигнутым. Кроме того, такой модус жизнеосуществления и сам по себе может приводить к непредсказуемым результатам, принципиально способным «распахнуть горизонт». Такая жизнь, может быть, и не является высоким образцом активности или творчества, но вполне способна создавать чувство удовлетворённости и гармонии со средой. Ниже приведены фрагменты автобиографических текстов, иллюстрирующих, на наш взгляд, ориентированность на такой способ организации собственной жизни:

«В моей жизни, может быть, ничего особо интересного и нет – нормальная жизнь, как у многих. Идёт себе, как идёт, как лодка на волнах: попала на препятствие – приостановилась, преодолела, течение убыстрилось и стало свободным – прибавила скорость… Каждый день ведь человеку что-то нужно – есть, пить, работать, покупать или ремонтировать, воспитывать детей, ухаживать за стариками… Тебе нужно, и ты просто делаешь. Потом снова что-то нужно – вот и ещё день, год, жизнь. День за днём ты делаешь то, что необходимо. Наверное, так жизнь устроена, сама ведёт. Так и мой отец жил, и дед. Помню, если деду ничего не надо было, он не искал приключений на свою голову, не носился, высунув язык, в поисках, чего бы ещё сделать, за что взяться, и не занимался самокопанием, правильно он живёт или нет. Он просто знал, как ему жить. Я вспоминаю, как он сидел на лавочке, опирался на палку и курил самокрутку – до самой смерти не признавал покупных сигарет, покупал махорку. Потом вставал, шёл нарубить дров, воды принести, чинил что-нибудь или ставил чугунок с картошкой или крупой в печку, подметал избу, копался на огороде. Ещё читал по необходимости книжку или газету, ходил к соседу в шахматы сыграть, в клуб – кино посмотреть, очень редко ездил к фельдшеру или в город в магазин. Он никогда ни на что не жаловался, не суетился, вообще не интересовался ничем лишним, наверное, считал, что многое в этой жизни просто не имеет к нему никакого отношения. И не занимался пустопорожними разговорами о смысле жизни – для него смысл и был в том, чтобы сделать то, что ему надо…» (Андрей К., 63 года).

«Мы же все родом из “совка”, а в “совке” всем всего не хватало, всегда что-нибудь да было нужно. И я привык, что всё время прислушиваешься к себе, чего ещё нужно, чего не хватает, и оперативно искать, где достать. Неважно что – колбасу, стиральный порошок, туалетную бумагу или подписку на хорошую книгу, билеты в театр или путёвку в санаторий… Полжизни мы все, наверное, пребывали на стартовой позиции – углядеть, где можно что-то достать, пусть даже впрок. А увидел, что что-то «дают», мгновенно изготовился и взял. На другое и жизни не хватало, в основном стремились «жизнеобеспечиться». Да и зависти было много, часто хотелось того же, что у других – югославский мебельный гарнитур, чешскую люстру… Вот, может, и не надо было даже усилия тратить на это, не так уж оно и нужно было… Но нет, хотелось, как говорится, чтобы и мне – «по потребностям», раз уж от меня – «по способностям». Сейчас жизнь другая, конечно, потребности стали другие – уже не колбаски копчёной на праздник прикупить, а новый айфон или автомобиль понавороченнее, а старые жизненные привычки не меняются. Мне и сейчас важно, чтобы моя семья ни в чём не нуждалась, чтобы у детей и внуков, как говорится, всё было, как у всех, а то и лучше, а остальное – подождёт до лучших времён… Не в этой жизни, видно…» (Юрий И., 59 лет).

2. Индуцированно-императивная жизнь («Живу так, потому что жизнь заставила»): человек делает нечто и «жертвует» этому жизнь, поскольку для этого был или есть сильный стимул, индуцирующий, вменяющий определенное поведение и действия, фактически, ограничивающий возможность личного выбора. Речь идёт о случаях, когда что-то, происшедшее вне человека или, по крайней мере, не по его выбору, желанию и не вследствие его собственных действий, вынуждает его жить именно так, а не иначе (например, инвалидность, статус беженца, уход за тяжело больным близким человеком и т. п.). Системообразующая смысловая единица – почти кантовская: «делать, что должно, и будь, что будет». Поскольку здесь присутствует «экзистенциальное принуждение» (Гингер, Гингер, 2001) и даже самопринуждение, человек вынужден ограничивать свою жизнь, подчинять её неизбежной необходимости делать нечто, даже если это ведёт к «уносимости в “никтовость”», по М. Хайдеггеру, добровольному отказу от вызовов и альтернатив жизни и даже – к смыслоуничтожению. Попадая в подобную ситуацию, человек, по И. Ялому, заключает повседневный мир «в скобки», сознательно уводя себя от соблазнов выбора.

«Конечно, я по молодости разве думал, что на всю жизнь останусь простым работягой? Я ведь после школы в техникум хотел поступать, а мать так даже про институт думала. Я школу хорошо закончил, физика, математика у меня всегда хорошо шли, черчение любил… Думал, инженером на заводе буду, в город уеду… А потом батька по пьяни зимой замёрз, когда из райцентра пешком возвращался, и матери пришлось помогать младших поднимать. Ведь родная кровь – не бросишь. Я мать сильно любил, ревновал даже, не хотел, чтобы она другого мужика вместо отца в дом приводила, чтобы сёстры его папой называли… Ей, когда я восьмилетку-то закончил, а батя умер, всего 34 года было, а нас у неё – четверо. Так стал к ней захаживать один, замуж звал, не побоялся такую ораву ртов себе на шею повесить… Но я прямо сам не свой был, отговаривал мать, “скандалы скандалил”, с мужиком тем пару раз сильно подрался, хоть и мальцом был, один раз вообще чуть до поножовщины и тюрьмы дело не дошло… Но по малолетству моему обошлось. Теперь-то я понимаю, что тот мужик незлобивый был, да и матери с ним неплохо было бы… Но сейчас уж ничего не исправить.

Короче, матери, чтобы она того мужика отвадила, я поклялся, что буду помогать ей сестёр на ноги поставить… Вот так и вышло, что после школы я остался в посёлке, на автобазу устроился. Я, в отличие от мужиков постарше, не пил, машины хорошо понимал – слушались они меня, в ремонте многое понимал, мог управлять и трактором, и комбайном… В те годы там и заработки нормальные были, а по молодости большие деньги, сами знаете, рождают большие надежды… Но я всё до копейки матери нёс, как обещал. Сёстры выросли, выучились в университетах, замуж повыскакивали и разъехались кто куда – младшая даже в Германии сейчас с мужем живёт, в Дюссельдорфе. Дети у них… А я так бобылём и остался… Были у меня женщины, конечно… но я то дом строил, то на машину копил, то девчатам в город деньги посылал, пока учились, потом мать болела, зарабатывать на лечение было нужно… так как-то и не собрался жениться. С матерью до её последнего вздоха был… Вот Вы и спрашиваете… жизнь… Да не было никакой такой жизни у меня. Как судьба заставила – так и прожил, а сейчас уже поздно что-то менять» (Герман, 65 лет).

3. Стереотипно-нормативная жизнь («Живу так, как принято»): человек «плывёт по течению» – не выходит своей жизнью за границы воспроизведения «классических» схем и стереотипов, усвоенных в социализации и очерчивающих общепринятый вариант жизненного пути. Системообразующая смысловая единица – «следовать заданному образцу». Это – довольно экономный способ жизни, который, как кажется, обеспечивает достижение социально одобряемых результатов при простом следовании нормативу, образцу, испытанному многими поколениями.

«Ну, особо-то и рассказывать нечего. Кажется, мне ещё до рождения было предначертано жить определённым образом, вся жизнь – как исполнение обязательного ритуала. Моя семья ведь принадлежала к определённому кругу, сильно отдалённому от всех остальных людей. В этом кругу все девочки кончали «свою» школу, в которой не было случайных детей, учились музыке и рисованию, кончали филфак или иняз, выходили замуж за сыновей друзей наших родителей или приятелей наших братьев из того же узкого круга, ездили отдыхать в закрытые санатории, делали покупки в закрытых магазинах, одежду шили в мастерских на заказ… Я точно знала всю иерархию отношений, что и когда надо говорить и делать, кого и как принимать, с кем водить дружбу, что и куда надевать, когда и сколько рожать детей, чего не хотеть и не просить… Это потом всё рухнуло, а в те годы вся моя жизнь казалась выверенной по линеечке…» (Маргарита Ш., 81 год).

«Да у нас все так живут, так уж заведено. Из детсада – в школу, из школы – кто на ферму, кто на комбинат. Редко кому удаётся вырваться в город, хотя многие стремятся: замуж выходят абы за кого, на любую работу идут, лишь бы сюда не возвращаться, годами в общежитиях мучаются. А здесь всё по старинке, как в советские времена повелось – как говорится, где родился, там и пригодился. Все рано выходят замуж – за соседских парней, кто меньше пьёт и у кого хоть какая работа да заработок есть, детишек побыстрее рожают, пока здоровье есть, строятся, на своих огородах копаются, женятся и хоронятся всем селом. Все друг друга знают, все у всех на виду. Чего другого и взять негде. Да и зачем? Всё равно жизнь у всех идёт одинаково: семья – работа – дом – дети» (Анастасия К., 37 лет).

4. Хронотопическая жизнь («Живу так, потому что сейчас все так живут»): следование клише и шаблонам текущего хронотопа, формирующимся в нём социальным нормативам, образцам и ожиданиям. Системообразующая смысловая единица – «быть как все сейчас». В этом плане жизнь часто приобретает процессуальный характер (в ней важно «делать», но не «сделать», «казаться», но не «быть» и т. п.), утрачивая необходимые и значимые только для данной личности, ценностно – смысловые и целевые константы и следуя за модой, трендом, меняющимся современным укладом («у меня должно быть всё то же, что и у других», «не хочу выделяться, делаю, как все»). Она, безусловно, создаёт ощущение бытия «в гуще событий» и «свойности/современности», но, тем не менее, в ней силён элемент конформности и подражательности. Человек в любой момент готов отказаться от того, что считал «важным» сколько-то времени назад ради модной новинки.

«Ну а что вы хотите? В те годы спор между “физиками” и” лириками” решался в пользу “физиков”. Стране были нужны инженерные кадры. Для парня поступать на «женский» – филологический факультет было как-то неловко, поэтому я пошёл, как все – на строительный. “Ковался” как инженерный “кадр”. Учиться мне не очень нравилось, но я старался об этом не думать, просто хорошо учился, и учеба, слава Богу, давалась легко. Я писал в студенческую газету, ходил в литературную студию, потом стал внештатным корреспондентом нашей районной газеты… Да ещё с пионерского возраста я, как и все в то время, наверное, был воспитан в духе “Раньше думай о Родине, а потом о себе”. Так и получалось, что стройотряды, комсомольские стройки, картошка, армия… ничто из этого меня не миновало, да и другого пути-то тогда не было. Я ведь, не поверите, даже БАМ строил… Пионер – комсомолец – член партии – это я. Влюбился – женился – разлюбил, но не развёлся – тоже я. Поехал за длинным рублём на Север – заработал семье на квартиру, а себе букет болезней – и это я. По выходным рыбалка – дачная стройка – гараж – шашлыки – всё моё… Просто времена были такие… ну, и мы – такие» (Игорь Г., 61 год).

«Я ещё на четвёртом курсе вышла замуж за выпускника нашего военного училища. В нашем городе это – почти традиция: девчата из педагогического выходят замуж за парней из “артухи”. Его распределили под Благовещенск, и я после окончания института приехала к нему. Жизнь жены военного – совсем не такая, как у гражданских жён. Всё время ждёшь его, всё время за него боишься. Всё время сдерживаешься, контролируешь, как бы не сказать или не сделать чего лишнего. Мир очень узкий, все друг на друга смотрят с ревностью, среди жён – иерархия не хуже военной, все живут от звания до звания, сплошные интриги, даже подруги могут в минуту превратиться в злейших врагов. Работу в военном городке найти сложно – мне повезло, была вакансия в детском саду, а так бы целыми днями сидела дома, маялась от скуки. Никакой стабильности, постоянные переезды – я научилась собирать всё имущество прямо-таки по-солдатски. Да почти ничего своего долго и не было – жильё казённое, мебель часто наполовину казённая, служба казённая… Я только сейчас, когда муж вышел в отставку, мы живём в отцовской квартире, а сын теперь живёт отдельно, начинаю понимать, что такое жизнь и какой она могла бы у меня быть… Я не жалуюсь, но… у военных жён судьба такая» (Ольга К., 52 года).

5. Осмысленная жизнь («Живу, делая то, что для меня действительно важно»): человек ставит хорошо продуманные, ориентированные на себя и обоснованные цели, следует выбранным принципам, действует определённым образом, поскольку связывает со всем этим некие значимые последствия в индивидуально выстраиваемой системе отношений «Я-Мир». Системообразующая смысловая единица – «следовать тому, что считаю значимым». Как думается, это довольно цельный, очень индивидуальный (часто даже «беловоронный», по словам одного из респондентов), порой даже чреватый конфликтами и напряженный образ жизни, позволяющий личности создавать новые смысловые синтагмы, всё время стимулировать и отстаивать собственное развитие – «отливать жизнь по себе» (П. А. Флоренский). Выделенное смысловое ядро, вероятно, определяет и уровень ассертивности субъекта, обусловливающей чувство удовлетворённости жизнью и переживание себя счастливым в ней. Такие люди часто говорят о том, что «и жизнь хороша, и жить хорошо», несмотря на то, что с позиций внешнего наблюдателя, их жизнь не является «хорошей» в общепринятом, житейском смысле слова.

«Может быть, Вы мне не поверите, но мне всегда казалось, что я знаю, что мне нужно по жизни, как мне следует жить. Вряд ли я смогу ответить, почему я так думаю, возможно ли такое в принципе и как у меня это получается, но у меня есть внутреннее убеждение, что то, что я делаю в жизни – именно по мне, “моё”. Я хорошо “заточена” под свою профессию. Я её даже и не выбирала, просто всегда знала – что я – именно это и ничто другое. Поэтому мне и учеба давалась легко, и профессиональная карьера всегда складывалась удачно. Мне нравится всё, что связано с моей работой, даже не самые привлекательные, рутинные её аспекты – я всегда чувствовала себя “внутри” всего того, что я делаю, мне не приходилось преодолевать, заставлять себя, я всегда даже не делала, а “отдавалась своему делу. Мне всё в нём было в радость. Я никогда не пожалела, что не стала кем-то другим, хотя мне с детских лет нравились и другие занятия. Мне никогда не бывает скучно, у меня всегда есть выбор… да что там выбор – много выборов, чем заняться, что прочитать, что сделать, с кем пообщаться… И по жизни я какая-то всеядная – многого хочу, и многое у меня получается. Я увлекалась разными вещами и, в общем, везде преуспела. И если вдруг по какой-то причине мне придётся покинуть профессию, я думаю, нигде не пропаду, слишком многое мне в жизни нравится и получается в ней. А со стороны я, наверное, кажусь своевольной – делаю именно то, что считаю нужным и правильным на пути к какой-то внутренней согласованности, гармонии. Мне, например, после школы важно было поступить в университет, невзирая на огромные конкурсы и малую вероятность пройти – и я выложилась, сумела, достигла. Мне нужно было преодолеть свои страхи и слабости после тяжёлой болезни – и я не давала себе спуску, встала на ноги. Врачи говорили нам с мужем, что после травмы позвоночника у меня не будет детей, но я всё равно пыталась, преодолевая раз за разом боль и горе неудачных беременностей. И теперь у меня двое прекрасных сыновей и уже трое внуков. Как оно мне далось, я стараюсь не вспоминать – миновало, да и ладно, главное – я смогла, сделала, достигла, потому что это было для меня важно. Я хотела выучить немецкий – я его выучила, хотела научиться играть на гитаре – я умею. Уже к сорока годам я получила к своему образованию дополнительное искусствоведческое – в Германии, я всегда чувствовала, что мне его не хватает. Главное – не просто хотеть, а понимать, зачем тебе этого хотеть, я так думаю…» (Валентина Б., 57 лет).

«Я не понимаю людей, которые ни к чему не стремятся, живут, как получится – одним днём и тем, чтобы в этот день есть, пить, ржать и ночами писать всякую дурь в Интернете… С юности терпеть не могу вопросов “А зачем тебе это надо?”, “Тебе что, больше всех надо?” или “Самая умная, что ли?”. Конечно, жизнь у всех разная, но большие, “дальнобойные” цели в ней должны ведь быть! Я ещё в школе поняла, что должна сама вырываться из той среды, в которой жила. Я ведь, как говорится, – девчонка с рабочих окраин, безотцовщина, с пьющей и перебивающейся случайными заработками матерью, которой ни до меня, да и ни до чего вообще, не было и нет никакого дела, лишь бы напиться да забыться Я, конечно, мечтала о другой жизни и завидовала тем, у кого, как мне казалось, она была. Не верьте, когда говорят, что завидовать плохо и бессмысленно. Очень даже хорошо и осмысленно. Только завидовать надо действенно – развиваться самой, трудиться, придавать себе импульс для движения вперёд. Конечно же, я мучительно стыдилась себя и своей убогой среды и завидовала, когда сравнивала себя с другими. Некоторые девчонки из моего класса ходили в музыкальную школу, модно одевались, у них всегда были карманные деньги, и после школы они могли позволить себе посидеть в кафешке, после каникул они рассказывали, как знакомились с классными парнями, когда отдыхали на море, хвастались, что учились на каких-нибудь курсах дизайна или занимались с репетитором английским… А у меня всего этого не было и, как я понимала, никогда и не могло быть. Я могла рассчитывать только на себя. Сначала моя цель казалась почти недостижимой – я была неотёсана, грубовата, замкнута, стеснительна, даже озлоблена. И я всё это в себе стала последовательно преодолевать. Я хорошо помню свою молодость. Хочешь быть образованной – готовься, учись на подготовительных курсах, не ленись, поступай. Я поступила. Хочешь красиво одеваться, а достать модных тряпок негде? – Иди, говорила я себе, учись шить, наряжай себя сама, раз больше некому. Шла, училась, и… в конце концов, шила и вязала себе шмотки всем на зависть. Нет денег? – Ищи любой заработок, берись за любую работу, не ленись и не брезгуй. Шла и работала. Хочешь войти в определённый круг людей? – Не жди, когда позовут или представится счастливый случай. Иди к этим людям, показывай свои таланты, становись нужной, действуй. Конечно, что-то мне было поперёк души, но я умею ради своих целей преодолевать и лень, и инертность, и стыд, и робость. Скажете, что я циничная? И да, и нет. Вот я рано вышла замуж за человека старше меня на 25 лет – не скрою: ради квартиры, ради его положения. Я его тогда не любила – это цинизм? Но мы прожили вместе всю жизнь, я заботилась о нём, была ему верной женой, хорошей хозяйкой, другом. У меня не было других мужчин, и я всегда была честной с ним. А это уже другое. Понимаете? Я брала на себя обязательства по жизни и всегда выполняла их. Это была цена моих целей. А благодаря мужу я открыла для себя совершенно другую жизнь и сама стала другой – какой мне и мечталось в детстве. Я сама себя отшлифовала. Для меня это было важно. И вот уже теперь мои сын и дочь гордятся своей семьёй, и у них есть… пространство… нет, воздух для жизни. Сын с семьёй живёт и работает в Австралии, дочь учится в Лондоне, они у меня скромные и целеустремлённые дети, понимающие, что у всего в жизни есть своя цена. И цена эта – труд и порядочность, трезвое отношение к себе и к жизни. А я и сейчас стремлюсь к саморазвитию – стараюсь читать трудные книги, смотреть не очень понятное, на первый взгляд, кино, общаться с теми, чьё поведение выходит за рамки каких-то модных стереотипов и брать от всего этого, как в копилку, всё самое лучшее. Для меня важно расти над собой, над повседневностью, над рутиной и монотонностью элементарной жизни, искать необычность и новизну. Без этого я не чувствую себя самой собой» (Ольга К., 57 лет).

6. Вероятностно-возможностная жизнь («Почему бы не попробовать жить так?»): человек демонстрирует постоянные индивидуальные уклонения от нормативного и одобряемого социумом построения жизненного пути в пользу обретения нового опыта, открытия неизвестных ранее жизненных возможностей, экзистенциальных «прорывов». Системообразующая смысловая единица – «искать иное, становиться иным», усложняя собственную организацию и добровольно принимая ответственность за «творение» собственного «Я», за «авторство» жизни. Даже сам факт осознания возможности отклоняться от жизненной магистрали уже способен обострить экзистенциальные переживания человека и усилить экзистенциальную рефлексию. Понятно также, что выбор этой жизненной логики часто чреват одиночеством, постоянным преодолением личной неопределённости, толкающей человека в разных потенциально возможных направлениях, и даже франкловскими экзистенциальными неврозами (Франкл, 1990). Такая экзистенциальная нагрузка делает человека тревожным и неуспокоенным: он всё время «раскачивает лодку жизни», даже с риском вывалиться из неё, в поисках новых способов приложения себя, отыскания такого пути, который был бы максимально конгруэнтным его текущему самоосмыслению. Его мало беспокоят достижения прошлого этапа жизни или возможные будущие риски, он всё время движется вперёд, в неизведанное. Такой способ жизни, конечно, встречается нечасто – он труден и редко осознаётся как необходимый. Более типичной является ситуация, когда человек испытывает страх перед осознанием необходимости самоконституирования и, «делая себя нечувствительным к своим желаниям или чувствам, отказывается от выбора или перекладывает выбор на других людей, институты или внешние события» (Мерсиянова, 2010, с. 155–156). Но зато и «экзистенциальная выгода» в этой логике несоизмеримо больше, чем при других способах организации жизненного пути – человек острее переживает полноту, ценность и многогранность собственного бытия.

«Вот вы скажете, что я – неуспокоенный человек, бродяга, мне вечно что-то надо, и я постоянно срываюсь с насиженного места. Может, и так, но для меня в жизни столько интересного, чего стоило бы попробовать, “примерить на себя”, что я не хочу жить застывшим, пустившим корни, привязанным к работе, месту или собственности. Не скажу, что я авантюрист какой-то, “перекати-поле”. Просто мне многое в жизни любопытно, хочется попробовать на себе. Когда я закончил школу, родители отправили меня на геологический – сами были геологами. Я ещё в школе подрабатывал в геологических партиях, поэтому учился хорошо, а после университета пять лет работал на Урале. Но с детства мне мечталось о море, я устроился механиком в рыболовецкую флотилию и получил свою долю “романтики дальних странствий”. Потом снова осел на берегу – работал на археологических раскопках в Крыму и на Алтае… Интересно было – не то слово… Потом подрабатывал на стройках чужих дач, интересно было пройти весь процесс от начала до конца. Архитектурой увлёкся и заочно получил второе высшее… правда в архитектуре я особо не преуспел, но для себя сконструировал дом своей мечты… Потом уехал на север – несколько лет работал на нефтянке, и снова вернулся в Крым, от бабушки мне остался участок, и я построил дом и… заинтересовался виноградниками. Не буду утомлять вас подробностями, но это дело меня так увлекло, что пошёл работать в виноградное хозяйство под Херсоном, стал специально учиться, съездил на стажировку о Францию, потом в Чили… и там познакомился со своей второй женой, она и её семья жили в Германии и владели виноградниками возле Рейна, делали вино. Вот так я здесь и очутился…» (Игорь Р., 64 года).

«Некоторым людям везёт, и они как-то сразу находят себя и больше ничего не хотят. А в моей жизни всё иначе, хотя, вроде, я всё в ней делал, как хотелось. Мой отец – потомственный и очень успешный ювелир, полностью погруженный в свою профессию. Он сто лет в ней и, наверное, умеет всё – от старинной реплики для души до украшений новомодного дизайна на заказ. Он, конечно, хотел, чтобы я пошёл по его стопам. Я и пошёл было, и мне было интересно. После института начал работать с отцом, и он организовал мне стажировку в Китае. Два года я учился там ювелирному делу, но меня интересовало совершенно другое – китайские традиционные системы саморегуляции, техники медитации, китайская философия. Хотелось разобраться и освоить. Так что больше времени я посвящал вовсе не ювелирному делу, а изучению всего этого. Я вернулся и поступил на восточный факультет. На этой почве мои отношения с отцом испортились, ведь я не оправдал его надежд. Факультет я не закончил, бросил после третьего курса, но этот опыт очертил мне новый путь в жизни. По вечерам я обучал подростков цигун в клубе, где занимались восточными единоборствами. Но зарабатывать надо было чем-то другим, и я по случаю устроился в пиар – отдел одной промышленной фирмы. Там я хорошо зарабатывал и проработал довольно долго, но мне хотелось чего-то ещё – в жизни ведь нужно попробовать и то, и это. Я пробовал себя в журналистике, даже печатался в разных изданиях, работал имиджмейкером в штабе одного политического деятеля. Но тут по случаю мне подвернулась работа на радио, на музыкальной станции – это тоже был какой-то новый опыт и очень весёлый период в моей жизни. С радио я перешел на телевидение, где была редактором моя жена, работал в отделе по связям с общественностью. Потом вместе с женой и другом мы организовали было фирму по организации свадеб, торжеств и прочего, но быстро прогорели, не выдержав конкуренции, и я снова вернулся к обучению цигун и восточным единоборствам. Восстановился в университете, но теперь – на психологический. Доучивался и работал, хотя был уже взрослым мужиком, курьером в одном известном Интернет-магазине, тренером в фитнес-центре, инструктором по плаванию… Работа, конечно, так себе… Но вот, в прошлом году я, наконец, получил диплом и пришёл работать в центр экстренной психологической помощи» (Анатолий Ш., 42 года).

7. Холистическая жизнь («Живу так, потому что так устроен мир»): человек строит свою жизнь, осознавая себя как часть, «сколок», микрофрагмент универсума, «вброшенный» в обстоятельства данной реальности и должный свершать в ней свой жизненный путь по всеобщим законам мироустройства. Системообразующая смысловая единица – «быть частью всеобщего целого, исполнять предназначенное». Это – довольно редко выбираемый способ жизни, тем не менее, и ему находятся косвенные автобиографические свидетельства.

«Я знаю, кому-то моя жизненная философия покажется непригодной, а меня назовут блаженным, юродивым или даже вовсе дураком. Ну, и пусть, Господь простит. Зато я точно знаю, что, в отличие от многих, хоть и поздно, понял своё предназначение. Не сразу, конечно, но понял, что у каждого – своя предначертанная только ему миссия на земле, каждый должен свершать свой путь, как угодно Богу. Кто-то должен строить, кто-то – лечить, кто-то – молиться. Так устроен мир, что каждому в нём всегда обозначено своё место, как кусочку общей мозаики. И даже если бы я пошёл по другому пути, всё равно он привёл бы меня сюда, в этот монастырь. Да вот я расскажу вам, как судьба много раз меня приводила именно сюда, только я сразу не слышал, не мог расслышать её направляющего голоса… Отец мой, пока жив был, помогал строить вон ту часовенку, что на горе, и каждый год ремонтировал эту лестницу. Я ещё ребёнком знал, сколько в ней ступеней… Отца кормили в монастырской трапезной, и меня, как “подмастерье” – тоже. Подростками мы часто лазали в чужие сады за яблоками, и однажды, скрываясь от разгневанного хозяина сада, я упал с дерева, да так, что потерял сознание. Пацаны решили, что я умер. Они в страхе разбежались, а хозяин на телеге отвёз меня сюда, в монастырь, чтобы братья оказали мне хоть какую-нибудь помощь или хотя бы взяли тело, “Скорая”-то до нас редко доезжала, захолустье ведь… Меня, как я знаю, не столько отлечили, сколько отчитали, я пришёл в себя и с неделю жил здесь вместе с братьями – мать разрешила. А лет через пять на дороге недалеко отсюда я не справился с управлением грузовиком и въехал в дерево, сильно разбился – и снова оказался здесь, пока не приехала “Скорая” и не забрала меня в райцентр, в больницу. Через год после того случая я переболел воспалением лёгких с тяжелыми осложнениями и теперь уже сам приехал сюда – дышать в наших глиняных пещерах. И вот уже тогда понял, что моё место – здесь, нет мне другого места и пути…» (Андрей А., 35 лет).

«Что тебе назначено в жизни, то и будет, кто предназначен, с тем и будешь – так устроен мир, и всё вершится по законам мироздания. Не сразу это понимаешь, конечно, но моя история в этом кого хочешь убедит. В этот дом мы приехали, когда мне было лет пять. Он тогда был новостройкой и только-только заселялся. Мой дед получил в нём квартиру. В первые же дни новоселья я познакомилась с парнишкой наших соседей, немногим старше меня. Тогда детей во дворе было много, не то что сейчас, но мы сдружились именно с ним, нас даже дразнили женихом и невестой. Мы прожили здесь несколько лет, и очень сблизились, да и родители наши стали друзьями – доверяли нас друг другу, мы дневали-ночевали то в нашей, то в его семье. Мы ходили в один сад, потом в школе сидели за одной партой, дома вместе делали уроки, занимались в Доме пионеров, ездили на каток, ходили в библиотеку. Но потом моего отца по службе перевели в другой город, и мы уехали. Сначала писали друг другу письма, посылали открытки, а потом всё как-то само закончилось. Вернулась я сюда только после окончания школы – поступать в институт. И наша дружба снова возобновилась, как будто и не было этих лет. Понемногу она переросла во влюблённость – романтическую, страстную, восхитительную. Но в юности много событий, интересов, людей… Костя учился в физтехе, я – на филологическом, и вскоре я познакомилась с человеком, за которого на четвёртом курсе и вышла замуж. Разрыв наш с Костей был нервным, злым, с обоюдными обвинениями. В общем, расстались, и я с мужем уехала в Ригу. Казалось бы, дороги наши разошлись навсегда. Но нет. Когда уже нашим близняшкам было лет по восемь, мы всей семьёй отдыхали в Геленджике, и там, в доме отдыха, я неожиданно встретила Костю. Он тоже был с женой и сынишкой лет трёх. И всё снова вспыхнуло. Мы пережили страстный беззастенчивый роман почти на глазах у наших семей, и были уже почти готовы расстаться со своими половинками, чтобы быть вместе. После отпуска мы стали тайком перезваниваться и переписываться, строя планы на совместное будущее. Но судьба распорядилась иначе – и самым ужасным образом. Его сыну неожиданно был поставлен страшный диагноз, и в этот момент, конечно, и речи не могло быть, что он оставит жену один на один с бедой. Всё было понятно, и наши дороги снова разошлись, звонки и письма постепенно сошли на нет. Несколько лет я ничего не знала о том, как складывалась его судьба дальше, а он не делал попыток наладить связь. И вот как-то я оказалась в командировке в Красноярске. Казалось бы, не было никакого шанса встретить там Костю. Но – говорю вам, судьба! – мы встретились. Я узнала, что после смерти сына он расстался с женой и с горя уехал туда работать по контракту на несколько лет. Это было просто сумасшествие! Мы снова чувствовали себя юными влюблёнными. На этот раз я по возвращении я всё рассказала мужу, и мы с дочерями вернулись к моему деду, в этот дом. Но там, как ни удивительно, опять не оказалось Кости. Как мы узнали позже, в Красноярске он попал в аварию и получил травму, приковавшую его к инвалидной коляске. Он решил не возвращаться и не писать, чтобы не сделать меня несчастной. Но на этот раз я была решительней и приехала к нему, чтобы остаться и быть вместе.

Но ничего не складывалось, он был непреклонен, просил меня уехать, и мы снова расстались – с обидой, непониманием, но и, в общем, с облегчением. Через год после смерти деда к нам с девочками приехал мой муж, и мы снова стали жить вместе. Думаете, истории конец? Нет, не конец. Мы постарели, девочки выросли, выучились, повыходили замуж, сделали нас с мужем бабушкой и дедушкой… Жизнь повернула к своему концу. Мой муж умер три года назад, и я осталась совсем одна. И в тот же год сюда вернулся Костя – после смерти мамы он приехал вступать в права наследства, и мы снова встретились. Он тоже постарел, но всё же ходил на своих ногах, правда, с палочкой. И вот мы снова вместе. Теперь уж, я думаю, только смерть разлучит нас. И вот скажите после этого, что мы не были с ним суждены друг другу с самого начала…» (Мария Н., 68 лет).

Ни одна из логик не является чем-то неизменным, и в пределах каждой из них возможно как прогрессивное, так и регрессивное движение, отступление от уже принятых смысловых ориентиров, «перебрасывающее» субъекта в другую, становящуюся более востребованной им, жизненную логику. Это может осуществляться как при столкновении с необходимостью решать конкретную жизненную задачу, так и в результате «работы над собой» (самопознания, саморегуляции, саморазвития) – «продвижения себя к иному», пусть даже не опредмеченному в сознании, а лишь интуитивно чувствуемому («это – не моё, мне нужно что-то другое», «чувствую, что должен жить иначе», «хочется чего-то принципиально иного»). Кроме того, стоит учитывать внутренние интенции и особенности личности, заставляющие её либо в большей, либо в меньшей мере заботиться о себе. Один из критериев здесь – переживаемое человеком «чувство верного пути». В нём, в отличие от целеполагания или интенциональности, нет заданного направления саморазвития как такового, но есть постоянно присутствующее переживание правильности всего того, на что человек ориентируется, что выбирает, что делает «здесь-и-теперь», и сопровождающее его каждодневное удовлетворение от того, что происходит, случается, совершается в его жизни. В этом случае большинство собственных выборов и поступков переживаются как аутентичные и продуктивные. В противном случае повседневная жизнь становится источником многочисленных внутренних конфликтов и сопротивлений, создающих чувства «мытарства идентичности» (С. С. Хоружий), личностной стагнации и навязанности способа существования.

Анализ осознания людьми собственных экзистенциальных логик, являющегося существенным элементом саморазвития, потребовал разработки исследовательского инструментария, с помощью которого можно было бы устанавливать и изучать их возможные варианты. Для этого в 2013–2015 гг. нами была разработана и апробирована на респондентах в возрасте от 25 до 65 лет эмпирическая методика «Экзистенциальные логики жизни». Окончательный вариант был сформулирован по итогам ее апробации в консультативной практике (2013–2016 гг.), при реализации образовательных программ бакалавриата, магистратуры и аспирантуры по психологии и программ повышения квалификации в Тульском государственном университете (2013–2015 гг.), Московском педагогическом государственном университете (2015–2016 гг.), а также программы дополнительного образования «Экзистенциальная психология взрослости» в Московском институте психоанализа (2016 г.), на авторских мастер-классах для профессиональных практикующих психологов в МПГУ (2016 г.) и на Петербургском психологическом саммите (2015 г.).

Методика представляет собой опросник для взрослых респондентов, состоящий из 210 утверждений. Для каждой из 7 логик было сформулировано по 30 утверждений, представленных в тексте опросника в случайном порядке. Каждое утверждение предполагало выражение согласия или несогласия с ним. Это содержание было задано разными формулировками, поскольку в отношении каждой логики потенциально возможны разные способы/модальности ее осознанности и принятия. Соответственно, 30 утверждений каждой логики были распределены по 6 кластерам – «модальностям», включавшим по 5 вариантов формулировок:

1) когнитивная модальность («Знания») отражает осознанность, обоснованность, интеллектуальную убежденность личности в правильности и целесообразности выбранной экзистенциальной логики; он представлен в формулировках пунктов опросника следующим образом: «я знаю…», «я уверен…», «я считаю…», «я понимаю…», «я думаю…»;

2) эмоционально-оценочная модальность («Чувства») отражает личностную вовлеченность субъекта в реализацию выбранной логики, оценку ее правильности/неправильности в отношении жизни и характеристик конкретной личности («мое» – «не мое»); он представлен формулировками: «мне нравится…», «я люблю…», «считаю правильным…», «уважаю…», «предпочитаю…»;

3) ценностная модальность («Ценности») очерчивает внутреннее отношение субъекта к выбранной экзистенциальной логике, ее соотнесенность с собственными предпочтениями, мотивациями, потребностями; он представлен такими формулировками пунктов, как: «для меня главное…», «для меня принципиально…», «невозможно без…», «разделяю…», «согласен с…»;

4) поведенчески-целевая модальность («Цели») выделен в связи с прогностическими характеристиками логики и отражает меру, с которой человек готов реализовать эту логику в своей жизни; он отражен в следующих формулировках: «я стремлюсь…», «я намереваюсь…», «я достигну…», «я сделаю…», «цель жизни – …»;

5) сценарно-проективная модальность («Проекты») выделен для анализа плана воображения и представления, отражающего вероятностно-возможностный план принятия логики: «я хотел бы…», «я мечтаю…», «я надеюсь…», «я рассчитываю…», «я воображаю…»;

6) интуитивная модальность («Интуиция») отражает степень уверенности/неуверенности субъекта в истинности и действенности выбранной логики: «мне кажется…», «я чувствую…», «мне представляется…», «я полагаю…», «возможно, …».

Работа с методикой осуществлялась как в индивидуальной, так и в групповой формах. Ниже представлен бланк методики с инструкцией для респондентов.

Имя _______________ Пол _____ Возраст ______ Дата _______________

Перед вами – перечень утверждений, касающихся разных представлений о жизни. Пожалуйста, не пропуская ни одного утверждения, оцените их по шкале от +2 до -2, где:

+2 – полностью согласен, абсолютно мое мнение;

+1 – скорее согласен, чем не согласен;

0 – не думал об этом; это не имеет ко мне прямого отношения;

– 1 – скорее не согласен, чем согласен;

– 2 – абсолютно не согласен, ничего общего с моими представлениями о жизни.

Обведите в бланке ту цифру, которая максимально соответствует вашему мнению в отношении каждого утверждения.

Методика была разработана для консультативной практики решения таких задач, как: 1) выделение предпочитаемых в проживании собственной жизни логик и определение доминирующей на данный момент; 2) выявление собственного внутреннего отношения субъекта к реализуемой на текущий момент логике – в какой мере она понята (когнитивный аспект), прочувствована (эмоционально-оценочный аспект), осознана (сценарно-проективный или интуитивный аспект), потребна (ценностный аспект) и т. д.; 3) при использовании методики с респондентами разных возрастных, социальных, этнокультурных и др. групп выделение свойственных им логик и степени их осознанности и принятия для определенных групп, сообществ, объединений, поколений, когорт.

Процедура обработки результатов методики «Экзистенциальные логики жизни» состоит из двух основных этапов.

1. Для определения выбранного респондентом варианта предпочитаемой на данный момент жизни логики выполняется обработка результатов по ключу № 1:

Каждому выбору, кроме нулевого, присваиваются следующие баллы: +2 – два балла, +1 – один балл, -1 – минус один балл, -2 – минус два балла.

Поскольку по каждой логике максимальное количество баллов, которые может набрать респондент, составляет +60, они распределены по трем уровням: первый (от 0 до 20 баллов) – низкий (исключаемый) уровень выбора данной логики для осмысления своей жизни; второй (от 21 до 40) – средний (ситуативный) уровень выбора данной логики; третий (от 41 до 60 баллов) – высокий (предпочитаемый) уровень выбора данной логики.

По итогам первого этапа обработки определяется та логика, которую респондент предпочитает для интерпретации и самоорганизации своей жизни. При равном количестве баллов, набранном по нескольким логикам, следует предполагать наличие внутреннего конфликта у респондента или его нахождение на стадии возрастного или жизненного кризиса, когда одна логика сменяется другой в соответствии с новыми обстоятельствами жизни и новым видением себя. Логики, набирающие нулевые и минусовые значения, можно считать отвергаемыми. В обсуждении стоит затронуть результаты выборов как низкого, так и среднего и высокого уровней.

2. На втором этапе обработки для выбранных респондентом логик выявляется характер (модальность) их принятия по ключу № 2:

Каждому выбору присваивается то же количество баллов, что и в ключе № 1. Поскольку максимальное количество баллов, которые в пределах каждого аспекта внутри каждой логики может набрать респондент, составляет +10, количество баллов от 0 до 3 свидетельствует о том, что данной модальностью он практически не руководствуется. Если набрано от 4 до 10 баллов, то можно считать, что именно этот аспект принятия учитывается личностью, хотя и в разной степени: 4–6 баллов указывают на средний (ситуативный) уровень, 7–10 – на предпочитаемую стратегию выбора логики («выбираю сердцем», «действую строго рационально» и т. д.).

Таким образом, для каждой выбранной логики может быть выявлена доля каждого аспекта и общая стратегия жизненных выборов – когнитивная, ценностная, эмоционально-оценочная и т. д.

Поскольку методика была разработана для консультативной практики, она апеллирует к субъективным выборам, сделанным респондентом на основе его уникальных и отрефлексированных именно для текущего момента жизненных обстоятельств. Поэтому в последующей беседе можно выяснять, удовлетворен ли человек выбранным способом жизни, считает ли его оправданным и неизменным, видит ли альтернативы ему, какую бы иную жизнь он для себя наметил, если бы захотел измениться, почему ему до сих пор не удавалось «переключить» себя и жизнь на иные варианты, хочет и готов ли он осуществить поворот к желаемой логике, что ему уже удавалось сделать в этом направлении раньше и т. д.

Методика оказалась достаточно удобным инструментом как для пробуждения рефлексии и способов самотерапии клиента, так и для развития беседы в рамках экзистенциально-нарративного консультирования. Тем не менее нас интересовали возможности более широкого ее использования, в частности, вопрос, может ли обнаружиться общность выбираемых логик жизни у людей одного возраста, статуса, пола, социального происхождения и т. д. Это открывает возможности анализа специфики социализации, стимулирующей становление определенной ментальности, и может лечь в основу последующего изучения межпоколенных и половых психологических различий, позволит лучше понять современные трансформации возрастных характеристик и новой дифференциации поколений.

Анализируя материалы апробации методики в поисках общевозрастных тенденций, мы выделили в самостоятельные кластеры результаты 30 респондентов 25–35-летнего возраста («young adults»), 30 респондентов 40–50-летнего возраста (зрелые люди) и 30 респондентов 55–65-летнего возраста (пожилые люди). В каждой выборке было поровну мужчин и женщин. Качественный анализ полученных данных позволил сделать ряд заключений (при обработке учитывался только один выбор, набравший у испытуемого максимальное количество баллов).

Группа респондентов 25–35 лет. Молодые респонденты выбирали функционально-гомеостатический (40 %) и хронотопический (53 %) варианты, опираясь преимущественно на эмоционально-оценочный, сценарно-проективный и интуитивный компоненты выбора. Укажем на основные факторы, объясняющие полученные результаты.

Согласно Д. Б. Эльконину (1999), человек не является в полной степени взрослым, пока он не включен в систему общественного производства, не владеет соответствующими средствами (орудиями) и способами труда, не умеет адекватно вписываться в существующие социальные практики и жить самостоятельной, ответственной и осмысленной жизнью, управляя собственным развитием. Но современная, быстро усложняющаяся и предъявляющая многоплановые требования к психическим возможностям личности жизнь увеличивает длительность периодов, предшествующих взрослости, тормозя переход к зрелости. В результате человек довольно долго продолжает оставаться в статусе психологического потребителя (продуктов материального производства, информации, ценностей, смыслов, целевых установок, идентификационных образцов и пр.), реально долго не включаясь в их производство. Комфортно удовлетворяя свои потребности, он вполне легитимно может почти ничего не привносить в бытие и просто адаптироваться к зонам своей расширяющейся по мере взросления свободы (экономической, физической, сексуальной, культурной и т. д.), не чувствуя обязательности долженствований и еще не «заботясь о себе» в полной мере.

Таким установкам вполне соответствуют «ядра» функционально-гомеостатической («Живу, удовлетворяя свои потребности») и хронотопической жизни («Живу так, потому что сейчас все так живут»).

Консумеристское общество создает огромное количество соблазнов, ориентированных либо на возрастные группы подростков, юношей и молодых людей («Хочешь…?», «Хочешь прямо сейчас…?»), к которым по своим психологическим характеристикам примыкают современные «young adults», либо на преуспевающих зрелых людей («Ты этого достоин», «Не говори себе “нет”»). Оно формирует в их сознании схему немедленного и незатруднительного удовлетворения любых потребностей и строит иллюзию возможности оставаться современным, «быть на гребне», «существовать на пике», «быть одним из нас» и пр. Для молодых взрослых быть актуальным чрезвычайно значимо, поскольку это воспринимается как знак молодости, успешности, привлекательности, даже избранности и т. п. И только рефлексируя и удовлетворяя свои постоянно меняющиеся потребности, держа «нос по ветру», такой человек чувствует себя «живым» и удовлетворенным жизнью («жизнь удалась»).

Эта позиция создает также иллюзию легкости бытия, избыточную самоуверенность, эгоцентризм, нарциссизм, самопотакание, прозаичный материализм в действиях и отношениях, лишенный психологичности прагматизм и т. д. Постоянное ненасыщаемое желание яркой, веселой, незатруднительной жизни приводит к тому, что повседневность с ее заботами и обязательствами отрицается как способ жизни и заменяется карнавальностью, игрой, ритуалами. Повторяемость и монотонность повседневности кажется невыносимой, действует угнетающе, но собственной ассертивности часто не хватает, чтобы что-то изменить.

Невозможность осуществлять эти логики (не быть, как все, но не по собственному выбору) может приводить как к внутренним последствиям в форме депрессий, переживания себя неудачником, отчуждения, одиночества и т. д., так и к внешнему их отреагированию (вербальная и поведенческая агрессия, поиски врага в ближайшем окружении, пребывание в озлобленной защитной позиции «против всех» и пр.).

Выбор эмоционально-оценочного, сценарно-проективного и интуитивного компонентов при осуществлении выбора, на наш взгляд, также свидетельствует о том, что для этого возраста еще характерно «равнение на всех», взгляд на себя со стороны, с позиции некой эмоционально и интуитивно принимаемой «нормы», нацеленность на недостаточно конкретно определенное будущее.

Стоит добавить, что из 30 человек в этой группе всего 2 человека выбрали в качестве преобладающей иную логику: одна из них – осмысленная жизнь (3,5 %), вторая – вероятностно-возможностная жизнь (3,5 %).

Последнюю при обработке мы предполагали фиксировать в бóльших масштабах, исходя из возрастной склонности «young adults» к авантюрам, риску, экстриму, пробам себя в разных сферах жизни и их экзистенциального бесстрашия, но она, к удивлению, оказалась не характерной для данной выборки. Также мы рассчитывали на бóльший процент выбора осмысленной жизни, но очевидно, обстоятельства, в которых развивается современное «ЯЯЯ-поколение», не способствуют этому.

Группа респондентов 40–50 лет. В этой возрастной группе первые позиции занимают вероятностно-возможностная («Почему бы не попробовать жить так?») и стереотипно-нормативная («Живу так, как принято») логики жизни. Их дополняют индуцированно-императивная («Живу так, потому что жизнь заставила») и вполне ожидаемая, хотя и не в той мере, как хотелось бы, осмысленная («Живу, делая то, что для меня действительно важно») логики. Испытуемые 40–50-ти лет руководствовались по преимуществу когнитивным и поведенчески-целевым аспектами выбора.

Для зрелых людей наиболее актуальной оказалась вероятностно-возможностная логика (30 %): трезво относящиеся к своей жизни, сменившие «эмоцио» на «рацио», они стремятся реализовать возможные жизненные шансы и более ассертивно относятся как к достигнутому, так и к возможному в плане самодетерминации, самоорганизации и достижения удовлетворения от жизни. Оказываясь более независимыми от внешней оценки, чем «young adults», они могут позволить себе делать то, что считают необходимым и интересным для самих себя, что указывает на реализацию внутренней и психологически более свободной установки на «заботу о себе».

Одновременно обнаруживается не менее прочная тенденция к выбору стереотипно – нормативной жизни (27 %) с ориентацией на жизнь старшего поколения. Это может быть связано с тем, что молодые годы этих людей пришлись на советский период, когда жесткая социализация прививала достаточно однозначные стереотипы успешности, достижений и верности «заветам отцов». Сложившийся склад личности обусловливает некоторый консерватизм, стремление следовать оправдавшим себя правилам и образцам родительских и прародительских поколений в быту, в личной жизни, в профессиональной сфере. Им свойственна некоторая ностальгия по советскому прошлому, и – сознательно или бессознательно – они не дают в себе «заглохнуть эху СССР» (стройотрядам, дискотекам, чешскому хрусталю, ГДР-овским сервизам, румынским «стенкам» и пр.) и соотвествующим им образцам поведения, стилям жизни, жаргонам, внутренним характеристикам.

Анализируя результаты апробации методики, мы обратили внимание, что взрослые респонденты чаще других оказывались в обстоятельствах индуцированно-императивной жизни (23 %). Эта логика не столько выбирается самим человеком, сколько навязывается факторами, избежать которых у него нет никакой возможности: заботами, связанными с взрослеющими детьми, принятием на себя новых социальных ролей (например, ролей бабушки и деда, тещи, свекрови и при этом снова сына или дочери стареющих родителей), состоянием здоровья и необходимостью ухода за пожилыми близкими людьми, а часто и началом совместной жизни с престарелыми родственниками и сломом привычного образа жизни, рефлексией индивидуальной успешности/неуспешности профессиональной карьеры, прохождением кризиса середины жизни и пр. (Карпинский, 2015).

Ситуация вынужденно необходимой «экзистенциальной жертвы», совершаемой из чувства долга, вины, благодарности, страха и пр., осознается всеми испытуемыми в данной возрастной группе, и эта экзистенциальная логика выбиралась не только в качестве доминирующей, но и в качестве второй, набравшей большое количество баллов. Это также объясняет преобладание когнитивной и поведенчески-целевой модальностей при совершении выбора логики, означающих, что выбор делается осознанно, часто вопреки планам и желаниям личности, но с известной долей смирения перед судьбой («делай, что должно, и будь, что будет»).

Начиная анализ, мы предполагали, что преобладающим в выборке зрелых людей будет вариант осмысленной жизни, но ему отдали предпочтение лишь 20 % испытуемых. Тем не менее, она часто выступала в качестве логики «второго плана».

Группа респондентов 55–65 лет продемонстрировала преобладающий выбор стереотипно-нормативной (40 %) и осмысленной (37 %) жизни, руководствуясь при этом в основном ценностной модальностью. Также ряд выборов был сделан в пользу холистической жизни (23 %), что, на наш взгляд, несколько противоречит традиционному взгляду на пожилой возраст как на фазу универсализации, мудрости, гармонии с реальностью и пр. Кроме того, заметно больший разброс выборов вариантов логик свидетельствует о нарастании разнообразия вариантов развития личности в пожилом возрасте: развитие здесь сильнее зависит от персонального опыта, чем от хронологического возраста или социально – экономических обстоятельств эпохи, на которую пришлась жизнь.

Выбор стеретипно-нормативной жизни («Живу так, как принято»), как уже упоминалось выше, вполне объясним с позиции возрастных особенностей этой группы испытуемых. Осуществлявшаяся с послевоенных лет в отношении детей, подростков и молодежи достаточно строгая и унифицированная социализация сформировала устойчивый и осторожный тип ментальности, в котором следование правилу, закону, стереотипу воспринималось как надежное и безопасное, обеспечивало чувство защищенности и благополучия. Известная ностальгия по себе-молодому и уходящему прошлому своего поколения также создает позитивный фон для того, чтобы не стремится к изменениям в уже сложившейся жизни («искать добра от добра») и даже наоборот, культивировать в повседневной жизни «приметы милой старины».

Также объясним и выбор осмысленной жизни: к указанному возрасту жизненный путь неоднократно подвергался рефлексии и коррекции (Воля, 2014; Клементьева, 2012, 2016), человек научился извлекать уроки из собственного опыта, овладел способностью ставить ориентированные на себя и обоснованные с точки зрения всей осуществляемой жизни цели, у него сложилась система проверенных собственным опытом принципов и т. д. Не случайно именно к этому возрасту люди чаще переживают себя более удовлетворёнными сложившейся жизнью и даже счастливыми (Новые теоретико-методологические подходы…, 2013).

Выбор холистической логики, насколько можно судить из результатов апробации методики, принципиально является редким. Осознать себя частью мироздания, «сколком» универсума и т. п. удается очень немногим людям. Такому выбору способствует индивидуально обретенная философичность, связанная, как правило, с образованием и профессией, с интересом к философской, теологической, этической литературе, а в ряде случаев – с религиозностью респондента и опытом, который они именуют «необычным», «странным», «уникальным» (убеждающим их в том, что их жизнь в смысловом или бытийном плане есть нечто большее, чем повседневное существование).

Для группы пожилых респондентов была характерна преимущественная ориентация на ценностную модальность. Поскольку в распоряжении рефлексии респондентов находится практически вся прожитая жизнь, стремящаяся к своему завершению, человеку становится легче оценивать и наделять смыслом не только её отдельные, частные фрагменты, но их большую совокупность, охваченную индивидуально выстроенными и понятыми причинно-следственными связями. С высоты прожитых лет человеку легче сделать вывод, что же было для него главным, какие основные уроки он вынес из собственного опыта, что он готов передать тем, кто моложе, в качестве личного вклада в их жизнь и т. д.

Автобиографические тексты, каковым бы не было их содержание и в какой бы экзистенциальной логике они не строились, всегда есть некий вербализованный итог «активного самосозерцания», представленного мыслительными картинками, фреймами, инсайтами, сценариями, прототипами, калейдоскопическими концептами и т. д. (Бабушкин, 1997). В его рамках человек выступает как свободный интерпретатор субъективного опыта, рассматривающий его в разных герменевтических «размерностях».

Обращаясь к идее личностной герменевтики субъекта, отметим, что она задаёт субъекту общие правила самопонимания.

Во-первых, её наличие обусловливает продуктивность и динамику рефлексивного процесса, самодискурса: сравнивая «себя-на-личного» с «собой-иным» (прошлым или возможным в будущем), человек на какое-то время добивается своеобразного эффекта «аннигиляции» субъективности самооценок (Ячин, Конончук, Поповкин, Буланенко, 2011, с. 32).

Во-вторых, поскольку мы в большинстве случаев способны понять только то, что нам представляется ответом на некий наш вопрос, она принуждает человека ставить вопросы, касающиеся не только переживания смысла повседневных происшествий жизни («почему это случилось со мной?», «мог ли я поступить иначе?», «могу ли я этого избежать?», «что будет, если я это сделаю/не буду делать?»), но и интегральные вопросы экзистенциального плана, в том числе ключевой вопрос «зачем я делаю то, что делаю?».

В-третьих, личностная герменевтика способствует усилиям человека объективировать мысли о себе, итоги рефлексии, интуиции или инсайта в словах (и в этом плане автобиографирование оказывается её важным экстериоризированным результатом) и одновременному осознанию несводимости переживания или смысла к слову: «любое сказанное слово есть свершение мысли и сворачивание полноты смысла применительно к данному контексту» (там же, с. 33), в нашем случае – применительно к содержанию автонарратива, к рассказываемой личной истории.

В-четвёртых, личностная герменевтика предполагает возможность комплементарного сведения воедино разных, даже противоречивых, точек зрения на самого себя путём использования «металогов» (термин Г. Бейтсона). В контексте нашего обсуждения их суть сводится к внутреннему разбору и уяснению возможной иной позиции в отношении себя («что я имею в виду, когда собираюсь/хочу/ говорю о…») без противопоставления ей наличной, занимаемой сейчас в отношении самого себя позиции (там же, с. 34–35).

Наконец, в-пятых, личностная герменевтика ориентирует субъекта на то, чтобы быть понятым другими: продуцируемый текст личных историй должен в принципе позволять «выудить» из них необходимые для этого смыслы. Это, вероятно, и «принуждает» человека к рассказыванию историй о себе.

Самоинтерпретация фактов биографической канвы при создании личных историй должна осуществляться с некоторых внутренних ценностно-смысловых позиций, которые задаются собственным жизненным проектом субъекта (выстроенной во времени обобщенной и наполненной ценностью последовательностью желаемых в ней событий), личным экзистенциальным профилем (выстроенного во времени набора ценностно значимых самоизменений, ведущих к желаемому «образу Я») и периодически осуществляемой оценкой самовоплощённости (рефлексивно отобранных жизненных достижений в сопоставлении с проектом, профилем и текущими ценностными интенциями субъекта). Вместе они задают индивидуальный комплекс внутренних семантик, позволяющих осмыслить любой факт личной истории, причём каждый раз представить его именно в таком наборе смысловых координат, который актуально, «здесь-и-теперь» значим для рассказчика.

Пытаясь разобраться в семантических параметрах экзистенциальных логик, мы выделили несколько гипотетических осей, в пределах которых может осуществляться базовая самоинтерпретация. Соединяясь в уникальный комплекс, специфичный для каждой личности на определённой фазе её самоосуществления, они способны создать неповторимую структуру биографического нарратива и вывести исследователя на содержание таких сущностных отношений субъекта, как «Я – Я», «Я – Другие», «Я – Жизнь/Мир» (эту триаду можно обозначить как экзистенциальную магистраль личности). Подчеркнём, что речь идёт не просто об интерпретации актов повседневного поведения или способов действия, «взвешивании преимуществ/альтернатив», а именно о выражении в личной истории значимых, ценностных жизненных отношений, каждое из которых символизирует своеобразный, принятый именно данным субъектом, образ жизни (Василюк, 1997).

Обращаясь в указанном контексте к рассмотрению возможных смысловых измерений личных историй, мы попытались обозначить их, исходя из возможного экзистенциального вопроса, ответ на который личность ищет «здесь-и-теперь». Самоинтерпретация помогает обнаружить «внутреннее соответствие» между собственным внутренним содержанием и жизнью, осознать свою конгруэнтность раскрывающимся в ней возможностям-смыслам или возможностям-ценностям (Клочко, 2005; Клочко, Галажинский, 2009; Лэнгле, 2004).

1. Семантическая ось «Стремление – Избегание» позволяет осознать факт биографической канвы в контексте интерпретации собственных потребностей и мотивов – желания что-то делать, чем-то интересоваться, считать нечто более важным, чем всё остальное, помещать это в фокус сознания и деятельности или же, наоборот, не воспринимать некоторые сферы и модальности жизни как значимые, пренебрегать ими, избегать деятельного участия в них. Ключевой вопрос, который при этом личность может задавать самой себе – это вопрос о персональной «затронутости» (Лэнгле, 2004, с. 5): «Почему что-то в жизни меня задевает за живое, а что-то оставляет безучастным и равнодушным?».

«У меня никогда не было никакого интереса к участию в так называемой “общественной жизни”, я вообще не мыслил себя в этих координатах. Не моё абсолютно. Когда однокурсники, а потом и коллеги стремились вступить в партию, работать в комитете комсомола или в студенческом профсоюзе, боролись за какие-то там льготы или руководящий статус, мне всегда было смешно и даже как-то неловко. Мне всегда хотелось быть вместе не с «соратниками по партии», а с людьми, близкими мне по духу. Мне хотелось жить “под музыку Вивальди…”, понимаете, а не строиться под горны и барабаны. Я всегда и в школе и в университете во всём таком участвовал из-под палки, формально, считал пустой тратой времени, ерундой и показухой. Во времена моей молодости избежать этого было практически нельзя, но всякие демонстрации, шествия, субботники, митинги, выборы для меня были пустым звуком. Мне ближе были “тишь библиотек”, концертный зал, научный семинар, ретроспектива кинофильмов с дискуссией “знатоков” и “ценителей”, встречи с природой или шедеврами архитектуры. А остальное всё – пустое, неподлинное, суррогатное и… никому, в общем, не нужное, наносное. Настоящая, нужная, ценная жизнь для меня и сейчас течёт совсем по другим руслам…» (Игорь М., 55 лет).

2. Семантическая ось «Созидание – Принятие» помещает биографический факт в контекст креативной, творческой, создающей жизненной интенции или же в контекст реципиентной, берущей, принимающей формы жизни. Можно предположить, что здесь личностью интерпретируется собственная экзистенциальная позиция. В своё время об этом говорил Э. Фромм, противопоставляя продуктивный характер всем другим типам – реципиентному, эксплуатирующему, накапливающему, рыночному (2010). Крайние полюса фроммовской типологии (продуктивность-рецептивность), на наш взгляд, могут образовывать и крайние точки данной семантической оси: такие жизненные концепты, как «забота», «ответственность», «уважение», «творчество», «знание» образуют полюс «создаю/творю свою жизнь», а «зависимость», «пассивность», «эксплуатация любви другого человека», «эгоцентризм», «ригидность» и т. д. – неизменные спутники полюса «принимаю от жизни всё, что она может мне дать» (вспомним слоган «поколения нулевых», «поколения Пепси»: «Бери от жизни всё», даже если «всё», что им может предложить жизнь, – это всего лишь бутылка пепси-колы). Вероятно, вопрос, на который здесь даёт ответ личность, это – «Насколько я хочу участвовать в собственной жизни?».

«Мне кажется, я всегда знала, что в жизни вообще не надо излишне суетиться, активничать, напрягаться, соревноваться… Как говорится, “придут и сами всё тебе дадут”. Моя жизнь так и сложилась – хорошо и спокойно: я была поздним и очень любимым ребёнком, никогда ни в чём не знала отказа, отец старался, чтобы у меня было всё, что только можно пожелать – со мной играли, читали, делали уроки, меня возили на музыку и на гимнастику, нанимали репетиторов по английскому… Все родственники были подключены к моему воспитанию и старались мне помочь в том, что умели сами: мой двоюродный брат помогал рисовать и чертить всякие технические детали для уроков рисования и черчения, поскольку эти таланты у меня напрочь отсутствовали, бабушка делала мережки и кроила фартуки для уроков труда, отец помогал решать физику и математику. В общем, все они меня “вели по жизни”. И в институт меня “поступили” туда, где работала моя тётя, и сразу взяли лаборанткой на кафедру, так что заведующий – её бывший однокурсник и друг – мне слегка покровительствовал, и это сделало учебу лёгкой, приятной и почти домашней. Не скажу, что я была ленивой или плохо училась, просто от меня ничего не требовалось… ничто не создавало мне препятствий, ничего не надо было преодолевать, ни за что не надо было бороться или конкурировать… А после института я вышла замуж за одноклассника своей тётки. Муж был старше меня на пятнадцать лет, и я была его единственным светом в окошке… И снова ни в чём не знала отказа, а уж когда мальчишки появились на свет – и вовсе… Муж всегда очень заботился о семье, о детях, но больше всего – обо мне. Ну, а сейчас, когда его нет, сыновья взяли на себя заботу обо мне. Считаю, мне повезло в жизни, как мало кому везёт, всё в ней сложилось хорошо» (Ирэна Ф., 61 год).

«Мне все говорят, что я немного похож на прадеда, и мне это очень лестно. Тот был большой подвижник. Когда он сюда переехал и привёз семью, он в своём доме организовал библиотеку для односельчан и что-то наподобие клуба – сюда приходили слушать радио, танцевать под баян, пьески комедийные ставить – самодеятельный театр. Потом, когда уже настоящий клуб построили, он киномехаником работал, кино по выходным крутил. Плетеные беседки сделал, чтобы летом отдыхать можно было, виноград там рассадил… А для детишек при школе без всякой зарплаты вёл сразу несколько кружков – резьбы по дереву, плетения из лозы, лепки игрушек из глины и рисования. К нему даже и взрослые приходили. Рисовал он вообще классно, в нескольких линиях мог всё передать – и характер, и пластику, и какую-то изюминку того, что рисовал. Вот у нас дома икона сохранилась от бабушки – так это он её то ли отреставрировал, то ли записал, я уже не знаю, бабушка говорила, она совсем чёрная была. Сделана она мастерски, от старых шедевров не отличишь, а выглядит, как новая. И, что удивительно, он ведь ничему такому специально не учился, за плечами всего-то сельская школа и железнодорожный техникум. Просто руки у него золотые были и фантазии, хоть отбавляй. И дом, который они здесь купили, он перестроил без чужой помощи, а потом помогал сыновьям строиться, когда они переженились – таких красивых резных наличников и ставней ни у кого не было! А лавки какие резал, а колыбели! И кузнечное дело знал, всё у него спорилось, когда он выковывал всякие хозяйственные мелочи, а печи клал – просто как бог огня! Он ведь у себя на огороде даже селекцией занимался. А какие яблоки и сирень у них во дворе были! Проезжие останавливались любоваться, а он отводки раздавал – никогда не жалел. А как-то, бабушка рассказывала, как однажды отправила его в город покупать зимнее пальто, а он вместо этого привёз две пары необыкновенных кур – одну с какими-то лохматыми лапами, а другую с длинными перьями – денег за них отдал немеряно, она его ругала вовсю. Сначала все соседи приходили просто поглазеть, а потом он их развёл у себя во дворе, на птичнике – у них яйца были – во, с кулак! Но он не жадный был, цыплят раздавал, так что быстро у всех стали такие “породистые” по дворам. И колокольню у нас тоже он восстанавливал, уже, правда, не один, совсем старый был, с трудом уж на верхотуру-то карабкался – считал, что делает это на досуге, отдыхает. За что бы ни брался – всё у него выходило ладненько, красиво и, как бы теперь сказали, креативно, просто он по натуре был – созидатель и благодетель человечества. Царствие ему небесное и вечный покой» (Егор Б., 42 года).

3. Семантическая ось «Стабилизация – Энтропия» может указывать на отношение субъекта к уже достигнутому в жизни уровню самовоплощённости. Предположительно, здесь может интерпретироваться характер собственной активности, индивидуальное отношение к необходимости меняться и развиваться. Можно предположить, что людям свойственно стремится либо к упрочению достигнутого уровня и ограничению собственной возможности выбора, либо к усилению в жизни элементов неопределенности, энтропии. Фактически, данная ось описывает личностную интенцию либо искать альтернативы достигнутому экзистенциальному статусу – регулярно стремиться к самообновлению, начинать жизнь «с чистого листа», постоянно «раскачивать» достигнутое, «уклоняясь» от всего привычного и искусственно девальвируя его ценность, устремляться себя на поиски более продуктивной новизны, либо же ориентироваться на стабилизацию достигнутого и ничего без насущной необходимости не менять ни в себе, ни в жизни, считая постоянство существования и привычность повседневности благами. Внутренний вопрос, ответ на который, вероятно, ищет при этом личность, может быть таким: «Могу ли я сам “делать” свою жизнь, порождать изменения, новизну в ней?».

«Я не понимаю таких людей, которые вечно суетятся, куда-то лезут, во всём участвуют, как будто бы им до всего есть дело. Такие ничем не дорожат, им подавай “насыщенную, интересную жизнь”, как калейдоскоп, чтобы всё менялось, было разнообразным. Они якобы, вечно молодые, не нагулялись, хотят ещё “пожить для себя”. А жизнь – это не театр, не развлечение… в ней всё однозначно. Ты растёшь, получаешь образование, рожаешь детей, честно трудишься – вот он, веками сложившийся жизненный порядок. Метаться, искать что-то иное, чем предназначено всем и каждому, – глупо и смешно. В своей жизни не нужно устраивать революции. Вот я вижу своих ровесников, которым уж под полтинник, а у них – ни кола, ни двора, ни семьи, ни денег, одни творческие метания, поиски себя, жажда новизны. Это что, правильно? И ещё счастливы при этом! Меняя работу или вступая в новый брак, говорят, что каждый раз заново родились, получили новый стимул к жизни. Второе дыхание якобы открылось. Я этого не понимаю и не одобряю. Вот я, например: кем только в школе не мечтал быть – и театральным режиссёром, и искусствоведом… и способности были… Но это всё – для души, на хлеб с маслом не заработаешь, жизнь не обеспечишь, разве что при большом везении. Поступил разумно – пошёл на экономический, сейчас работаю в банке, зарплата приличная, стабильная работа. Опять же – карьерный рост… Кому-то покажется неинтересно, монотонно, а чего метаться-то? Любая жизнь со временем “приедается”, всё равно придёшь к тому же самому. И женился я так же – чтобы раз и на всю жизнь. Хотя и нравились мне по молодости красивые девчонки, я понимал, что только по любви жизнь не построишь. Жениться надо надёжно, чтоб, так сказать, сразу с гарантией. Ну, может, страсти-мордасти, любовь-морковь я со своей супругой и не переживал, зато живём вместе уже скоро два десятка лет, и между нами ничего не меняется. А то некоторые мужики по три раза переженятся на своих умницах-красавицах, пока счастье своё найдут… А чего тут искать? Выбрал один раз – живи…» (Анатолий Ш., 44 года).

4. Семантическая ось «Центробежность – Центростремительность» позволяет интерпретировать вектор направленности собственной жизни – вовнутрь, в себя, к созиданию собственной подлинности или вовне, к миру, к построению разных форм «участности» в нём. Иными словами, человеку может быть интересно по преимуществу строить самого себя или строить мир вокруг себя. Тогда в первом случае он может сосредоточивать свою жизнь вокруг собственного Я, «наматывая» на его содержание, как на клубок, разные нити референциальных, коммуникативных или ментальных происшествий, стягивая их единым смыслом по принципу «это имеет ко мне прямое отношение»/«мне это нужно»/«это Я». В противоположном варианте интерпретации он строит свою жизнь как постоянно «разматывающуюся», экстраполирующуюся, направленную вовне структуру, стремящуюся «вбросить» себя в как можно большее количество происшествий, взаимодействий, впечатлений, влияний, свидетельств – по принципу «это должно всех касаться»/«Я нужен всему этому»/«Я во всём». Поставленный экзистенциальный вопрос, вероятно, может звучать так: «Моя жизнь должна быть открыта вовне или замкнута на себе?».

«Я часто себя ловлю на том, что ни мне ни до кого нет дела, ни я, по сути, никому не нужна. Каждый человек, сколько бы народу его не окружало, проживает свою жизнь в одиночестве. Я это, к счастью, поняла довольно рано и не разбрасывалась там на всякое разное – нравиться кому-то, пытаться заинтересовать, дружить, влюбляться, помогать, сотрудничать, соревноваться… Пустое это – думать, что от тебя что-то зависит и ты нужен другим. Никому ты по жизни не нужен, каждый за себя, один Бог за всех. Весь смысл – в том, чтобы сделать себя самой, стать внутренне богатой и интересной самой себе. Не жизнь вокруг должна быть интересной, а ты должен быть полным собой, своей сущностью, быть интересным, значимым и совершенствовать себя. По крайней мере, это мой принцип, и я по нему живу – совершенствую себя, но никому себя не навязываю… Если все так будут жить, мир, несомненно, станет лучше» (Ирина Б., 42 года).

5. Семантическая ось «Интегральность – ассертивность» может рассматриваться как вариация философской диады целого и частей. В одном случае человек интерпретирует свой жизненный путь, разворачивание его “сюжета” с позиций тяготения к целостности, однонаправленности, «монолитности». Тогда он излагается как будто бы подчинённый одной идее, направленный на некую единую цель, и все части автобиографического повествования свидетельствуют о разворачивании жизненного движении к этому целому. С другой стороны, ось характеризует устремленность человека к полимодальности жизнеосуществления: субъект и его жизнь при такой интерпретации выступают дискретными, прерывистыми образованиями, состоящими из самостоятельных и разнонаправленных в смысловом плане фрагментов – части жизни здесь не подчинены единому смысловому вектору и образуют самостоятельные целые – они важны сами по себе, а не только в контексте реализации некоего гипотетического предначертания, как в первом случае. В первом случае жизнь воспринимается субъектом как однонаправленный, всё себе подчиняющий, вектор, будто бы устремлённый к одной, почти не пересматриваемой во времени цели («Я должен», «Я рождён для…»). В противоположном варианте жизнь воспринимается как ветвящаяся структура, где свершившееся изменение тянет за собой последующий каскад изменений, способных полностью изменить первоначально выбранное жизненное направление и намеченный для себя экзистенциальный проект самовоплощения («Я увидел, что могу», «Мне представился шанс…»). Можно предположить, что здесь интерпретируются потенциальные возможности собственной жизни и ставится вопрос: «Жизнь разворачивается как единое целое вне зависимости от моего участия в ней или она состоит из дискретных сюжетов, предусматривающих возможность моего личного выбора и участия?».

«В книге моей жизни есть несколько совершенно не похожих друг на друга страниц, и я на каждой из них – разный. Одна страница, почти уже забытая – это детство, а родился я давно, в 1930 году. Я был тихим, послушным мальчиком из хорошей семьи – моя мать работала костюмером в театре, а отец был мастером на обувной фабрике. Когда я родился, они уже оба были в возрасте, я был их поздним и единственным ребёнком. Я хорошо учился в школе, не озорничал, не водился с плохой компанией. Очень любил математику, ходил в кружок авиамоделирования в Доме пионеров – тогда многие мальчишки бредили самолётами и небом. Отец всегда следил, чтобы я побольше читал, а мать брала с собой в театр не только на детские утренники, но иногда и на вечерние, взрослые спектакли. Не скажу, конечно, что я дитя кулис, но это с детства привило мне какие-то идеалы. По выходным мы всегда ходили в кино, зимой катались в парке на лыжах, а летом снимали дачу под Истрой. Там мы с отцом пробовали запускать мои “авиамодели”: так и вижу нас с ним, бегущими по краю зелёного обрыва… Жизнь казалась ровной дорогой… Когда началась война, отца почти сразу призвали, и он погиб в первые же дни. Мы с матерью вместе с театром уехали в эвакуацию в Казахстан. Мать, которая и без того была слабая здоровьем, да ещё сломлена горем, умерла в 43-ем от тяжелой пневмонии, и я, домашний ребёнок, оказался в детдоме с его незнакомыми мне порядками, детской жестокостью, несправедливостью, озлобленностью. Я был тихий, слабый, неприспособленный к самостоятельной подростковой жизни, другие мальчишки этим пользовались, и мне часто от них доставалось: меня дразнили, били, у меня всё время что-то воровали, сваливали на меня вину за все проступки… Я закрылся и озлобился на весь мир. В том детдоме, хотя я пробыл там всего около двух лет, для меня началась совершенно другая жизнь, и я сам стал другим. После семилетки я, как детдомовец, был отправлен в ремесленное училище, где мои технические способности не прошли мимо учителей. Там я быстро пробился из аутсайдеров в авторитеты… После училища стал работать на заводе – и снова, вроде, ровная дорога. Вот сейчас понимаю, что я тогда был уже совсем другой человек, чем раньше. Вот скажите, разве бывает так, что ты превращаешься в свою противоположность? А со мной это было. В то время мы гуляли компаниями, ходили на танцы, много дрались стенка на стенку. А я жестоким стал после детдома, слабость и сомнения в себе скрывал грубостью, иногда – как с цепи срывался и в одной из драк сильно покалечил парня моих лет – за девчонку, которая того и не стоила. Она, я и тогда это понимал, была только поводом для сбрасывания моей обиды, злости, отрицательной энергии. Я искал такие поводы. Дали мне пять лет. И вот – снова жизнь развернулась в иную сторону. Тюрьма хорошему не научит, не верьте. И меня не научила. Вышел, правда, не сломленный, с решимостью жизнь переменить. Но на приличную работу с судимостью не брали, пошёл вопреки себе и дружкам на стройку простым рабочим. Ничего в те годы у меня не было – ни жилья, ни семьи, ни образования, ни перспектив, одна озлобленность, тоска и угрюмость. Жил одним днём – от получки до получки, и всё равно пытался что-то сложить из своей жизни. Единственное, что было хорошо – я не пил, как остальные работяги. Может, конечно, в конце концов, и спился бы – от безнадёги, от тогдашней выпрямленной, простенькой советской житухи. Но рассчитывать мне было не на кого, старался держаться. Помню, что очень хотел учиться дальше. Но с чего начинать? Ни кола, ни двора. Деньги были нужны отчаянно, и я со своими двумя тюремными дружбанами подрядился дачки строить и ремонтировать. Дружки мои быстро сели по новой за кражу стройматериалов, а меня каким-то случаем новая отсидка миновала. Случилось другое – как-то в поисках заработка я подрядился на ремонт кровли у одного старого одинокого профессора, тоже, кстати, своё отсидевшего по молодости, но реабилитированного. Несколько выходных жил у него на даче, как водится, вечером выпивали – разговоры разговаривали, я ему о своей жизни и о детских мечтах рассказал, про самолёты-то. А он познакомил меня со своим другом-авиастроителем. С судимостью меня на авиапредприятие, конечно, не взяли, но он помог мне устроиться водителем к одному начальнику и поступить в МАИ на вечернее. И вот снова, смотрите – казалось бы, шёл я уже по кривоватой дорожке, ан она выпрямилась. Жизнь порой такие крутые повороты делает, такие виражи закладывает! Когда начал учиться, что-то во мне встрепенулось-вспомнилось-ожило. Я постарше других был, в жизни побольше понимал, учился, как зверь. На практику пошёл к тому самому Андрею Феоктистовичу, другу моего профессора. Через его протекцию всё же взяли меня в конструкторское, а работать я и умел, и любил, поэтому быстро стал продвигаться по служебной лестнице наверх, преодолевать чужие предубеждения было для меня даже чем-то вроде спортивных достижений тогда. А дальше внезапно всё вообще случилось как в сказке – в 60-х к нам приехала французская делегация по обмену и наладились международные связи. Хоть и с трудом (я был всё-таки когда-то давно судимый, неженатый, беспартийный – практически, не выездной…), меня включили в состав большой делегации во Францию, в Ле Бурже. Это была страшная редкость тогда, просто неслыханное везение. Мне говорили, что так решили даже не наши – за меня просила французская сторона. И там нашу делегацию сопровождала переводчица-француженка с русскими корнями… Короче, я влюбился, как мальчишка. Вот, верите, столько лет жил сам по себе, уже привык к одиночеству, а тут всё сложилось и решилось для меня в один миг, как будто бы какой-то недостающий осколок жизни встал на своё место! И двойное счастье для меня, что любовь оказалась взаимной. Подумать только! – Столько лет судьба ждала, чтобы мы встретились! Через два года мы поженились, преодолев все сложности заключения брака с иностранными гражданами. Чтобы уехать во Францию, тогда и речи быть не могло, но мы очень любили друг друга, и она решилась переехать ко мне. Через год у нас родился сын, такой же поздний, единственный и любимый, как и я когда-то. И вот только в конце 90-х, когда умер её отец, а наша жизнь изменилась так, как никто и не предполагал, мы решили переехать… Больше, конечно, ради сына. Вот такие непохожие линии иногда умещаются в одну-единственную жизнь» (Андрей Г., 82 года).

6. Семантическая ось «Рациональность – иррациональность» позволяет интерпретировать собственное жизнеосуществление либо с позиций следования, подчинения его неким лежащим вне субъекта правилам, либо подчинения её случайным, стохастическим, авантюрным, рискованным факторам. В первом случае можно говорить о том, что субъекта интересует «правильность», проверенная временем и другими поколениями людей «разумность» выстраивания жизни, «универсальная похожесть» её на некий социокультурный прототип, образец («Они требуют – я подчиняюсь»), а во втором – о почти трикстерском восприятии жизни как экзистенциального трипа, приключения, авантюры («Я хочу – я пробую»). Тогда для жизни нет неукоснительных правил, канонов, оценок, которые стоит охранять, которыми стоит дорожить, о которых стоит заботиться, потому что и здесь, и в «других пространствах и мирах» возможны другие, не менее интересные варианты существования. «Жизнь коротка и преходяща» – принцип, который заставляет человека совершать всякие иррациональные «пробы пера», бросать себя на расширение границ собственного жизненного мира, пренебрегая страхом перед социальными оценками, санкциями или неудачами. Интерпретации, как думается, могут подвергаться личностные итоги социализации (меры собственной зависимости-автономности от других в сопоставлении с рефлексируемой подлинностью). Вопрос, который, вероятно, может формулировать для себя личность – «Должен ли я жить по каким-то иным правилам, кроме тех, что вывел для себя сам и подтвердил своей жизнью?».

«Мой отец всегда говорил, что если дела в жизни не идут так, как надо, надо такую жизнь “переламывать”. Смысл в том, чтобы сделать что-то такое, на что в благополучных обстоятельствах ты никогда бы не решился, поступить вопреки ожидаемой логике. Он сам так поступал, и я с детства привык жить именно по этому принципу. Красивые девчонки ждут “принцев на белом коне” – он женился на некрасивой. В вузы, куда стремились все, были безнадёжно высокие конкурсы – он пошёл и поступил в самый непрестижный, был там лучшим студентом. Квартиру в приличном районе он бы ждал до второго пришествия, поэтому сразу, как встал вопрос, согласился на самый паршивый в городе район. И так – почти во всём: пошутит, посмеётся над собой или паршивой жизнью и выкинет что-нибудь “эдакое”, чего никто и не ожидает: все старались “откосить” от армии, а он сам явился в военкомат, хотя мог рассчитывать на отсрочку; ходил стричься к начинающим парикмахерам и практикантам; не избегал молодых неопытных врачей; смотрел кино и читал книги, которые никто не понимал; уже во взрослом возрасте получил второе высшее образование – философское; все на дачах сажали картошку и огурцы, а он выращивал дыни и виноград… Он всегда говорил: вот, идёшь к начинающему врачу или парикмахеру, и он старается для тебя, потому что ему важна не только твоя положительная оценка, но и возможность самоутвердиться в своём деле; женишься на некрасивой – и она благодарна тебе за этот выбор, никогда не изменит и не предаст… И, знаете, в этой жизненной философии что-то есть…» (Владислав, 44 года).

Очевидно, что указанными осями не схватывается вся полнота предельных вопросов, которые личность может ставить для себя, а преимущества или недостатки каждой из них достаточно относительны. Принципиально, в самоинтерпретации просматриваются и такие семантические шкалы, как «Единичность – Универсальность» («Является ли моя жизнь уникальным феноменом?»), «Прагматизм – Идеализм» («Моя жизнь имеет ценность сама по себе?») и др. Не претендуя на завершенность анализа, мы в заключение хотели бы подчеркнуть тот факт, что процесс автобиографирования среди прочего выполняет для личности необходимую герменевтическую функцию, позволяя ставить экзистенциальные вопросы, моделировать возможные ответы на них, строить стратегии самовоплощения и тем самым преодолевать пресловутую «тревожность бытия». В этом плане автобиографическое моделирование есть способ «встать в отношение» к собственной жизни и овладевать самим собой.

Человеческое бытие, как писал Ж.-П. Сартр, всегда есть «бытие-под-взглядом»: «человек в смысловых основаниях своего существования, поведения и даже мысли открыт понимающей оценке, бежать от которой невозможно, как от самого себя» (Тульчинский, 1997, с. 41). Накапливая и ассимилируя уникальный опыт жизнеосуществления, он нуждается в слушающем и понимающем Другом, способном когнитивно и эмоционально со-участвовать в его попытках осмыслить, объективировать и верифицировать себя и свой жизненный путь. Возможно, именно поэтому в традициях культуры сформировалась и закрепилась практика биографической наррации – диалогической адресации внутренних переживаний и интенций реальному или виртуальному собеседнику в форме рассказывания автобиографических и квазибиографических историй.

Каждая из них содержит разнообразные проекции личности и опыта рассказчика (когнитивные, эмоциональные, социально-перцептивные и т. п.), и является своеобразным «Я-текстом» – повествованием с прямым или косвенным «Я-посылом», какое бы конкретное содержание он не имел и с какими бы целями не конструировался. Обретая способность к самообозначению и «принуждая смыслы существовать через себя» (Бадью, 2004, с. 53), взрослая личность удовлетворяет потребность сделать свое понимание жизни востребованным другими, укоренить себя в значимых социальных практиках и быть в них не просто понятной, но понятой и принятой в своей уникальности и самобытности. Ориентируя в той или иной мере свою жизнь на Другого, человек утверждает свое «не-алиби-в-бытии» (М. М. Бахтин).

Будучи понятой сквозь призму «заботы о себе», автонаррация являет себя не только как самовыговаривание, движимое стремлением личности раскрыться в реальность и отвечающее социальной позиции «бытия-под-взглядом», но и как глубинный механизм самопонимания и самоорганизации, протекающий исключительно под контролем самой личности. За каждым человеческим поступком просвечивает эта фундаментальная потребность в соотнесении себя с самим собой.

Речь идет о том, что в автобиографических построениях субъект волен легитимизировать лишь те фрагменты своей жизни, которые сам считает значимыми и согласующимися с его представлениями о себе и внутренними мотивами повествования. Он включает в автобиографические тексты одни события и исключает другие, искажает смысл или подменяет акценты в третьих и даже вообще иногда включает в личную историю выдуманные или заимствованные эпизоды, отсутствующие на его жизненном пути, но которые ему все же хотелось бы пережить и включить в структуру личного опыта. В основном это касается явлений внутреннего плана (интерпретации чужих чувств, переживания собственных инсайтов, метафизических открытий, духовных откровений), но может затрагивать и саму биографическую канву, хотя она и подлежит верификации извне. В этом плане если жизнь субъекта протекает в форме «бытия-под-взглядом», то автобиография строится как «бытие-под-собственным-взглядом».

Строя автонарратив, субъект осуществляет метадеятельность по отношению к собственному сознанию, позволяющую путем смысловой интерпретации, амплификации и трансформации событий и происшествий жизни достигать переживания аутентичности. Конечная цель построения и повествования личных историй – создание приемлемого и в той или иной мере достоверного (и/или компенсаторного) образа себя и своего жизненного пути как результата авторефлексивного опыта.

Одновременно «бытие-под-собственным-взглядом» переживается как акт индивидуальной свободы и составляет часть процессов внутреннего моделирования и экспериментирования, позволяющих осуществлять целеполагание, а впоследствии воплощать их результаты в поступки и деяния. В этом плане автобиографирование может быть в перспективе рассмотрено как значимый аспект управления личностью процессами собственной жизни (самоорганизации) и – шире – как элемент саморегуляции.

М. Хайдеггер (2013), обсуждая идею Dasein («здесь-существование», «вот-существование»), выделив в нем два противоположных модуса бытия или, иначе, две разные формы экзистирования субъекта – eigene (аутентичную, собственную, свою, принадлежащую только себе и, в конечном итоге, – свободную) и uneigene (неаутентичную, неподлинную, отчужденную от смыслов существования конкретного субъекта). По большей части субъект пребывает в неаутентичном существовании, постоянно стремясь воплотиться, проявиться в аутентичном. В «бытии-под-собственным-взглядом» осуществляется осознание, что разные экзистенциалы (одиночество, ответственность, счастье, долг, вера, призвание и т. д.) могут выступать для конкретной личности либо как аутентичные, либо как неаутентичные в пределах обеих форм экзистирования.

Рассмотрим это на примере переживания одиночества, которое может осознаваться либо как конгруэнтное личности состояние, либо как некомфортное, отягощающее переживание ею внутреннего благополучия.

Из регистра неаутентичного существования, требующего от субъекта общительности, построения социальных связей и пр. как социально желательных характеристик, одиночество может восприниматься как вполне аутентичное состояние: «мне приходится жить не своей жизнью, ну что ж, мир – театр, и я играю в нем положенную роль, но мое одиночество – моя защита от людей, и оно меня не тяготит». В процессах автобиографирования мы наверняка встретим сюжеты «одиночества в толпе», «усталости от людей», «удовольствия побыть одному» и т. п.

Однако в режиме аутентичности, ориентированном на потребность в близком, в Другом, осознанные факты одиночества, невостребованности, отсутствия желаемого количества значимых эмоциональных связей могут казаться личности неаутентичными: «я остро жажду совместности, но я одинок, и это ранит меня». Возможно, в этом случае при автобиографировании, всячески стремясь опровергнуть, оттолкнуть от себя факт атрибуции одиночества своей личности, субъект компенсаторно будет «вычеркивать» его из личных историй, представляя себя как коммуникабельного человека, пребывающего в гуще социальных отношений («вам кажется, что я одинок, а я просто избирателен»). Автобиографирование здесь явит себя как психологический механизм защиты личности, и в рассказываемых историях будут совершаться подмены, выдуманные вставки, призванные утаить от слушателя отвергаемый факт одиночества. Тем самым нарративный продукт будет удалять личность от собственной подлинности, хотя и приближать личность к слушателям и к той социальной норме, которой субъект считает необходимым следовать («быть одиноким – плохо, позорно»).

Также для кого-то другого в модусе аутентичности одиночество будет осознано как абсолютно аутентичный, добровольно принятый и даже желанный факт («да, моя жизнь требует от меня закрытости и замкнутости, и, к счастью, я таков и есть, мне комфортно быть таким и мне не приходится обуздывать свой характер: одиночество мне не в тягость»). Тогда личные истории в этой части не подвергаются искажениям и будут полны фактами добровольного отшельничества, даже если это войдет в противоречие с некоторыми социальными оценками извне.

В модусе неаутентичного существования одиночество может переживаться и как неаутентичное («от меня ждут закрытости и замкнутости, я такой и есть, но из чувства внутреннего протеста никому не дам этого понять, буду действовать вопреки тому, чего от меня ждут»). Неаутентичный регистр существования может травмировать и даже инвалидизировать личность, но чаще просто уничтожает ее самобытность, не дает ей проявиться и стать осознанной и действенной. Как пишет А. Г. Дугин, «в неаутентичном модусе любое – даже самое экстраординарное – событие превращается в рутину, банализируется, включается в привычное» (2013, с. 261), трансформируется в повседневность и удаляет личность от самой себя. В этом смысле «быть рабом собственной природы есть не большая свобода, чем быть рабом какой-либо чужой природы» (Бердяев, 1928, с. 45], а для человека всегда существует риск самопорабощения (о чем свидетельствуют акцентуации, невротические и пограничные состояния).

Одно из назначений автобиографирования – обращение сознания на самое себя, поиск и обретение аутентичности. Герменевтически ориентированное автобиографирование конструирует и конституирует «Я» – порождает его как смысловую систему – путем отбора из непрерывно текущего опыта тех фрагментов, которые что-то для человека значат, что-то говорят ему о нем самом, детерминируют его последующие поступки и мысли, задевают его чувства, имеют к нему отношение, одновременно пропуская все то, что не попадает в индивидуальную область означивания. Строя автобиографию, субъект одновременно строит актуальные для него в данный момент жизни ответы на экзистенциальные вопросы «кто я?», «куда иду?», «зачем я существую?», «ради чего/кого живу?», «могу/хочу ли жить иначе?».

Все истории о себе, какими бы они ни были, рождаются не спонтанно, случайно и автономно, а всегда в момент пребывания индивидуального сознания в некоей мысленной идее, в подхваченном извне образе, в переживаемой эмоции. «Состояние сознания», отраженное в конкретном автонарративе, дано каждому человеку как присутствие в широком диапазоне вещей, действий, смыслов, чувствований и одновременно – как продукт их личной интерпретации. Как кажется, именно об этом говорит М. К. Мамардашвили: сознание есть такой текст, который возникает самим актом чтения этого текста, который сам себя обозначает, который отсылает к самому себе, и такая самоотсылка снова становится текстом – до бесконечности.

В этих же контекстах мы видим необходимость различения жизненного и экзистенциального опыта человека, полагая, что для социально ориентированных текстов (для «бытия-под-взглядом») важнее первый, а для осознания собственной подлинности (для «бытия-под-собственным-взглядом») и возможных направлений самоорганизации – второй.

Взаимодействия человека с внешней и внутренней реальностью рождают разнообразные переживания, для которых иногда бывает недостаточно усвоенных в социализации обозначений. Особенно это касается глубоко персональных («свойных», «мойных», «яйных») экзистенциальных переживаний (взаимности, отчаяния, откровения, одиночества, смыслоутраты и пр.), устанавливающих для конкретного человека субъективную значимость, внутренний статус неких впечатлений, обретенных в опыте.

Категория опыта имеет непосредственное отношение к большинству феноменов, изучаемых психологией, но до сих пор в исследовательском поле она стоит несколько особняком от других «больших» объяснительных понятий. Несмотря на самоочевидность «вменённой» существованию человека необходимости накопления опыта в процессе существования, его внутреннее содержание, природа, механизмы удержания, упорядочивания и последующей актуализации изучены ещё недостаточно и понимаются в основном через метафорическое соотнесение их с конструкциями самосознания (образом «Я», картиной мира, внутренним планом сознания), автобиографической памятью, жизненным миром личности.

Со времён исследований Э. Гуссерля, М. Мерло-Понти, М. Шелера, Б. Вальденфельса и др., категория опыта как «почвы и горизонта» человеческого познания (Шпарага, 2001) – сколь теоретически необходимая, столь неоднозначная и малоизученная. Мы понимаем опыт человека как основанное на практике чувственно-эмпирическое познание действительности или как совокупность всего того, что происходит с ним в его жизни и что он осознаёт, а также как знание, которое непосредственно дано сознанию субъекта и сопровождается чувством прямого контакта с познаваемой реальностью, будь то реальность внешних предметов и ситуаций (восприятие) или же реальность внутренних состояний самого сознания – «состояний меня», куда входят представления, оценки, воспоминания, переживания, ассоциации, интуиции и пр. (Мамардашвили, Пятигорский, 1971).

Тем не менее довольно трудно выделить совершенно непосредственное и абсолютно достоверное знание, отождествляемое с опытом: то, что кажется сознанию непосредственно данным, чаще всего является продуктом активной деятельности субъекта, предполагающей использование определенных схем и эталонов языка, категорий культуры, образцов и прецедентов и пр., составляет его «ментальную оснастку» (Репина, 2001).

Организуя свой опыт и рассказывая о нём, человек обычно апеллирует к двум источникам – внешнему, связанному с восприятием, и внутреннему, берущему начало из «самосгенерированной мысли или воображения» (Нахари, 2010, с. 78). В первом случае личные истории содержат пространственные (где произошло нечто?), временные (когда это случилось?), сенсорные (какими были запахи, вкусы и иные ощущения в момент переживания?) атрибуты, а также семантические подробности (имена людей, названия мест). Во втором случае человек больше апеллирует к смысловым, когнитивным (каковы были его цели, мысли, мотивы?) и эмоциональным (что он чувствовал?) деталям. Здесь на свет появляются личные истории, в которых биографическая реальность переплетена с фантазиями, заимствованиями и самокорректировками личности. Такие истории мы предлагаем называть квазибиографическими, и, как показывает наш опыт консультирования, их немало в нарративном арсенале клиентов.

И всё же опыт кажется напрямую несводимым ни к одному, ни к другому источнику. Об этом интересно размышлял Л. С. Выготский: «Вот – жизнь. Она глубже, шире своего внешнего выражения. Всё в ней меняется, всё становится не тем. Главное – всегда и сейчас, мне кажется, не отождествлять жизнь с её внешним выражением и всё. Тогда, прислушиваясь к жизни (это самая важная добродетель, немного пассивное отношение вначале), найдёшь в себе, вне себя, во всем столько, что вместить нельзя будет никому из нас. Конечно, нельзя жить, не осмысливая духовно жизнь. Без философии (своей, личной, жизненной) может быть нигилизм, цинизм, самоубийство, но не жизнь. Но есть ведь философия у каждого. Надо, видимо, растить её в себе, дать ей простор внутри себя, потому что она поддерживает жизнь в нас… Кризисы – это не временное состояние, а путь внутренней жизни. Когда мы от системы перейдём к судьбам (произнести страшно и весело это слово, зная, что завтра мы будем исследовать, что за этим скрывается), к рождению и гибели систем, мы увидим это воочию» (цит. по: Выгодская, 1996, с. 127).

Обращаясь к жизненному опыту человека, психология больше центрируется на определении «жизненный» – как накопленному в течение жизни и имеющему значение для её осуществления. И тогда под ним понимают совокупность всего увиденного и пережитого конкретным человеком – как результат анализа, обобщения и семантического «сжатия» (иногда – до символа) того, в чем участвовал, что видел и что чувствовал он на протяжении своей жизни.

Жизненный опыт часто связывают с активностью (преимущественно профессиональной) человека, определяя его как результат совокупной деятельности человека на протяжении его жизни, как итог и обобщение наиболее важных событий, пережитого, сохраняющихся в сознании. Например, А. Турчинов напрямую определяет его как распредмеченную в сознании человека деятельность (см.: Бачманова, 2002). Более значимой нам видится позиция Б. Г. Ананьева (2010), который говорил о жизненном опыте личности как о системе семантик, пусковом механизме, благодаря которому активно используются, адаптируются и усваиваются на личностном уровне сложные действия; объединяющее системное основание, которое позволяет интегрировать в единое целое усвоенные человеком отдельные действия. В работах А. А. Кроника и Р. А. Ахмерова (2008), Л. Ф. Бурлачука и Е. Ю. Коржовой (1998) жизненный опыт выступает как упорядоченные в сознании человека образы пережитых им событий. Одно из наиболее удачных определений даёт Г. К. Середа (2009), предлагая понимать жизненный опыт как систему смысловых отношений, которые могут выражаться в интегративных стратегических целях или смысловых образованиях личности, задающих программы поведения и жизнедеятельности.

Как пишет О. М. Фрейденберг, «опытом называется освобождение от факта и проникновение к фактору» (1988, с. 216): факт при этом целиком зависит от создающих его факторов, но сами факторы остаются независимыми. Обобщенный опыт «игнорирует все временные приметы, проходя сквозь историзм до рождения и сквозь прокреатизм до фактора» (там же). Но при попытке пересказать факт жизненного опыта в форме нарративного сюжета, он, приобретая словесную выраженность, «выходит из недр скрытой образности представления в самостоятельную образность литературную. С этого момента он перестает быть фактом и становится фактором» (там же, с. 223; выделено нами – Е. С.), «черпая материал не извне, а изнутри» (там же). Облеченный в слова факт в этом смысле всегда является интерпретацией рассказчика, практически переставая быть реальностью и превращаясь в метафору.

Попадая в новые – личностные – контексты, опыт обретает новую причинность, окрашиваясь в цвета мировоззрения, религиозных и этических убеждений рассказчика, его самооценки, образования, «образа мира» и пр. Вероятно, именно поэтому в рассказываемых эпизодах опыта бывает так заметна роль связующих представлений, выполняющих роль сквозного жизненного мотива или ведущего модуса существования: тогда, фактически, любой рассказываемый эпизод опыта свидетельствует об одном и том же, «доказывает» одно и то же, а именно то, что человек считает главным, центральным для своего жизнеописания. Видимо, с помощью этого механизма создаются «мифы о себе», в которых в качестве центра, «ядра» присутствует сам автор, бессознательно или намеренно искажающий начальные факторы собственного опыта и добивающийся от своих текстов «нарративного правдоподобия».

Даже краткий терминологический анализ показывает, что понятие жизненного опыта апеллирует преимущественно к опыту, закреплённому неким образом в структуре личности, и тогда психологически правомерно включать в него и умозаключения о самом себе и мире, и обобщение мыслей и чувств, связанных с рефлексией собственных поступков и действий, и индивидуальную семантизацию, концептуализацию и символизацию жизненных эпизодов в контексте целей собственного бытия.

Исходя из этого, мы предлагаем говорить о подобном опыте как о внутренней жизненно-смысловой реальности конкретной личности и использовать такие термины и метафоры, как: опыт индивидуального сознания (А. Бергсон), «психологический опыт» (Л. И. Воробьева и Т. В. Снегирева), «опыт меня самого» (О. Шпарага), «биографический опыт», «личный опыт» (В. В. Нуркова), «субъективный опыт», «витагенный опыт» (В. В. Бачманова), «опыт одной жизни» (Л. П. Репина) и др. Здесь важно отметить, что речь идёт не просто о накопленном и упорядоченном опыте, но об актуальном и значимом для самой личности опыте, подлежащем интерпретации.

Но уже при первом приближении содержание этой реальности двоится. С одной стороны, можно говорить о нём в контексте совпадающих по времени с жизнью субъекта социально-исторических процессов, свидетелем, творцом или участником которых он был и в обстоятельствах которых он осознавал содержание собственного жизненного пути. И тогда он может быть понят как в той или иной мере упорядоченный комплекс жизненно-смысловых связей и отношений (доступных сознанию воспоминаний, переживаний, представлений и выводов, извлечённых из происшествий общего с другими повседневного исторического существования), выстроенных в уникальном существовании конкретного человека в конкретных исторических обстоятельствах и хронотопах.

С другой стороны, совершенно очевидно, что далеко не всё из того, что «пришлось на жизнь» конкретного человека, становится необходимой и востребованной частью его личности. В потоке переживаний человек сохраняет и использует лишь то, что воспринимается им как имеющее к нему непосредственное отношение. Ряд существенных с точки зрения исторического наблюдения фактов и происшествий вообще проходит мимо индивидуального сознания и даже впоследствии не бывает востребован им. Опираясь на категорию личностного смысла (Леонтьев А. Н., 1975), указывающую на субъективную пристрастность отражения собственного жизненного пути, мы в жизненном опыте должны очертить лишь то содержание пережитых происшествий, из которого личность извлекла и соотнесла с самой собой некие персональные «уроки», выстроила необходимые смыслы, которыми стала руководствоваться на последующих этапах жизни.

Речь идёт о специфическом экзистенциальном опыте субъекта как о комплексе персонально значимых концептов, семантически соотнесённых с самой личностью и созданных как индивидуально значимое обобщение содержания и смыслов неких уникальных жизненных событий и обстоятельств, случившихся с человеком и раскрывших свои значения только ему. Руководствуясь им, личность живёт «по своему собственному закону» (К. Г. Юнг) и, даже более, на его основе она оказывается способной выводить собственные законы жизни, формулировать свои принципы и кредо (по образному выражению П. А. Флоренского, «отливает жизнь по себе»).

Если экзистенциальный опыт отрефлексирован, назван и описан, он, как и жизненный, может быть транслирован другим, в частности, посредством биографической наррации – им можно воздействовать на других и «соблазнять им чужую свободу» (Ж.-П. Сартр). Но чаще характер этого опыта таков, что личность может и вовсе не предназначать его никому другому, кроме себя, и использовать его лишь в качестве фактологической опоры, бытийной канвы для последующих рефлексий и самоизменений.

Жизненный опыт образуют происшествия, случаи, участником или наблюдателем которых был человек. Единицы разных модальностей накапливаются в процессе непрерывных взаимодействий со средой, в ходе зависящей от них самореализации, постепенно строящихся и разворачивающихся для решения разных задач потенциальных возможностей человека. В силу разных обстоятельств (большого объёма жизненных впечатлений, их повторяемости, текучести, преходящего характера ежедневных происшествий и пр.) он не всегда подлежит специальному «фокусирующему» осознанию, интерпретации, упорядочиванию, рефлексии и даже вербализации.

Оперируя единицами жизненного опыта, человек по мере необходимости извлекает потребные ему «прецеденты», «примеры», «образцы», «стили» и пр., чтобы облегчить себе вхождение в новые ситуации или добыть некий социально приемлемый способ адаптации к текущим условиям существования. Эти единицы, как думается, сильнее, чем единицы экзистенциального опыта, ориентированы на клише, архетипы, традиции, социальные правила и табу.

Экзистенциальный опыт образуется из тех же самых происшествий и случаев, что и жизненный опыт, но – путём придания им индивидуальным сознанием статуса события, насыщения их личностными смыслами и превращения тем самым в составные части самого себя. Именно экзистенциальный опыт в большей степени участвует в самостроительстве субъекта, определяя для него внутреннюю магистраль развития, создавая основания для личных выборов и последующего жизнеосуществления.

Категорией экзистенциального опыта схватываются такие свойства пережитого, которые «обращают» его непосредственно к субъекту, смыкают его с ним, имеют отношение к пониманию им самого себя и к тем концептам, которыми он привычно пользуется для осознания собственной жизни («жизнь», «смерть», «любовь», «ответственность», «необходимость», «вера» и т. д.). Эти характеристики семантически амплифицируются субъектом, на них чаще, чем на других, фокусируется его сознание в повседневном мировосприятии, и в силу этой пристрастности именно экзистенциальный опыт субъект склонен отождествлять с самим собой и считать его своей жизнью – он раскрывает ему суть того, что есть жизнь и что есть он сам.

В отличие от жизненного, экзистенциальный опыт всегда пристрастно истолкован, упорядочен, систематизирован и семиотизирован и обнаруживает себя в конкретном содержании внутренних убеждений, мнений, предпочтений, выборов и т. д. субъекта. Образуясь посредством вторичной герменевтической работы сознания человека над доступным ему содержанием жизненного опыта («обобщение обобщённого» или «понимание понятого» с приданием им внутреннего импульса «Да будет…!», делающего их жизнеспособными и актуализированными), экзистенциальный опыт более символичен и одновременно более индивидуален, единичен, чем жизненный – он ярче свидетельствует о самобытности и неповторимости индивидуального «Я».

Экзистенциальный опыт выполняет функцию обращения продуктов автобиографической памяти на будущее, семантически включая их в предстоящую деятельность (Середа, 2009), задавая им место во внутреннем «вневременном настоящем» субъекта и в каком-то смысле даже делая его механизмом саморегуляции.

Именно поэтому для взрослого субъекта важно расслышать собственный опыт, принять его и при необходимости нарратизировать в форме личной истории. Как отмечает Д. М. Володихин (1999), собственная история выполняет для человека экзистенциальную функцию, раскрывая, семантически «распаковывая» для него динамику его психологического мира. Экзистенциальный опыт основывается на систематизации персональных ответов на вопросы, «как этот человек любил, творил, как он относился к трансценденции, какой смысл (способ, стиль) жизни он для себя избрал, и почему все сложилось именно так, а не иначе; сколько раз он выбирал для себя основной жизненный смысл, насколько следовал своему выбору; как, в итоге, он решал проблему адаптации к собственному небессмертию и решил ли» её (Репина, 2001, с. 351).

«Оседание» экзистенциального опыта вокруг значимых, «горячих» точек существования человека создаёт индивидуальную семантическую цепочку жизнеописания, составленную легко разворачивающимися в автобиографические тексты метафорами «смерти» и «воскресения», страстей, перипетий, конфликтов, трикстерства и пр. Экзистенциальный опыт – опыт «очеловеченный», «оперсоналенный», фигурой на фоне выделяемый личностью из опыта жизненного. Историчность существования человека транскрибируется в нём как «необходимость себя» (Мамардашвили, 1996) и самооправдание, а симбиоз реалистичности биографии и реалистичности «Я» становится личной историей. Если в жизненном опыте некий факт явлен, представлен, будучи определён системой неоспоримых факторов («я тогда-то появился на свет», «в такое-то время я жил в таком-то месте» и пр.), то в экзистенциальном на первый план выходит его восприятие, трактовка, объяснение, отношение к нему («я был нежеланным ребёнком», «я жил в захолустье» и пр.). И если сначала он «единоличен и целостен», то в восприятии субъекта он всегда «поставлен в ракурс», «взят внутрь авторской концепции» (Фрейденберг, 1988, с. 234–235): из самостоятельного состояния факт переходит в «среду субъекта». В этом плане биографическая наррация выступает как своеобразное «воздушное пространство» между реальностью мира и реальностью субъекта.

Обобщая сказанное, мы предлагаем выделять в числе основных характеристик экзистенциального опыта следующие:

– пристрастность: отбирается лишь то, что «затрагивает за живое» и кажется имеющим к человеку непосредственное отношение;

– персональность: субъект склонен отождествлять такой опыт с самим собой, считать его своей жизнью;

– осмысленность: единицы этого опыта всегда истолкованы субъектом, понятны ему, «говорят ему о нём»;

– символичность: этот опыт имеет обобщенное значение для субъекта как символ его «Я» или его жизни в целом;

– амплифицированность: к этому опыту всегда «примешан» сам субъект со своей точкой зрения, системой отношений («Я-этого опыта»);

– самобытность: на его основе личность оказывается способной выводить собственные законы жизни («отливает жизнь по себе»), он призван подчёркнуть уникальность и значимость единичной жизни;

– упорядоченность: единицы опыта всегда упорядочены, образуя связную цепочку событий, смоделированный самим субъектом «жизненный путь»;

– подчинённость единому модусу, генеральной идее («экзистенциальной магистрали»): единицы опыта образуют и, как кажется самому субъекту, подтверждают общие тренды, закономерности, «логику» его жизни;

– семиотизированность: опыт истолковывается в индивидуальных семантиках личности, часто понятных только ей самой;

– интенсивность: экзистенциальный опыт переживается как очень насыщенный, мощный, напряжённый, требующий от личности не только внимания, но и больших энергозатрат;

– относительную вербальную непередаваемость: иногда экзистенциальный опыт остаётся в границах эмоционально-когнитивного переживания, поскольку для него субъект затрудняется подобрать адекватные слова (переживаемая значимость происшедшего «обанальнивается» при попытке вербализации, и суть опыта при пересказе теряется); в этом плане к экзистенциальному опыту вполне приложимы слова А. Жида: «Если мы знаем, что мы хотим сказать, мы не знаем, говорили ли мы только это. Мы всегда говорим больше, чем “это”» (цит. по: Адо, 2005, с. 105).

Чтобы жизненный опыт был трансформирован субъектом в экзистенциальный, на наш взгляд, необходимо главное условие – он должен «задевать человека за живое», «иметь к нему непосредственное отношение», то есть содержать нечто сущностно и личностно значимое для него. Здесь встаёт важный вопрос – что именно и почему именно оно выстраивает содержание экзистенциального опыта конкретного человека, ведь события, составляющие впоследствии жизненную цепочку, неоднородны по извлекаемому из них опыту – что-то просто учитывается с определённым эмоциональным знаком, что-то становится реальным «жизненным уроком», что-то настойчиво побуждает человека активно притязать в некоторых направлениях (слышать «экзистенциальный зов») или избегать определённых сфер жизни, занимаясь смыслоуничтожением, и т. д.

Спрашивая в консультировании, почему респонденты запомнили именно эти и не запомнили какие-то другие жизненные эпизоды, мы очень часто получали ответ: «потому что тогда я вдруг поняла…», «потому что это ясно мне показало…», «именно тогда я вдруг осознала…», «тогда, наконец, чётко прозвучало, что…», «именно тогда я почувствовала его настоящее отношение…», «тогда я внезапно узнала, как…», «через этот случай я поняла…» и т. п. Такие ответы свидетельствуют, что пережитый случай обладал признаками новизны, расхождения с привычным опытом, некоего открытия, «откровения», «прояснения», «прорыва»: в «зазоре длящегося опыта» (Зинченко, Мамардашвили, 1977) переживаемой ситуации то, что раньше не замечалось, не понималось или вытеснялось человеком, внезапно, в форме микроинсайта, «высвечивалось» для него как ответ на некий, может быть, даже ещё не заданный, а только зарождающийся вопрос.

Это, как думается, – своеобразная ситуация зарождения, «посева» смысла, поскольку смыслы принуждены существовать через субъекта, они всегда являются «продуктом его собственной активности» (Бадью, 2004, с. 53). И здесь ответ, вроде бы, опережает возможный вопрос о себе («Как ты оказался на такое способен?», «А ты и не знал, что ты трус?», «Оказывается, ты недооценивал себя?», «Понял, что способен на большее, чем думал раньше?», «Так плохо о себе думал?», «Считал, что у тебя ничего не выйдет?» и пр.) и тут же распахивает субъекту новый горизонт вопрошания, который ранее не попадал в фокус внимания («Почему я вдруг обратил на это внимание сейчас, а не раньше?», «Почему это для меня важно?», «Почему это произвело на меня такое сильное впечатление?», «Что это меняет для меня?», «Смогу ли я теперь этим пренебречь?»).

В своё время М. М. Бахтин написал: «Смыслами я называю ответы на вопросы. То, что ни на какой вопрос не отвечает, лишено для нас смысла» (Бахтин, 1979, с. 350). Продолжая эту мысль, отметим, что смысл, необходимый человеку «здесь-и-теперь», начинает «проглядывать» из ситуации, схватывается через соответствующий фрагмент опыта и становится поводом для вопросов к самому себе и тем самым к рефлексии, интерпретации и/или амплификации.

Экзистенциальный опыт могут составить такие разные события жизни, как:

– общие культурно-исторические происшествия, участником, свидетелем, современником которых был человек (общезначимые исторические события могут стать самостоятельным содержанием памяти, приобретая в связи с определенными обстоятельствами личностный смысл «судьбоносных»), или же события индивидуального порядка вроде прочтения определённой книги или встречи со значимым человеком;

– факты внешней (брак, рождение ребёнка, инвалидность, социальный лифтинг, дауншифтинг и пр.) или внутренней жизни личности (эмоциональное потрясение, катарсис, экзистенциальный инсайт и пр.);

– жизненные эпизоды, принадлежащие разным сферам жизни человека – профессиональной, личной, гендерной, этнической и др.;

– случаи, оцениваемые как позитивные или негативные по их последующему влиянию на общую структуру жизненного пути;

– происшествия житейского, нормативного плана и происшествия уникальные не только для данной личности, но и для человеческой жизни вообще;

– фрагменты жизни, результатом которых становились или не становились сущностные изменения в личности и жизненной стратегии человека.

Фактически, из континуальности, процессуальности своего существования человек рефлексивно «выхватывает» такие эпизоды, которые, с его точки зрения, лучше всего отвечают ему на вопросы, зачем он делает то, что делает, и становится ли он таким, каким себя мыслит, если/когда делает это. Превращая случаи и происшествия в события своей жизни и сознания, человек самообъективируется в них, начинает отождествлять себя с теми характеристиками, которые в них проявились, а свою жизнь – с внутренней логикой и обобщенным итогом тех ситуаций, в которых он оказался.

Поскольку в автобиографировании речь всегда идет об интерпретативных процессах, они должны осуществляться над неким содержанием сознания, которым и является жизненный и экзистенциальный опыт, упорядоченный и фиксированный в персональном смысловом тезаурусе.

Мы определяем тезаурус как своеобразный «экзистенциальный словарь», персональный каталог смысловыражающих единиц конкретной личности, собранный в процессах социализации и инкультурации для удержания и упорядочивания опыта. Представленный в виде многомерной ассоциативной сети, смысловой тезаурус создает в той или иной мере систематизированное и упорядоченное описание комплекса представлений конкретного субъекта об освоенной им реальности в значимых для него семантических единицах и сцепках этих единиц. Таким образом, персональный тезаурус – это совокупность самостоятельно отобранных человеком категорий-«мерок» (семантем), способных, как ему представляется, адекватно описывать его понимание себя и мира, и используемых для понимания окружающей реальности с выделением в ней именно тех сфер, которые ему потребны.

В семантическом плане тезаурус разнороден и «неравномерен»: в некоторых сферах реальности, в которых лежат личностные приоритеты, единиц и их сцепок очень много, а некоторые области реальности, которые человеку едва знакомы, не нужны или попросту не интересны, в тезаурусе и вовсе не представлены. Конечно, форма объективации личных приоритетов задается не только самой личностью, но и ее хронотопом, традициями социализации, характером взаимодействия с семантическими пространствами других людей и т. д., тем не менее, переживание пристрастной причастности к определенным областям реальности задает ключевое направление формированию индивидуального тезауруса и определяет его содержание.

По словам М. Н. Эпштейна, персональный «тезаурус – это срез нашего сознания и видения жизни как целого», куда включаются личные и географические имена, термины родства, исторические и календарные события, социальные и профессиональные институты, усвоенные конкретные и абстрактные понятия, архетипические конструкции (Эпштейн М. Н., 2007, с. 48–49). Как всякий словарь, тезаурус содержит определенные кластеры/рубрики, которые семантически объединяют «отдельные мысли» субъекта, эпизоды взаимодействия с реальностью, приведшие личность к определенным выводам, описания персонально значимых событий, «символы веры», отдельные воспоминания, чувствования, сновидения, представления, фантазии и т. п. (там же, с. 35).

«Слова» индивидуального тезауруса (образно-когнитивные элементы, выражающие некую значимую для человека идею) объединяются в нем не по формальному признаку (алфавитному или тематическому), а по смысловому, ассоциативному, аллюзивному, и его семантические гнезда «расположены» ближе или дальше от его центра – индивидуального «Я» – в зависимости от их значимости для данной конкретной жизни, в зависимости от того, насколько точно они описывают эту жизнь и эту личность. В этом плане персональный тезаурус – чрезвычайно подвижная структура, «завязанная» среди прочего и на темпоральных диспозициях «Я».

Отталкиваясь от содержания и вербальных характеристик биографических историй, рассказанных клиентами нашей консультативной практики, мы предположили, что любой индивидуальный тезаурус содержит психосемантические единицы (знаки, семантемы, смысловые синтагмы), как минимум, трех видов – биографемы, автографемы и мифологемы, которые используются в повествованиях о себе в разных сочетаниях.

Ряд «биографема – автографема – мифологема», как думается, на уровне сознания конкретного субъекта приблизительно соответствует ряду «значение – смысл – символ».

Первый вид – это единицы, названные Р. Бартом биографемами (1997, с. 49). Он выделил их по аналогии с фотографиями как «искусственное припоминание» и полагал, что биография поддерживает с биографемами те же отношения, что и история с фотографиями (Ролан Барт…, 2002, с. 79). Одним из его нереализованных замыслов было «прочесть много биографий и выбрать из них факты-биографемы» (там же, с. 124). Но, вероятно, если бы этот замысел воплотился, его результатом стал бы объемный и почти не поддающийся строгому описанию перечень «имен» нормативных событий («учеба», «дружба», «работа», «встречи», «рождение детей», «смерть родителей» и др.), так или иначе встречающихся на любом жизненном пути, и, если и изменяющих течение жизни, то делающих это не столько персонально и сущностно, сколько возрастно или социально – в предусмотреннуютекущим культурным хронотопом сторону.

Позже М. Н. Эпштейн (2007) предложил называть подобные единицы тезауруса биограммами, понимая под ними в той или иной степени обобщенные «структурные единицы жизненного целого»: например, «дружба», «одиночество», «встреча», «разлука», «учеба», «болезнь», «замужество», «роды» и т. д. В. К. Харченко в своем словаре (2003) называет биографемы фрагментами из воспоминаний или семейных родословных в сочетании с некоторым связанным с ними микросюжетом.

Выделение биографем основывается на том, что жизнь всегда распадается для личности на разные по длительности, но всегда завершенные в смысловом плане смысложизненные фрагменты, фиксирующие то, что она осознала, поняла, приняла из целостности своего прошлого и преломила через свои чувства и представления. В этом плане «биографема – это частичный объект, он существует как бы вне хронологического времени, поскольку обладает своим собственным пространством и временем, не сводимым к другому» (Подорога, 1995, с. 133). Одна и та же выделенная сознанием биографема («любовь», «долг», «удача») может относиться к разным временным отрезкам и разным эпизодам жизни человека, но любая из них всегда соотнесена со всем «жизненным целым» – тем, как представлена, фрагментирована и упорядочена для него его собственная жизнь.

В нашем понимании биографемы выступают как образно-семантические конструкции сознания – единицы фиксации непосредственного жизненного опыта субъекта, отражающие его взаимодействие с определенным событийным рядом. Фактически, это пережитые и семантизированные события, участником или свидетелем которых был человек, в той или иной мере соответствующие тому, что происходило и познавалось им на протяжении времени его жизни. Биографемы образуют внутреннюю карту понимания жизни конкретным субъектом, способ индивидуальной навигации в пространстве жизненных происшествий («моя жизнь – это: обиды детства, разочарования юности, предательства взрослости и потери старости», «чтобы понять мою жизнь, надо испытать холод, голод, войну и горе»).

Вполне очевидно, что если определенные случаи и происшествия не были хотя бы опосредованно пережиты личностью (в плане наблюдения, со-переживания, сочувствия), то содержание биографем, фактически, совпадает для нее с неким их абстрактным значением. Человек знает, что «да, такое бывает в жизни», что «это в принципе может случится и со мной», но пока это не становится достоянием собственного опыта, оно и не превращается в полноценную биографему, оставаясь в области когниций. Так, к примеру, если субъект не переживал сущностных утрат, не относился к своему образованию как к ценности, не имел опыта значимых эмоциональных отношений с другими, его тезаурус и не содержит таких биографем или же они оказываются семантически пустыми множествами. Это не означает, что у него нет представлений о том, что такое «утрата», «любовь», «счастье», «подвиг» и др., но все это существует в сознании на уровне почти периферических знаний, как бы не имеющих к нему и его жизни прямого отношения.

Когда же человек сталкивается с непосредственным переживанием конкретного жизненного эпизода, оно может либо быть значимым для него, оставить след в его душе, повлиять на дальнейшее течение жизни, изменить его «картину мира» и тем самым превратиться в автографему («горжусь полученным в МГУ образованием», «рано потерял родителей»), либо пройти мимо его сознания, особенно не задевая за живое и оставшись на уровне биографемы («имею два высших образования», «похоронил родителей»).

Содержательно биографемы «адаптируют» выработанные в обществе значения жизненных концептов в приемлемую и понятную личности форму, смешивая усвоенное значение с «Я-концепцией», с накопленным личностью опытом (не просто «дружба», а «моя дружба», «мною понятая дружба», «дружба, как я ее себе представляю»). Биографемы помогают удерживать и удостоверять некие факты в сознании, в актуальном поле собственных действий и выборов – исходя из них, отталкиваясь от них, имея их в виду, принимая их во внимание. Фактически, они образуют фон предзнания для осмысления и интерпретации последующих жизненных происшествий.

Простейший эмпирический анализ рассказов респондентов о себе показывает, что для любой личности можно выстроить разные совокупности и последовательности биографем: например, «рождение, последовательность рождения (старший – средний – младший), родители, прародители, другие родственники, сиблинги, семья, отчий дом, детство, детские воспоминания, ландшафты детства, игры, игрушки, детский сад, воспитатели, врачи, другие взрослые, другие дети, первые друзья и компании, первые достижения, интересы, способности, учение, школа…» и т. д. Все это образует чрезвычайно разветвленную, но одновременно плохо поддающуюся систематизации семантическую сеть, определяющую в конечном итоге самоотношение и интегральный концепт «Я-жизнь». Они часто закладываются в биографическую канву личных историй.

Накопление биографем и расстановка на них эмоционально-когнитивных меток, видимо, тоже не спонтанны. Воспользовавшись идеей К. Хорни (2008), можно предположить, что они могут быть подчинены трем основным внутренним интенциям личности – «к людям» (любовь, защита, конформизм, подчинение, согласованность действий), «от людей» (независимость, свобода, отдаление от людей), «против людей» (успех, власть, признание, сила, подчинение других).

Биографема – своеобразный «мостик» между реальностью существования субъекта и его соображениями, представлениями о ней. Они в большей степени, чем другие единицы, участвуют в построении общей (базовой) картины мира конкретного субъекта. Остальные единицы во многом «отходят» от содержания реальных биографических фактов, заменяя его пристрастным отношением к ним. Являясь результатом герменевтической обработки фактов, эти единицы, обобщенно говоря, «занимаются» не реальностью, а самой личностью и проекциями в ее внутренний мир жизненных случаев.

Располагая биографемы в определённом порядке, люди конструируют тексты, связанные с типичными для исторического времени или определённых социально-культурных условий нормативными жизненными событиями – получением образования, обретением любви, повышениями по службе, рождением детей, уходом близких, переживанием жизненных катаклизмов и пр.

Текст рассказа о себе и своей жизни составляет цепочка случаев и происшествий, свидетельствующих в первую очередь самим рассказчикам о том, что они существовали в общем жизненном контексте – «как все», следовали на жизненном пути именно туда, «куда он и должен вести», то есть совершая нормативно предусмотренные действия, руководствуясь усвоенными в социализации правилами и табу, решая всем известные возрастно-социальные задачи, адаптируясь к возрастающей сложности жизненных обстоятельств, преодолевая распространённые трудности и пр. Большинство подобных рассказов выглядят клишированными, чуть ли не универсальными и обычно опираются на известные прецеденты, архетипы, стереотипы, идентификационные образцы и стандарты текущих культурно-исторических хронотопов. В них редко обнаруживаются уникальные, персональные эпизоды, во всяком случае, они не раскрывают никакого особенно специфического содержания личности рассказчика, указаний на его собственные, отличные от типичных, переживания, мысли, отношения.

Конструируя социально востребованное жизнеописание, человек располагает нужные биографемы в необходимом ему временно́м и смысловом порядке. Как образно-смысловые единицы, биографемы выражают и сохраняют многое из континуального, текущего, часто не до конца вербализованного, а потому быстро утрачиваемого опыта проживания человеком своей жизни. Если в реальной жизни возможны случайность, непоследовательность, противоречивость, ошибочность, то в автобиографировании всего этого, как правило, уже нет, и каждый эпизод являет своё содержание как некий закономерный элемент мыслимой субъектом жизненной целостности. В этом плане биографема, хотя и представляет собой обобщенную единицу жизнеописания, тяготеет, на наш взгляд, к его хроникальности, фактологичности и линеаризации.

Но на уровне формирования экзистенциального опыта жизнеописание несколько уходит от процессуально-хроникального характера и трансформируется в ментальный феномен. Социально ориентированный нарратив при этом заменяется индивидуально ориентированным ментативом (Кузнецов, Максимова, 2007). И тогда жизнеописание предстаёт не столько как цепочка следующих друг за другом происшествий, случаев или сопоставленных с «нормой» итогов решения социально-возрастных задач, а как последовательность только таких фрагментов, которые субъект считает событиями собственной жизни – пик-переживаниями, персональными открытиями и пр., когда он остро ощущал себя «живым» (Батай, 1997), был активным участником = творцом происходящего, «автором собственной жизни» (Низовских, 2007). События жизни, пройдя фильтр сознания, трансформируются в события биографического текста, а часть биографем трансформируются в автографемы.

Если биографемы во многом ориентированы на социально заданное значение, приписываемое социумом и символизмом культуры определенным фрагментам жизненного пути, то автографемы в большей степени соотнесены с личным смыслом, с человеческой пристрастностью. Они возникают в сознании как результат первичной герменевтической обработки биографемного материала. Воспользовавшись нашим примером, скажем, что это уже не «дружба» вообще и даже не просто «моя дружба», а «что значила/значит моя дружба с… для меня» или же «моя многолетняя дружба с…», «моя несостоявшаяся дружба с…», «дружба, в которой я был на вторых ролях», «преданная… дружба», «дружба с… переросшая в любовь» и т. д. В автографеме жизненный эпизод предстает насыщенным персональной конкретикой, порой заслоняющей и/или меняющей привычное представление.

Автографемы есть единицы для описания и хранения экзистенциального опыта субъекта, то есть тех «событий жизни», которые конкретная личность, превратила в «события текста», преломив их через собственный опыт, смысловые конструкции, ценностные системы, индивидуальные переживания и пр., то есть через статус «события сознания». Автографемный повествовательный слой личности менее «выговорен», менее «проработан» исследователями и писателями (в силу их тяготения к архетипическим конструкциям и нарративным схемам), тем не менее, он намного более значим, чем биографемный.

Огромная часть личного опыта плотно спрессована в этих единицах, далеко не всегда доступных в межличностных коммуникативных актах (они не «окультурены» и не «омассовлены» так, как биографемы) и часто требуют экзистенциального уровня общения (по К. Ясперсу), доверительного самораскрытия личности. И, конечно, общность тезаурусов на уровне автографем психологически способна сблизить людей гораздо больше, чем общность на уровне биографем. Вероятно, когда люди говорят о «подлинной близости», ощущают «родство душ», речь может идти именно о совпадении содержаний фрагментов экзистенциального опыта («судеб сплетения», как говорил Б. Пастернак).

Автографема есть превращенная форма индивидуально воспринятого жизненного факта, наилучшим образом раскрывающая личности самое себя и самобытность ее жизни. Это семантически свернутый, сжатый микросюжет, ядро которого составлено неким значимым для субъекта событием, воспринятым как имеющим к нему отношение, а обширная и не менее значимая периферия – его оценками, переживаниями, представлениями, образами, домыслами, интерпретациями. И даже сами единицы, как верно замечает М. Н. Эпштейн, здесь более «инвентарны»: анализируя тексты Р. Барта, он, к примеру, упоминает «ожидание», «удивление», «скитание», «аскезу», «катастрофу», «нежность», «безответность».

Назначение автографем – синтез персональной семантики: преломляя информацию о реальности, ставшую достоянием субъекта, через накопленный опыт жизнеосуществления, индивидуальное сознание превращает ее в единицы опыта экзистенциального, если этот опыт задел личность за живое и стал значимым для дальнейшего существования. Упорядочивание, сцепки и согласования автографем образуют новые, может быть, даже отличные от цепочки жизненных происшествий, смысловые синтагмы жизнеописаний и, следовательно, несколько иную структуру самоосознаний и самопредставлений. Здесь формируются новые причинно-следственные связи, понятные и кажущиеся закономерными обычно только самому субъекту и иногда даже отходящие от объективной логики происходившего: к примеру, человек считает нечто «посланным ему наказанием за…», «знаком…», «предупреждением о…».

Внутренняя трансформация биографем в автографемы, сопровождающая процесс извлечения экзистенциального опыта из опыта жизненных происшествий, может быть иллюстрирована следующим образом. Например, рассказчик повествует о своей профессиональной карьере с целью социальной демонстрации того, как сформировался его нынешний достойный социальный статус, выстраивая необходимые биографемы («образование», «служба», «достижения», «репутация», «профессионализм», «заслуги» и т. д.) в определённом логическом порядке. Тем самым он транслирует слушателям определённый modus vivendi, соответствующий позитивной социальной оценке.

Из биографемного тезауруса при этом изымается всё то, что не согласуется с транслируемым концептом «я этого достоин, я это заслужил упорным трудом и правильной жизнью». С точки зрения социальной оценки перед нами предстаёт стройная, закономерно обусловленная текстовая реконструкция его жизни. Но на уровне аутоидентичности свой будто бы осмысленно и целенаправленно осуществлённый карьерный рост, на который затрачено много времени жизни, рассказчик считает «тормозом» своей свободы и самореализации, противоречащим его истинным желаниям быть признанным, любимым, достойным и т. д., рождение детей – «путами на ногах» в то время, когда он хотел решать другие личностные задачи, активное участие в социально-политической жизни – следствием собственной слабости, беспринципности, ведомости, корысти, свидетельством непреодолённого конформизма и приспособленчества и пр. И тогда мы имеем дело с автографемами, которые образуют свой – параллельный к биографемному – порядок жизнеописания. Разница между социально демонстрируемым и приватным ментальным содержанием жизнеописания не всегда конфликтна, но она почти всегда есть.

Трансформация биографем в автографемы не является тем процессом, который обязателен для любого человеческого развития. Она стимулируется переживанием «необходимости себя» (Мамардашвили, 1996), побуждающим к рефлексивному следованию субъекта к познанию границ аутентичности, отходу от формального следования социальным клише, происходящим в кризисе среднего возраста. Поэтому экзистенциальный опыт как специфическое новообразование взрослости начинает накапливаться позднее, чем просто жизненный, а его объём и содержание заметно различаются у разных людей.

На его образование влияют разнообразие пережитых происшествий, социальное происхождение, образование, собственная активность личности во взаимодействии с окружением, её индивидуальные особенности, степень развитости рефлексии и др. Экзистенциальная направленность обобщения опыта заставляет взрослого человека самостоятельно напрямую соотнестись с собственной подлинностью, преодолев в себе «они требуют», «это правильно», «так нужно», «я должен» во имя «я хочу», «мне нужно», «я буду», «это – моё».

И в этом плане реальность собственных переживаний, реальность экзистирования, во многом закрытая до времени патиной социализирующих табу и нормативов, начинает прорываться, просвечивать сквозь жизненный опыт. В результате, тем, чем человек мыслит свою жизнь, тем, из чего она, по его мнению, состоит, становится лишь небольшое количество семантизированных единиц, связанных с точечными происшествиями, а точнее – их ментальными реконструкциями, в которых ему «что-то открылось» и стало побудительным стимулом для самоизменения, пересмотра собственной жизни и личностных характеристик, усиления переживания «яйности», «мойности», самобытности собственного существования.

Именно таким единицам субъект ретроспективно и придаёт статус события («Жить – значит…», «Вот что такое жизнь –…», «Мой жизненный путь есть…», «Я чувствую, что живу, когда…») или жизненного урока, персонального вывода («Я – это…», «Я чувствую себя самим собой, когда…», «Вот это – действительно моё», «Живу ради…»). Только в этих точках для него самого что-то происходило, свершалось в направлении собственных пусть даже поначалу смутно осознаваемых внутренних интенций, давало острое чувство жизни, «верного пути», экзистенциального «инсайта». Только из такого смыкания «Я» и пережитого случая и были извлечены действительно необходимые личности смыслы и стимулы существования, давшие возможность управлять своей жизнью – или хотя бы экзистенциальную иллюзию управления ею.

Мы предположили, что при фиксации экзистенциального опыта могут использоваться разные виды автографем. Анализируя тексты клиентов, мы обозначили их как доминирующие, уникальные, прецедентные и альтернативные автографемы, способные закрепить в личности то, что для нее действительно значимо, составляет ее «самое само» (А. Ф. Лосев) – то, с чем она, собственно, себя отождествляет.

Доминирующие автографемы составляют абсолютное большинство в личных историях, представляют собой, фактически, переходную форму от биографем к автографемам и очерчивают субъекту актуальный для современного ему хронотопа круг «должного-значимого» («моя любовь к…», «моя работа в…», «моя семья» и пр.). Имея в качестве источника возрастно-социальные задачи и запросы общества, они усваиваются в процессах первичной социализации, «диктуя» субъекту некую общую систему принятых в данной этнокультуре (субкультуре, микрокультуре) категорий, которыми он должен структурировать и измерять событийное течение своей жизни. Каждый социализированный человек «знает», как должна бы строиться и протекать его жизнь, какие события в принципе в ней могут произойти, он «ожидает» их наступления и потому почти с необходимостью включает в биографический нарратив. В силу общности ряда событий в жизни большинства людей, принадлежащих к одному времени и одной культуре, с помощью доминирующих автографем создаются тексты типа «родился… учился… влюбился… служил… и т. д.».

Доминирующие автографемы по своему содержанию еще очень близки к биографемам, но из всей совокупности биографем конкретное сознание отбирает «свой» набор предпочитаемых единиц, которыми, как ему кажется, наиболее адекватно описывается жизнь. Для кого-то доминирующую совокупность составят автографемы, связанные с общением, взаимодействием, групповыми связями, социальным влиянием и пр.; для кого-то это будут единицы, связанные с профессиональными достижениями, трудом, познанием и т. п.; кто-то, будучи более других склонным к рефлексии и самопознанию, выберет из возможной совокупности по преимуществу комплекс «чувственных» и «ментальных» единиц и т. д.

Прецедентные автографемы усваиваются через знакомство с семиотическими ресурсами культуры (литература, театр, кинематограф, средства массовой информации и пр.), в которой взрослеет субъект, и очерчивают для него круг «избирательно-значимого». Речь идет о фольклорных и литературных сюжетах, персонажах, архетипах, которые были отобраны для него агентами социализации (родителями, прародительской семьей, школьной программой, детско-семейным и самостоятельно сформированным «кругом чтения»). Они выстраивают в сознании типичные стратегии поведения и самоосмысления (например, геройства, преодоления, спасения, жертвенности, трикстерства и т. п.). Прецедентные паттерны кажутся значимыми и соотносимыми с обстоятельствами собственной жизни и самоощущениями, они выступают как ценностно и «истинностно» насыщенные образцы для идентификации.

Прецеденты, конечно, в основном заимствуются из семиотических ресурсов культуры, но поскольку индивидуальный разброс вариантов инкультурации и опытов идентификации достаточно велик, у человека появляется некоторый выбор.

Семантика этих прецедентов по-особому волнует, «цепляет» личность, «задевает её за живое» – они создают «модальное волнение», приводящее в движение её смысловые и ценностные структуры. Прецедентные паттерны кажутся человеку значимыми и соотносимыми с обстоятельствами собственной жизни и самоощущениями, они выступают как ценностно и «истинностно» насыщенные образцы для идентификации. В большой степени прецеденты, отбираемые личностью в процессе жизни и соотносимые с собственным опытом, определяют преобладающие стратегии и формы её существования, причём, как показывает наша консультативная практика, даже тогда, когда они не вполне удовлетворяют личность («я выбрал трудную жизнь, но у меня есть ощущение, что именно так и надо жить», «мне живётся несладко, но это единственный возможный для меня путь», «бывают жизни проще и легче, но мне предназначена такая», «у меня есть такое чувство, что я живу правильно, как и надобно жить человеку»).

Прецедент всегда опирается на подразумеваемое сходство, аналогию. Знакомство с ним запускает специфический процесс «узнавания себя вовне», который рождает чувство внутренней смысловой близости, родства происходящего с узнаваемым. Это делает прецедент мощным орудием идентификации, иногда даже более сильным, чем «голос самости», и обусловливает включение в автобиографические истории заимствованные сюжеты и эпизоды. Порой различение «своего» и «чужого» совсем исчезает, поскольку прецедент, подкрепленный переживаниями и оценками множества других людей, кажется более достоверным и точным, чем свой собственный опыт.

Таким образом, прецедентные автографемы могут частично выводить линию жизни субъекта из событийно-процессуальной («родился, крестился, женился…») в духовно-достиженческую («понял», «узнал», «осознал», «открыл для себя», «достиг», «смог», «открыл» и т. д.), что делает автобиографический текст более психологизированным, «прогретым» изнутри индивидуальностью человека. Посредством этих текстов человек связывает себя с чем-то бóльшим (культурным, архетипическим, универсальным), чем он сам. Опираясь на прецеденты, некоторые люди бывают склонны иногда строить индивидуальную мифологию, «легенды о себе» – ретроспективно-воображаемые жизни, рецессивные повествования, выполняющие компенсаторную, прогностическую и другие функции.

Уникальные автографемы – это нарратизированные события реальной или внутренней жизни субъекта, в большей или меньшей мере расходящиеся с доминирующими и прецедентными и потому образующие наиболее «сильные» точки текстов о себе, их бифуркационные центры (например, «ранняя утрата», «духовное откровение», опыт экзистенциального самораскрытия и пр.). Это не значит, что они абсолютно единичны – они уникальны для конкретной личности и ее окружения, поскольку противоречат общей логике того, что человеку «на роду написано» (как часто говорят респонденты, «этого просто не должно было случиться в моей жизни», «такого быть не могло»).

На этих событиях сознание сосредоточилось, выделив их из череды других, амплифицировав их смыслы и сделав ключевыми эпизодами самостановления («вот это было главным в моей жизни», «без этого я был бы не я», «если бы не это, я бы никогда не стал таким, как сейчас», «это перевернуло моё восприятие жизни»). Они очерчивают в сознании круг «персонально-значимого» и побуждают к рефлексии и «коллекционированию» крупиц уникального, самобытного опыта, а, следовательно, толкают к осмыслению своей жизни как неповторимого самобытного феномена.

Последнее связано, как минимум, с двумя обстоятельствами. Первое: взрослый субъект сталкивается с необходимостью как-то объяснить себе, почему жизнь течёт иначе, чем это «задано» доминирующей логикой и прецедентами, и это активирует его процессы самоистолкования и самопонимания, приводя к смене «горизонта ожиданий». Второе: «смена экспектации позволяет появиться новым схемообразующим нитям, знаменующим уже изменение не только развертывания, но и переживания смысла. ‹…› При ломке экспектаций возникает целая система преобразований, ведущая, в конечном счете, к тому, что было до ломки – к новой саморегулирующейся целостности» (Богин, 2001, с. 173).

Наконец, тезаурус включает альтернативные автографемы – нарратизированные события, которые вероятностно могли бы произойти в жизни личности, исходя из того, как она мыслит и понимает себя, как она структурировала и созидала свои жизненные сценарии, какие смыслы и ценности она начала реализовывать в ней и т. д.

В каком-то смысле альтернативные автографемы «декорируют» личные истории, позволяют им оставаться неоднозначными, подлежащими разным трактовкам. Это могут быть заимствованные из книг и чужих жизнеописаний и даже надуманные вставки, мечты, фантазийные эпизоды и детали. Они включаются в автобиографические истории потому, что субъект с их помощью усиливает значимость своей жизни, пытается придать ей особые, важные для него смыслы, объясняет или оправдывает ими что-то значимое для самого себя. И это вполне объяснимо: из каких-то точек события жизни, действительно, потенциально могли бы пойти иначе, и личность в текстах о себе пробует мысленно, в воображении, пройти альтернативные пути с тем, чтобы достичь лучшего понимания свершившегося и того, что может произойти в её жизни, если решиться её изменить.

Это, как думается, – круг «вероятностно(возможностно) – значимого», составляющий наиболее творческую часть и самой жизни, и личных историй. В рамках этих повествований, адресованных, прежде всего, самому себе, человек «оживляет» и усиливает свои «спящие» интенции, гипотетически прочерчивает новые пути саморазвития, намечает стратегии и выборы новых самореализаций. Таким образом он готовит площадку для своего «нового старта», взяв за основу, что нечто несостоявшееся в его жизни как будто бы состоялось – точка настоящего при этом начинает восприниматься иначе и способна обеспечить и новый «финиш». Такие автонарративные «пробы» презентируются прежде всего себе (в дневниковых записях, во автокоммуникационных диалогах) и лишь изредка – другим, чтобы «проверить» на них, укрепить или отвергнуть кажущуюся возможной и значимой жизненную альтернативу.

Но только на фиксации жизненного и экзистенциального опыта герменевтическая работа сознания не заканчивается. Назначение тезаурусных единиц третьего вида – личностных мифологем – закрепление единиц экзистенциального опыта в персональных символических конструкциях, которые полагаются человеком подлинно существующими смысловыми элементами внутренней реальности: они являют собой своеобразный, почти закрытый, семантический ресурс личности, позволяющий сохранять ее самобытность и строить вероятностно-возможностные варианты собственного «Я» и своего жизненного пути.

Введением термина «мифологема» гуманитарные науки обязаны по преимуществу К. Г. Юнгу, К. Кереньи, Дж. Фрезеру и Э. Кассиреру, хотя уже в 1918 г. П. П. Блонский в книге «Философия Плотина», развивая идею о том, что философия рационально перерабатывает мифологию, использовал понятия «мифологема» и «философема» почти в их современном понимании (Блонский, 2016). К. Леви-Стросс в этих же контекстах говорил о мифемах – словах с двойным смыслом, одновременно принадлежащим к двум семиотическим системам (привычному, обыденному значению слова оказывается противопоставленным его «мифологическое» или «символическое» значение), но в контекстах нашего анализа более предпочтительным мы сочли термин «личностная мифологема», апеллирующий к широкому пласту культурных ассоциаций и характеризующих персональную субкультуру.

Отметим, что расширение контекстов использования понятия мифологемы в целом отвечает современной социокультурной ситуации: если в XX в. исследования двигались в направлении демифологизации сознания, то сейчас наблюдается активный процесс его ремифологизации (Кобылко, 2014). «Тезаурусы управляют жизнедеятельностью человека, и если ни наука, ни искусство, ни философия не могут разрешить задачу создания целостной картины мира, скрепляющей содержание тезаурусов и позволяющей, таким образом, найти в окружающем мире прочные ориентиры, люди обращаются к архаической, но цельной картине мира, даваемой религией и мифологией» (Луков, 2008, с. 232).

В самом общем смысле мифологема выступает как «авторский образ, построенный на системе традиционных культурологических и литературных парадигм, структура которых формируется на давних мифологических фундаментах» (там же, с. 233). В индивидуальном сознании такие единицы образуются посредством вторичной герменевтической работы над автографемами экзистенциального опыта с целью придания концентрированной сверхзначимости его отдельным эпизодам, сделать их «воплощением» не просто некоторых существенных для человека событий, но и всей жизни, всей его личности в целом – как писал Р. Барт, «я сам себе символ, сам являюсь происходящей со мною историей» (2002, с. 20).

В мифологеме символически сжато аккумулировано все то, что личность хочет думать и/или сообщать о себе и своей жизни, и в любой момент она способна развернуться в бесконечный ряд идентификаций, автографем, самосимволизаций и автонарративов.

В консультативной практике мы встречали многообразные метафорические конструкции разной сложности и обобщенности, например: «Я – дитя-радость», «Я – “московский простой муравей”», «Я – иероглиф», «Я – фарфоровый слоник», «Я – туманность Андромеды», «Я – Бермудский треугольник», «Я – желтый цвет Ван Гога», «Я – точка Омега», «Я – океаническая глубина», «Я – игла времени», «Я – пламенеющая готика», «Я – ходячее несчастье», «Я – экзистенциальный соблазн», «Я – облако, под которым кто-то был счастлив», «Я – ученая крыса», «Я – уходящая натура» и пр. (Сапогова, 2013).

Мифологемы могут становиться эмоционально-когнитивными центрами личностных апокрифов – неких сверхважных для человека историй, воспринимаемых им неразрывно от собственной жизни и личности, как ее идентификационно-сущностные части, воплощающие «необходимость себя» (термин М. К. Мамардашвили). Фактически при любом жизнеописании они включаются в повествование, поскольку составляют центр самовосприятия, своеобразную экзистенциальную «Я-парадигму», внутреннее правило в соответствии с которым осознается собственное «Я». Тем не менее эти истории создаются на основе уже существующих и лишь опосредованно принадлежащих опыту рассказчика случаев и происшествий, в которых он усматривает не первоначальный, но иной и – главное – адресованный именно ему смысл.

Это могут быть прочитанные, наблюдаемые и т. п. истории, взятые субъектом в качестве персональных прецедентов, поскольку их содержание затрагивает его сущностное содержание – представления о себе, желания, «образы Я», самоидентификациии пр.

Человек и его символы, процессы самометафоризации, создание самоапокрифов и «легенд о себе» – тема, достаточно интересная для психологов и терапевтов, но исследованная сравнительно мало. Это объясняется почти полной недоступностью, потаённостью и сложностью самого предмета анализа. Интерпретация индивидуальных символов извне – занятие практически невозможное: даже при попытках самих рассказчиков вербализовать, прокомментировать и объяснить психологу суть и содержание личных мифологем и апокрифов, причины и необходимость их отождествления со своими жизнью и личностью часть смыслов, совершенно очевидных для автора, безвозвратно утрачивается.

Используя термин «личностная мифологема» в контексте нашей работы, мы понимаем ее как образно-понятийное образование сознания, имплицитно соединяющее в себе смыслы целого ряда личностно значимых эпизодов, слившихся для субъекта в «символ Я» (в продолжение нашего примера: «я – настоящий друг», «дружба – то, ради чего стоит жить»). Он предельно абстрактно и обобщенно отражает преломленное через культурные образы, знаки и символы содержание себя и своей жизни, воплощая ее в форме самостоятельно построенного интегрального конструкта. Это чрезвычайно плотная, сжатая форма фиксации опыта, которая может быть в любой момент развернута субъектом (и только им самим) на любую семантическую длину вплоть до единичного фрагмента его картины мира или частного эпизода ментальности. В осмыслении феноменов мифологемы и символизации мы опираемся на понимание символа как функции, предложенное в работах А. Ф. Лосева (1982).

Личностные мифологемы редко полностью изобретаются самой личностью, по большей части на вторичном смыслообразующем витке происходит наложение знакомых личности и предпочитаемых ею прототипов культурогенеза на первичное герменевтическое самоосмысление, результатом чего становится появление образно-когнитивной матрицы смысложизненного пространства субъекта, в границы которой «укладывается» вся его жизнь и личность («кто я есть», «какой я», «ради чего и как я живу»).

Если в культурологическом плане мифологема как элемент мифологического «протомышления» объемлет собой множество разнообразных ситуаций, моделируя для человека целостный внутренний образ мироздания, то на уровне психологическом она оказывается механизмом, универсально объясняющим личности себя саму в многообразии связанных с «Я» контекстов, моделирующим внутренний интегральный образ «Я». Психологически личностная мифологема обнаруживает себя как символический фрактал, легко распадающийся на множество самоподобных синтагм «Я-жизнь» (кстати, литература дает этому хорошие иллюстрации: достаточно вспомнить, к примеру, «В кругу развалин» Х. Л. Борхеса, «Желтый цветок» Х. Кортасара, «Кунсткамеру» Ж. Перека).

Мифологема, в отличие от универсальных архетипов, этнокультурно и, главное, индивидуально специфична, имеет самостоятельный смысл, психологически конкретна, хотя некая их совокупность может создавать единую тему – архетипическую доминанту и разворачиваться для сознания субъекта как на уровне мифологического имени («Я-Одиссей», «Я-Сизиф» и т. д.), так на уровне цитаты («Одиссей возвратился, пространством и временем полный…», «Любовью оскорбить нельзя, кто б ни был тот, кто грезит счастьем…», «Акела промахнулся…», «Командовать парадом буду я…») или сюжета («Отплытие», «Странствие», «Возвращение», «Поиски») (Иванова, 2002).

Личностные мифологемы всегда аксиологически и семантически маркированы для субъекта, и это отличает их от биографем. Личностная мифологема выбирается, соотносится с собственной личностью как «знак знаков» и используется в зависимости от многообразных характеристик субъекта, но, в первую очередь, зависит от его знакомства и ценностно-смысловой погруженности в семиотические ресурсы своего этнокультурного хронотопа, которые представлены мифами, сказками, религиозными текстами, фольклорными источниками, классической литературой и пр.

При объективации личностная мифологема может презентоваться и считываться с помощью разных семиотических кодов (вербальных и невербальных – в форме жеста, графического образа, поведенческого акта, стилевой манеры оформления внешнего облика и пр.). В каком-то смысле она является «арматурой Я», удерживающей, «цементирующей» в себе все остальные биографические единицы. И сама «структура мифологемы разлагается на отдельные смысловые пласты, причем то, что выступает в качестве плана содержания для единиц одного уровня, служит планом выражения для единиц последующего уровня» (Шишова, 2002, с. 7).

Мифологема имеет нарративную природу, имплицитно включает в себя множество повествований, как непосредственно отражающих биографическую канву жизни данного субъекта, так и косвенно относящихся к ней, «сделавших» его таким, каким он себя устраивает (профессиональные, возрастные, гендерные, научные тезаурусы, симболариумы, прецедентные тексты, значимые концепты и т. д.).

В мифологемах, функционирующих как образно-когнитивные структуры сознания, самая значимая информация о жизни личности аккумулируется и возводится в ранг персональных символов. Обобщая различные аспекты жизни личности, мифологемы переводят их «в знаковый код, посредством которого ‹…› личность оперирует определенным классом сущностей, осуществляя с их семиотическими заместителями процедуры идентификации, сопоставления и отождествления/растождествления» (там же, с. 8).

Проявление и активизация тех или иных мифологем на индивидуальном уровне определяется реакцией на них окружения или собственной рефлексией субъекта. Тем не менее, определенные мифологемы выполняют роль личностных констант и определяют логику и стилистику текстов о себе, прежде всего, имеющих мировоззренческое значение и направленных на формирование у членов сообщества целостного представления о себе, окружающем мире, цели и назначении своего существования (миссии).

Создавая автобиографический текст, человек располагает необходимые ему автографемы в определённом временно́м порядке в зависимости от ретро– и проспективной интерпретации, которой подверглись прожитые эпизоды жизни. Тем самым процесс автобиографирования превращается в безусловный личностный акт, акт самополагания, акт личностного роста, о котором хорошо говорит М. К. Мамардашвили: «если я не осуществляю личностный акт, то через меня же этот мир уйдет в небытие. И в нём никогда не будет чего-то, что могло бы быть…» (Мамардашвили, 2000, с. 111).

Повествование о себе запускается и строится некоторым центральным, наполненным значимостью на данный момент жизни эпизодом, который занимает человека, подвергается наибольшей рефлексии, подчиняет и даже трансформирует содержание других автографем. В этом плане большинство автобиографий поначалу строится как рецессивное повествование, уничтожающее значимость некоторых ранних эпизодов в свете новоприобретённого опыта. Но с возрастом некоторые автобиографемы становятся в нём устойчивыми смысловыми конструкциями, порождающими повторяющийся системообразующий «скелет» автонарратива, и тогда они сами способны влиять на новый опыт.

Центральным психологическим процессом автобиографирования, на наш взгляд, является не столько реконструкция, упорядочивание и пересказ жизненных происшествий, сколько индивидуальная смысловая амплификация происшедшего, навязывание освоенной жизненной реальности собственной логики, собственных объяснений.

Рассказывая о себе, человек на время ментально дистанцируется от собственного актуального бытия, делает его отстранённым, и в то же время продолжает строить и проживать свою жизнь, самоопределяясь, среди прочего, выделяемыми и понимаемыми значениями её предшествующих и планируемых на будущее событий и происшествий. Биографическая история, будучи рассказанной не один раз с разными целями, на разных отрезках жизненного пути, с разным уровнем глубины самопонимания и рефлексии происходящего, становится своеобразным синтезом осознания/означивания смыслов собственной жизни и уникального существования субъекта в бытии. Можно говорить и о том, что посредством рефлексивно-интерпретативного обращения к собственной жизни в автобиографировании человек сотворяет себя вновь и вновь своими индивидуальными усилиями.

Сцепка автографем в жизнеописании подчиняется индивидуальному смысловому алгоритму личности (модусу, теме, мотиву жизни), который можно описать, как минимум, четырьмя измерениями.

Первое – биографическая канва, происшествия текущей во времени жизни, которые отобрало сознание и сохранила память, которые переводятся или не переводятся автором повествования в события текста (в «Я-события»). Человек волен включать в своё повествование одни события, исключать другие, искажать или подменять смысл третьих и даже вообще включать в текст вероятностно-возможностные эпизоды. И тогда события «происходят», если субъект строит рассказ о них, руководствуясь определёнными смыслами и целями, и «не происходят», если он не желает принимать их во внимание, не имеет намерения распаковывать хотя и очевидные для него, но не угодные ему значения. Автобиографирование легитимизирует значимые для личности эпизоды индивидуального бытия, придавая им если не онтологический, то хотя бы нарративный статус. Поскольку полностью игнорировать биографическую канву при создании автонарратива сложно (у человека всегда есть определённый возраст, известное другим место жительства, профессия, живые свидетели его жизни и т. д.), она образует «внешний слой», своеобразную «границу» между реальностью и ментальностью. В пределах этого измерения человек оперирует доминирующими и частично уникальными автографемами.

Второе измерение образует принятый субъектом жизненный проект с его системой стратегий, целей, задач и т. д. Он выступает как механизм «наводки активности» личности и определяет интегральную организацию жизни, как она видится субъекту из определённой временной точки (Little, 1983, 1993). Проект очерчивает диапазон текущих жизненных интересов и личных стремлений человека по индивидуально принятой шкале «моё – не моё» и выступает как в той или иной мере осознанный и проработанный план того, что и как человек будет делать как в ближайшие и отдалённые отрезки своей жизни, так и в жизни в целом. Персональный проект, тесно соприкасаясь с смыслотворческой сферой личности, многократно корректируется в течение жизни с использованием прецедентных и альтернативных автографем.

Проект касается не только движения к осознанным целям, но и желаемого «образа Я». Отсюда третье измерение жизнеописания – индивидуальный экзистенциальный профиль в совокупности смыслов, ценностей, отношений, правил, принципов и т. п., которым личность добровольно следует. Здесь лучше всего может быть заявлена и проявлена самобытность личности. Последовательная и цельная реализация внутреннего «замысла себя», стремление жить определённым образом, несмотря на более простые и прагматично-утилитарные образцы, могут становиться «экзистенциальным соблазном» для других, привлекать внимание к содержанию именно данной жизни и создавать возможности идентификации с её базовыми паттернами.

Профиль может быть описан как прецедентными, так и уникальными и альтернативными автографемами. Он выражает ключевые отношения субъекта к своему бытию – к собственной жизни и смерти, к свободе самореализации, к системе «Я и Мир», к своим человеческим качествам, пределам и возможностям, к своим «возможным селф» и т. д. (Markus, Nurius, 1986а, 1986б). Часто он присутствует в сознании в форме не до конца вербализованной метафоры, содержание которой полностью понятно только самому субъекту и сопоставимо с его подлинностью, «яйностью».

Наконец, в качестве четвёртого измерения выступает интегральная внутренняя оценка своих жизненных достижений, самовоплощённости, осуществляемая по собственным критериям и служащая основанием для переживания удовлетворённости жизнью. Будучи позитивной, она стимулирует доверие к себе, укрепляет веру человека в собственную способность контролировать события, происходящие в его жизни, и определяет чувство «истинности» выбранного жизненного пути. И даже если сопоставление не вполне удовлетворяет личность, оценка побуждает через преодоление лиминальности выйти на новые просторы смыслотворчества и находить новые стимулы для саморазвития. Оценка способствует «укоренению» личности в бытии и укрепляет представления о своей необходимости в нём. Это «вымывает» из данного смыслового блока доминирующие автографемы и сосредоточивает сознание на уникальных, прецедентных и альтернативных.

Сокращение определённых жизненных фрагментов, социальный «лифтинг», появление внутренних микроциклов, захваченность жизни «не своими» целями, сверхисполненность жизни и др., безусловно, становятся факторами, меняющими опыт, отношение субъекта к себе и содержание его жизнеописания. Тем не менее, автобиографические тексты всегда есть результат «активного самосозерцания» собственной жизненно-смысловой реальности, обращения сознания к своему носителю, и во всех случаях жизнеописание предполагает осознание, интерпретацию и трансляцию некоей общей пропозиции субъекта, его интегрального отношения к человеческой жизни как таковой и своему собственному жизненному пути как индивидуальному экзистенциальному феномену.

Чем старше становится человек, тем чаще перед ним встаёт задача время от времени охватывать внутренним взором собственный жизненный путь, расставлять в нём необходимые смысловые акценты, вписывать его в актуальные социальные, экономические, культурные и иные контексты и планировать достижение желаемых и потенциально возможных целей в будущем. Выражение «история моей жизни» становится актуальным и личностно значимым психологическим конструктом для тысяч взрослых и стареющих людей, вспоминающих «мытарства своей идентичности» (С. С. Хоружий), обдумывающих собственный жизненный путь и стремящихся рассказать о нём другим.

В том, чтобы выговаривать, высвечивать себя, есть для зрелого, состоявшегося человека своеобразная «ментальная необходимость» (М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорский). Взрослая личность, как правило, владеет пониманием сути конкретных эмпирических фактов, свершившихся и пережитых ею в прошлом, но одновременно тяготеет к духовному, экзистенциальному и метафизическому истолкованию самой себя и своей становящейся всё более понятной судьбы. Для человека становится важным быть вписанным во что-то большее, чем его собственная жизнь, поэтому он часто помещает события своей жизни в амплифицирующие контексты, тем самым позиционируя себя на шкале не только индивидуального, но и исторического времени. Не случайно в последние годы заметно развиваются такие психологизированные течения в историографии, как история повседневности, история ментальностей (Рикер, 2004).

Стремление человека слиться с чем-то более значимым и универсальным обнаруживает себя в разных формах. Так, согласно К. Ясперсу, в рамках духовного понимания человеком достигается осознание «целостного содержания сферы психического: среды, контекста, в котором существует душа, того содержания, которое она постоянно имеет перед собой, и которое оказывает на неё влияние» (цит. по: Власова, 2010, с. 199).

Экзистенциальное понимание ведёт личность к «самопроясняющемуся становящемуся», поэтому вполне объяснима экзистенциальная природа каждого биографического герменевтического акта: совершаемая личностью внутренняя работа (экзистенциальный биографизм) способствует семантизации, прояснению и символизации отдельных субъективно завершённых этапов жизненного пути с тем, чтобы человек совладал со страхом смерти и страхом перед мыслью, что неизбежность конца индивидуального существования сводит на нет любые его текущие устремления и достигнутые успехи.

Вероятно, показателем личностной зрелости можно считать достижение уровня метафизического понимания – раскрытия смыслов, находящихся вне пределов опыта, переживаемого конкретной личностью, постижения кажущихся всеобщими смысловых связей, рассмотрения себя в масштабе универсума.

Но чтобы стать осмысленным, жизненный путь должен быть осознанно разделён на фрагменты, имеющие лично для человека «конечный», завершённый с точки зрения реализуемого жизненного проекта и понятого предназначения характер. Каждый из этих фрагментов не должен быть отрефлексирован как «пустышка», то есть как время, уже прожитое, «истраченное», невозвратимое, но из которого ничего в смысловом плане не извлечено. Наполненность каждой из выделенных фаз смыслом и субъективным переживанием реализованности заложенных в неё ценностей одновременно должна сопровождаться чувством потенциальной распахнутости опыта вовне, что обеспечит дальнейшее движение личности в продолжающуюся жизнь.

Иными словами, «конечность» нарратизируемого жизненного эпизода должна одновременно восприниматься как новая «начальность», для которой она служила необходимой ступенью, предшественником: если какие-то определённые фрагменты не прожиты личностью, то для неё не открываются и определённые фрагменты в будущем, поскольку между ними есть внутренние, изначально не проявленные для личности, связи, содержательная, почти телеологическая их сцепленность – без «одного» в жизни не возникает «другое», «одно» является «стимулом» для другого, как звенья одной цепочки.

Самоинтерпретация как специфический режим работы сознания, направленный на самоосознание, отчётливее всего обнаруживает себя в автобиографических нарративах. Полагая наличие навыков субъективной герменевтики показателем личностной зрелости субъекта, мы предлагаем традиционную диаду «событие жизни – событие текста» рассматривать в трансформированном виде – как «событие жизни – событие сознания – событие текста». При этом автобиографирование начинает выступать в качестве своеобразной мета-деятельности субъекта по отношению к собственному сознанию (Калиниченко, 1994).

Автобиографирование выполняет несколько важных функций для личности.

Во-первых, фазы жизни, осмысленные как прожитые продуктивно, как имеющие результат, находящийся в соответствии с осознаваемыми внутренними потребностями человека и его собственными экзистенциальными проектами, становятся для него своеобразным ресурсом последующего самоопределения и саморазвития, поскольку содержат в себе потенциированные способности, надежды, желания, интенции, уже родившиеся в прошлом опыте, но ещё не получившие воплощения. Назовём эту функцию функцией потенциирования. Она облегчает нахождение и актуализацию внутреннего содержания для дальнейшего развития личности.

Во-вторых, что очень важно, наполнение уже прожитых частей жизни смыслом создаёт у человека субъективное ощущение «верного пути», переживание истинного, точно нащупанного направления саморазвития. Дадим этой функции условное название «верифицирующая функция». Конечно, можно говорить, что субъективные переживания истинности/неистинности, значимости/незначимости и пр. недостоверны, пока не подтвердились на «живьём осуществляемой» (выражение М. К. Мамардашвили) практике. Но для внутреннего мира субъекта это не так – само переживание в нём определённого содержания и является практикой, поэтому порой единичные события, самоинтерпретированные и понятые, создают мощное влияние на самовосприятие и последующее поведение человека. Стоит добавить, что алгоритмы самоинтерпретаций, помогающие субъекту выявить эту значимость, требуют от него развитой рефлексии и некоего объёма жизненного опыта и, видимо, опыта самосозерцания. Но, так или иначе, для внутреннего мира возникающее переживание «правильного пути» является абсолютно убедительным, не требующим других проверок и подтверждений. Более того, именно это чувство во многом поддерживает желание жить и интерес человека к самому себе.

В-третьих, проделанная герменевтическая работа способствует стабилизации выстроенного образа «Я» и принятию себя «как есть». Это – функция самоудостоверения. Поскольку в этой внутренней работе человеку приходится прибегать к социально-оценочным категориям, находящимся вне его и созданным не им, герменевтический процесс обретает форму самодискурса, в котором одна сторона внутреннего Я-диалога занимает личностную позицию («на стороне субъекта»), а другая – социально-перформативную («на стороне общества»).

Внутренняя диалогичность выступает «как своеобразный поток субъективности, направленный на желание стать субъектом» (Палагута, 2009, с. 51) – и не просто каким-нибудь субъектом, субъектом вообще, а субъектом некоей внутренней авторской идеологии, некоего экзистенциального проекта, сконструированного им самим в процессе накопления разнообразного жизненного опыта, в том числе опыта социализации, аккультурации, коммуникации и, что самое главное, семиотизации.

В рамках собственного экзистенциального проекта человек самообозначается для самого себя, чувствует себя откликаемым на определённые «имена/обозначения» («самоотсылаемые образы», по М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорскому). Иными словами, человек конституируется как «Я как есть», как «Я действительно есть это» тогда, когда он сам себя опознаёт как адресата определённых именований («читатель», «профессионал», «отец», «умный», «Дон Кихот», «мамино солнышко», «надежда отечественной науки», «котик любимый» и т. д.). Эти самообозначения вытекают из радикального, присущего человеку как социальному существу, желания существования не просто внутри самого себя, но в социально-коммуникативном поле – для разных других. «Возможность или желание удержаться в своем существовании, таким образом, реализуется через самоидентификацию внутри социального дискурса или дискурса, конституированного особым пространством – символическим пространством, ассоциированным с концептом Субъекта или Другого» (там же, с. 54). Кстати, в ряде случаев автобиографии впрямую содержат самореферентные высказывания типа «Я думаю, что я…», «Я считаю, что во мне…», «Я знаю, что я…», «Я понимаю, что мне…».

В-четвёртых, даже те фрагменты жизни, которые личность оценивает как неблагополучные, недостаточные в плане реализации намеченных жизненных планов, при автобиографировании могут быть подвергнуты вторичной, третичной и т. д. смысловой переработке с тем, чтобы субъект объяснил самому себе, почему они были прожиты им именно так, а не иначе. И тогда даже «не самые лучшие» эпизоды жизни (те, которых человек стеснялся, смыслы которых отрицал или стремился вытеснить) не будут выброшены из автобиографии, отчуждены от личности, а станут почвой для обнаружения и проработки своей нетождественности самому себе, открытию в себе неповторимости, уникальности и одновременно – признанию своего несовершенства, слабости, необходимости самоизменения и т. д. Интерпретация «неожиданных» аспектов собственных выборов, поведения, качеств и т. п. также является хорошим инструментом для построения и принятия своей персональности (Автоинтерпретация, 1998; Персональность, 2007). Назовём эту функцию позитивирующей.

Наконец, в-пятых, автобиографирование позволяет личности вновь и вновь переживать и удерживать в автобиографической памяти именно то, что она отождествляет с самой собой, что она считает собой (по словам Т. С. Элиота, «настоящие моменты прошлого» – present moments of the past). Часто это значимое содержание существует не столько на уровне когнитивных или вербальных концептуализаций, сколько на уровне переживаний, а передать в автобиографии суть уже пережитого переживания довольно сложно. И здесь к обсуждению этого произвольно удерживаемого «самосодержания», на наш взгляд, может быть привлечено понятие объективного коррелята, введённого в гуманитарные науки (прежде всего в литературоведение) Т. С. Элиотом и содержательно заимствованное им из феноменологии Э. Гуссерля.

Т. С. Элиот (1997) определяет объективный коррелят как набор предметов, последовательность ситуаций, или цепь событий, которые создают «формулу» конкретного переживания. Его задачей было определение сущности, структуры и возможности реконструкции поэтической эмоции, в нашем же случае объективный коррелят позволяет вновь и вновь посредством автобиографирования удерживать, «материализовывать», опредмечивать необходимые личности переживания, позволяющие ей принять свою жизнь, исходя из самых значимых её мгновений, отождествив части с целым, трактуя смысл всей своей жизни через смыслы этих пристрастно отобранных, сущностно значимых фрагментов.

Эмоционально-когнитивные формулы конкретных жизненных переживаний (своеобразные «мантры») помогают в каждом акте автобиографирования воскрешать необходимую эмоцию, имея возможность «вызвать» её «извне» через сочетание данных элементов, например, с помощью фотографий из личного альбома или вещиц из персонального реликвария (Разумова, 2001), которые аккумулируют и объективируют в себе значимые события вкупе с их переживаниями. Эти событийно-эмоциональные связки человек часто стремится закрепить вовне и сохранить в виде «памятных знаков» (символов самого себя), отражающих значимые «застывшие мгновения»: так, клеёнчатая бирочка из родильного дома напоминает о рождении ребёнка, письма, написанные рукой дорогого человека, воскрешают пережитые мгновения любви, школьная тетрадка служит знаком памяти о школьных друзьях, сувенирные безделушки хранят впечатления о путешествиях и т. д.). Объективные и вербальные корреляты обладают большой эмоциональной силой и ассоциативным потенциалом. Дадим этой функции условное название эмоционально-идентифицирующей.

Рассказы о себе дают объёмный и разноплановый материал для психологического понимания жизни и личности конкретного человека. Конечная цель автобиографии, достигаемая всеми функциями, – создание определенного и в той или иной мере достоверного образа самого себя в результате авторефлексивного опыта (Гребенюк, 2005), но одновременно особенности, детали, нюансы индивидуального прошлого при их изучении становятся богатым семиотическим ресурсом для выявления когниций и переживаний, характерных для когорт и поколений, к которым принадлежит респондент, для характеристики освоенных им психологических хронотопов, для изучения особенностей индивидуального и массового сознания отдельной исторической эпохи, а также для анализа типичных возрастных особенностей, сложившихся под влиянием пришедшихся на его существование во времени обстоятельств. Как указывал М. М. Бахтин, текст автобиографии являет миру такой опыт самосознания, который обнажает «большое время» самой культуры (Бахтин, 1975, с. 280–296).

Одновременно биографированию подвергается индивидуальное прошлое человека – в каком-то смысле сама «жизнь и есть завершённая форма, переносимая в литературу» (Петровская, 2001, c. 296), – и автобиография строится и рассказывается человеком для решения «своих психосоциальных, в узком смысле “биографических” проблем» (Чубаров, 2001, с. 387). Создавая здесь-и-теперь автобиографический нарратив, человек всегда исходит из определённого им самому себе проекта собственного будущего и актуальных ценностей и целей настоящего момента.

То, что личность отрефлексировала, сочла значимым и включила в повествование о себе и своей жизни, есть результат её внутренней герменевтической активности. Осуществляемая с разными целями на разных этапах жизни, она создаёт «живой» и подвижный нарративный продукт, в содержании которого тем не менее может быть выделена определённая структура: «биография как история прожитой жизни – это такой “материал”, который содержит в себе свою же собственную внутреннюю организацию» (Петровская, 2001, с. 296).

Как своеобразная форма самообоснования автобиографический нарратив выступает в качестве орудия построения идентичности. Он создаётся по преимуществу для её подтверждения и социальной презентации, для утверждения собственной личностной состоялости и укоренения индивидуального жизненного опыта в реальности. В автобиографическом нарративе строится промежуточная, пробная версия идентичности – нарративная идентичность. Это посредническая, «медиумическая», граничная форма идентичности, создающаяся между переживанием собственной личностной подлинности и осознанием необходимости презентировать себя окружению в социально принятых, понятных окружению и приемлемых нормах (именно поэтому вопрос о валидности автобиографических нарративов в психологии практически не встаёт).

Общие границы биографической наррации задаются схемой «событие жизни – событие сознания – событие текста». Повествование структурируется из жизненного материала конкретного субъекта, субстанцией его содержания всегда является непосредственный опыт субъекта, сочтенный им значимым, и с некоего активного отбора происшествий жизни и придания им статуса жизненного события по субъективной шкале значимости начинается любой нарратив.

События жизни образуют целый пласт непосредственно переживаемых, эмпирических, постоянно текущих, сменяющих друг друга единиц существования субъекта, которые принято обозначать термином «жизненный опыт». Мы уже отмечали, что жизненный опыт – сложная и неоднозначная категория для психологического анализа, поскольку при попытках его систематизации возникают выходящие за пределы психологической методологии вопросы о надёжности источника (самого субъекта как носителя этого опыта), об эффективности способов сохранения и обработки единиц опыта (в том числе автобиографической памяти), о критериях истинности его переживания (его абсолютный характер или характер социальной конвенции), о возможностях его вербализации, о его присутствии и существовании во времени и др. Помимо этого, жизненный опыт конкретного человека вписывается в огромное число различных исторических, социальных, этнических, групповых и иных контекстов, что также затрудняет его упорядочивание и анализ. И при этом всегда остаётся проблема несоизмеримости опытов индивидуальной жизни и биографического рассказа.

Говоря о том, что автобиографическая наррация помогает систематизировать, сохранять, понимать и толковать жизненный опыт субъекта, обычно имеют в виду, что все эти процессы совершаются над некоей требующей интерпретации первичной психологической данностью (восприятиями, переживаниями, воспоминаниями, фантазиями, представлениями, знаниями, установками сознания и т. д.) в контексте хайдеггеровского исходного экзистенциального переживания времени. Некая дистанция, всегда разделяющая непосредственное переживание и повествование о нём, превращает единицы опыта в смысловые конструкты. Немного перефразируя Х. Уайта, можно сказать, что за счёт этой дистанции реальность опыта «скрывается под маской смысла, завершенность и полноту которого мы можем только воображать, но никогда не переживать» (White, 1980, с. 24).

Категория события выделяется разными авторами как базовая структурная составляющая любого, в том числе и биографического, нарратива (Бремон, 1972, с. 112; Лотман, 1998, с. 288; Рикер, 2000, с. 113–114; Томашевский, 1996; Трубина, 2004 и др.). Выделение в текущем потоке опыта событий нужно для преобразования недифференцированного континуума «сырых» данных опыта или воображения в вербальные структуры, которые человек использует для того, чтобы говорить об этом опыте в своих повествованиях и тем самым его осмысливать и упорядочивать (Трубина, 2004). Связывание событий в определённую цепочку, наличие событийной канвы позволяет человеку вообще мыслить своё бытие во времени, поэтому факт свершения, свидетельства, принятия как значимых определённых происшествий в процессе собственного существования является непременным условием потенциальной возможности рассказать о них и – главное – о себе через призму их уникального переживания, оценки, ценностного наполнения. Рассказ о себе, как кажется, наряду с поступком, является важным компонентом вписывания личностью себя в реальность, одна из возможностей ментально укоренить себя в ней.

Событие как когнитивно-герменевтическая единица анализа нарратива может быть определено как отрефлексированное, сохраняющееся в памяти и амплифицированное (наделённое субъективным «насыщенным описанием») действие или случай, которые совершались, происходили, узнавались или созерцались как происходящие в определённый момент жизни человека, если с ними было связано что-то существенное для него. Фактически, наделяя некий случай статусом жизненного события, человек наполняет их избыточным по отношению к ним самим содержанием и ценностностью; и, как любое высказывание может разрастись в текст (Женетт, 1998), так и любое такое событие (реальное или воображаемое) может стимулировать порождение смыслов. Избыточное содержание задаётся интенциями и активностью конкретной личности, её представлениями, ценностями, целями, жизненными стратегиями и пр.

В случае автобиографического нарратива стоит отметить, что речь идёт о том, что отобранное и амплифицированное в когнитивном и эмоциональном планах событие в нём имеет не только онтологический и нарративный, но также экзистенциальный и смысловой статус. Человек как создатель нарратива в чём-то противостоит и уж точно ментально противопоставляет себя «хаосу уже состоявшихся событий» (выражение Х. Уайта), придавая своему бытию осмысленность и упорядоченность: «он создает его, включая одни события и исключая другие, выделяя одни и затемняя третьи. Этот процесс исключения, выделения, подчинения проводится им ради создания рассказа определённого рода. Это и означает, что он “осюжетивает” свой рассказ» (Олейников, 1999, с. 65). И тогда события «происходят», если субъект строит рассказ о них, руководствуясь собственными смыслами и целями, и «не происходят» для него, если он не желает принимать их во внимание. Иными словами, наррация «легализует» и легитимизирует некое событие в индивидуальном бытии человека. Не случайно Р. Барт метафорически отмечает, что «существование любого исторического факта может быть только лингвистическим существованием», хотя в отношении автобиографии точнее было бы сказать, что события жизни всё же всегда происходят в отличие от нарративных фактов (событий текста), которые, как «события после описания» лишь конструируются сознанием (цит. по: White, 1995, с. 239).

Таким образом, «факты не даны нам, а, скорее, взяты нами» (Бабина, 2007, выделено нами – Е. С.), и нарратив предстаёт как итог некоей субъективной рефлексии над реальностью и/или над тем, что сам субъект считает реальностью (в том числе усвоенные мифы, архетипы, литературные сюжеты и пр.). Эта рефлексия обеспечивает амплификацию и «осюжетивание» конкретного событийного материала в нарративе и может включать в себя, согласно Х. Уайту, несколько последовательных уровней концептуализации – «рассказ» (story-line), «сюжет» (plot) и «аргументацию» (argument) (Веселова, 2010; Олейников, 1999).

Рефлексия также даёт возможность увидеть пережитое или обнаруженное в реальности событие не как имеющее некое обобщённое значение само по себе, а как обретающее его в общем контексте жизни и ментальности человека: именно поэтому в настоящем, как пишет Л. Минк, «существуют надежды и планы, сражения и идеи, но только в ретроспективных рассказах есть несбывшиеся надежды, расстроенные планы, решающие сражения и продуктивные идеи» (Mink, 1970, с. 557).

Один из самых сложных вопросов в нарративной психологии – на основании чего некоторые события отбираются в автобиографический нарратив, а наличие других игнорируется, как и почему некие происшествия субъективно наделяются смыслом? Ведь вне текста биографии никакие события непосредственно не обнаруживают своей смысловой значимости для субъекта.

Согласно Х. Уайту, неразрывное единство, цельность жизни и повествования о ней формируется на уровне «тропологических модусов» языка и/или повседневных социальных практик, поскольку строя автобиографическое повествование, человек либо исходит из имеющихся социокультурных прецедентов (фольклорных, литературных сюжетов, усвоенных в социализации), либо, как говорил П. Рикёр (2000), артикулирует в тексте своего повествования уже сложившиеся в практике его повседневности, но «ещё не рассказанные истории», отвечая на те экзистенциальные вопросы, которые для него здесь-и-теперь значимы и актуальны. В этом плане автобиография в каждом случае её вербализации конденсирует некий подведённый субъектом на данный момент его существования итог, некое персональное понимание того, что есть он сейчас и что есть его жизнь сейчас.

Одним из критериев отбора событий жизни в нарратив является их кажущаяся уникальность, единичность, отклонение, вариативность по отношению к условной ментальной событийной норме. Сколь бы повторяемыми не были повседневные единицы жизни, считающиеся нормативными в силу сходства условий жизни представителей определённой культуры, времени, социального статуса и пр., они всё равно должны обнаруживать некие уникальные черты, характеризующие жизнь и сущность именно данного субъекта.

Так, вполне понятно, что такие жизненные случаи, как получение образования, влюблённость, женитьба, рождение детей и пр. с высокой вероятностью входят в сотни и сотни человеческих жизней, они почти предсказуемы и ожидаемы в них, но прерванное по разным обстоятельствам, трудно или долго получаемое образование, неразделённая любовь, неудачный брак, тяжёлые роды и т. п., как ни парадоксально, имеют более высокий нарративный потенциал («украшают», декорируют нормативность).

С позиций нормативности жизни важно лишь обобщённое значение происшедшего (как долго и с какими бы перипетиями не получалось образование, главное, что оно в конечном итоге получено). С позиции персональных смыслов субъекта важен не столько результат, сколько переживание процесса и обстоятельств его достижения, в котором обнаруживаются объяснения, оправдания, преимущества, принятие, удовлетворение, любование, отступления, экзистенциальные находки, надежды и другие субъективно значимые аспекты жизни.

Известный афоризм говорит, что жизнь состоит из мелочей, и действительно, именно мелочи, детали, подробности, тесно связанные с непосредственными когнициями, чувствами и оценками субъекта, персонализируют биографию, открывая прежде всего самому рассказчику её новые измерения, иначе любая жизнь укладывалась бы в «родился, крестился, женился, умер» или «страдал, рыдал, терпел, исчез». Так, к примеру, «война» для конкретного человека предстаёт вовсе не как «конфликт между политическими образованиями, происходящий в форме боевых действий между их вооружёнными силами», а как «холод», «огонь», «стыд», «страх», «боль», «страдание», «бой», «кураж», «позор», «трусость», как «хлеб», «баня», «контузия», «ранение», «письмо», «утрата» и т. д.

Именно в этих фрагментах осуществляется своеобразное «смешение субъекта с реальностью», которым задаётся дальнейшая нераздельность, слиянность жизненного опыта с воспринятой реальностью, и человек принимает своё переживание жизни за знание жизни в целом (так, для пережившего блокаду человека «война» – это всегда прежде всего «голод», а вовсе не «бой», «сражение» и т. п.). И тогда каждая единица биографического нарратива (событие текста) есть не столько событие само по себе, сколько нераздельная слитность «Я-в-событии», «Я-этого события».

Из таких единиц создаётся индивидуальный смысловой биографический тезаурус: все, что личность сочла значимым и необходимым для своего существования в мире и осуществления потребных ей социальных практик, всё априори содержится в тех смысловых единицах, из которых выстраивается нарратив. При создании личной истории человек всякий раз располагает необходимые элементы тезауруса в определённом временно́м порядке в зависимости от интерпретации, которой на текущий момент подверглись прожитые эпизоды жизни. И именно эти образно-смысловые единицы выразят и сохранят многое из континуального, текущего, часто почти невыразимого словесно, а потому быстро утрачиваемого персонального опыта проживания человеком своей жизни.

Если эти извлеченные из опыта смыслы совпадут со смысловыми позициями других людей, переживших в прошлом и переживающих в настоящем сходные события, то есть окажутся значимыми для многих, они сохранятся в поколениях, получат статус значений и тем самым закрепят индивидуальный опыт в пластах общекультурного опыта данной социокультурной общности (осуществится столь значимое для субъекта означивание индивидуальных смыслов). Если же этот опыт уникален, единичен, то, не будучи рассказанным, он растворится в глубинах личности.

Также понятно, что если чья-то жизнь состоит по преимуществу из достаточно безликих нормативных событий и при рассказывании достойна оставаться лишь хроникой, то при повествовании «для других» в неё специально могут включаются добавочные, выдуманные и, как правило, заимствованные вариативно-ненормативные компоненты – они «оживляют», «одухотворяют» нормативность, делают её не только персонализированной, но и привлекательно-прецедентной для других.

Непохожесть на других, осознание собственной единичности и неповторимости – важный аспект самопринятия, самоуважения, чувства собственного достоинства, но в этом случае выстраиваемый автобиографический нарратив куда как в большей степени опирается на апокрифы, архетипические сюжеты, литературные фабулы, содержит «ложные воспоминания», фантазии, преувеличения и пр. Их доля в автобиографическом нарративе определяет его трансформацию в «легенду о себе», в повествование о «квазижизни» и становится ресурсом для создания индивидуальной мифологии и даже прямой лжи о себе.

Степень отклонения текста автобиографии от биографической хроники отражена в формах построения нарратива. Так, в описательной (констатирующей) автобиографии, очень похожей на хронику, почти не найти «насыщенных описаний» и «распакованных» для других смыслов; при использовании дидактического способа в неё включаются прецедентные наставительные элементы, усвоенные как нормативные при социализации; если автобиография сама строится как описание прецедентных случаев (перформативный способ), то амплификация происшествий и уклонения от реальности очевидны и в чём-то даже неизбежны и т. д.

Вторым критерием отбора событий жизни в нарратив, вслед за Ф. Анкерсмитом, можно считать согласованность события с избранным личностью для себя жизненным проектом: «жизнь пишет себя», и каждое событие нарратива должно подтверждать, репрезентировать её такой, какой она задумана для себя субъектом (цит. по: Аронсон, 2001, с. 263), копировать собой её смыслы (как у У. Блейка – «огромный мир в зерне песка»).

Эта согласованность обусловлена неустранимой внутренней пристрастностью личности, рождённой её персональной жизненной идеологией, субъективной субкультурой, избранным жизненным сценарием и жизненным мотивом (борьбы, служения, терпения, страдания и т. д.). Согласно избранной идеологии, некоторые события в «запланированной» жизни должны произойти обязательно, они как бы «просятся» в неё, «вытекая» из избранного сюжета, и, если не возникают в ней сами по себе как результат её проживания, то произвольно конструируются, привносятся сознанием, как «обязанные там быть». Если в реальной жизни возможны случайность, непоследовательность, противоречивость, ошибочность, то в нарративе всего этого, как правило, нет, и каждый эпизод есть закономерный элемент мыслимой субъектом целостности.

Эта специфическая «печать» внутреннего сценария, усвоенного в социализации, «метка» жизненного проекта, принятого и реализуемого конкретным человеком, исповедуемая система ценностей, установок, самовосприятий и пр. создаёт «предтекстовую форму» для выстраиваемой автобиографии, то самое «предзнание», «предконтекст» (или studium, как это называет Р. Барт при анализе исторических фотографий, противопоставляя его punctum’у – выделению=«узнаванию» субъективно главного в изображении, того, что задерживает взгляд и запускает индивидуальное смыслотворение и его объективацию), с помощью которого можно войти в герменевтический круг создаваемого текста.

Человеку, особенно взрослому, свойственно переживать своеобразную «ностальгию по себе» – по тому, что, как ему кажется, должно было иметь к нему прямое отношение, что создало бы ощущение экзистенциального комфорта, личностной «соразмерности», правильности проживаемого жизненного пути и т. д. Отклонения от «запланированной реальности» рождают переживания отчуждения, дистанцирования от собственной жизни, близкие по психологической природе к ностальгии («стать теми, кем мы больше не являемся» (Олейников, 2004)), и автобиографическая наррация за счёт совмещения темпоральных пластов прошлого и настоящего, в какой-то мере позволяет с нею совладать. В этом плане автонаррация может выступать как своеобразный интегральный механизм психологической защиты: при невозможности «подправить хронику» она компенсирует реальность настоящего. И тогда целью автонаррации становится среди прочего и сглаживание различий между прошлым и настоящим субъекта.

Рассказывая свою жизнь, субъект совершает многочисленные челночные движения по гипотетической оси «хроника жизни – рассказ о жизни – рассказ жизни», при этом совершенно не обязательно, чтобы реальное происшествие само попало в нарратив – оно может быть лишь стимулом к вовлечению в его содержание определённых сюжетных компонентов, в том числе интертекстуальных. Реальное событие часто выступает всего лишь спусковым крючком для запуска процессов глубинной рефлексии, выбрасывающей на поверхность самопонимания обширный материал биографической и социокультурной памяти и отбирающей из неё то, что актуально для личности в конкретный момент повествования. Тем не менее «эффект реальности» (термин Р. Барта) в автобиографической наррации всегда должен быть сохранён, а грань между реальностью и ложью не нарушена. Для этого смыслы «подпираются» деталями повествования, образующими его фон, и этот фон часто оказывается более проработанным, чем даже сам смысл включённого в биографический текст события.

Операции связывания происшествий (знаний о них, зафиксированных в известных субъекту источниках) с субъективной памятью или выражением впечатления о них (отношения, интерпретации, переживания, значения, оценки) – основная движущая сила в создании автобиографического нарратива. Жизнь и мир, как мы говорили выше, предстают в нём как мир и жизнь «моими глазами» – через призму индивидуальных мотивов, желаний, смыслов, целей, способов и возможностей субъекта. Но, как пишет Ф. Анкерсмит, «нарративная связность может гарантировать наиболее легкий доступ к прошлому, но она скрывает аутентичность нашего опыта прошлого» (Ankersmit, 1994 с. 210), создавая лакуны и искажения биографического текста.

Основной способ связывания и осмысления событий в автобиографическом нарративе – «Я-центрический». Ему подчинены и временно́й принцип (хронологическое расположение событий в рассказываемом тексте), и пространственное соположение событий повествования, и их толкование, и «декорирование» (насыщение яркими подробностями, деталями, комментариями), и аргументация и пр. По сути, автобиографический нарратив не «интересуется» ничем, кроме самого субъекта – ни другими людьми, ни историческими обстоятельствами, ни экономическими условиями (они создают лишь более или менее достоверный фон повествования) и т. д. В нём на оси «подлинность (аутентичность) – нарративная идентичность – социальная идентичность» в каждом случае рассказывания выстраивается вероятностное повествуемое Я, в разной степени удалённое от своей осознанной подлинности.

Эта «Я-структура» «навязывается» автобиографическому нарративу за счёт внутреннего движения субъекта от соприкосновения со своей подлинностью («самым само», в терминах А. Ф. Лосева) к социально приемлемым самопрезентациям. Фактически, в этом движении субъект путём нарративного связывания строит интригу (от лат. intrico – запутывать) в её буквальном понимании – перестраивает, перетасовывает и даже запутывает события своей жизни с целью придания им определённого, известного ему, смысла. Думается, что содержание любого события, которое мы встречаем в автобиографическом нарративе, не есть в полном понимании ни событие жизни, заимствованное из реальности, ни событие какого-то прецедентного текста, взятого за основу при «осюжетивании» биографии и внесении в неё интриги; оно есть новый продукт индивидуального автобиографического творчества, несущий в себе индивидуальный смысл – как остроумно замечает П. Рикер, «событие – это то, что могло произойти по-другому» (2000, с. 115).

«Я-структура» автобиографического нарратива по своей природе фрактальна: каждый отобранный в неё эпизод должен нести в себе самоподобную целостность, единое смысловое начало, поскольку жизнь должна выступить в повествовании как целостный, самоустремлённый феномен (иначе, кстати, и нет смысла её рассказывать как-то по-другому, да и вообще рассказывать). Автобиография – это всегда фрактал, «бесконечно делимый фрагмент времени» (Эпштейн М. Н., 2006).

Внутренний стержень самого автобиографического нарратива образует дихотомия «повествующее Я – повествуемое Я» субъекта (ось «Я-для-себя – Я-для-других»), и события жизни, которые отбираются в нарратив, являются разными формами воплощения повествующего «Я», формами самообъяснения, самоинтерпретации, самопроектирования, самопрезентации. Если повествуемое «Я» во многом ориентировано на цели рассказывания и на реального или потенциального слушателя, то повествующее «Я» соотносимо, на наш взгляд, с осознаваемой в большей или меньшей степени аутентичностью и подлинностью субъекта.

Как ментальный феномен повествующее «Я» («Я» выговаривающее и «высвечивающее» себя, в терминах М. Хайдеггера) ориентировано на глубинные внутренние цели самонахождения, самоопределения, самоосмысления, самопонимания и самопринятия – оно и есть, по сути, основной предмет построения содержания автобиографического нарратива. «Активное самосозерцание», которое обеспечивается рассказыванием жизни, предполагает внутреннее совмещение самого себя с разнообразными формами самоинтерпретации (Лосев, 1994, с. 333–334).

Это совмещение (или столкновение) с «другими Я» (желаемыми, социально приемлемыми, идеальными, нафантазированными, парциальными и пр.) позволяет насытить представления о себе дополнительными смыслами и даже придать им онтологический импульс для воплощения в реальность (то есть способствует самоинициации), или, наоборот, «снять» смысловую нагрузку с реализуемых ранее стратегий и «образов Я», помыслить и попытаться выстроить себя как «Я-иное», смоделировать новые контексты для интерпретаций. Кроме того, здесь ищутся ответы на вопросы, которые личность ставит себе сама, исходя из тех аспектов накопленного жизненного опыта, которые полагает единичными, уникальными, имеющими отношение к нему и только к нему.

Как социальный конструкт повествующее «Я» ориентировано на других, на самопрезентацию определённого образа себя и призвано представить свою жизнь интересной, привлекательной, осмысленной, достойной стать предметом подражания для слушателя. Процесс автобиографирования в общих чертах можно описать как процесс когнитивного наложения системы усвоенных культурных прототипов, моделей и нарративных форм на рефлексируемую цепочку индивидуальных жизненных случаев. Стремление субъекта высказать, выговорить свою подлинность и при этом остаться психологически понятным, понятым и адекватным дискурсивным контекстам задаёт как формы автобиографической наррации (Барт, 1987, с. 390), так и содержательные уровни автобиографирования.

Обратимся к их выделению и характеристикам, двигаясь как бы изнутри наружу – от автобиографического нарратива, создаваемого на уровне подлинности (осознание себя для самого себя), до автобиографии, рассказываемой в социально-коммуникативных целях (презентация себя другим). Предварительно, вслед за Н. Н. Козловой, отметим, что сказанное, разумеется, будет относиться к текстам автобиографий образованных людей, знакомых с литературной нормой и этнокультурными дискурсами; подобная смысловая структура практически отсутствует в «наивных» автонарративах лиц, далёких от литературно-образовательных дискурсов своего времени (1996, с. 17).

Добавим, что у взрослого человека, рефлексирующего собственную сущность, описанные ниже уровни могут существуют во внутреннем плане сознания одновременно – биографию можно рассказать на любом из них; они могут при необходимости проникать друг в друга и требуют (кроме, может быть, первого уровня) герменевтической активности субъекта в выборе и определении того, что он будет считать самим собой и событиями своей жизни.

Уровень личностной подлинности. Самый глубинный и значимый слой повествования о себе соотносим с подлинностью («моё» в терминах У. Джеймса) субъекта, которая не всегда облекаема в слова, трудно объективируема и, главное, далеко не всегда может быть понята окружающими. Редкий человек имеет возможность общаться с другими на экзистенциальном уровне, выговаривая свою подлинность и находя ответное понимание, способствующее движению авторефлексии и самопониманию.

Осознавать себя подлинным, «своим» – значит переживать себя не просто самобытным, но «само-для себя-бытным». Здесь нет и не может быть развёрнутых «беллетризированных» жизнеописаний, включающих все события «от первого крика до последнего вздоха», поскольку рассказчик (даже ещё не нарратор в полном смысле слова, а участник, сторона внутреннего автодиалога) имеет возможность оперировать пусть ускользающей от вербализации и объективации, но всё же ещё непосредственной данностью, ему дана фактическая достоверность переживания собственного существования. Эта включённость субъекта в текущий опыт, минимальная дистанцированность от него (в нём все происшествия «живые», как если бы имели место «вот только что») – характерная особенность этого уровня биографирования.

Способ построения нарратива здесь – фрагментарная частнособытийная реконструкция, в рамках которой пережитым происшествиям в жизни придаётся (или не придаётся) событийный статус «на будущее», и происшедшее (событие жизни) либо обретает нарративное бытие (становится событием текста), либо лишается его. Линейность, упорядоченность, связывание здесь ещё не имеют существенного значения, и человек вообще может экспрессивно маркировать себя и свою жизнь одним каким-либо событием (таковы, видимо, «трагические изъяны», «изломы» – hamartia в терминах аристотелевой эстетики), хотя субъективные смещения, историческая эволюция рассказчика также накладывают свой отпечаток на строящиеся биографические квази-тексты (или пред-тексты) этого уровня.

Минимум интерпретации, метафоризации и символизации – ещё одна из возможных характеристик построения автобиографического нарратива на этом уровне. Здесь рождается ещё не столько «литературный» текст, сколько образно-когнитивный «само-дискурс», внутренний диалог, который ведётся даже не столько о событии как таковом, сколько о «себе-в-событии», и основной фокус самоосознавания на этом уровне помещается в различении «себя» и «не-себя», «своего» и «чужого» в этой реконструкции. Эта рефлексивная работа трудна, а порой и вовсе неосуществима для личности.

Особенность уровня подлинности состоит ещё и в том, что достоверность опыта здесь подтверждается только самим субъектом, вне апелляций к воспоминаниям и свидетельствам третьих лиц: здесь самосознание свидетельствует само о себе – без посредников и интерпретаторов – и представляет «чейные факты» в отличие от «ничейных», абстрактных (Гребенюк, 2005). Кроме того, опыт делится на «неприкосновенный» (принадлежащий только субъекту и практически никогда не «озвучиваемый» для других) и «рабочий» (используемый в качестве материала, из которого могут строиться остальные рассказы о себе). Единственной аудиторией, для которой на этом уровне строится автобиографический текст – сам субъект («сам-себе-слушатель»), на всех последующих уровнях автобиография постепенно будет превращаться в биографию, самоописание будет становиться всё более внешним по отношению к непосредственному опыту «Я».

Уровень самобытности. На этом уровне биографирования первичный текстовый Я-материал отбирается с позиции произвольного отнесения событий из реальности к себе как имеющих к данному субъекту отношение, чем-то значимых для него и воплощающих, заключающих в себе его подлинность. Ряд событий, которые имели бы значение для кого-то другого, данный субъект пропускает, а на некоторых, которые могли бы быть незамеченными при биографировании чьей-то иной жизни, сосредоточивается, поскольку они в той или иной мере отвечают его переживанию собственной подлинности («Я – это…», «без этого Я – не Я», «в этом – весь Я…», «не мыслю себя без этого…», «вся моя сущность в этом…» и т. п.).

Перед субъектом как самоорганизующейся системой на этом уровне открыто множество вариантов нарративного «схватывания» себя, и он моделирует и вербализует ту структуру себя, которая, как ему кажется, наиболее адаптивна к реальности и близка к его подлинности. Речь идёт о многообразных воплощениях глубинного «самого само» как бесконечно разворачивающейся «Я-функции», варианты которой с той или иной степенью приближённости отражают подлинность субъекта. Здесь он как бы находит=называет и связывает себя с некоторыми прожитыми фрагментами жизни, именует через них себя для самого себя, посредством называния, отождествления побуждая себя к «высвечиванию». Найденные характеристики и образы переживаются в форме откровения, самоузнавания себя вовне.

Субъект в нарративе этого уровня осуществляет нечто вроде акта инвокации – «само-выкликаний» и «само-вызываний себя» из реально-хроникального течения жизни: как указывает О. М. Фрейденберг, в его основе действо имени, называния (1997, с. 96). Это вербальное самопроявление есть акт самостроительства как воссоздания сущности, находящейся в этом названии. Основная задача биографирования на этом уровне – объективироваться и вербализоваться через знаемые признаки происшествий жизни, увидеть, опознать себя через свершившиеся случаи и события. Таким образом здесь для последующих уровней принимается некий алгоритм построения текстов о себе, и самобытное выделяется из общего.

Этот уровень также практически не выговаривается для других, являясь формой внутреннего самодиалога, хотя не исключено, что в глубоко интимных, экзистенциальных вариантах коммуникации (любовной, религиозной, предсмертной) субъект делает попытку открыть душу и выговорить себя для другого. Тем не менее, поскольку самобытная сущность часто почти невыговариваема, человеку, чтобы стать понятным и понятым другими, необходимо прибегать к самовыражению через прецеденты.

Уровень прецедентов. Происшествия жизни и возможности собирать себя из них, как пазл, чрезвычайно многочисленны и разнообразны, поэтому непосредственный жизненный опыт, его «зафиксированные», удержанные автобиографической памятью мгновения должны быть сопоставлены с отобранными социумом и интериоризированными в процессах социализации прецедентами. Основные процессы, определяющие биографирование на уровне прецедентов, – аналогия, экспектация, ретроспекция, антиципация.

Аналогия, процесс «узнавания себя вовне», чувство внутренней смысловой близости происходящего со знаемым – мощное орудие идентификации, часто куда как более сильное, чем «голос самости»: порой «я чувствовал…» когнитивно приравнивается к «я должен был чувствовать…», и различение «своего» и «своего чужого» совсем исчезает, поскольку прецедент, подкреплённый переживаниями множества других людей, кажется более достоверным и точным, чем свой собственный опыт. Прецедент как бы объясняет человеку его самого через соотнесение с чем-то более общим, чем он сам: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: “смотри, вот это новое”, но это было уже в веках, бывших прежде нас…» (Ветхий завет, гл. 1, ст. 9–10).

Целью биографирования на этом уровне является упорядочивание и связывание результатов авторефлексии и самоосознавания через их соотнесение с похожими случаями, уже зафиксированными поколениями людей в прошлом как общезначимые и отвечающие на большинство вопросов, задаваемых людьми о себе и смыслах своей жизни. Собственно бытийная автобиография постепенно начинает трансформироваться в событийную, и её уже можно рассказывать внешнему слушателю и находить в нём отклик на себя.

В процессах первичной социализации усваивается большое количество прецедентных образов и случаев, и на этом уровне субъект может бесконечно примеривать их «на себя», пока не находится вариант, максимально отвечающий его интенциям и представлениям. Но каждый такой вариант должен быть вмонтирован в реальность его жизни, подогнан под неё. В определённом смысле субъект осуществляет здесь некую «подмену», «имплантацию» параметров того, что он пережил в реальности, на параметры уже имеющихся описаний аналогичных переживаний. Иногда прецеденты кажутся настолько достоверными и точными, что собственное переживание полностью заменяется на прецедентное описание, «закрывая» его для дальнейшей рефлексии.

Но одновременно используемый прецедент порождает и новый порядок систематизации индивидуального опыта: собственные переживания «отступают» на второй план, а на первый выходят экзистенциальные экспектации, заставляющие субъекта ожидать, что содержание его жизненного опыта будет и дальше соответствовать прецедентным единицам. Человек как бы «набрасывает» усвоенные прецедентные значения на последующие происшествия своей жизни и формирует некий, сообразный его этнокультуре, «горизонт ожидания», определяющий для него схемы действования, жизненные стратегии и пр.

Тем не менее, как указывает Г. И. Богин, экспектация при сопоставлении с реальными жизненными коллизиями может реализоваться в трёх вариантах:

1) она оправдывается, и некоторые события, предусмотренные прецедентами, реально происходят в жизни субъекта («должен был когда-то влюбиться, и влюбился прямо по-книжному», «должен был отомстить – подвернулся случай, и я отомстил» и т. д.);

2) она не оправдывается («ждал любви – она так и не пришла», «думал, что способности и усердие в работе будут вознаграждены, а жизнь не удалась» и пр.);

3) экспектация оправдывается, но её результат неожиданен для субъекта и вызывает у него эффект «остранения» (термин В. Б. Шкловского): «я ждал любви, она пришла, но без взаимности», «нравилась профессия, получил её, но ничего в ней не смог достичь, потому что к неё не обнаружилось никаких способностей в сравнении с другими» и т. д. (нарушения экспектаций родственны эффекту фрустрации).

Соответственно, сам статус экспектаций оказывается разным:

1) преформативный, нормонаделяющий и нормообразующий (и тогда нет препятствий к тому, чтобы идентифицироваться с прецедентами, а собственная герменевтическая активность и рефлексия присутствуют лишь в зачатках, сводя аутентичность к социальным ролям);

2) мотивирующий (субъект должен как-то объяснить себе, почему жизнь течёт иначе, чем это «задано» прецедентом, и это активирует его процессы самоистолкования и самопонимания);

3) трансформативный (нормонарушающий), при котором требуется обращение к рефлексии реальных жизненных событий, ретроспекция и смена «горизонта ожиданий», хотя само по себе нарушение экспектаций не приводит к разрушению ориентации субъекта на социокультурные прецеденты (Богин, 2001).

В свою очередь, «смена экспектации позволяет появиться новым схемообразующим нитям, знаменующим уже изменение не только развертывания, но и переживания смысла. ‹…› При ломке экспектаций возникает целая система преобразований, ведущая, в конечном счете, к тому, что было до ломки – к новой саморегулирующейся целостности» (там же, с. 173), поскольку человек так или иначе стремится к контролю над тем, что с ним случится дальше.

Мотивирующая и трансформативная экспектации образуют своеобразные каналы отхода от «экзистенциальных клише» и выхода субъекта к смыслам, и эта непредсказуемая иным путём «явленность смысла» (в терминах гуссерлианской философии) помогает сохранять восприимчивость субъекта к «инаковости» – к реальному несовпадению параметров имеющегося опыта и прецедента. По сути, как говорит Г. И. Богин, именно такие экспектации способствуют «нащупыванию индивидуации» и увеличению дифференциации в самопредставлениях, а сбывающиеся, подтверждающиеся закрывают путь к глубинной рефлексии и приводят к упрощённому, схематизированию самоизложению.

На этом уровне важную роль играет интенция установить и наладить правдоподобное соответствие между собственной жизнью и рассказом о ней, собранном из прецедентов «большой культуры» (термин М. М. Бахтина) и предназначенном для других людей. «Тексты автобиографий ничего не представляют собой до тех пор, пока мы не предоставим им кредит реальности, чего-то существующего вовне, что эти тексты стараются описать более или менее адекватно, и что мы пытаемся понять и сделать понятным другим в коммуникации» (Руус, 1997, с. 7).

Опираясь на работу А. С. Готлиб (2006), отметим, что здесь становятся важными такие аспекты создаваемого текста, как:

1) знание субъектом контекстов (социальных контекстов своей субкультурной группы, хронотопов своего прошлого и т. д.), в котором он размещает прецеденты как фрагменты собственной жизни (по «решеткам объяснений», которые используют рассказчики, можно, в принципе, реконструировать и «большие нарративы», и дискурсы повседневности);

2) некий уровень осознания своей аутентичности, определяющей правдоподобность биографического текста, «кредит реальности» (вряд ли респондент рискнёт использовать в качестве основы для своей биографии уж очень отличающийся от него и обстоятельств его жизни прецедентный текст);

3) референциальность как соотнесенность включённых в биографию прецедентных случаев с обстоятельствами и реалиями собственной жизни;

4) рефлексивность, подчёркивающая позицию, угол зрения и мотивацию рассказчика («Теперь-то мне ясно, что это и было самое главное…», «Задним числом я понимаю, что всё это было зря…», «Если бы я знал тогда, к чему это приведёт, я бы ни за что…», «Мне важно было…»).

Автобиографические тексты, выстроенные на уровне прецедентов, как правило, не вполне оригинальны, архетипичны, содержат повторяющиеся мифемы/мифологемы (в терминах соответственно К. Леви-Стросса и К. Г. Юнга, К. Кереньи), в целом несколько уклоняются от реальных эмоций и когниций человека (навязывают им собственную внутреннюю логику), теряют персонализированные детали ради отражения в тексте общих значений и по мере удлинения автобиографического текста требуют всё более высокого уровня корректирующей ретроспекции (своеобразной ретроспективной «когерентной волны», которая «выравнивает» уже отобранные в биографию события под включаемый в неё «здесь-и-теперь» прецедент). С их помощью человек только «перевыражает» (термин Г. И. Богина) свою аутентичность, начинает ориентироваться в ней.

Безусловно, в какой-то мере они способствуют осознанию полноты и разнообразия своих возможных характеристик (и это хорошо поэтически выразил А. Шишкин: «О, этот книжный червь в башке! Я – волк степной, я – Гантенбайн, Улисс и новый Финиган Иль неудачник Мартин Иден, Кухуллин, мстящий за обиды…»), помогают сделать восприятие себя более многоплановым, но тем не менее уводят субъекта от осознания и точной фиксации своей аутентичности и самобытности («Я – только я! Ни оболгать Литературный балаган, Ни объяснить меня до точки Не сможет: я – первоисточник И свой последний результат…»). Поэтому на следующих уровнях построения автонарратива происходит дальнейшая обработка биографического материала с применением авторской метафоризации (символизации) и сюжетосложения, развивающего прецедентные единицы и творчески перемешивающего их с единицами непосредственного опыта.

Уровень метафоризации (символизации). На этом уровне автобиографический текст «отлаживается» с помощью индивидуальных смысловых аттракторов, в качестве которых выступают определённые персонажи, сюжеты, фабулы и даже отдельные их фрагменты и характеристики (это, к примеру, такие Я-метафоры, как «Я – Робин Гуд», «Я – неприступная крепость», «Я – воплощённые скромность и трудолюбие», «Я – бескорыстный благодетель», «Я – молчаливый герой», «Я – всеобщий помощник», «Я – неудачник», «Я – скромная умница», «Я – последний Дон Кихот», «Я – бабочка, свободно порхающая по жизни», «Я – карающий меч правосудия», «Я – светская львица», «Я – вечный скиталец, бродяга», «Я – Фродо», «Я – стрела, летящая точно в цель» и мн. др.).

Метафоризированные (символизированные) самообразы (или «личностно-бытийственные метафоры», если обратиться к терминологии А. Ф. Лосева), будучи «снятыми» с многочисленных интериоризированных прецедентов, вполне нравятся их носителям, культивируются в сознании и поведении и «притягивают» определённые единицы опыта к своему «ядру» (можно предположить даже, что именно они в какой-то мере формируют круг чтения, круг интересов, круг общения, индивидуальный стиль и пр.).

Такие метафорические «ядра» могут образовываться потому, что некоторые усвоенные в социализации сюжеты и образы в большей степени совпадают с интенциями субъекта, нравятся ему больше других, кажутся более значимыми и похожими на него («имеющими к нему отношение», как бы «повествующие о нём» ещё «до него» – до того, как сходные события обнаружились в его жизни). Приняв их за основу, человек далее именно под них начинает «выравнивать» и согласовывать с ними остальные эпизоды выстраиваемой биографии: «во всех сферах жизни ‹…› мы определяем нашу реальность с точки зрения метафоры и затем действуем, опираясь на метафору. Мы делаем выводы, ставим цели, берём обязательства, выполняем планы, всё на основе того, как мы строим наш опыт, сознательно ли или бессознательно – с помощью метафоры» (Лакофф, Джонсон, 2004, с. 25).

Со временем эти излюбленные сюжеты, сжавшись до метафоры, начинают выполнять в биографировании системообразующую и смыслообразующую функцию. Например, герои греческих мифов, сказочные богатыри, персонажи военных книг, разведчики, космонавты, пограничники, путешественники и первооткрыватели, мореплаватели, пионеры-герои, персонажи гайдаровских книг и пр. сжимаются сознанием до обобщённого концепта, воплощённого в некоем инвариантном внутреннем образе, получающем имя, понятное человеку и воплощающее в себе для него всё содержание известных ему прецедентов.

Собирая некое общее и значимое для личности содержание с ряда прецедентов, метафора выступает одним из способов когнитивной концептуализации опыта: «принцип аналогии или семантического переноса, выражаемый в языке посредством метафор, лежит в основе упорядочивания и взаимовлияния двух планов человеческого бытия, феноменального и ноуменального» (Барышников, 2010, с. 144). Иными словами, с помощью метафоры человек делает «шаг к формированию смысла» (там же, с. 142), и особенно значимые метафоры онтологизируются в его сознании, подчиняя себе и биографическую наррацию.

Если на уровне прецедента биография строится по принципу фрагментарной или врéменной идентификации с разнообразными сюжетами и персонажами, всё поступающими и поступающими в сознание и постепенно раскрывающими свои характеристики, то на уровне метафоры – по принципу персонализации: здесь человек не «перевыражает», а переструктурирует, «пересоздаёт» (термин Г. И. Богина) свою собственную биографическую реальность с помощью тех метафор и символов, с которыми он в большей мере себя отождествляет.

Поскольку не все тексты, предложенные социализацией, несут конкретному субъекту одинаково значимый прецедентный потенциал, то, создавая собственную автобиографию, он выбирает те из них, в которых для него сосредоточено не только нечто важное, но и то, что делает его «заметным», привлекательным и понятным в глазах других в силу схожести с общезначимыми культурными образцами.

На этом уровне биографирования, на наш взгляд, становится важным более тонкое, дифференцированное и пристрастное отношение к прецедентным характеристикам. Опорные прецеденты здесь нужно не только точно различать друг от друга (например, мотив одиночества от мотива изоляции, отшельничества, уединённости, сиротства или интимности), но и видеть нюансы внутри их собственного содержания (одиночество в толпе, гордое одиночество, творческое одиночество, одиночество как самоотчуждение и пр.).

Таким образом, метафора способна создавать новые смысловые центры в биографическом нарративе, способствуя индивидуальному мифотворчеству и созданию новых метафор. Но в полной мере мифотворческая активность индивидуального сознания находит своё выражение в биографировании на уровне личностного легендирования.

Уровень самолегендирования. Для него характерны попытки авторского сюжетосложения, точнее, «сюжетоналожения» или «сюжетосовмещения» – сплетения вместе значимых для субъекта аспектов собственной жизни (ожиданий, надежд, стремлений, желаний и пр.) с эпизодами аттрактивных прецедентных текстов («всё это могло бы быть и так…», «реально это почти так и было…», «это лишь слегка не так…»). Здесь выстраиваются более или менее стройные версии возможных жизней (от квазиреальных, которые могут быть рассказаны собеседнику, до совершенно фантастических, воображаемых, игровых, которые предназначены только для общения с самим собой) – такие, которые отражали бы нечто существенное в «Я» субъекта и его бытии (его поиски, представления, вера и пр.).

Стоит добавить, что в любом созданном человеком тексте, каким бы далёким от его реальной жизни он ни был, всегда остаётся что-то значимое от сути его жизненных исканий (помысел, мечта, переживание, намерение, самооценка, символ веры и т. д.), которые объясняют и оправдывают (или компенсируют, в случае оценивания его как неудачного) избранный им жизненный путь.

На этом уровне с помощью воображения, памяти, заимствований из иных рассказов о себе (родителей, родственников, друзей и др.) и приёмов наррации рассказу о себе придаётся завершённая (или, скорее, завершаемая по мере необходимости) литературная форма. Образно говоря, здесь начинаются нарративные игры с самим собой, поскольку субъект обнаруживает, что автобиография – это то, что всегда может быть рассказано по-другому.

Психологическая сущность создания «легенд о себе», как кажется, хорошо выражена В. В. Набоковым в рассказе «Соглядатай»: «Есть острая забава в том, чтобы, оглядываясь на прошлое, спрашивать себя, что было бы, если бы… заменять одну случайность другой, наблюдать, как из какой-нибудь серой минуты жизни, прошедшей незаметно и бесплодно, вырастает дивное розовое событие, которое в свое время так и не вылупилось, не просияло. Таинственная эта ветвистость жизни, в каждом былом мгновении чувствуется распутие, – было так, а могло бы быть иначе, – и тянутся, двоятся, троятся несметные огненные извилины по тёмному полю прошлого» (1990, с. 301).

«Репертуар возможностей» легендирования зависит от жизненного опыта, образовательного уровня, возраста, «практических схем мышления» (термин П. Бурдье) и других характеристик рассказчика, и биографии этого уровня могут рассказываться как истории героические, романтические, трикстерские, политизированные, мистические и т. д. Тем не менее каждая версия несёт в себе некую значимую для человека идею, определившую его жизненные искания (любви, красоты, блага, веры и др.), его представления о том, что есть жизнь.

Существенным моментом здесь является «чувство возможного», «чувство “если”». Рассказывая квазибиографию, человек всякий раз переживает интуитивное расширение тех мыслей и чувств, которые переживались в точке свершения некоего события, ставшего отправным пунктом для создания нарратива. «Это чувство нельзя свести к ожиданию, предвидению, предсказанию, потому что оно не соотносится с реальностью, как своего рода модальное волнение, вызванное непрестанной игрой и сменой модальных установок. Мы участвуем в конкретных событиях – и одновременно переживаем их многовариантность, их насыщенность иными возможностями, которые не просто соприсутствует с реальностью, но интенционально растворяют её в себе» (Эпштейн, 2001, с. 152).

Сотворяемый текст выполняет функцию зеркала, в котором субъект может многократно увидеть себя как иного, чтобы осознать свои экзистенциальные проблемы, тематизировать их, отыскать возможность их разрешения, раскрыть их когнитивное насыщение в новой, словесной форме бытия (согласно К. Г. Юнгу, человеку необходимо познать себя как иного, чтобы тем самым познать себя истинного, понять, кто он есть). Автокоммуникация, совершаемая в автонаррации, размыкает границы между реальным миром и миром текста, позволяет через текст увидеть то, что не открывается человеку в мире реальном.

Таким образом, выстраивая «легенды о себе», человек выполняет принципиально важную функцию самоосознавания, в котором его «Я» постоянно разотождествляется с самим собой, создавая новые возможности для личностного роста. В той или иной степени выдуманная жизнь становится своеобразным посредником между тем, что человек в себе осознаёт и переосознаёт, и тем «проектом себя», который он мог бы осуществить в жизни. «Я могу быть» как «вечная неосуществимость» постоянно сохраняется под оболочкой «Я есть» (М. Н. Эпштейн). Повествование о себе не только упорядочивает самопредставления, но и даёт возможность реально пережить небывалость и несбыточность своего бытия. Это последнее с новой силой обращает человека к реалиям собственной жизни, даёт новый импульс жить.

Уровень наррации (и презентации себя через повествование).

Хотя некоторые автонарративные аспекты предназначены только «для внутреннего пользования», биография всегда имеет в виду слушателя – реального или виртуального, внутреннего или внешнего. Здесь созданный текст из ментальной формы переходит в языковую и социальную, поскольку должен быть экстериоризирован на определённом языке в конкретных ситуациях повествования. Поэтому на уровне наррации автобиография обретает приемлемую социально-повествовательную форму, форму логически связных высказываний. Линеаризация, необходимая субъекту перестановка фрагментов биографии – характерные черты этого уровня автобиографирования. В. Шмид называет его фено-уровнем, то есть уровнем, доступным эмпирическому наблюдению (2003, с. 159).

Поскольку текст предназначается именно для рассказывания, повествования, он должен содержать «приметы», делающие субъекта узнаваемым во времени и социальном пространстве, принимаемым и понятным, а также приносить ему определённые коммуникативные и личностные дивиденды, транслируя желаемый им образ себя и своего жизненного пути вовне. Используемый обычно в целях самопрезентации, биографический текст этого уровня почти утрачивает «архитектурные излишества» и вместе с ними обаяние самобытности и приобретает характеристики обобщённого (почти «ничейного») беллетристически-социального эпизода, тем не менее подчинённого избранному субъектом нарративному мотиву («из грязи в князи», «сквозь тернии к звёздам», «разбойника с золотым сердцем», Золушки, трикстера и пр.), композиции (в терминах В. Шмида), микронарративной программе (в терминах А. Ж. Греймаса).

Тексты этого уровня сохраняют ориентацию на выражение состояния индивидуального бытия («я – счастливый человек», «я – нищий», «я – верный друг» и пр.) или действования в бытии («я помогаю другим», «я стою за правду», «я ищу истину» и т. п.) (Барт, 1997). Кроме того, в собственно повествовательную событийную канву включаются объяснения, комментарии, размышления, интерпретации, метанарративные замечания субъекта и пр., имеющие часто социально-оценочную ориентацию. Текст обретает жанр, для него подбираются подходящие слова и выражения, он получает временную развёртку, структуру литературного произведения.

Таким образом, смысловая структура автобиографирования может быть гипотетически представлена выделенными шестью уровнями (подлинности, самобытности, прецедента, метафоры, легендирования и наррации), расположенными по оси «от рефлектора к нарратору» (Шмид, 2003, с. 110), от осознания подлинности к социальной самопрезентации. Выстраивая автобиографический нарратив на любом из них, человек осуществляет специфическую внутреннюю активность – практическую рефлексию над накапливающимся жизненным опытом.

Его создание сущностно связано с процессами выявления смыслов собственного существования, понимания собственной сущности, которые принципиально могут быть явлены субъекту на каждом из уровней с той или иной степенью глубины, осознанности, ценностности и возможности их принятия. В практическом (консультативном или терапевтическом) плане анализ смысловой структуры личности целесообразно начинать в обратном порядке – с внешнего, нарративного уровня.

Самоконцепция и отношение к себе и собственной жизни в рассказе о себе косвенно отражаются и в форме, выбираемой субъектом для повествования. Особенно это касается социально ориентированных рассказов.

Природа автобиографического нарратива – дискурсивно-диалогичная, но по большей части этот дискурс – внутренний, персональный, построенный на автокоммуникации и апеллирующий к диалогичности индивидуального сознания. По аналогии с известной метафорой Н. Д. Арутюновой, что дискурс есть речь, погруженная в жизнь, можно сказать, что автобиографический нарратив – это внутренняя речь, погруженная в индивидуальную жизнь и отражающая индивидуальную идеологию, жизненный стиль личности.

Он, если прибегнуть к логике рассуждений М. Фуко, создается во внутреннем пространстве личности посредством диалога с самим собой (и тогда очень важно, чей это дискурс и какой), что требует отличности навыков автокоммуникации и рефлексии. Люди, не обладающие подобными навыками, обычно строят не столько нарратив, сколько хронику жизни, предполагающую лишь перечисление нормативных жизненных эпизодов – нечто вроде анкеты для отдела кадров. Опыт автокоммуникации и рефлексии приводит к разрастанию психосемантического содержания жизнеописания и в каком-то смысле стимулирует жизнетворчество.

В принципе, любая жизнь может быть представлена либо в форме хроники, либо в форме нарратива, и у каждого из этих описаний – свои законы построения, схваченные стремлением либо отразить в рассказывании саму реальность, фактологию пройденного жизненного пути (жизнеописание, хроника), либо передать индивидуальное отношение к нему, закрепить в нем обретенные личностью смыслы (жизнерассказывание, автобиографический нарратив). Способ рассказывания жизни регулируется мотивацией рассказчика и ситуацией, в которой и для создания которой биография повествуется. Вслед за Р. Бартом, можно описать несколько форм смыслового конструирования автобиографического текста.

Констатирующий (описательный) способ представляет собой своеобразную переходную форму от хроники к нарративу. В этом случае создается ориентированная на текущий социальный запрос и принятые оценочные позиции биография-схема, содержащая по большей части слегка индивидуализированные нормативы-шаблоны «родился…», «закончил школу…», «поступил…», «работал…» и т. д. Авторским вкладом здесь является лишь включение минимальной детализации («в 1982 году», «школа № 98», «с красным дипломом», «работа нравилась» и т. д.). Очень многие люди оказываются в состоянии рассказывать о себе только таким способом и используют для этого безличные текстовые клише («вступил в ряды», «состоял», «не привлекался», «принимал участие», «сочетался законным браком», «был отмечен», «продвигался по служебной лестнице…» и т. д.).

Достаточно распространенным является также наставительный (дидактический) способ – жизнь излагается как урок, «завет», образец, «пример» (мужества, верного служения, терпения, достойной жизни, честной бедности и т. п.), имплицитно составляющий гордость, жизненное кредо, некое внутреннее убеждение рассказчика, которое он стремится донести до слушателя для создания определенного образа своего «Я» и обычно содержит нравоучительные высказывания, «моралите»: «Я прожил трудную, но достойную жизнь», «Я всегда старался жить по совести…», «Горбатились всю жизнь, рядились простенько, но себя никогда не теряли», «Дай Бог каждому прожить вместе тридцать лет в любви и согласии» и т. п.

Так рассказанный биографический нарратив содержит некоторые индивидуализированные черты, но они «загнаны» в «выпрямленные» шаблоны оценочного плана – социально должного, одобряемого, понятого субъектом как «правильное». Эта подгонка несколько выхолащивает персональное содержание автобиографического нарратива и превращает персональную жизнь в апокрифическое «житие», поэтому он не так уж много говорит о том, кто и как прожил индивидуальную жизнь, что в ней понял, что считает важным и пр.

Несколько иной способ рассказывания своей жизни, но также достаточно распространенный в современных социально-дискурсивных практиках, – эмоционально-метафорический (перформативный): здесь биографический нарратив строится с использованием интертекстуальности и даже интермедиальности – как конструирование совокупности социально привлекательных «случаев» (лирических, комических, трагических, драматических), хотя и достаточно индивидуализированных, но тем не менее косвенно апеллирующих к более или менее известным архетипическим прецедентам с уже заложенными в них необходимыми переживаниями, оценками, вопросами.

В отборе и презентации этих случаев главную роль играет собственное ценностное отношение к ним рассказчика, который и придает им нарративную форму – анекдота, фельетона, драмы, притчи и пр. Психологическая задача, которую решает здесь нарратор, – через прецедент задать в восприятии слушающего определенный образ самого себя, соотнесенный с известными прецедентами и слегка маскирующий индивидуальные особенности, которые нарратор по разным причинам не намерен афишировать («я такой же мудрый, как…», «я – острослов, как…», «я – такая же тонкая натура, как…»). Соотнесение с прецедентным авторитетом позволяет личности еще до реального постижения партнером ее сущности набрать некие психологические дивиденды.

При аналитико-телеологическом (или энтимематическом) способе биографический нарратив строится как упорядочивание эпизодов жизни в соответствии с понятным субъекту целенаправленным движением к некоей осознаваемой им цели и содержит некоторые подробности выводов, принятий решений, создания планов, оценок собственных возможностей и достижений («что мне было делать? Пришлось…», «если бы мои родители…, то…», «я решил тогда…», «я знал, что должен…», «чтобы выбраться из нашей провинции, мне было нужно…», «и тут я понял, что надо…», «все силы бросил на…» и т. д.).

Наконец, что, в общем, достаточно редко, биография может рассказываться символически-смысловым способом – в этом случае каждый автобиографический эпизод представляется не только и не столько как значащий для личности факт сам по себе, сколько как отражение некоего иного, более масштабного, даже иногда надличностного, содержания; он интерпретируется личностью в более широких контекстах понимания собственной жизни и собственной личности.

В этих случаях биографический нарратив строится как означивание результатов самопонимания и постижения неких над-стоящих для субъекта семиотических конструкций. И тогда герменевтически ориентированное повествование о привычных жизненных событиях (свадьбах, рождениях, смертях) может содержать рассуждения об их неслучайном характере, намеки на их тайный смысл, подлежащий расшифровке («я родился в тот же день, что Иисус Христос», «в нашей семье все мужчины умирали в один и тот же день…», «мне не было иного пути, как…», «в день, когда мы женились, была страшная гроза…» и т. д.), попытки связать собственный жизненный путь с чем-то бóльшим, чем он реально есть.

Помимо прочего, выстраиваемый таким образом нарратив отражает стремление субъекта очертить границы «своего» в общем пространстве жизни, зафиксировать осознанную им подлинность своих стремлений, желаний, выборов и т. д., а сам он может рассматривать себя и свою жизнь как часть мироздания вообще, как воплощение некоего призвания, как исполнение миссии и пр. Этот способ повествования о себе часто не обретает социального плана (в силу того, что он, во-первых, труден для изложения, а, во-вторых, не всегда действительно интересен слушателю и вызывает смысловой отклик) и сохраняется лишь для «внутреннего пользования» личности.

Сославшись на М. Н. Эпштейна, добавим, что, вероятно, есть жизни, в большей или меньшей мере располагающие к тому или иному способу их рассказывания, то есть «есть жизни более действенные, событийные, полные приключений, динамично развернутые во времени. И есть жизни более созерцательные, вбирающие разные стороны бытия не столько в последовательности событий, сколько в совокупности переживаний, размышлений, значимых отношений и воззрений. Есть жизни-романы и жизни-панорамы» (Эпштейн М. Н., 2007), поэтому люди, проживающие их, накапливают по преимуществу либо непосредственный событийный, «инвентарный» слой биографии, либо «смысловой» слой, состоящий из когниций, образов, переживаний, отношений.

Смысловой, объяснительный слой нарративов по сравнению с событийным вообще менее «выговорен» в культуре, менее проработан, менее понятен и менее доступен массовому пониманию, поскольку он в большей степени индивидуализирован, «привязан» к конкретному субъекту, погружен в его частный опыт и по большей части адресуется ему самому. Кроме того, сам процесс создания и последующей презентации содержания биографического нарратива требует специфических внутренних усилий по «высвечиванию» себя для начала хотя бы для самого себя, которые в разной степени на разных этапах исторического развития поддерживаются социумом. Другими словами, есть эпохи большего и меньшего самораскрытия индивидуальности, более высокого уровня самовыражения самосознания, поэтому большая часть психобиографического опыта так и остается малоизвестной, изредка прорываясь в межличностном общении экзистенциального уровня или в сложных для прочтения и понимания герменевтически ориентированных литературных произведениях.

Внутреннее (ментальное) пространство стало изучаться с 80-х гг. XX в. сначала в когнитивной лингвистике (Ж. Фоконье, М. Тернер) и философии (Н. Томас, В.В. Глебкин, Р. Я. Штейнман), а затем очень быстро прижилось в других гуманитарных науках, в том числе и в психологии (Л. М. Веккер, М. А. Холодная, А. А. Гостев, М. В. Осорина). Каждому человеку присуще различение внешнего и внутреннего в себе и осознание того факта, что его внутренний мир занимает какое-то своеобразное пространство. Оно мыслится закрытым, потаённым, вмещающим человеческую субъективность местом – обителью его невидимой миру подлинности, «Я», души, самости («самого само»), «яйности».

В языке можно найти разнообразные примеры очерчивания этого субъективного пространства с помощью метафор: достаточно вспомнить выражения «душа не на месте», «места себе не находить» (а тогда где оно, это настоящее место?), «выйти из себя» (откуда, из какого места?), «искать себя» (где, в каком пространстве и куда поместить найденное?), «закрыться» (в чём?), «уйти в себя» (куда?), «уголок души», «тайники души», «дно души» (в каком пространстве всё это есть?), «душевная боль» (чтобы что-то болело, оно должно быть и занимать место в каком пространстве), «берёт за душу» (взять можно только за что-то, занимающее место в пространстве) и др. Все они косвенно свидетельствуют о том, что людям свойственно переживать свою аутентичность в пределах некоторых внутренних пространственных и временных координат (см. подробнее: Осорина, 2017). Очень показателен в этом смысле фрагмент из «Жизни Арсеньева» И. А. Бунина:

«В те дни я часто как бы останавливался и с резким удивлением молодости спрашивал себя: всё-таки что же такое моя жизнь в этом непонятном, вечном и огромном мире, окружающем меня, в беспредельности прошлого и будущего и вместе с тем в каком-то Батурине, в ограниченности лично мне данного пространства и времени? И видел, что жизнь (моя и всякая) есть смена дней и ночей, дел и отдыха, встреч и бесед, удовольствий и неприятностей ‹…› есть непрестанное, ни на единый миг нас не оставляющее течение несвязных чувств и мыслей, беспорядочных воспоминаний о прошлом и смутных гаданий о будущем, а ещё, – нечто такое, в чём будто бы и заключается некая суть её, некий смысл и цель, что-то главное, чего уж никак нельзя уловить и выразить, и – связанное с ним вечное ожидание: ожидание не только счастья, какой-то особенной полноты его, но ещё чего-то такого, в чём (когда настанет оно) эта суть, этот смысл наконец обнаружится. «Вы, как говорится в оракулах, слишком в даль простираетесь…» И впрямь: втайне я весь простирался в неё. Зачем? Может быть, именно за этим смыслом? Должно быть, именно за этим уловлением? За преодолением пространства и времени путём расширения их для себя» (Бунин, 2006).

Конечно, «место» – понятие не вполне психологическое, хотя исследовать субъективную топику взрослого «Я» означает не только попытки как-то локализовать его в самом по себе трудно локализуемом внутреннем пространстве, но и попытки понять его как своеобразную «экзистенциальную собственность» человека – как всё то, что из «большого» бытия «вписалось» в опыт самоопределения субъекта, стало «своим», оформило границы «Я-не Я», определило самобытный жизненный путь, персональные ценности, индивидуальную субкультуру человека.

Можно предполагать, что у внутреннего пространства есть субъективно переживаемые пределы («мне тесно в самом себе»), осознание некоей протяжённости («меня осталось так мало»), направления («я движусь в своём развитии вперёд/назад»), уровневости («этот поступок поднял меня в моих глазах»), размерности («наступила осень моей жизни»), степени связанности с реальностью, в нём есть закрытые (потайные, сугубо внутренние) и открытые вовне зоны, в нём происходят собственные события, есть виртуальные «обитатели» (ушедшие родственники, герои книг, люди, чьи произведения оказали влияние на личность и т. д.), функционируют семантические коды, индивидуально размечающие реальность и т. д. В этом виртуальном пространстве полностью царствует конкретная личность, оформляется и развивается её самобытность.

Вопрос о самонаполняемости этого субъективного пространства и внутренней навигации в нём чрезвычайно увлекателен. В самоописаниях внутренняя квазиреальность очерчивается непосредственно данным человеку содержанием самого себя, фиксированном в значениях, смыслах, концептах, представлениях, переживанияях, образах памяти и воображения.

Отталкиваясь от понятий «картина (образ) мира», «внутренний мир», «жизненный мир», «психологическое время и пространство», «психологическое пространство», «личное пространство», рассмотренных в работах К. Левина, Р. Соммера, А. Н. Леонтьева, В. Ф. Петренко, В. В. Петухова, В. В. Столина, А. Д. Логвиненко, Б. М. Величковского, Ф. Е. Василюка, Э. Н. Джафарова, Т. Н. Березиной, С. К. Нартовой-Бочавер и др., мы говорим не столько о мире образов, отдельных чувственных впечатлений, сколько о целостном приватном многомерном семантическом пространстве представлений и переживаний о реальности, исходя из которого живет и действует человек (Леонтьев А.Н., 1979, с. 4).

Это пространство понимается как динамическая совокупность индивидуально значимого предметного содержания (К. Ясперс), которым владеет конкретный человек на определенном отрезке жизни и которое будет определять некую внутреннюю логику построения им своего поведения и собственной жизни – жизнетворчества (Р. Редфилд, С. В. Лурье и др.). Это – целостная многоуровневая система представлений человека о мире, других людях, о себе и своей деятельности, система, «которая опосредует, преломляет через себя любое внешнее воздействие» (Смирнов, 1985, с. 142). В анализе её содержания акцентируются такие аспекты, как многообразие входящих в него компонентов, константность и субъективная маркированность этих компонентов, структурная целостность и динамика «как потенциальная возможность, заключенная в композиции» (Аксёнова, 2000, с. 12).

В отношении функционирования внутреннего мира человека даже могут быть выведены некоторые общие закономерности (Шадриков, 2004):

1) «внутренний мир человека эволюционирует и функционирует по вероятностным законам»: поскольку внутренний мир во многом создаётся как отклик на цепь происходящих событий, именно их количество и содержание определяют его структуру – не типичное и постоянное в человеческой жизни, а именно уникальное и случайное может в значительной степени её менять, выстраивая субъекту новое мироощущение;

2) «нельзя предсказать величину воздействия на внутренний мир любых возмущений начальных условий»: даже незначительные, казалось бы, события жизни могут иметь большой отсроченный эффект за счёт герменевтической активности, совершаемой субъектом в отношении них; внутренний мир человека – неустойчивая, динамическая система, как следствие делающая его поведение непредсказуемым и творческим; отсутствие жесткой детерминации порождает в нём новые феномены;

3) «внутренний мир человека является самоорганизующейся системой»: обычно человек стремится к некой конгруэнтности между собой и окружающим миром, чтобы устранить «тревожность бытия»; избавившись от неопределенности и неудовлетворенности, он передаёт управление поведением с уровня сознания на более низкие уровни бессознательного и подсознательного, но обретенная устойчивость со временем снова нарушается за счёт мотивации, познания, общения, каких-либо внешних стимулов и пр., создающих новые задачи, нерешаемые с помощью освоенного поведения и побуждающих личность к новым выборам и требующих иной самоорганизации и самодетерминации;

4) «во внутреннем мире нет эквивалентности между прошлым и будущим, между которыми стоит настоящее»: прожитые состояния внутреннего мира необратимы, но душевная жизнь человека, как писал С. Л. Франк (1997), «невременна» – она дана человеку вся целиком, и он в любой момент времени может реконструировать и пережить по-новому определённый момент своей жизни, исходя из бытия в настоящем, обретённых личностных смыслов.

Исходя из сказанного, мы предлагаем говорить об экзистенциальном пространстве субъекта, под которым понимаем совокупность насыщенных индивидуальной ценностью семантических зон (концептов и связанных с ними переживаний), образованных вокруг «сильных», значимых точек индивидуального бытия человека, без которых он не мыслит самого себя подлинным, аутентичным, реальным. Экзистенциальным (или бытийным) мы называем пространство субъективности по нескольким причинам:

1) оно очерчивает обретённую в процессах социализации привычную форму существования конкретного субъекта, создаёт индивидуальную ценностную разметку реальности для осуществления жизни;

2) оно закрепляет и насыщает ценностью и переживанием истинности индивидуально найденные личностью способы взаимодействия с реальностью;

3) оно характеризует особенности внесения в реальность своей собственной самости;

4) оно отражает для самого субъекта его собственную сущность как «возвращённую» реальностью форму;

5) оно даёт возможность, пусть виртуально, но состояться субъекту таким, как он хотел и планировал вне зависимости от реальных условий самоосуществления;

6) в нём соединяются сущее и бытийное в субъекте, обозначаются границы между «Я» и «не-Я» и т. д.

Хотя в содержательном наполнении внутреннего пространства, по данным Э. Хирша, примерно 80 % информации носит достаточно универсальный характер (который у современного человека мало изменился за последние сто лет), тем не менее вся она центрирована на «Я» субъекта. Её основу традиционно составляет индивидуальная история личности, в рамках которой собираются и интерпретируются все другие события и получаемые представления (Аксёнова, 2000, с. 27). Создавая внутреннее пространство, субъект проявляет себя, структурируя, замечая, выделяя, размещая, определяя, утверждая и принимая определённые концепты мироустройства и собственного сознания.

Различные подсистемы, образующие экзистенциальное пространство субъекта, находятся между собой в сложных динамических отношениях взаимообусловливания: они свёртываются, символизируются, вытесняются из фокуса сознания на периферию, образуют временные, ситуативно значимые модули и фреймы, фильтры и т. д.

Чем шире и разноплановее внутреннее пространство, тем больше нужда в выработке средств ориентации в ней (хотя вряд ли какой-то субъект в состоянии безвозвратно заблудится в собственном мире), поэтому на всяком новом витке ее пополнения так важна форма представления (своеобразный интерфейс) уже накопленного в ней материала. На каждом витке развития упорядочиванию накапливаемых представлений способствуют обучение, формирование индивидуального стиля мышления, специализация деятельности, осуществлённость нормативных жизненных событий, возрастные изменения и т. д. В зависимости от возраста, индивидуальных особенностей, воспитания, образования, сферы приложения активности, способностей и т. д. «картина Я и мира» может соединять элементы преимущественно чувственно-пространственные, духовно-культурные, метафизические, философские, этические, физические и др. и в разной степени целостности быть представленной самому владельцу.

Интересуясь проблемами внутреннего мира взрослого человека, мы попытались также соотнести его традиционное понимание с другим известным понятием – «семиосфера» («концептосфера»), первоначально, вслед за Ю. М. Лотманом, определив его как сложное системное образование, включающее:

1) систему ключевых (переживаемых как ценностных и истинных) индивидуальных смыслов, значений и символов, задающих некую своеобразную гибкую структуру, внутренний организационный принцип взаимодействия конкретного субъекта и мира, определения значимости и иерархичности отраженных в индивидуальной психике событий и явлений (субъективные «ловчие сети»);

2) систему создаваемых в течение жизни семантических полей, с помощью которых (или, может быть, на которых) осуществляется психическая деятельность;

3) систему освоенных в опыте и/или самостоятельно созданных метаязыков, с помощью которых осуществляется расшифровка самого себя и (через это) других субъектов, а также интерпретация любого жизненного опыта;

4) многоуровневое личностное культурное пространство, частично упорядоченное посредством ключевых смыслов, системных принципов и метаязыков.

Это дало основание говорить об экзистенциальном пространстве субъекта как о семиосфере (концептосфере), основанной на принципе ассоциативной психонавигации, или, что, может быть, ещё более точно, как об индивидуально выстраиваемом и субъективно значимом гипертексте.

Сам термин «гипертекст» был введен еще в 1965 г. Т. Нельсоном для выражения нелинейной структуры идей, в противоположность линейной структуре традиционных книг, фильмов, речи. Более поздний термин «гипермедиа» подчеркивает наличие в гипертексте, созданном на привычном для субъекта языке, так называемых нетекстовых компонентов и, может быть, еще точнее отражает предлагаемое нами понимание «картины мира», поскольку указывает на её полимодальный характер.

В широком смысле термин «гипертекст» отражает непоследовательную организацию большого объема информации. Хотя большинство используемых людьми текстов требуют последовательности (звучащая речь, книжные тексты и т. д.), поскольку они так или иначе являются производными от речи, психические феномены, образующие внутреннее пространство сознания, вполне могут быть организованы в структуры, которые последовательными не являются и даже наоборот, стремятся быть нелинейными и иметь много переходов между собой.

Идея гипертекста не является современным изобретением; культура давно использует гипертекстовые структуры. Например, нелинейная форма представления знаний является достаточно традиционной для религиозных, мистических, пророческих, некоторых художественных, философских и др. текстов, широко использующих многочисленные сноски, ссылки, аллюзии, прецедентные фрагменты, комментарии и комментарии на комментарии. В частности, можно предположить, что именно так написана Библия: она состоит из Книг Старого и Нового Завета; книги разбиты на стихи, пронумерованные в пределах каждой Книги без повторений; каждый стих является целостной сверхфразовой единицей, раскрывающей некоторую микротему; многие стихи сопровождаются ссылками на другие стихи этой же или других книг Библии, что и позволяет читать Библию «нелинейно», выбирая ту или иную последовательность чтения по ссылкам в зависимости от умонастроения и возникающих в процессе чтения очередного стиха ассоциаций (кстати, в дискретной математике также хорошо известна такая структура, называемая гиперграфом).

В когнитивной психологии достаточно давно высказана идея, что писать и читать линейно человек должен учиться специально (поскольку ему приходится развертывать сокращенные внутренние формы высказываний для внешнего реципиента), тогда как в глубине его мышления лежат многомерные трансформации значительно более сложных нелинейных представлений. Тот, кто создает текст, идёт от индивидуальных нелинейно организованных структур гипертекста к линейному тексту, а тот, кто его читает, осуществляет обратную трансформацию линейного текста в сеть идей (отсюда известные герменевтические процедуры вчитывания значений и смыслов в текст и вычитывания их из текста в соответствии с наличным опытом, мотивацией и личностными особенностями воспринимающего текст субъекта).

З. Фрейд, используя свой метод свободных ассоциаций, считал, что с ним связаны интуиция и творческое озарение, поскольку любая единица опыта может стать отправной точкой для «вытягивания» и нового построения любой другой (и цепочки других) за счёт образованного ранее сознательно или случайно «ассоциативного следа». К. Г. Юнг, развивая эту идею, предложил метод активного воображения.

В литературе можно встретить разнообразные интерпретации термина «гипертекст», но основные его признаки достаточно стабильны – преодоление линейности и иерархичности, многомерность, возможность связывания всего со всем и образование новых смысловых/тематических кластеров, принцип ассоциативной навигации, структурный, функциональный и визуальный аспекты гипертекстового пространства. Исходя из сказанного, мы можем уточнить наше понятие экзистенциального пространства: это субъективная гипертекстовая система (гипертекстовое пространство), способная в упорядоченном виде хранить информацию индивидуального опыта в виде полимодальных паттернов (текстов разного уровня – от иконических до вербальных), позволяющая устанавливать произвольные связи между любыми своими «информационными единицами» и вызывать их к актуализации в процессе актуально совершаемой формы активности субъекта (мышления, воображения, вспоминания, узнавания, обучения, выбора, поступания и т. д.).

Далее выделим ряд характеристик экзистенциального пространства субъекта, описанных как принципиальная принадлежность любых гипертекстовых систем (Эпштейн В. Л., 2010).

Экзистенциальное пространство центрировано на самом субъекте, на его «Я», ещё точнее – на явленности субъекта самому себе и переживании истинности, подлинности собственного «Я». С точки зрения структуры кажется разумным выделить в нём определённые, нелинейно организованные информационные «узлы», содержащие сведения, значимые для самоописания. Уже здесь будет отчётливо видна пристрастность, поскольку субъект не описывает себя в единицах той размерности, которая не имеет для него значения, и, наоборот, строит систему мелких, точных, нюансовых единиц для тех сфер, в которых он кажется себе более «реальным» и значимым (так, например, он может использовать много концептов для сферы «интеллект» и мало – для сферы «телесность», что, конечно, образует диспропорцию в самоявлении «Я-телесного» и «Я-когнитивного» и влияет на образ жизни субъекта, особенно если реальная среда под воздействием идеологии, традиции или других факторов начинает культивировать, предположим, «Я-телесное» и игнорировать необходимость развития «Я-когнитивного»). Эти «узлы», вероятно, различаются по типу информации (хотя объединяемая в «узел» информация должна обладать внутренним смысловым единством – внутренней когерентностью) и по вместимости (быть равно хорошо ориентированным во всех областях и аспектах бытия не в состоянии ни один субъект).

Вероятно, первичная база этих информационных единиц создается из собственных ощущений маленького ребенка в его взаимодействии с внешним миром и самим собой и постепенно пополняется сначала значениями, транслируемыми взрослым, затем смыслами, извлеченными из собственного опыта. По мере развития в процессе взаимодействия с взрослым субъектом ребенок выделяет себя из среды и начинает «втягивать» (интериоризировать) свою «среду обитания», образуя «картину мира» (мир внутри себя), категоризировать и осмыслять предметы и явления за счет самостоятельно осуществляемой активности, а также выделять в ней зону экзистенциального пространства.

Круг «собственности» ребёнка стремительно нарастает, и его «внутренняя среда» начинает требовать регуляции и упорядочивания, что и приводит к построению «узлов» (можно предположить, что внутри каждого «узла» строятся диады («Я» + «не Я»), триады («Я» + «не Я» + «не Я в моём Я»), тетрады («Я» + «не Я» + «не Я в Я» + «Я в не-Я») и т. д. «Узлы» могут быть метафорически маркированы субъектом: у наших клиентов мы встречали «Я» – нарремы (Ферро, 2007) или «Я» – текстемы (Ободин, 1983), которые были условно обозначены как «Китайские палочки», «Бабуля», «Осенний ветер», «Ван Гог», «Это», «Поражение», «Золотые шары», «Alma Mater» и т. п. Совокупно они способны создавать полимодальный «образ Я» как «систему, держащуюся внутренней связанностью» (К. Леви-Стросс).

Изначально внутренняя «база данных» является неупорядоченной, поскольку практически не снабжена какими-то средствами формализации и структурирования постоянно обогащающихся представлений и впечатлений о мире, но постепенно она когнитивизируется, субъективируется и дифференцируется в процессе культурного социогенеза под влиянием разноуровневых метаязыков (с их метасинтаксисом), чтобы в дальнейшем выполнять функции самопрограммирования индивидуальной жизни субъекта. В этом плане мы можем несколько иначе взглянуть на процесс социализации, воспитания, обучения: очень многое из того, что взрослый совершает в отношении ребенка, есть приобщение его к неким принципам и процессам упорядочивания во внутреннем плане сознания «втягиваемой» среды.

За счёт такого первичного упорядочивания и создаются «узлы» внутреннего гипертекста. Совершенно не обязательно, чтобы они организовывались по принципу выделения наиболее общих для каждого уровня развития ребенка понятий (типа «животные», «фрукты», «мебель» и т. д.); первоначально они могут образовывать субъективно сформированные и синкретично отражающие значимый опыт ребенка кластеры/поля типа «Упал», «Мама», «Приехала бабушка», «Из окна», «Идти в больницу», «Сладко», «Наш котя», «Когда осенний ветер», «Хорошо!» и т. д.

«Узлы» экзистенциального пространства субъекта есть результат некоего понятного субъекту нелинейного упорядочивания опытов о себе. Вероятно, они могут организовываться уже с детского возраста по типу синкретов и комплексов, обладающих широчайшим потенциалом выхода в другие плоскости становящейся «картины мира». Эти «узлы» в своих центрах имеют значимые события, происшествия, переживания, воспоминания жизни субъекта, мысли и заключения, кодирующие единицы его и только его опыта.

Так, для примера, «узел» «Моя мать» может включать разнопорядковый опыт телесных ощущений, представлений, воспоминаний, «кодировок» и т. д.: «отзвуки» прикосновений, детских ласк, запаха волос или кожи матери, ее ритуальное поведение (поцелуй на ночь, похлопывание по спине, ощущение от взъерошивания волос), крик из форточки «До-о-мо-ой!», шелест платья и запах духов, читаемую на ночь книжку, поход к матери на работу, поездку к морю и лежание рядом с матерью на потертом коврике, плеск воды на даче, когда ребенка купали под струей воды из шланга, таблетку, которую ребенок глотал от простуды, образ шарфа, который мать вязала перед телевизором, гладиолусы, купленные первого сентября, утреннее запрыгивание в родительскую постель, интонации материнского голоса по телефону, когда она разговаривает с подругой, запах пирога с капустой, чувство защищенности и уюта, больной зуб, её стоптанные тапочки «с пушком», сирень под окном, самодельная закладка в книге – синяя, с вставленными красными сердечками, маслята в круглой корзинке, слово «колокольня», Фима Собак, Джеймс Джойс, Кэмбридж, голубая ткань в белый горошек, китайские палочки, яйцо «в мешочек», песочные часы, собственное отражение в зеркале материнского трельяжа, пять часов, корзинка с вязаньем и т. д. и т. п. И при этом «узел» «Моя мать» – это часть самого субъекта, его когнитивного и экзистенциального базиса, того, что он актуализирует, сталкиваясь с соответствующими «материнскими» фрагментами реальности.

Всё это, несомненно, имеет сугубо личный характер (окрашено личностными смыслами, сделавшими именно такую форму сохранности информации конгруэнтной ее персональному содержанию), поэтому логика образования подобных кластеров доступна только самому субъекту. Внешний наблюдатель будет нуждаться в разворачивании и объяснении того, что самому субъекту предельно ясно, причём всегда с некоторой обязательной, «вменённой» потерей смыслов. Например, почему в нашем примере «китайские палочки» субъективно приравнены «матери»? Да потому, например, что отец ребенка, побывав в командировке в Китае, привез для всей семьи китайские палочки с вырезанными на них символами восточного гороскопа; все вместе пытались есть этими палочками макароны, очень смеялись, отец шутил над матерью, учил её правильно держать палочки, мать смотрела на него счастливыми глазами, ребёнок чувствовал какую-то непонятную ему счастливую общность отца и матери и впервые отнесся к матери «как-то иначе, не по – детски», «влюбился в мать», «макароны стали любимым блюдом», и это был один из самых счастливых дней в воспоминаниях о матери, о счастливом детстве, о детской безмятежности, о родительской любви, научившей его самого любить. Иными словами, так маркировано в сознании субъекта счастливое бытие вместе «Я» + «Мать», и это – та самая амплифицированная информация, «отсутствующая структура», если воспользоваться термином У. Эко, которую имя объекта/ситуации несет означающему и рождает соответствующий комплексный образ, как часть «застывшего в субъекте» фрагмента бытия (Эко, 1998).

Смысловое движение в этом субъективном семантическом поле доступно только самому человеку. Иногда даже бесполезно пытаться высказать подобные переживания и концепты другим: при переносе этого психологического содержания в «другие кодировки» при попытке пересказать значимый для личности опыт, изобразить или символизировать его, что-то неумолимо теряется, исчезает «атмосфера», «жизненность», естественность хранимого представления (почти как при попытке пересказать сновидение). Вероятно, можно говорить даже о «вменённости» утечки смысла при перекодировании содержания субъективного мира, и с этой проблемой, как думается, регулярно сталкиваются, к примеру, переводчики. Именно при «означении» субъект привносит в «узел» то, что оно будет значить именно для него. Собственно, он и означает не всё, что принципиально может нести имя и сам объект или событие, а только то в содержании поименованного (и даже его часть), что будет значимо именно для данного субъекта в данный момент времени. Но субъективная семиосфера способна «объяснять себя субъекту сама» путём последовательного разворачивания всё новых и новых аспектов гипертекстового пространства – и, как писал Д. Л. Андреев, «кто найдёт тебя в мирах твоей души»!

Между собой все эти разнообразные элементы опыта соединены «дугами» (связями), образованными, в частности, смежностью информации во времени и пространстве в момент ее восприятия и последующих актуализаций и воспоминаний. «Дуги» обеспечивают «нелинейное ветвление» – сердцевину гипертекстовой функциональности. Предположим, в нашем примере это был ясный солнечный день, когда солнце вливалось в дом через открытое окно, и легкий ветер шевелил белые тюлевые занавески, и доски крашеного пола в «нашей старой квартире на Тигровой» были тёплыми и сухими, что чувствовалось, когда ребёнок шлёпал по ним босыми ногами, а по старенькому репродуктору звучала негромкая музыка, кажется, что-то бодренькое из Дунаевского, и пахло нагретым деревом, молодой листвой, свежим огурцом, сдобным тестом с хлебозавода, тёплой пылью, в которую так приятно погружать ноги. Даже такое краткое отступление легко демонстрирует потенциальное движение дуг: «солнечный день» = всем «солнечным дням» в жизни субъекта, когда бы то ни было дарившим ему ощущение «сладкого ничегонеделания»; «окно» = всем открытым летним окнам и связанным с ними ощущениями и переживаниями; «старая квартира» = «лето» = «родители еще живы» = «каникулы» = «детство»; «тюлевые занавески» = «мать» = «бедность» + «самое счастливое в жизни время» и т. д.

Именно благодаря движениям по этим дугам в экзистенциальном пространстве субъекта всегда есть место и время, где родители всегда живы, где ему 12 лет, где можно вести бесконечные диалоги с Конфуцием или Декартом, участвовать в средневековых сражениях, побеждать драконов и т. д. – во внутреннем экзистенциальном пространстве субъекта ничему нет предела, все может быть всем и всегда, в ней всё возможно, всё осуществимо, всё реально, всё «здесь и теперь» (в том числе и несбыточное в жизни субъекта, которое тоже является частью его «Я», его индивидуальной мини-Вселенной).

Все связи могут естественным образом принадлежать системе, поскольку строятся изначально вместе с ней, но могут быть и «спрятанными»: в этом случае субъект сам отыскивает, устанавливает и строит их за счёт эвристической деятельности (может быть, это всего лишь метки, указывающие, куда вообще можно пытаться двигаться из определённых «узлов»). Вероятно, нет и не может быть точного и однозначно определённого соотношения между конкретным «узлом» и набором его связей, поэтому-то у субъекта нет универсальных средств для воздействия на собственное экзистенциальное пространство как целое и полноценного управления им (достаточно вспомнить то, что происходит при сновидениях, в бреду, под воздействием наркотиков и т. д.). Хотя можно запомнить свои «альтернативные маршруты» и последние посещённые «узлы», одновременно видеть всё сразу в своём внутреннем пространстве невозможно, и субъект часто сам не в состоянии понять, какими путями он оказался из одного «узла» в «другом», что именно и в какой момент спровоцировало перемещение.

Наполняемость содержанием становящегося гипертекста осуществляется, видимо, путём отбора и упорядочивания единиц опыта, подлежащих оформлению в некие умопостигаемые структуры или части этих структур. Самым интересным вопросом является то, что именно из бесконечно возможного опыта втягивается в это пространство конкретным субъектом в разные моменты жизни, поскольку вполне очевидно, что вместить весь мир никакое индивидуальное сознание не в состоянии. Для обсуждения этого момента, как кажется, можно привлечь введённое Л. С. Выготским понятие социальной ситуации развития.

Культура, в которой развивается субъект, через язык, структуру мифов и ритуализированного поведения, привычную ментальность, одобряемые паттерны поведения, установки, «настройки сознания» и т. д. так или иначе определяет видение субъектом реальности. Но эти рамки (фреймы) достаточно широки и оставляют простор индивидуальному развитию, точнее, само развитие конкретного субъекта конструирует для себя эти рамки: какие-то из них изначально «даны» ему как субъекту, существующему протяжённо в данный момент времени в данном пространстве в данных психических характеристиках и т. д. (например, быть мужчиной или женщиной, ребенком или взрослым), какие-то создаются им самим в процессе развития за счёт уникальных обстоятельств жизни, индивидуальной мотивации, интересов, возможностей и способностей.

Для иерархизации этих воздейстий можно предложить условные термины макрофреймы (для описания воздействий культуры и цивилизации в целом), микрофреймы (для обозначения влияний первичной семейной социализации) и онтофреймы (для обозначения собственного влияния на свою жизнь, уровня собственной свободы в жизнетворчестве).

К своеобразным микрофреймовым обстоятельствам развития каждого отдельного субъекта можно отнести специфику семейной ситуации и материальных условий жизни, технологический и культурный опыт воспитывающих ребёнка взрослых, систему исповедываемых ими ценностных ориентаций, прививаемые этно– и социокультурные навыки, варианты образования и воспитания, эмоциональный фон отношений к другим и с другими и т. д. Именно эти обстоятельства, как нам кажется, Л. С. Выготский и определял общим термином «социальная ситуация развития», пытаясь «схватить» в них те индивидуальные ключевые позиции, которые поворачивают развитие в каждый данный момент в совершенно определённую сторону (несмотря на макрообщность условий развития поколений и возрастных когорт людей). Эти обстоятельства, несмотря на их микрохарактер, могут впоследствии стать определяющими для становления семиосферы, то есть они могут содержать в себе потенциал будущих «пассионарных толчков» развития.

Как кажется, современное понимание социальной ситуации развития в русле заданного Л. С. Выготским направления несколько абстрагируется от этих микросдвигов, акцентируя внимание на более «долгодействующих» макросдвигах. Мы предположили, что социальные ситуации развития, складывающиеся уникальным образом для каждого развивающегося субъекта в каждый момент жизни, обладают признаками, которые мы обозначили как потенциальность, интенциональность, онтологичность и неструктурированность.

Под потенциальностью в данном контексте мы имеем в виду многообразие возможностей, содержащихся в любых обстоятельствах жизни человека: каждая из этих возможностей содержит в себе целый свёрнутый клубок вероятностных линий развития субъекта. Находясь либо в фокусе, либо на периферии осознавания как значимых в каждый момент развития, они создают уникальную онтологическую картину. Прочитанная в «нужный» момент книга на долгие годы становится «путеводной звездой», наблюдение значимой эмоциональной ситуации открывает и фиксирует стереотипный способ «поступания», знакомство с определёнными людьми, посещение выставки, столкновение с бытовой жестокостью, да и просто купленный набор красок, подобранный на улице котёнок, потерянные ключи от дома и т. д. несут в себе возможности изменения жизненного пути в каждый данный момент времени.

Об этом хорошо сказано в книге Э. Канетти «Ослепление»: «Случайные толчки, полученные неожиданно, дают людям направление на всю жизнь» (2000, с. 31). То, что до встречи с конкретным субъектом было кантовской Ding an sich – «вещью-в-себе», а, точнее, по замечанию Г. П. Аксенова, «вещью-самой-по-себе» (2001, с. 57) – внезапно «оживает» и становится причиной микрофрагмента дальнейшего развития субъекта, поскольку понятие причины свойственно не самим вещам, а опыту, в который они вписываются. Это единичное смыкание вещи-времени-опыта и есть реализованная потенция конкретных обстоятельств жизни взрослого человека.

Пользуясь термином «интенциональность», мы имеем в виду содержащийся в каждом моменте социальной ситуации развития побудительный (мотивационный) момент, свёрнутые смыслы будущего индивидуального существования (вспомним тезис В. Франкла о внеположности смыслов человеческому сознанию). К примеру, купленные краски могут «приворожить» ребенка к рисованию, связавшись с элементами прошлого индивидуального опыта, а могут лишь «обслужить» утилитарную цель и быть заброшены навсегда, дав стимул чему-то другому или вообще «сняв» стимуляцию с ранее актуальных областей.

Обстоятельства и действующие лица социальной ситуации развития носят для развивающегося субъекта знаковый характер, указывая то направление, в котором будет осуществляться индивидуальное развитие в последующем. Делая определённые обстоятельства фокусом развития в данный момент (самостоятельно или под влиянием других), человек задаёт себе линию дальнейшего развития, по крайней мере на ближайшую перспективу. Именно интенциональностью пользуется воспитывающий ребенка взрослый, управляя его развитием, внося в него системообразующие компоненты (совместные действия, просвещение, общение, обучение, воспитание и т. д. – то есть поддержание центрированности именно на данных обстоятельствах жизни, а не на каких-либо других). А интенциональность сама по себе основывается на конвенциональном приписывании определённых смыслов определённым событиям жизни.

Термином «онтологичность» мы будем обозначать необратимый характер выбора, принятия в каждый момент времени в фокус развития того или иного обстоятельства жизни, становящимся в этом случае фактом индивидуального прошлого опыта. Из многочисленных участников социальной ситуации развития в каждый данный момент времени может быть выбран лишь один, влекущий за собой комплекс других столь же определенных (в силу связанности с первым) факторов, из которых делается выбор, и т. д. Развитие в этом смысле в каждый конкретный момент – процесс однонаправленный («застывшее мгновение»), хотя и не необратимый. К ряду моментов социальной ситуации развития (но не ко всем) в силу их долгодействия на протяжении возраста можно обратиться не раз, но это будут уже другие временные отрезки жизни субъекта, которые дадут другие фрагменты индивидуального микроопыта (вспомним известную апорию Зенона о быстроногом Ахилле и медленной черепахе, основанную на делении пространства-времени на некие мерные отрезки и доведении этого деления до предела).

И, наконец, термином «неструктурированность» мы воспользовались для обозначения неотчётливого характера, который имеют обстоятельства социальной ситуации развития – в момент их проживания, в настоящем времени может быть асболютно непроявлена их внутренняя значимость как причины будущих следствий жизни, неясен их онтологический смысл для будущего развития. В этом контексте вспоминается методика А. А. Кроника «Life Line», позволяющая post factum связать между собой обстоятельства прошлого опыта и оценить их влияние на жизненный путь в целом – но именно post factum, а не в момент их непосредственного проживания (Кроник, Ахмеров, 2008).

По мере нарастания доли собственной активности в построении собственной жизни человек приобретает больше возможностей создавать «онтофреймы» и собирать в «картину мира» необходимое и интересующее его содержание. Вероятно, именно к этому моменту и можно отнести собственно «авторизацию» жизни, соотносимую с понятием самопостроения, самодетерминации, жизнетворчества. Авторизация, понимаемая нами как процесс самопостроения индивидуального гипертекста, распространяется на весь внутренний мир человека: предметом авторизации будет и понимание готовых текстов, принимаемых в субъективное пространство «извне» (бахтинское превращение чужого в «своё-чужое»), и создание собственных микротекстов, предназначенных как для внутреннего пользования, так и для экстериоризации в коммуникативных актах, а также создание субъективных символических мета-текстов, упорядочивающих содержание семиосферы.

Субъект может самостоятельно создавать и изменять количество и содержание «узлов», связи между ними, форму представления «узлов» во внутреннем плане рефлексии. Конечно, было бы заманчиво описать алгоритмы навигации субъекта в семиосфере, но абсолютно ясно, что никакой алгоритм не в состоянии работать с неформализованными данными психологического гипертекста (особенно если учесть, что одна и та же информация или, по крайней мере, разные аспекты одной и той же информации, могут принципиально находиться в разных «узлах») и бесконечным разнообразием связей между его частями. Вероятно, можно говорить лишь о том, что некоторые «узлы» выступают как системообразующие, несущие ключевые для человека смыслы, и из них чаще может запускаться «психонавигация».

Стоит также задуматься о том, что наряду с «узлами», содержащими сверхзначимые смыслы, внутреннее пространство содержит и «пустышки» (как иногда в компьютере: название файла есть, а информации внутри него нет). К примеру, когда-то субъект сталкивался в опыте с книгой О. Шпенглера «Закат Европы», но кроме того, что такая книга есть, что она толстая и в чёрной обложке, что о ней что-то говорил преподаватель философии (его образ даже может быть очень живым и подвижным за счет внутренней анимации), что сам субъект держал книгу в руках и слышал, что конкретные другие её читали, эта единица информации, лежащая «узлах» «Студенческие годы», «Философия», «Германия», «Экзамен», «Интеллект», «Зависть» и т. п. ничего существенного не содержит. С такими «обманками» взрослая личность может сталкиваться нередко – ей кажется, что она что-то знает, что-то может, в чём-то разбирается, но в реальных социальных практиках в этих «местах» обнаруживается пустота и несостоятельность. Но само по себе это не трагично, поскольку пустоты могут быть заполнены, если личность считает это необходимым, и способны дать новые направления для развития на определённом этапе жизни.

Вероятно, иллюстрацией к этому наблюдению может быть также факт обращения к определённым произведениям литературы, «как бы прочитанным» ещё в школе, во взрослом возрасте – они были читаны, но не прочитаны, то есть из них не было извлечено нечто существенное, что сейчас потребовалось человеку. Путем навигации, конечно, из «узлов» можно «вытрясти» некую информацию о том, где эту книгу раздобыть, на что опереться при прочтении, чтобы её понять, где списать комментарии и массу другой информации, но тем не менее для решения конкретной задачи в индивидуальной семиосфере это будет «пустышка».

Высокий уровень «зашумлённости» внутреннего пространства «Я» «знанием чего-нибудь и как-нибудь» (А. С. Пушкин) и большое количество «узлов», субъективно ощущаемых как наполненных, но в реальности не участвующих в осуществлении внутренних операций над получаемым опытом, поскольку они не способны порождать необходимых продуктивных смысловых и текстообразующих связей, может привести к некоторой дезориентации в собственном гипертекстовом пространстве и, следовательно, в собственной личности. Это быстро обнаружится в социальных практиках и явит себя в неадекватности образа «Я», искажённых частных самооценках и пр.

Управление функционированием гипертекстовой системы осуществляется субъектом на основе принципа прямого манипулирования представленными во внутреннем плане сознания образами и метаобразами (этим термином мы обозначим «осколки» образов, их смутные, неотрефлексированные «очертания», позволяющие без детализации опознать, наметить, означить образ по субъективно понятным «меткам»). Манипулирование осуществляется путём инициации системы быстрых, реверсивных операций над образами, значениями, смыслами с немедленно видимыми и внутренне «схваченным» субъективным пониманием результатами. Субъект в состоянии практически мгновенно перемещать единицы информации и фрагменты гипертекста из одного контекста (фрейма) в другой вместе со всей совокупностью заданных в первом контексте связей.

Каждый бытийный «узел», оказавшийся в «картине Я», рассматриваются нами как потенциально текстопорождающий, смыслопорождающий, интертекстуальный. В зависимости от их субъективной значимости они в процессе жизни могут «притягивать» к себе другие единицы опыта (как комплексы у К. Г. Юнга). Может быть, именно они ответственны за субъективно переживаемые явления синхронистичности (Юнг, 1997). Благодаря им взрослый человек моментально распознаёт в реальности то, что имеет к нему отношение.

Самоструктурирование жизненного опыта, осмысление своей миссии в мире, самоудостоверение, позиционирование себя для других, «особствование» бытия (в терминах М. Хайдеггера) являются неотъемлемой составляющей чертой социальных практик взрослости. К событиям, переживаниям и урокам, вынесенным из собственного опыта, человек обращается тем чаще, чем осознаннее он относится к своей жизни, чем более осмыслена для него необходимость самодетерминации и активного участия в её творении.

Размышления о себе и своей жизни, создание личных историй выступает формой «заботы о себе» (Иванченко, 2009, Соловьев, 2006), предполагающей деятельное отношение к себе и своей жизни, следование добровольно принятому внутреннему выбору такого продуктивного способа существования, который субъект соотносит с собственным пониманием себя, своих возможностей и интенций. Именно поэтому в последние годы в психологии усиливается интерес к анализу событий жизни не абстрактно обобщённого субъекта как представителя своего времени, этноса, социальной, профессиональной или возрастной групп, а конкретного человека, проживающего жизнь «здесь-и-теперь» в качестве неповторимого экзистенциального приключения.

Жизненный путь каждой личности интересен не только и не столько тем, как в нём отражено всеобщее, сколько найденными лично ею смыслами, единичными способами события с миром, построением уникальной в своём роде внутренней реальности в пределах общих социокультурных и временных границ. Именно они, теоретически, способны нести в себе «принципиальную новизну» (Н. А. Бердяев) для других людей, субкультур и социума в целом.

Но как эта новизна может быть обнаружена, явлена другим? Процесс «самоявления» требует, во-первых, внутренней интенции, готовности личности открываться через диалог для других, во-вторых, он может осуществляться как ответ на «вопрошание» других, ищущих ответы на те же самые вопросы, что и она. Чтобы раскрыть систему личных смыслов для других, человек становится «знаком самого себя», дробя свою цельность «на множество относительных значений, составляющих семантику личной жизни, увиденной как текст повседневнотворимой биографии» (Тюпа, 1996, с. 7). Фактически, это процесс означивания собственных смыслов, их перевод из внутренне-континуального во внешне-дискретное состояние.

Распаковка собственных смыслов для других происходит опосредованным образом – через знак, слово, текст, выступающие «как факты объективации сознания» (Зинченко, 1997, с. 61). Проговаривая вслух самого себя, строя тексты о себе, человек не только упорядочивает и конструирует самого себя как часть современного ему мира, но и создаёт контуры себя-иного, пока отсутствующего в бытии, но могущего появиться как результат осуществления «идеального проекта» личности (С. Н. Булгаков). В известном смысле, презентируя себя для других в текстах о себе (являются они правдивыми или вымышленными), человек удостоверяет способ своего существования в социальном пространстве и одновременно верифицирует свои смыслы. Автобиографический текст, сколь бы официальным он ни был, всегда пристрастен, он несёт в себе отпечаток субъективной семантики личности, выражение отношения человека к себе и событиям своего существования, преломленное через систему общекультурных значений.

Ж. Женнет (1998) говорит, что любой текст может быть описан как риторическая амплификация некоего суждения. Эта мысль очень подходит к построению личной истории: первоначальное представление о себе в процессе самоповествования многократно расширяется. Анализируя высказывания о себе дошкольников, легко заметить, что они есть минимальное расширение фундаментального утверждения «Я есть», удостоверяемое именем, наличием родителей, принадлежностью себе игрушек, одежды и т. д. Со временем тексты самоудостоверения, разворачиваясь во временной перспективе, становятся автобиографическими и частично метафорическими самопрезентациями, сохраняя экзистенциал «Я есть» в своей основе.

Строительство «Я для себя», отражённое в автобиографических и квазибиографических нарративах, – процесс вероятностный, возможностный (М. Н. Эпштейн). Происшествия жизни (встречи с людьми, переживание определённых обстоятельств, межличностные коллизии и пр.) открывают в каждом человеке такие миры, о которых он мог и не подозревать до столкновения с ними, «при этом возможность предстаёт не просто как ещё нереализованный потенциал, а, скорее, как невозможность полной реализации, как путь» (Тульчинский, 2001, с. 15).

Пристрастно осмысляя каждый прожитый отрезок и последовательно соединяя жизненные опыты в личную историю, человек выполняет принципиально важную функцию самоосознавания: в этой деятельности его «Я» постоянно разотождествляется с самим собой, создавая новые возможности для собственного развития. Выдуманная жизнь становится своеобразным посредником между тем, что человек в себе осознаёт и переосознаёт, и тем «проектом себя», который он мог бы осуществить в жизни. «Я могу быть» как «вечная неосуществимость» постоянно сохраняется под оболочкой «Я есть» (М. Н. Эпштейн). Повествование о себе не только упорядочивает самопредставления или инвентаризирует жизнь, но и даёт возможность реально пережить небывалость и несбыточность своего бытия.

Важнейшей единицей биографических текстов являются события, понимаемые как постоянно происходящие с человеком происшествия, действия или случаи в совокупности их значимых и незначимых для человека признаков.

По М. Н. Эпштейну (2000), в человеческой жизни встречается три типа событий:

1) поступки – события, которые свершаются с человеком по его собственной воле, в силу тех или иных принятых им решений с учетом имеющихся у него психологических ресурсов (выбор профессии, спутника жизни, места жительства, политической позиции и пр.);

2) случайности – происшествия, в которых могут быть обнаружены закономерности статистического, сверхиндивидуального порядка; для человека они выступают как события, в которых он является не субъектом, но как бы объектом «чуждой воли», жертвой некоего сверхличного стечения обстоятельств (аварии, катастрофы, эпидемии, игровые проигрыши и выигрыши, неожиданные встречи и т. п.);

3) свершения – события как результат определенной закономерности, с какой предшествующие поступки и деяния человека ведут к определенным происшествиям в его жизни; в таких событиях как бы завершается некое действие, начатое человеком по собственной воле, но затем вышедшее из-под его ведома и контроля; здесь человек предстает как объект того воздействия, которое прямо или косвенно вытекает из действий, предпринятых им как субъектом.

На основе работ последних лет (В. П. Зинченко, Б. С. Братусь, Ф. Е. Василюк, В. Н. Панферов и др.) мы полагаем, что этот перечень можно дополнить также категорией преодоления. Это – события индивидуальной жизни как результат смыслового взаимодействия с воображаемым семантическим полем судьбы, в котором человек становится субъектом того действия, которое было начато и случилось с ним поначалу не по собственной воле (например, неожиданные выздоровления от тяжелых болезней, «поступания вопреки», риск и авантюра, «обретения веры», трансцендентальные феномены и пр.).

При отборе и включении происшествий в автобиографический текст осуществляется превращение случившихся и сохранённых в «памяти души» (В. П. Зинченко) эпизодов в свои события («для-себя-события») за счёт вовлечённости в них, небезучастности к их значениям (М. М. Бахтин), а также за счёт амплификации – пристрастного наделения избыточным по отношению к ним содержанием. Эту избыточность создают собственные смыслы человека, отражающие его глубоко личное, ценностное отношение к происходящему, «превращающее проживание в переживание» (Зинченко, 2002, с. 271).

Анализируя особенности событий, составляющих автобиографические истории, стоит обратить внимание на несколько моментов, существенных для их понимании.

В первую очередь, это «событийные ожидания» или «экзистенциальная готовность» субъекта к событию – своеобразное состояние когнитивного и эмоционального напряжения, ожидания ситуаций, которые будто бы «должны свершиться» в жизни. Так, к примеру, любой социализированный субъект чуть ли не с дошкольного возраста знает, что на жизненном пути его «должны ожидать» влюблённость, создание семьи, профессиональная деятельность, утрата родителей и т. п., поэтому он заранее формирует отношение к этим будущим происшествиям как к событиям и избыточно внимателен к тем «зонам» повседневности, в которых вероятно появление этих происшествий.

Может быть, именно из-за этих ожиданий, иногда не оправдывающихся, возможно нарративное искажение собственного опыта: к примеру, если на жизненном пути человека не случилось «большого и светлого чувства», он либо принимает за него что-то другое, либо оправдывает его отсутствие некими обстоятельствами жизни, либо вообще выдумывает его в историях о собственной жизни, презентируемых другим, и т. п.

Признаки и значения ряда жизненных ситуаций, в принципе, изначально знакомы субъекту по текстам, освоенным в социализации. Особое значение несут тексты, выполняющие функцию прецедентных, то есть такие, в которых для субъекта в первой/образцовой форме выступают значения будущих значимых случаев. Их функция, среди прочих, состоит в предварительной «разметке», «программировании», «форматировании» ещё не состоявшегося в социокультурном пространстве жизненного пути, его семантизации с помощью общекультурных средств.

Фактически, такие тексты в каком-то смысле принуждают человека ожидать наступления определённых случаев и содержат в себе ряд ответов на ещё не сформулированные им вопросы, хотя не обязательно на те, которые поставит перед ним его собственная жизнь. Но в реальном проживании жизни человек не всегда схватывает в явлениях и предметах в качестве ключевых именно те признаки, которые заповеданы культурой, обществом. Релевантными для него могут стать совершенно иные признаки с их значениями происходящего, которые субъект волен помещать в любые персональные контексты, считая имеющими отношение именно к нему.

Рассказываемый, сотворяемый текст автобиографии выполняет функцию своеобразного зеркала, в котором автор может многократно увидеть себя как иного. История, рассказанная о себе и своей жизни, есть нечто принципиально иное, чем сама жизнь, нечто одновременно и избыточное и недостаточное по отношению к ней. Автокоммуникация, совершаемая в автонаррации, размыкает границы между реальным миром и миром текста, позволяет через текст увидеть то, что, может быть, не открывается человеку в мире реальном. Авторские проекции в биографические истории обладают, на наш взгляд, сильным эффектом последействия, что даёт основание использовать их в качестве терапевтического средства.

Каждый последующий жизненный этап вбирает в свой смысловой состав возможности предыдущих, что объясняет принципиальное нарастание возможностей с возрастом. Человек постоянно растёт как потенциальное существо, и его жизнь до старости не утрачивает «зова и горизонта» (М. Н. Эпштейн), хотя после пересечения границы сорока лет (кризиса среднего возраста) он растёт, заведомо зная, что не сможет полностью реализоваться и часть своих возможностей унесёт с собой. Вероятно, именно поэтому феномен «придуманных жизней», состоящих из реинтерпретированной смеси реальных и вымышленных событий, мы в консультативной практике наблюдали у людей преимущественно старше сорока лет (Сапогова, 2013). И хотя образование новых потенциальностей идёт параллельно осуществлению жизненных возможностей, внутренний мир взрослого человека заполнен несостоявшимися возможностями, часто теми, которые и вообще не подлежат воплощению.

Соотнесение осознаваемых потенций и внутренних интенций человека с реально имеющимся комплексом пережитых и индуцируемых им жизненных событий по мере взросления становится предметом внутреннего герменевтического анализа и основанием для создания личностной герменевтики. Видимо, поэтому построение биографических реконструкций на разных этапах личностного становления практически всегда сопровождается процессами смысловой амплификации.

Мы определяем её как субъективный ментальный процесс намеренного расширения и обогащения содержания включаемого в биографию факта (события текста) за счёт придания значений и значимости тем нарратизируемым событиям, признакам определённых ситуаций или вскрывшимся аспектам своей личности, которые ею изначально не обладали, и смещения фокуса восприятия определённых жизненных происшествий с периферии в центр самосознания (Винокур, 1997; Соколов, 1998; Ферро, 2007; Aging and Biography…, 1996; Kenyon, Randall, 1997; Randall, Kenyon, 2001; Randall, McKim, 2008 и др.).

В качестве амплифицирующих контекстов могут выступать текущие интересы субъекта (Klinger, Barta, Maxeiner, 1980), актуальные личные стремления (Эммонс, 2004), персональные проекты (Little, 1983, 1993), встающие с возрастом жизненные задачи (Cantor, Norem, Langston, Zirkel, Flleson, Cook – Flannagan, 1991), стремление к самоэффективности (Bandura, 1997), обнаружение и раскрытие новых личностных характеристик (Малкова, 2005), образов «Я» («возможных селф»), новых версий самого себя (Большев, 2002; Markus, Nurius, 1986 а, 1986 б; Markus, Ruvolo, 1989) и т. д.

Осуществляя амплификацию, личность качественно продвигает себя к «самопроясняющемуся становящемуся» (Власова, 2010, с. 199), к «Я-есть» – переживанию (Бьюдженталь, 1998; Кочюнас, 1998) и, вероятно, эффективнее осуществляет процессы смысло– и целеполагания. Смысловая амплификация выводит тексты о себе за границы просто «биографического бытописательства», используемого в повседневных дискурсах, или «бестеллеризации биографии», характерной для социальных самопрезентаций, и часто тяготеет к духовному, экзистенциальному, метафизическому и даже трансцендентальному контекстам истолкования человеком самого себя и объяснения своей становящейся всё более понятной судьбы (Сапогова, 2013).

Чем взрослее становится человек, тем более значимыми для него выступают необходимость утверждения себя в собственных смыслах и закрепления накопленных в опыте и подтвердивших свою значимость жизненных выводов. Биографию можно считать принятой субъектом ментальной репрезентацией самого себя и собственного жизненного пути (Хеннингсен, 2000), в которой, среди прочего, он черпает ресурсы для самоудостоверения и саморазвития.

Амплификация содержания историй о себе может совершаться двояким образом. С одной стороны, её образует поступательное смыслообретение, смыслопостроение, смыслообразование (Вайзер, 1998; Ганжин, 1997; Мадди, 2005; Чиксентмихайи, 2011), возникающие как результат когнитивной рефлексии, интерпретации и символизации собственного жизненного пути. С другой стороны, вполне закономерно предположить, что никакой однажды обретённый смысл не вечен, поскольку он существует только для конкретного момента жизни конкретного человека (в форме смысла этого мгновения существования), и когда-то для человека возникает необходимость отчуждения некоторых ранее работающих на личностный рост смыслов, освобождения от них, то есть происходит смыслоутрата и, может быть, даже волевое смыслоуничтожение, смыслоотчуждение – отказ от реализации ранее найденных смыслов (Осин, Леонтьев, 2007).

Последнее, хотя и может казаться парадоксальным, выступает как способ своеобразной «очистки», освобождения сознания от осознанных как выступавших объектом веры фикционных идей, неработающих клише и стереотипических паттернов действия, неправильно выбранных жизненных модусов, неоправдавших себя проектов самоактуализации и пр. Осознание того факта, что некоторые смыслы исчерпали свой ресурс и актуальную необходимость, распахивает новые горизонты развития, высвобождает личность из под груза принятых ранее долженствований и экзистенциальных проектов саморазвития, что само по себе способствует личностному росту, а потому косвенно также может быть отнесено к амплификации.

И смыслопостроение, и самоосвобождение от исчерпавших себя смыслов, как кажется, рождают не только ощущение нахождения в жизненном потоке саморазвития, но и специфическую иллюзию управления собственной жизнью, необходимую взрослой личности.

Кроме того, по мере осознания уникальности и единичности некоторых обстоятельств собственной жизни, для которых в опыте не отыскивается семиотических ресурсов и не обнаруживается социокультурных прецедентов, человек помещает её событийные ряды (цепочки событий) именно в амплифицирующие пробные контексты, тем самым позиционируя себя на шкале не только индивидуального, но и исторического времени. В этом плане, на наш взгляд, смысловая амплификация может быть сопоставлена с процессами моделирования и умственного экспериментирования, направленными на собственную личность и образующими своеобразную герменевтическую «игру в жизнь», затеянную субъектом с самим собой и актуализирующую воображаемые вероятностные модели его существования.

В этой игре личностью модельно созидаются проблемные и в той или иной степени желательные экзистенциальные ситуации, проигрывая которые во внутреннем плане сознания, она не только планирует направления самоизменения, но и лучше постигает собственную подлинность. В таких моделирующих контекстах происшествия, люди, человеческие качества, идеи обретают потенцию и – иногда – импульс стать иными, явить личности её новые смысловые грани.

Осуществляя вероятностную амплификацию, личность вольна отвергать одни создаваемые в ней «образы Я» и принимать в качестве целей саморазвития другие. Сами по себе эти вероятностные игры ничем травматичным субъекту не грозят, поскольку до принятия волевого решения о самоизменении он всегда остаётся «по эту сторону» герменевтического круга: «сокровенный смысл этой ситуации – в том, чтобы феномены обрели свое лицо не в аутическом погружении в себя, а в пограничном, т. е. реальном существовании» (Шугуров, 2001, с. 174).

Исходя из сказанного, будем говорить о трёх способах амплифицирования биографических эпизодов: содержательно расширяющей (центробежной) амплификации – моделирующем увеличении контекстов жизнеописания и вложенных во включаемые в него события смыслов; содержательно сужающей (центростремительной, фокусирующей) амплификации – моделирующей конкретизации жизнеописания, сосредоточении его вокруг главного, основного модуса существования, своеобразном «стягивании» смыслов в точках бифуркации; содержательно вероятностной амплификации – творческом экспериментировании, расширении личностного потенциала и поля жизненных возможностей, герменевтической «игру в жизнь». В первом случае мы можем иметь дело с эффектом «обогащения смысла», во втором – с эффектом «оскудевания смысла», и в третьем – с эффектом «перенасыщения смысла» (Шаев, 2009), придания некоему сверхзначимости, превращения его в idée fixe.

В отношении наиболее творческой разновидности амплификации – вероятностной – необходимо добавить, что её порождает не только жизнетворческая мотивация как таковая, но, вероятно, даже в большей степени, наличие развитого воображения, обеспечивающего свободное передвижение сознания в широких социокультурных пространствах, мыслимых как конгруэнтные способностям и интенциям человека. Может быть, выполняя именно это назначение, воображение лучше всего демонстрирует свою природу как высшей психологической функции.

Особенно это касается упоминаемой О. И. Генисаретским плазматической функции воображения (от др.-греч. «plasma» – изваяние, вымысел), способной высвечивать внутреннюю перспективу, «освещать светом ценностной оправданности обширные пространства воображаемого и созерцаемого»: «плазматическая функция и есть то в воображении, что связывает каждое аксиоматическое состояние (вместе со стягиваемыми ими ценностными чувствованиями) с взаимным обращением способностей, задействованных в жизнедеятельном опыте личности. Плазматическая функция проявляется во всех наиболее развитых и возвышенных слоях творческого самоосуществления человека, надстраивающаяся над сознанием и волей, над любыми их способностями, и обычно обозначаемых терминами с предикатом “духовный” ‹…› Порождаемый образ-замысел заряжен энергией ожидаемого удовлетворения и как бы “сам хочет” воплотиться в жизнь, а образно удовлетворенная забота о ней, в свою очередь, вызывает потребность в усилии по осуществлению обретенного замысла» (Генисаретский, 2012).

Рассматривая связь воображения и вероятностной смысловой амплификации, отметим ещё один любопытный факт: ещё в 20-е годы XX в. русский философ и историк И. М. Гревс ввёл понятие путешественности, понимая её как фундаментальную основу человеческого пребывания в жизни и культуре. И если первоначально это понятие имело вполне очевидное наполнение (путём экскурсий обеспечить соприкосновение индивидуального сознания с историей, культурными и творческими артефактами, концептами миросозерцания, структурой и значениями повседневности и пр.), то позже оно наполнилось более широкими экзистенциально-психологическими значениями и стало рассматриваться как деятельное погружение личности в мир, в бесконечно разнообразную психокультурную среду, растворение в ней, «широкое плавание человека в мире» и, вместе с тем, «проецирование в мир себя человеком, воодушевлённое шествие человека в мир» (Генисаретский, 1993). Внутреннее «хождение по миру» приводит к амплификации: «происходит космизация человека и спиритуализация мира», способствующие тому, что личность развивает в себе человечность (там же) или, как мы упоминали выше, осуществляет «заботу о себе».

Продолжая эту идею в контексте анализа личных историй, отметим, что порождение и созерцание персонально ориентированных воображаемых миров в «легендах о себе» также обеспечивает личности способность непосредственно переживать себя как Иного, создавая своеобразные феномены – чувства-события, эмоционально-ценностные интонации, самоценные аксиоматические состояния, и с их помощью выстраивать новые и желанные жизненные перспективы и стратегии. Таким образом, вероятностное амплифицирование «есть символ всякого сознательно-творческого изменения, любого духовно – выявляющегося сдвига жизни, не желающей стоять на месте и призванной к самораскрытию» личности, условие «всеобщего подъёма цельной психики» (там же). Именно вероятностная амплификация обеспечивает человеку комфортное переживание внутренней динамики собственного жизненного пути («жизнь не стоит на месте, в ней всё время что-то происходит»), даже в отсутствии большого числа новых событий и случаев. В этом плане она также является хорошим средством преодоления экзистенциальных вакуумов.

Осуществляемое содержательно вероятностной амплификацией расширение жизненных пространств личности позволяет предвосхищать построение новых ценностных качеств самой личности, а также преобразования и обновления её жизни, среды, габитуса. Фактически, это внутренняя работа по производству субъективности (Гваттари, 1991), «автопоэзиса» (Матурана, Варела, 2001), самопроизводства человеком самого себя как универсального и одновременно уникального субъекта. Как считал Ж. Делез, в её основе лежит «схематизм сцепления внешних и внутренних сил, во взаимодействии которых складываются наличные формы человечности» (Генисаретский, 2012).

В широком философско-психологическом понимании смысловая амплификация может быть отнесена к герменевтическим феноменам и, в традициях Э. Гуссерля, Х. Г. Гадамера, М. Хайдеггера, рассмотрена в качестве значимого состояния бытия человека. Её источником выступают предконтексты, предзнания, которые выполняют функцию своеобразного триггера или ментального прецедента, порождающего или стимулирующего сам процесс отбора некоего значимого содержания во всём том, что вообще происходит в жизни субъекта. Предконтексты образуются за счёт ресурсов первичной и вторичной социализации, накапливаемого жизненного опыта субъекта и компонуются в кластеры событийных ожиданий или событийных готовностей субъекта к принятию определённого содержания определённых событий. Это своеобразное состояние интуитивного, когнитивного и эмоционального напряжения в отношении тех ситуаций и обстоятельств, в которых, по мнению субъекта, «должны свершиться» необходимые события его жизни.

Пройдя через горнило первичной социализации, большинство людей предполагают, что их жизненный путь событийно очерчен и их не минуют, к примеру, влюблённость, создание семьи, выбор и осуществление профессиональной деятельности, утрата родителей и т. п. Но, помимо этого, событийные ожидания обусловливают тот факт, что из всей совокупности в принципе возможных в жизни происшествий человек ожидает также свершения ряда происшествий, которые, исходя из накапливающего опыта прожитой им жизни, считает прямо или косвенно относящимися к нему. Например, респонденты в нашей практике консультирования довольно часто сообщают, что в какой-то момент жизни осознали/поняли/решили, что у них никогда не будет семьи, близких друзей или детей, что они рано утратят интерес к избранной ранее профессиональной деятельности, не смогут найти «своего места» в жизни, совершат преступление или добьются успеха, покинут родные края, станут «перекати-полем», рано умрут и пр.

Таким образом, предконтексты заранее формируют пристрастное отношение субъекта к этим будущим происшествиям как к потенциально имеющим статус события в индивидуальной жизни, и человек становится избыточно внимателен к тем «зонам» повседневности, в которых вероятно их появление. Может быть, именно из-за этих ожиданий, иногда не оправдывающихся, возможно нарративное искажение собственного опыта: к примеру, если на жизненном пути человека не случилось «большого и светлого чувства», он либо принимает за него что-то другое, либо оправдывает его отсутствие некими обстоятельствами своей жизни, не связанными с этим напрямую, либо вообще выдумывает его в историях о собственной жизни, презентируемых другим и т. п. Опыт консультирования показывает также наличие достаточного числа личностно отобранных мифологем и «легенд о себе» у людей среднего и старшего возраста.

Тем не менее, по большей части, состояния этих готовностей касаются так называемых нормативных жизненных событий, как бы предусмотренных социокультурными обстоятельствами хронотопов, в которых живёт человек, а остальные события могут маркироваться в рамках семантики жизненных случайностей (Сапогова, 2013). В отношении них, на наш взгляд, формируются экзистенциальные ожидания, экзистенциальные готовности к встрече с ещё неизведанными аспектами существования.

Экзистенциальные ожидания мы понимаем как конкретизирующиеся и объективирующиеся в процессе жизни формы идеального проектирования возможного для данного человека типа желаемого события, ожидания именно его в контексте уже свершившихся для него жизненных происшествий. В феноменологическом плане экзистенциальные ожидания соотносятся с такими феноменами, как надежда и алармизм, выступающими как иррационально – эмоциональные предвосхищения, вероятностно-возможностные представления образов будущих жизненных ситуаций. Одновременно в них заложен некий до конца не осознанный самим субъектом принцип самоорганизации, жизненный «модус», индивидуально отстроившийся в процессах рефлексии и упорядочивания «опытов быстротекущей жизни» (А. С. Пушкин). Последнее мы связываем с процессами самопрограммирования жизни, с известным феноменом «самоисполняющихся пророчеств».

Экзистенциальные ожидания раскрываются через переживаемое субъектом чувство, что нечто желаемое может сбыться, исполниться в его жизни – это «чувство возможного», «чувство “если”», способное придать направление дальнейшей жизни субъекта и своеобразный «онтологический импульс» (Тульчинский, 2001), сообщающий ещё не случившимся, но желаемым и наполненным смыслом событиям будущего дополнительную энергию, чтобы сбыться, придающий желаемому почти целевой статус («Да будет…!»). Таким образом, субъект совершает творческую конструктивную работу в отношении собственной жизни (акты жизнетворчества), сам строит её будущие реальности. Биографирование в этом смысле ориентировано не только на совокупность всего того, что уже состоялось в жизни, но и того, что в принципе могло бы в ней быть, и даже растущий объём несвершившихся в жизни фактов нарративно устанавливает значение тех, что свершились (Битов, 1999; Тульчинский, 2001; Эпштйн, 2001).

Рефлексируя и интерпретируя прошедшие события и обстоятельства своей жизни из последующих точек существования, человек переживает интуитивное расширение тех мыслей и чувств, которые сопровождали происшедшее. Это связано как с психологической наполненностью временной дистанции, отделяющей происшедшее событие от его сегодняшнего восприятия, так и с новыми контекстами саморазвития человека, его проектами «вытягивания» себя в будущее, соотнесёнными с освоенными новыми социальными практиками. Стремление модельно выстроить и увидеть себя как Иного, Другого позволяет легче переживать лиминальные периоды жизни, осознавать или строить логику своего жизненного пути, отыскивать возможность разрешения внутренних проблем и противоречий, преодолевать страх утекающего времени жизни, познавать и переживать свою подлинность, самобытность (Сапогова, 2010, 2013).

Обсуждая герменевтическую природу смысловой амплификации, помимо указанных выше предконтекстов, стоит упомянуть и аспект позиционирования субъектом самого себя в рассказы о себе, поскольку возрастающее и дифференцирующееся по мере взросления знание о своих особенностях также подключается к восприятию текущих происшествий и процессам их трансформации в жизненный опыт и события текста. Речь идёт о том, что в автонарративе отражаются не просто происшествия жизни, а «Я-этого происшествия», «Я-этого события», и разные характеристики собственного «Я» субъекта смешиваются с содержанием происшедшего, образуя новые семантические единства (автографемы).

Можно полагать, что в жизненный опыт забирается, а впоследствии сохраняется и символизируется не всё содержание события, которое было доступно субъекту в момент его переживания или наблюдения, а лишь то, что он соотнёс со своим «Я», счёл относящимся к нему. В этих единствах пропорция элементов «примешивания» (аппроксимации) субъективной пристрастности может быть разной.

Например, в ряде случаев субъект был не прямым инициатором и участником неких событий, повлиявших на его жизнь, а всего лишь их наблюдателем, агентом или даже объектом активности других лиц. Тогда в триаде «событие жизни – событие сознания – событие текста» последние два элемента включат в себя тогдашнее + нынешнее «переживающее Я» субъекта, и «реальности» в автонарративе будет больше, чем «субъекта». В других случаях субъект являлся инициатором и участником происходящего, его активность, действия, поступки и решения оказали влияние не только на его собственную жизнь и выборы, но и на жизнь и поведение других. В этом случае кажется очевидным, что при трансформации события жизни сначала в событие сознания, а потом в событие текста пропорция «Я» заметно увеличивается, и мы имеем дело с тогдашним + нынешним + предвосхищённым будущим «экстраполированным Я». Кроме того, при создании новых семантических единств в автобиографировании субъект может частично игнорировать реальность и выступать как автор, творец, фантазёр событий сознания и событий текста. Занимая позицию креативного нарратора, субъект увеличивает пропорцию своего «присутствия» в тексте. В этом случае он может «включать в жизнь» происшествия и случаи, почти не имеющие к нему отношения (он их наблюдал в жизни других, читал, заимствовал из фильмов, просто выдумал), а мы в автобиографировании имеем дело с нынешним + будущим «амплифицированным Я».

Механизмы амплифицирования связаны, прежде всего, с созданием насыщенных описаний событий, включаемых в биографический текст. Под насыщенным описанием (thick description) вслед за К. Гирцем (2004) мы понимаем избыточное насыщение некоего случая личностно значимыми, потребными субъекту смыслами, додумывание для него признаков, создающих возможность определённой интерпретации происшедшего в условиях знания социальных кодов, ведущих к однозначным выводам.

Амплификация становится, таким образом, специфическим намеренным типом интеллектуальной деятельности субъекта, мотивом которой может быть самопонимание, самоинтерпретация, самопозиционирование и т. д. «Насыщенные описания» не только выделяют определённые события из череды других жизненных происшествий, но также связывают человека с чем-то большим, чем он есть: как минимум, с культурой, социальными практиками и другими людьми, как максимум – с чем-то надчеловеческим.

Для автобиографирования существенна и самосимволизация, которая также выступает как сознательное действие нарратора, при котором определённое, выделенное и выбранное им событие приобретает статус биографического символа. Вслед за Ж. Делезом можно предположить, что со временем одно событие с его насыщенным описанием, выдержавшее проверку временем, может превратиться в символическое отображение вообще всех событий в жизни субъекта: «одно событие для всех событий; один и тот же aliquid для того, что происходит, и для того, что высказывается; одно и то же Бытие для невозможного, возможного и реального» (Делез, 1988, с. 239). Оно становится своеобразной меткой, мотивом прожитой единичной жизни.

Фактически, автобиографированием субъект производит смысл, принуждает смысл существовать через себя: «смысл – это вовсе не принцип и не первопричина, это продукт» собственной герменевтической активности личности (Бадью, 2004, с. 53). Здесь мы согласны с идеей о порождении смысла отобранным личностью событием, о схватывании языком авторского текста сути события и комбинации событий (Делез, 1999).

Добавим, что человек волен возвышать до уровня символа любое из случившихся с ним происшествий и осмыслять через него все остальные происшествия жизни и сознания. В ряде случаев такое возвышение может быть связано с сопряжением автобиографического содержания с историческими обстоятельствами жизни человека (войны, революции, социальные катаклизмы и пр.), придающими дополнительную ценность, «нарративный вес» субъективным переживаниям и одновременно заставляющими осмыслять свою жизнь не столько как «экзистенциальное приключение», «Ego-trip», сколько как частицу большого исторического процесса. Символизированные события могут подчинять себе всё жизнеописание, делая его содержание менее персональным, поэтому, видимо, люди используют символизацию в большей степени для социального, чем персонального, биографирования.

Символизация, если следовать идеям Р. Барта, косвенно отражается и в форме, выбираемой субъектом для социально ориентированных биографических реконструкций. Если для самого себя субъект, вероятно, чаще будет использовать констатирующий (описательный) способ биографирования, то в версии для других биографическая история может обретать эмоционально-метафорическую (перформативную) форму. В этом случае биография рассказывается как рассчитанное на слушателя воспоминание и конструирование разных граничащих с архетипами «случаев», наполненных персонально значимым содержанием.

Также, если есть соответствующая аудитория (дети, внуки, ученики, последователи), автонарратив может излагаться в наставительной (дидактической) форме – в этом случае жизнь излагается как притча, как «завет», как «пример» (мужества, служения, терпения, достойной жизни, честной бедности и т. п.), поэтому может содержать нравоучительные высказывания, «моралите», указание на исповедуемые жизненные принципы или извлечённые из опыта уроки.

Этим же целям может служить использование аналитико-телеологического (энтимематического) способа биографирования, когда в фокусе повествования оказываются процесс целенаправленного движения к некоей жизненной цели и решение субъектом встающих на этом пути задач. В ряде случаев используется символический (аллюзивный, гипертекстовый) способ – в этом случае каждый автобиографический факт представляется не как значащий сам по себе, а как отражение некоего иного содержания – как неслучайный, наполненный смутно постигаемым смыслом знак, и рассматривается в контексте судьбы, предназначения, жизней других людей и мира в целом, повторения «вечных историй» и т. д. Целью такого символически ориентированного повествования можно считать попытку вписывания собственной жизни в мега-контексты всеобщих смысловых связей, установление и конструирование которых неочевидно и граничит с непостижимостью, но создаёт специфическое переживание космичности собственного существования.

Автобиографирование, таким образом, способствует семантизации, прояснению и последующей символизации отдельных субъективно завершённых этапов жизненного пути. Важно, чтобы разделение жизни на фрагменты лично для человека носило осмысленный характер – эти фрагменты должны быть не только семантически «конечны», завершены с точки зрения их места в реализуемом жизненном проекте, но и отрефлексированы как значимые – как время, прожитое и «истраченное» не зря. Более того, семантическая наполненность каждой прожитой фазы жизни одновременно должна восприниматься как закономерное звено в общей цепочке индивидуального существования и сопровождаться чувством потенциальной распахнутости опыта вовне, что обеспечит дальнейшее движение личности в продолжающуюся жизнь.

Иными словами, «конечность» каждого нарратизируемого жизненного эпизода должна одновременно восприниматься как новая «начальность», для которой она служила необходимой ступенью, условием, предшественником: если какие-то определённые фрагменты не прожиты личностью, то для неё не открываются и определённые фрагменты в будущем, поскольку между ними есть внутренние, изначально не очевидные для личности, связи, содержательная, почти телеологическая их сцепленность – без «одного» в жизни не возникает «другое», совершенно определённое «одно» является «стимулом» для совершенно определённых «других».

Стоит также упомянуть значимый для построения событийной канвы биографического текста механизм «когерентной волны». Суть его состоит в том, что добавляемый эпизод должен быть семантически согласован с предшествующими, что часто требует их ретрорефлексивного пересмотра, коррекции, трансформации и даже вовсе исключения из рассказа о себе, как несогласующегося с вновь выстроенной целостностью «Я». Как говорит Ж. Деррида, «один текст деформирует другой» (цит. по: Мазин, 2010, с. 6), включение одного тянет за собой включение или исключение другого, образуя новые когнитивные сцепки, новые смысловые синтагмы. Идущая от каждого нового события текста ретроспективная «когерентная волна» (поток новых значений и смыслов) заставляет пересматривать содержание предыдущих фрагментов биографического текста и тем самым каждый раз упорядочивать жизнь по-новому.

Образующиеся при этом новые субъективные семантические единства (автографемы) и смысловые синтагмы (индивидуальные сцепки событий) сводят воедино сразу несколько жизненных фактов, смыслов, переживаний, процессов, ситуаций и пр. Только в семантике индивидуальных автобиографических жизнеописаний появляются такие своеобразные и значимые ассоциированные единства, как, к примеру, «первая любовь + Спиноза = счастье», «стук пишущей машинки + запах пирожков = забота», «мокрые пряди волос + шоколадный круассан = Париж» и т. д. Эквивалентность единиц внутри новых единств для субъекта совершенно очевидна, потому что она вызывает к жизни соответствующее биографическое переживание. Она восстанавливает и удерживает «непосредственный опыт», момент слияния субъекта и объекта («Я-этого события»), соприкосновения переживания и реальности.

Реконструируя эпизоды жизни, субъект редко воссоздаёт все признаки пережитой ситуации, ему достаточно объективировать одно из составленных новых символизированных смысловых единств, и вся смысловая автобиографическая цепочка поднимается в сознании целиком и сразу (для переработки, трансляции, рефлексии и пр.). Потому собственный жизненный путь и центральная его конструкция «Я» всегда переживаются субъектом как интегральная целостность, вне зависимости от семантической состыкованности всех составляющих её эпизодов. Если память и рефлексия позволяют ретроспективно усмотреть и осознать определённые качества, свойства, характеристики накопленного опыта, то автобиографическая наррация, позволяя осуществить ретроактивную атрибуцию, объясняет их самому субъекту и делает их приемлемыми для него.

Можно предположить, что в актах автобиографирования человек придаёт себе и своему жизненному пути бóльшую определённость (однозначность, конкретность) и значимость, чем это, может быть, ощущалось в самом полифоническом течении жизни. И некоторые моменты жизни, значимость и «судьбоносность» которых не была явной, приобретают в интерпретации и амплификации недостающие субъекту смысловые и эмоциональные характеристики.

Рассказывая о себе, человек не просто дискурсивно выговаривает себя, «как получится» – он стремится объективировать, аргументировать и закрепить именно то, что «здесь-и-теперь» считает необходимым с точки зрения самопозиционирования и самоутверждения. В этом плане автобиографический нарратив всегда темпорален, если и вообще не сиюминутен. В автобиографическом тексте, предназначенном для внешнего слушателя, информация о себе представляет собой принятый личностью рассказ о себе – самооправданный, самообъяснённый и самооцененный. В каком-то смысле автор рассказывает не столько о себе-реальном, сколько о себе таком, каким его можно рассказать «здесь-и-теперь», не вызвав удивления, отторжения или непонимания. Как пишет А. Битов, «когда я писал как бы о себе, я никогда не был собой, я всегда был тем “я”, которое мне было нужно для цели…» (1999, с. 234), в то же время и не погрешив против внутренней истинности восприятия собственного «Я», чтобы рассказ о себе не превратился в рассказ о ком-то другом.

Последнее означает, что в автобиографировании мы почти всегда имеем дело с известным постмодернистским парадоксом совпадения-несовпадения субъекта и объекта: «субъект и объект совпадают, при этом никогда не могут совпасть. Мысль о себе никогда не равна себе. Мысль о себе деконструирует самою возможность оппозиции субъекта и объекта, располагает их на движущейся ленте Мёбиуса» (Мазин, 2010, с. 6). Именно этот зазор создаёт условия для субъективизации и жизнетворческого самопостроения. В этом плане каждый нарратизируемый жизненный эпизод уже содержит внутри себя «Я-Иного», «Я-Другого», которого надо «присвоить» и «переприсвоить». Так понимаемое автобиографирование всегда есть своеобразный выход субъекта за поставленные им на время для самого себя пределы, то есть – амплифицирование, творческий акт.

Будучи жизнетворческим процессом, автобиографирование создаёт вновь и вновь «переписываемого субъекта», оно конструирует и конституирует «Я» – порождает его как темпоральную и смысловую систему – путём отбора из непрерывно текущего опыта тех фрагментов, которые что-то для него значат, что-то ему говорят о нём самом, детерминируют его поступки и мысли, задевают его чувства, имеют к нему отношение, одновременно пропуская, не замечая, отсеивая, отфильтровывая всё то, что не попадает в индивидуальную область означивания. Главное, что делает биографическую реконструкцию значимым феноменом личностного развития и роста – это возможность соединения в её тексте в единое целое авторской наррации, внутренних жизненных интенций, персональной референции, рецепции, жизненного стиля, персонального хронотопа, ценностности и т. д.

Потенциальным объектом амплификации может быть любой содержательный или выделенный как главный элемент биографии, единственным условием здесь будет только субъективная значимость этого эпизода, требующая герменевтической активности.

Среди включаемых в личные истории разнообразных происшествий мы рассмотрим те, которые, будучи преломленными через индивидуальное сознание, становятся текстообразующими событиями, поскольку соотносятся с «горячими точками», «точками бифуркации» в жизни человека и могут быть развёрнуты из частного отдельного факта («ядра») до целостного текста. Такие жизненные эпизоды переходят в ранг событий сознания и многие годы сохраняют напряжённость, аккумулируя энергию на фоне многочисленных других событий и происшествий, переживаемых человеком.

Эти своеобразные «смысловые доминанты» как юнгианские комплексы «притягивают», иллюстрируют и объясняют другие эпизоды жизни, образуя экзистенциальные «смысловые синтагмы». Участвуя в самопрограммировании субъектом своей жизни, они либо усиливают, либо тормозят актуализацию определённых паттернов поведения, экзистенциальных проектов, стратегий, выборов и т. д. Эти точки и синтагмы, как думается, образуют внутренний центр реконструкции биографического эпизода – то главное, что субъект считает необходимым осмыслить, упорядочить и пересказать для наилучшей иллюстрации того, каким он и его жизнь являются «на самом деле» с позиций его самопонимания.

Таким биографическим пунктам мы дали условные названия: «развилки», «пик-переживания» (термин А. Маслоу), «персонажи», «нарративные константы», «вариации», «оправдания», «жизненные уроки», «испытания», «прецеденты», «судьбоносные вопросы».

«Развилки/выборы». На наш взгляд, более всего в последующих биографических реконструкциях амплифицируются представляющиеся неоднозначными события индивидуальной жизни, которые можно именовать «развилочными» (драматичными, травматичными, лиминальными, эквивокационными и т. п.). Поскольку даже по прошествии длительного времени личность часто не может убедительно ответить на собственный вопрос, сделан был ею в определённый момент жизни «тот» или «не тот» жизненный выбор, такие события не стабилизируются в воспоминаниях, сохраняют тлеющий очаг возбуждения и находятся в подвижном, подвешенном состоянии с точки зрения их смысловой определённости. Человек совершает многократные семантические челночные движения в сторону этих точек, возвращаясь к их осмыслению и постоянно дополняя их смыслами или «уничтожая» ставшие неактуальными значения. В той или иной степени осознаваемой целью здесь является самооправдание, объяснение, смирение, совладание с собственным выбором.

Ниже приведены примеры таких «развилочных» повествований.

«У нас большая дружная семья – мои родители, четверо детишек, бабушка, моей мамы мама, ещё жива, мы её давно перевезли к себе. С нами третий год живёт мой племянник, он учится в университете, и дочь моей покойной сестры со своей дочуркой. И никогда никаких ссор, обид, разногласий. Всем хватает места и внимания. У нас в роду у всех были большие семьи, почти все жили вместе или по соседству, и нас, родственников, всегда тянет друг к другу, чтобы жить семейным “гнездом”. И все женились и выходили замуж по любви. Правда, меня моя любовь не дождалась из армии, вышла за другого, и я женился через несколько лет на своей сослуживице. С ней мы вместе уже двадцать лет… В любви, как говорится, и в согласии. Я уж теперь и не мыслю своей жизни с кем-то другим. Но иногда думаю, а как бы сложилась моя жизнь, если бы та, первая, меня дождалась? Я её ни разу с тех пор не видел, никогда не искал и никого о ней не спрашивал. Но почему-то и не забывал. Она мне до сих пор снится, я часто думаю о ней, о том, как бы мы встретились или что бы было, если бы я сразу стал искать её, отбил бы у того, другого… хотя и бессмысленно всё это. До сих пор по ней обмираю, при каждом воспоминании, сердце болью какой-то щемит, тоска накатывает, что не сбылось… Даже жене никогда не рассказывал, хотя, наверное, в первые годы нашей семейной жизни она что-то такое чувствовала… Я, конечно, её любил, но как ту, первую, конечно, не сравнить… Я такого больше никогда ни с кем не испытывал, она мне была каким-то подарком, жизнь зажгла и… сожгла, “осталось немного пепла и немного дыма” [цитирует И. Бродского], и, как говорится, из того, что было или, правильнее, осталось, я и слепил себе своё новое счастье… или просто благополучие» (Михаил К., 57 лет).

«Я всегда добиваюсь своих целей, у меня многое получается, всё горит в руках. Я понимаю, что многие завидуют моему таланту и везению, но стараюсь не обращать на завистников внимания, тем боле, что мне ведь тоже не всё даётся так просто, “с легонца”. Но я и трудности умею преодолевать, встречаю их, как спортсмен финишную ленточку – грудью, никогда нигде не трушу, не отступаю. Или просто принимаю свои неудачи и иду дальше. Вот, когда я заканчивала институт, мне на госэкзамене поставили четвёрку, хотя я шла на красный диплом. Не потому, что я плохо знала билет, а потому что я решила выручить одногруппника, который свой билет – нив зуб ногой, и пошла отвечать не в свою очередь – не в ту подкомиссию, где были нормальные преподаватели, а в другую, где сидели чужие и нелюбимые. Пропустила его, как оказалось, себе во вред. В ответах была уверена, да ещё думала, что они красный диплом не зарубят, а они зарубили, говорили, что я вообще отвечала на тройку, а они даже “смилостивились” надо мной… Хотя какая мне разница была, если это не пятёрка? Зачем милостивились-то? Вот так я и лишилась красного диплома. Всю жизнь не могу забыть об этом, костром в сердце горит, хотя на дальнейшую мою жизнь и карьеру это никак и не повлияло. Это мне надолго стало жизненным уроком – глупо быть добренькой и благородненькой» (Ирина Б., 54 года).

«– Вы не расскажете мне? О вашем боевом ранении, из-за которого у вас временами делается каменное лицо? – попросил он мягко, с пристальным вниманием.

– Что? Неужели? – переспросила она легкомысленно, окидывая взглядом кухню.

– Вы же знаете, что это так. Расскажите, Лия. – Он наклонил голову, чтобы перехватить ее взгляд.

Лия вздохнула, пожала плечами:

– На самом деле нечего тут рассказывать. В прошлом году рассталась с бойфрендом. Сердце разбито. Не до конца избавилась от эмоционального груза и т. д. и т. п.

– Он спал с другой?

– Если честно, мне не хочется об этом, – сказала она резче, чем собиралась.

По неизвестной причине обсуждать Райана с Марком оказалось невыносимо. Ей хотелось выскочить из-за стола и убежать. Но почему же она так себя стыдится? Почему из них двоих именно она испытывает желание забиться куда-нибудь в темный уголок, где ее больше никто не увидит и не сможет тронуть? “Потому что не догадалась. Потому что я чертова идиотка, – ответила она на собственный вопрос. – Потому что до сих пор его люблю”.

– Ага, видите? Не так-то это просто. В наши дни считается, что люди способны говорить вслух о чем угодно, – пробормотал Марк, внимательно глядя на нее.

Лия посмотрела на него, хмурясь, старательно обдумывая от вет.

– Когда это случилось, я говорила об этом часто и в подробностях. Да, он спал с другой, однако, слова не отражают всей чудовищности ситуации. Некоторое время назад я только об этом и говорила, как будто… могла словами пробить себе выход. Но теперь… теперь мне кажется, что об этом больше нечего сказать. И когда я все-таки говорю… то злюсь на себя за это, – попыталась объяснить Лия.

Марк ничего не ответил. Их руки лежали на столе, покоились в паре дюймов друг от друга, сжатые в кулаки.

– А как было с вами? Вы… говорили о том, что случилось с вашим братом? – Не успев договорить, Лия пожалела о своих словах. При упоминании брата Марк отпрянул, как будто она ударила его. – Простите, – прибавила она быстро. – Мне не следовало об этом упоминать. Это… совсем другое, и я знаю.

– Откуда вам знать? – спросил он печально, а не зло. – Откуда кому-либо знать о таком? Я лично даже не подозревал, пока сам не пережил.

– Вы правы. Я не знаю, – проговорила Лия с раскаянием. От смущения она сделала большой глоток вина.

– Я никому об этом не говорил. Да и с кем было говорить? С отцом?

– С другом.

– Друзья исчезли. Почти все. Это было… чересчур, – пояснил он, подливая вина. – Им было неловко со мной. – Он умолк; пламя свечей, мерцающее от множества сквозняков, проникавших в кухню, словно плясало под собственную музыку.

– Вы можете рассказать… мне. Если хотите, – предложила Лия.

– Вы ведь уже все знаете, – отрывисто сказал Марк.

– Я знаю то, что написано в газетах. Правды я не знаю. Не знаю, как это было.

– И действительно хотите знать?

– Если вы захотите рассказать мне, – ответила она.

Марк отвернулся к черному оконному стеклу, в котором было его собственное отражение. Лия заметила, как у него начал дергаться глаз, как судорожно сжались челюсти. Физическая реакция на одну лишь мысль о том, чтобы рассказать. Поддавшись порыву, она сжала его руку. Под слоями одежды его рука была твердой и неподатливой. Каждая клеточка напряжена.

– Вы не обязаны этого делать, – сказала она.

– Знаю. Но хуже уже не станет, а может быть, станет лучше… Не знаю, что вы прочли в газетах, потому просто расскажу все с самого начала. Мой старший брат Джеймс в детстве был для меня героем. Он был воплощением самого лучшего. Помогал мне клеить модели самолетов, учил бросать крикетный мяч, учил попадать в цель из воздушного ружья. Учил ухаживать за девочками – должен признать, что вот в этом он совершенно не разбирался. Мы почти никогда не ссорились. Возможно, разница в возрасте была достаточно велика и нам просто нечего было делить. Он был старше меня на пять лет. Но это все не важно. Я его любил. У нас сохранились близкие отношения, даже когда мы выросли и уехали из дома. Пятнадцать лет назад он женился, и я полюбил его жену Карен как родную. Подозреваю, что с женщинами он вел себя не лучшим образом. Не по злому умыслу… просто он привлекал их, и ему было трудно устоять перед соблазнами. У него было множество подружек, иногда даже несколько одновременно, однако с Карен все было по-другому. Она сразу его раскусила и дала понять, что не собирается потакать его глупостям. Она была католичка, поэтому первым делом они поженились, и я должен признать, что никогда еще не видел его более счастливым. Карьера у него сложилась прекрасно, он был юристом, зарабатывал приличные деньги. Потом пошли дети, все было чудесно. Семейная идиллия. Я всегда приезжал к ним сюда на Рождество. Мама с папой тоже. Он любил принимать нас, ему нравилось быть гостеприимным.

Потом он заболел. Начал терять душевное равновесие, в некоторые дни чувствовал себя совсем плохо. Становился угрюмым и рассеянным, – несомненно, происходило что-то неладное. Джеймс всегда был жизнерадостным. Да и почему бы ему не быть таким? У него была чудесная жизнь. – Марк помолчал, вертя стоявший перед ним бокал. Медленно-медленно, против часовой стрелки. – У него случались необъяснимые приступы боли, суставы тогда как будто заклинивало. Он не мог удерживать в руках вещи. Стал неуклюжим, постоянно спотыкался. Давился едой, а иногда… давился даже без всякой еды. Просто смотрит телевизор и вдруг начинает захлебываться собственной слюной. Речь стала невнятной. В конце концов, он отправился к врачу. Оттягивал до последнего, как и все мужчины. Он никогда раньше не болел. Его отправили сдавать кучу анализов, и я ждал, что он придет и скажет: мол, это какое-нибудь там воспаление среднего уха или что-то с кровообращением. В худшем случае – какой-нибудь вирус. Но оказалось – болезнь двигательных нервов. Диагноз сразил его… сразил всех нас. Боковой амиотрофический склероз, если точно. Вероятная продолжительность жизни от трех до пяти лет. Через девять месяцев после постановки диагноза Джеймс уже сидел в инвалидной коляске. Он, кто четыре года подряд выигрывал соревнования теннисного клуба; он, у которого было трое маленьких детей, моложе двенадцати лет!.. – Марк поднял глаза на Лию.

Она отставила свой бокал и слушала, потеряв дар речи. Она ничего не могла сказать, ничего не могла сделать. Заключенная в неотвратимость чужой беды, она ощущала себя как в тюрьме.

– Он знал… знал, чем все кончится. Недержание. Утрата речи, невозможность держать ложку в руке, вообще что-то делать. Медленная смерть. Он сдавал на глазах… Все быстрее и быстрее… – Марк покачал головой, судорожно сглотнул. – Я знал, о чем он хочет попросить. Однажды днем он позвал к себе меня и Карен, отослав прочь детей. И сказал нам, двоим людям, которых он любил больше всего на свете, что хочет умереть. Карен вышла из себя. Она обзывала его трусом и даже хуже, говорила, что он не хочет бороться, что он сдается. Обвиняла его в том, что он бросает ее и детей. Господи, чего она только не наговорила! Я подумал, что она сошла с ума от горя. Подумал, что она изменит свое мнение. Потому что я был согласен с братом с самого начала. Я не хотел его терять и сделал бы что угодно, лишь бы он остался жить. Но ему ничем нельзя было помочь, он это знал, и я это знал. И я пошел бы на что угодно, лишь бы прекратить его страдания. Я думал, что Карен смирится, но она… не смирилась. Она была упрямая. Самоубийство для нее был не выход, – разумеется, убийство тоже. Так она меня и назвала, когда я попытался ее убедить. Убийцей. Прошло еще полгода, и, хотя мы об этом не говорили, это слово так и висело между нами. Каждый раз, когда я приходил. Каждый раз, когда видел Карен, в глазах ее было все то же выражение: ужас, злость, укор. И каждый раз, когда я оставался с Джеймсом наедине, он умолял меня помочь. К тому времени он даже не мог самостоятельно вставать и садиться в свое кресло. Четыре раза в неделю к ним приходила сиделка. Начали сбываться его самые страшные кошмары. – Марк снова умолк, на мгновение зажал рот руками, как будто желая остановить поток слов. – Я написал за него письмо, в котором говорилось, что я исполняю его волю, делаю только то, о чем он сам умолял меня. Он подписал его как смог. Однажды утром он особенно долго прощался с детьми перед школой. Потом Карен повезла их на занятия, а я дал ему снотворное. Столько, сколько он смог проглотить. Я купил таблетки через интернет… Один Бог знает, что в них было. Но они подействовали. Он… умер. Он умер.

– Марк, я вам сочувствую…

– Это еще не все. Карен отреагировала… как и полагалось. Даже с перебором. Она разорвала письмо, когда я показал ей. Непростительная глупость с моей стороны, надо было сделать копию. Она разорвала письмо и отправилась прямо в полицию заявить об убийстве. Не знаю… Не понимаю, зачем она это сделала! До сих пор не понимаю… как можно было отрицать очевидное, не соглашаясь даже в душе, что именно этого хотел Джеймс. Что это было самое лучшее и доброе из всего, что можно было для него сделать. Потом было оглашено завещание, по которому он оставил все деньги мне, чтобы отец мог чуть дольше оставаться в доме престарелых и не пришлось бы продавать этот дом. Когда об этом узнали газетчики, они стали рвать меня на куски.

– Но судебный процесс быстро закончился… Все понимали, что вы действовали из сострадания. Судья даже сказал, что дело вообще не нужно было передавать в суд…

– Объясните это Карен и детям. И журналистам с их проклятыми заголовками «Каин и Авель». Лия, она наговорила детям таких ужасов. Не знаю, увижу ли я их когда-нибудь снова. Простят ли они меня.

– Но… разве они сами не знали, что отец умирает? Разве нет?

– Не уверен. Я никогда не говорил с ними об этом… Карен сказала, что все объяснила. Не знаю. Понятия не имею.

– Но… когда-нибудь они повзрослеют, когда-нибудь сами поймут, насколько он был болен… Я уверена, они захотят увидеться с вами, – пробормотала Лия.

– Что же… Время покажет. А пока что мы с отцом остались вдвоем. Он моя единственная семья. Во всяком случае, только он и хочет со мной разговаривать. Иногда.

– Какой ужас, Марк! Я… я действительно не знаю, что сказать, – проговорила Лия беспомощно.

– Что же тут скажешь? Зато теперь вы все знаете. Я хотел бы сказать, что мне стало лучше после того, как я выложил все вам. Но не стало. – Он сделал глубокий вдох, выдохнул долго, прерывисто.

– Прошло слишком мало времени, чтобы вы поняли, стало или не стало, – начала она осторожно. – Вы потеряли брата, и на вас вылили столько грязи, что у вас даже не было возможности как следует его оплакать.

– Зато теперь у меня есть время. С работы меня, разумеется, выгнали. Вот и считайся невиновным, пока твоя вина не доказана» (Уэбб К. Незримое, или Тайная жизнь Кэт Морли. – М.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2014. – С. 81–83).

Создаваемые при такой амплификации тексты дают своеобразный пример «неувядающего прошлого», точнее, «прошлого, не желающего уходить» (Лоуэнталь, 2004), продолжающего через многие годы жить и действовать в настоящем человека. Амплификация здесь состоит во «вторичном окультуривании прошлого» (там же) и, фактически, речь идёт о придании уже пережитым и обретшим некий принятый ранее субъектом смысл жизненным эпизодам некоторой семантической однозначности и определённости: часть имеющихся или возможных значений с пережитого фрагмента сознанием снимается (он десемиотизируется) и никогда больше ему не возвращается.

При этом прошлое перестаёт быть самоподвижным, «живым», подлежащим новой или дополнительной трактовке, побуждающим к неким действиям, от совершения которых субъект в своё время отказался. Оно становится «застывшей фигурой» сознания. Но одновременно это семантическое «застывание» придаёт прошлому возможность выполнять объясняющую, оправдывающую функцию и, как ни парадоксально, препятствовать вторжению иного, «не прирученного» прошлого и каких-то его новых интерпретаций в настоящее субъекта («это так – и точка!»).

Воспользовавшись идеей Я. Ассмана, можно сказать, что по отношению к настоящему субъекта такое прошлое может выступать или как «обосновывающее» (им подтверждается легитимность нынешнего порядка вещей в жизни респондента) или как «контрапрезентное» – им отрицается нынешнее положение вещей, в том числе и некоторых очевидных для стороннего наблюдателя фактов (2004, с. 79–80).

«Пик-переживания» – индивидуальные переживания, представляющиеся рассказчику необычными для его опыта и известного ему опыта других, а потому сверхзначимыми. Осознавая такие фрагменты как уникальные, единичные для жизненного опыта как такового, личность стремится удержать их как некие самохарактеристики в биографических реконструкциях, поскольку соотносит с ними свою самобытность. Амплификация осуществляется за счёт переноса значений с пережитого события, с факта его переживания на собственную личность («этот уникальный опыт явлен именно мне, поскольку я сам неординарен», «я этого достоин», «я – в числе избранных»). Внутренней целью такой амплификации является достижение более высокого уровня самопринятия, поддержание собственного интереса и интереса других к своему «Я», стремление выдернуть свою жизнь из монотонности повседневности.

В качестве иллюстрации приведём одно из малоизвестных автобиографических воспоминаний З. Фрейда, который обычно излагал свою биографию в виде перечня свидетельств своих публичных достижений (sic!).

«В одном из последних собраний сочинений Зигмунда Фрейда есть письмо ‹…› Ромену Роллану в честь его семидесятилетия. Самому Фрейду было тогда уже восемьдесят лет. Подарком Фрейда своему коллеге стало размышление о памяти, точнее сказать, об отдельном воспоминании, над загадкой которого он бился безрезультатно много лет. Он вспоминал о своем посещении Акрополя в Афинах во время летнего отпуска, когда ему было сорок восемь, и он был еще в расцвете сил. Само путешествие в Грецию было предпринято экспромтом, и Фрейд вспоминал о чувстве нереальности – или, как он полагал, “дереализации”, – возникшем, когда он обозревал город с вершин этой святыни. Фрейд чувствовал себя так, словно у него раздваивалось сознание. Его разум был уверен в реальности окружающего. Но в то же время он переживал идущее откуда-то из бессознательного чувство, что на самом деле этот храм не существует. Теперь, размышляя об этом не покидавшем его все эти годы воспоминании, Фрейд сделал вывод, что переживание нереальности происходящего заменяло собой скрытую глубоко в бессознательном память о сильном детском желании отправиться в путешествие к тем интересным местам, о которых он читал, желании, возникшем вопреки знанию о том, что, возможно, он будет не в состоянии когда-либо сделать это. Выросший в Вене девятнадцатого столетия в семье со скромными средствами, он имел такие же скромные надежды на будущее. Его путешествие к Акрополю в середине жизни, следовательно, обнажило смутные детские предчувствия относительно позитивной перемены в его судьбе в годы зрелости. То, что он когда-то будет иметь возможность посетить столь сильно пленившее его детское воображение место, как и то, что он вообще, разбогатев и прославившись, будет путешествовать так далеко, казалось ему слишком прекрасным, чтобы быть правдой. На это место он, человек средних лет, и спроецировал ощущение нереальности, скрывавшее болезненное воспоминание о детской фрустрации, которая, как ему казалось раньше, ограничивала его жизненные планы. ‹…›Фрейд в письме Роллану анализирует двойственность этого воспоминания. Но двойственный смысл имело и само письмо. Свое изложение этого случая Фрейд предваряет жалобой, что он больше не будет путешествовать; его самые важные интеллектуальные труды были уже позади. Но, интерпретируя этот кажущийся непоследовательным эпизод, он сам в своей памяти совершает путешествие через всю свою жизнь с целью показать скрытые связи между его детскими надеждами и воспоминаниями старости» (Хаттон, 2003, с. 159–160).

Другие примеры указывают на такие же персональные, обычно единичные переживания в жизни наших респондентов.

«Когда я была беременна сыном, беременность протекала, в общем, несложно, и я по молодости относилась к ней как-то легкомысленно. Да так легкомысленно, что мне уже рожать пора, а я почему-то вместо того, чтобы в роддом ехать, по телевизору кино досматриваю. И вот – уже подступает, понимаю, что пора, а дома никого нет, телефона тоже нет, я мечусь, хватаю пальто, платок, выбегаю на улицу, и чувствую, что вот-вот рожу, уже по ногам течёт, сынок наружу просится… А на улице темно, поздний вечер, на нашей окраине у бараков ни машин, ни людей. Я бегу, как могу, изо всех сил к автобусной остановке, чтобы как-то доехать, а сама думаю, что уж и не добегу, родится мой мальчик прямо на улице… И ведь ни мысли не было, чтобы к соседям обратиться или вызвать скорую из телефона-автомата… И тут у меня такое ощущение возникло, как будто крылья у меня за спиной выросли, что-то меня подхватило и вынесло прямо к роддому. Ни тогда, ни теперь я не помню, как, на чём я туда добралась, просто загадка какая-то. Обнаружила себя стоящей на ступенях роддома, вошла и почти сразу родила, ни часу не мучилась… Видно, сама Богородица мне помогла… Я всегда это вспоминаю, когда у сына день рождения, но ему никогда не рассказывала. Из суеверия, может, какого, даже не знаю. Пусть его Богородица и дальше бережёт» (Светлана Ч., 51 год).

«У меня был тяжелый период в жизни, когда я учился на вечернем и работал, да ещё по ночам приходилось подрабатывать. Из-за усталости днём как шальной был, всё время спать хотелось. А надо было себя содержать, я ведь из деревни на завод приехал, опоры в городе никакой. Мать всегда хотела, чтоб я в люди выбился, отправила меня в город. Сама она всегда много и тяжело работала, младших поднимала, копейки лишней не было, наоборот, я сам старался понемножку ей деньжат присылать. И вот как-то перед 7 ноября получил я сразу и зарплату, и премию. Радовался очень – можно было почти месяц не ходить на погрузку, отоспаться, к матери съездить, младшим подарки купить. И на тебе – вытащили у меня деньги, и остался я ни с чем, мелочи в карманах кот наплакал, даже на курево не хватало. Помню, такое отчаяние меня охватило, и злость, и безнадёжность, и жалость к себе… Все праздновать – в общежитие, потом в клуб – на танцы. А я подумал, да и отправился на погрузку на станцию, там в ночную, да в праздники, как я знал, всегда почти работа была, рабочих рук не хватало. Иду, кругом темень, настроение хуже некуда, и откуда не возьмись, вдруг появилось чувство, что вот ещё несколько шагов – и всё будет хорошо, всё разрешится, наладится само собой. Не знаю, как его описать – как неслышимый никому, кроме меня, голос с небес: «Всё будет хорошо», и я сразу в это уверовал – безусловно и иррационально, безо всяких сомнений. Потом я уже как-то обнадёженно и успокоенно дотащился до станции. И вот там всё и случилось! У меня с армии права были, а у тамошнего начальника водителя с острым аппендицитом на “скорой” увезли – вот ведь не повезло мужику под седьмое ноября. Так и получилось, что повёз я начальника к матери в область и обратно за неплохие по тем временам деньги. Начальник был мужик не жадный, заплатил хорошо, и всё утраченное мне вернулось, да ещё и с прибытком. Ничего подобного больше в моей жизни не случалось, хотя и потом часто бывало трудно, хоть волком вой. Трудно, но никогда не край, как тогда – тогда я воспринимал это так же, как если бы в войну хлебные карточки потерял. Но тот случай вселил в меня какой-то жизненный оптимизм, веру в свою судьбу, надежду на лучшее, научил меня не унывать даже в самых тяжёлых обстоятельствах – где отнимется, там и воздастся, и главное – я это вот ощущение запомнил: как будто с небес меня кто-то пожалел, утешил, и всё исправилось, как по мановению чьей-то руки» (Николай К., 60 лет).

«Персонажи/встречи» – значимые фигуры социального окружения, рефлексируемые как повлиявшие на характер, судьбу, жизненную стратегию, нынешний образ жизни рассказчика. Их отношение к себе человек воспринимает как «судьбоносную встречу», «дар», «благословение», явленную ему «высшую милость», ниспосланную «духовную связь», «случай», «подарок судьбы».

Включение в биографическую реконструкцию не только происшествий, но и персонажей является продуктом рефлексивного анализа собственных личных характеристик в поисках оснований для возникновения того или иного внешнего отношения к себе, что также приводит к позитивному переосознанию себя. Наличие хотя бы одного случая подобных значимых отношений в жизненном опыте субъекта заставляет его ретроспективно перенасыщать их смыслами. Ниже приводим автобиографические примеры таких вневременных осознаний.

«Я родился в небольшом селе, там даже восьмилетки не было, не говоря уж о каких-то культурных учреждениях. В семье нас было пятеро, я старший, родители много работали, чтобы нас всех поднять, поэтому ко мне никто особенно не приглядывался, не то чтобы ещё таланты какие-то высматривать и развивать; родителям помощник нужен был, а не самородок. По дому приходилось помогать, за младшими следить, поросят кормить, на огороде работать. А я, надо сказать, очень любил рисовать. Откуда это во мне – не могу сказать, в родительских семьях таких талантов ни у кого не отмечалось. Ни красок, ни альбомов мне родители особо не покупали, считали это всё баловством, детскими игрушками, несерьёзным занятием, которым на хлеб не заработаешь, а я меня страшно тянуло запечатлевать увиденное – даже на обёрточной бумаге рисовал, на газетах, на старых коробках, даже в пыли пробовал прутиком, на мокром песке. А вот когда уже в школу пошёл, в соседний посёлок, у нас была старая учительница русского, кстати сказать, немка по национальности, а преподавала русский. Не знаю, чем уж я ей приглянулся, что и как она во мне разглядела, а стала она меня после уроков оставлять, поила чаем и учила рисовать по – настоящему, альбомы с репродукциями показывала, составляла мне композиции, учила рассматривать вещи, на пленэр со мной ходила, рассматривать и наблюдать учила. Про композицию и перспективу, про цвет в картинах, про художников, про жанры живописи… всё я впервые от неё услыхал. Как она во мне способности разглядела, не знаю. Стал я писать уже по-другому… Она мои работы на выставки в район посылала, в областной центр меня в музеи возила, даже в Москву и Ленинград, хотя и далеко, и дорого было – за свои деньги. До сих пор эти поездки и походы по музеям – самые лучшие воспоминания моей жизни. Она же мне и первый мольберт купила, и краски учила смешивать… Она меня потом в город в интернат устроила, там уже я и в художественное училище поступил, а потом – на худграф. В общем, она мне жизнь сделала. А почему, за что? Родители мне столько не дали, сколько она, поначалу совершенно посторонний человек. Наверное, высшие силы её мне послали. Теперь уж её нет много лет, а благодарность в моём сердце живёт, глаза её, морщинки добрые перед глазами, песенки немецкие… Памятник на могилу я ей своими руками сделал, хотя и не резчик по камню. Через неё, как говорится, и жизнь моя состоялась» (Владимир К., 63 года).

«Я в детстве очень страдала от того, что бабушка из троих своих внуков меня не любила. Теперь-то я догадываюсь, что это было связано с моей мамой – брак отца с ней в отцовской семье не одобряли, считали её “из благородных”, поскольку сами кичились тем, что были “из простых”, но в детстве это меня сильно ранило. Не то чтобы она это как-то демонстративно показывала, но я же видела, что лучшее яблоко она всегда протягивала моей двоюродной сестре, от “любимого” старшего сына-алкоголика; лучшее место у телевизора всегда доставалось двоюродному брату; если все внуки читали стихи, мне она хлопала меньше всех или делала замечания, «срывая выступление»; если все провинились, больше всех доставалось мне… Даже носки она мне вязала не из новой, как им, а из старой, смотанной в клубки, шерсти. В общем, чтобы заслужить незначительную похвалу, мне, по сравнению с двоюродными братом и сестрой, приходилось всё время прыгать выше головы. Не скажу также, чтобы я сама её очень любила. Она мне казалась холодной, постной и равнодушной, может, потому, что она была ещё и очень набожной – демонстративно набожной, но то, что в её отношениях к внукам не было равенства, желанной мной справедливости, переживалось остро и осталось в памяти надолго. Наверное, она тоже чувствовала или просто предполагала во мне эту враждебность и отстранённость. Я теперь понимаю, что и отец мой, её младший сын, тоже не был любимым ребёнком, и всегда доказывал ей, что он лучше старшего брата и сестры (которые, кстати, в жизни ничего особого не достигли, все сидели на горбе моего отца, который им до самой смерти помогал во всём, даже в бытовых мелочах), боролся за её любовь. Вот он самым первым-то и умер. А потом и я всем им всей своей жизнью доказывала, что они нас не стоят, даже все вместе взятые. Цена им всем – копейка в базарный день. Иногда я думаю, что во мне что-то неудовлетворенное, обиженное, виноватое и грустное от этой нелюбви осталось, ущемлённость какая-то. Меня в отцовской семье не любили ни за что, ни при каких условиях, какой бы хорошей я ни была, чего бы ни достигала. И это при том, что любая мелочь, достигнутая двоюродными, превозносилась до небес, как заслуженная трудная победа! Люби она меня, и я, наверное, другая бы была, и жизнь у меня по-другому бы сложилась. Но я не пошла по отцовскому пути, не стала, как отец, покупать эту любовь. Осталась сама собой и сама по себе» (Александра Ш., 49 лет).

«Нарративные/культурные константы» – субъективно завершённые, эмоционально насыщенные, уже «закрытые» в смысловом плане и не получающие дальнейшего событийного продолжения в длящейся жизни эпизоды, обретшие символическую ценность и соотнесённые с собственным «Я» («рассказы в рассказе»). Речь идёт о нарративных константах индивидуальной биографии – почти архетипических эпизодах или мифологемах, символически характеризующих, с точки зрения рассказчика, его самого и способ его жизни. По какому бы поводу не рассказывалась биография, такой эпизод к ней может быть присоединён в любом контексте, косвенно указывая на форму целостного отношения субъекта к жизни.

Обычно это забавные или осмысленные как «символические» случаи, драматические, но счастливо завершившиеся происшествия, анекдотические ситуации, иллюстрации к наставлениям (примеры из жизни рассказчика, адресованные, к примеру, детям и внукам), «синхронистические эпизоды» из истории семьи и рода (по К. Г. Юнгу), рассказы о «вещих» сновидениях, сбывшихся гаданиях, выигрышах, осуществившихся предсказаниях, истории отдельных вещей, появившихся в жизни рассказчика (личных и семейных реликвиях) и пр.

В отличие, может быть, от других фрагментов, с необходимостью включённых в рассказываемую автобиографию и выполняющих в ней ориентированную на собеседника функцию, они представляют собой украшающие биографию «бродячие вставки», кочующие из одного повествования к другому в качестве его своеобразных индивидуальных нарративных «констант» (при этом достоверность их не всегда верифицируема).

Ниже – примеры таких нарративных эпизодов, которые автор неоднократно в разных ситуациях слышал от своих респондентов.

«… Вот, кстати, тогда у меня и появилось это кольцо. О, это отдельная история! Я очень люблю её рассказывать. В конце 60-х, мне уже тогда к пятидесяти было, я поехала в командировку. Дело было поздней осенью, в дождь, поезд был ночной, ехать долго, и мы разговорились с пожилой, лет на двадцать старше меня, попутчицей-армянкой. Было видно, что она не очень здорова, утомлена дорогой, но весь её облик хранил в себе следы былой красоты, свидетельствовал о гордости, независимости, глубоком внутреннем достоинстве. Она и в старости была красавица необыкновенная: большие тёмные глаза, одухотворённое лицо, серебристые пряди в густых волосах, пышная причёска короной вокруг головы, гордая осанка, благородный профиль, необыкновенные кольца на длинных аристократических пальцах и тонкие серебряные браслеты на запястьях. Сначала она не очень охотно откликалась на мои попытки завязать разговор, делая длинные интеллигентные паузы, в надежде, что общение не продолжится, но потом слово за слово – и мы всё-таки разговорились. Знаете, как в поездах бывает – сама обстановка располагает к откровенности. И вот так удивительно совпало, что наши с ней истории жизни оказались похожи, как две капли воды. Её детство прошло в маленьком городке у моря, и моё там же; она была «из дворян», и мои предки – из польской шляхты; она рано потеряла родителей и воспитывалась бабушкой, и я тоже; она рано, почти сразу после школы, вышла замуж за человека на четверть века старше её, и я; у неё было двое сыновей, с которыми никогда не ладились отношения, и у меня – то же самое, наших детей даже звали одинаково (вот и не верь в такие совпадения!); она перенесла тяжёлую операцию по женской части, и я; она недавно схоронила младшего внука, и я; она искала счастья в профессии, в работе, уделяя семье намного меньше внимания, чем требовалось, и я; она по большой любви ушла от мужа, бросив и сыновей, и обеспеченный быт, презрев социальное осуждение ради любимого человека, и я переживала как раз тогда такую же любовную историю. Мы проговорили весь вечер и всю ночь, поражаясь странным, почти «дословным», совпадениям двух наших жизней, и на прощанье она сняла с пальца и протянула мне это старинное серебряное кольцо – на память о ней и о том, что мне ещё только предстоит пережить и узнать, а она уже пережила и знает, а потому хочет защитить меня от возможных несчастий. Не знаю, что вызвало этот порыв, я, конечно, не хотела брать такую необычную и красивую старинную вещь, но она буквально надела мне его на палец и сошла с поезда, не доезжая до конечной станции. С тех пор кольцо у меня, я ношу его, не снимая, и никогда с ним не расстаюсь, оно, наверное, уже почти вросло в палец. Мне кажется, оно – заговорённое и хранит меня от чего-то ужасного, что могло бы произойти со мной, уже больше тридцати лет» (Галина М., 81 год).

«Вот я Вам сейчас одну штуковинку покажу и расскажу связанную с ней историю, тогда Вы сами многое поймёте. У меня с детства был талант к музыке – я всегда хорошо пел, ритм чувствовал, голосистый был, да и заводной; гармошку, балалайку, гитару сам освоил и хорошо умел играть по слуху. Но родители не считали музыку серьёзным занятием. Я из поволжских немцев, семьи которых дорогой товарищ Сталин из Саратова отправил сами знаете куда. Родители, сколько я помню, всегда много работали: мать в леспромхозе, отец – рядом в охотохозяйстве. Мать тяжело переживала «великое переселение народов», очень хотела дать нам с братом хорошее образование, чтобы работа была чистая, в тепле, да и отец всегда ратовал за такую профессию, чтобы давала надёжный кусок хлеба. А я мечтал о музыкальном училище. Отправили они меня в райцентр в интернат. Город небольшой, для подростков развлечений немного, и мы с компанией сверстников часто ходили на железнодорожную станцию – смотрели на составы, иногда даже чуток приработать удавалось, и как-то родилась у меня мысль залезть тайком в какой-нибудь вагон и умотать в Москву, в Гнесинское училище. И однажды, никому ничего не сказав, я так и сделал. В Москву, конечно, не добрался, но прибыл в N и прямо с вокзала начал спрашивать, где музыкальное училище. Пешком до него дошёл и, должно быть, являл собой малопривлекательное зрелище. Дело было вечером, на мой стук дверь открыла сторожиха и, наверное, пожалев меня, грязного, голодного, взъерошенного, впустила, напоила чаем, порасспросила… Да дело не в этом. Она оставила меня ночевать прямо в училище, в маленьком зальчике рядом со своей комнатушкой – там стояло несколько старинных роялей, видимо, их ремонтировали или реставрировали, под один из них она мне матрас дала, подушку, пальтецо какое-то укрыться, и я улёгся. Но от возбуждения, видно, сразу заснуть не мог, стал рассматривать зальчик, портреты композиторов на стенах, рояли, касался клавиш, воображая, как сам буду играть. И у одной клавиши прямо под моей рукой отслоилась маленькая пластинка из слоновой кости. И, стыдно сказать, я её взял и положил в карман, решил, что это мне, как талисман, на будущее. Украл, конечно, если уж напрямую говорить. Немного угрызался, но всё равно спрятал в карман. Но она, эта пластиночка, и по сей день со мной, никогда с ней не расстаюсь, чуть что – нащупываю её и пальцами глажу. В училище меня приняли, учился я запоем, хотя жить приходилось почти в нищете (хотя в те годы это иначе воспринималось!), и не раз ещё я ночевал в этом зальчике под роялем, потому что общежитие было почти за городом, а денег добраться туда у меня часто не было. Иногда удавалось подработать в ресторане или «обслужить» свадьбу, но денег всю студенческую юность катастрофически не хватало, даже ноты порой переписывал, а не покупал, не на что было. Окончил училище с отличием, но профессией моей музыка так и не стала, и сейчас пою и играю только в семейном кругу или для близких друзей. Как-то так получилось, что меня, несмотря на происхождение, стали продвигать по комсомольской линии, после училища поступил на исторический, потом в партию вступил, политикой начала заниматься… В общем, ухватился я за другое, да и судьба сама в другую сторону повела, и всё, в конечном счёте, вышло, как матери с отцом хотелось. Я сейчас часто думаю о том, могла бы моя судьба сложиться иначе… Или не могла? Я не жалею ни о чём. А пластиночка эта всё равно мне дорога – она мне напоминает, каким я был когда-то, и, верите, не даёт сфальшивить в жизни, взять неверную ноту…» (Александр М., 57 лет).

«Вариации» – вспомогательные характеристики биографии и/или не являющиеся для неё ключевыми эпизоды, дозволяющие вариативное толкование и выступающие в качестве «творческой модели» рассказываемой жизни. Поскольку любое событие жизни могло происходить именно так, как оно запомнилось субъекту, но в равной же степени и так, как оно могло бы происходить, использование уклоняющихся от «темы» событийных «вариаций», креативных «версий самого себя» подтверждает известный тезис, что творческая активность есть «имманентное качество человека», направленное на «непрерывное изобретение им самого себя» (Буш, 1985).

С событиями и обстоятельствами своей жизни личность может позволить себе «играть», «экспериментировать», «находиться в диалоге», и тогда автобиографический дискурс выступает как своеобразный «испытательный полигон» для этих творческих самоизобретений – в тех её смысловых точках, которые личность хотела бы или лучше понять. Не вполне осознанные ранее или недостаточно семантически определённые обстоятельства начинают при этом содержательно проясняться для самого субъекта.

Перспективность сотворения=«перечтения» биографического текста, сколько бы раз оно не происходило, состоит в возможности планировать иное поведение в будущем. Например, при неоднократном пересказе постепенно усиливается образ «человека могущего» (Рикер, 2004), качество способностей и характеристик «Я». Неключевые эпизоды, признаки, инструментальные характеристики текста создают тот амплифицированный ресурс, «излишек памяти», которым респондент может распоряжаться достаточно произвольно. Такие коррекции не способны существенно исказить повествуемый эпизод, но способны поддерживать трансляцию определённых смыслов.

Ниже для иллюстрации мы приводим довольно редкий пример из собранного нами биографического материала – обнаруженные «разночтения» одного и того же фрагмента биографического текста, рассказываемого одним и тем же респондентом с интервалом в несколько лет. На наш взгляд, описанная «шлифовка» биографической канвы, корректирующее и моделирующее «перечтение» биографических эпизодов здесь отчётливо видны.

1979 г.: «Училась я средненько, особых способностей не было, так, больше на троечки, меня тянуло заниматься художественной самодеятельностью – у нас в школе был театральный кружок, мы с подружками туда ходили несколько раз в неделю. Репетировать, обсуждать персонажей, играть в спектаклях мне так нравилось, что не до учёбы было. Наверно, поэтому школу закончила средне, еле-еле четвёрочный аттестат вытянула. А ещё мальчишки, первые влюблённости, школьные спортивные соревнования, капустники, дни рождения, танцы, спектакли к праздникам, монтажи… Вот это всё была моя среда, мой воздух… Главных ролей мне в кружке, правда, не доставалось, были девчонки и покрасивее и поталантливее… Моя подружка, она сейчас в театральном учится, была нашей “примой”, а я, вроде, “подружка главной героини” с десятком реплик (как же ревностно я их учила!). Но я как-то тогда и не угрызалась на этот счёт, коллективистка была, просто нравилось быть вместе с нашим “творческим коллективом”, особенно если куда-то выезжали на конкурс или «давать представления». Тогда мне казалось, что мой путь – актёрский, а актёру зубрить химию и физику совершенно лишнее…»

1985 г. (во время обучения в медицинском институте): «Училась я средне, как все, на тройки-четвёрки, четвёрок, наверное, даже больше. Тогда ещё не думала, что пойду на медицинский, но химия, биология нравились, по ним даже пятёрки были. Учёба мне вообще легко давалась, но главное – я участвовала в художественной самодеятельности, хотела даже поступать в театральный. К этому у меня всегда способности были, я и сейчас у нас в университете пою, стихи читаю, когда бывают праздники, капустники организую. А в школе у нас был театральный кружок, мы с подружками там чуть ли не каждый вечер после школы оставались, дома собирались – тоже репетировали. Вот это всё было моё – то, что грезилось, то, что снилось… Руководитель у нас был, Андрей Валентинович, очень талантливый, многому нас научил. Конечно, ставку он делал на самых одарённых… И его “выпускники” даже в Москву в театральные вузы поступали. И моя самая любимая подружка театральный закончила, она была нашей “примой”… Но к десятому классу я уже поняла, что моё – это не театр и не кино, а что-то другое. Пробовала на психологический, потом на медицинский. Сразу не поступила, пошла работать санитаркой в больницу, дали общежитие, смогла остаться в Москве. Зарабатывала немного, а ещё нужны были репетиторы, несколько раз не поступила, потом поступила по льготе на рабфак, потом на вечернее… Повезло – стала лаборанткой на кафедре».

1999 г. (после защиты кандидатской диссертации): «У нас в N-ске особой базы не было, училась я в обычной городской школе, но всегда была на хорошем счету. Ещё со средних классов любила биологию, химию, физикой увлекалась, вообще, наверное, к естественным наукам, к медицине были способности, хотя развивать во мне их было некому, да и негде. Училась я нормально, звёзд с неба не хватала, но и не всё время за книжками сидела. У нас была своя компания, мы ходили в театральный кружок, и все говорили, что у меня даже актёрские способности были, могла бы даже и в театральный поступать. Я и сейчас пою, стихи сочиняю, не Бог весь что, конечно, но и не графоманствую… А в своей профессии я иллюстрирую собой путь от лаборанта к учёному секретарю нашего вуза, а моя диссертация, по слухам, – одна из лучших защищённых в последние годы в нашей области. Так что мне есть, чем гордиться, я сама себя сделала. А моя самая лучшая подруга закончила театральный, сначала у нас в N-ске в театре играла, потом в Ленинград перебралась. Личная судьба её не особенно сложилась… да и театральной карьеры особой не состоялось… Так что, наверное, я сделала правильный выбор – надёжная профессия лучше, чем ставка на талант, способности и собственные желания» (Татьяна Б., 55 лет).

Можно заметить, как усиливается при неоднократном пересказе образ «человека могущего» (Рикер, 2004), как нарратив сконцентрирован на способностях и характеристиках «Я» – здесь в буквальном смысле слова автобиографический нарратив «работает», демонстрирует себя как деятельность, как «работу сознания». Неключевые эпизоды, признаки, инструментальные характеристики текста создают тот амплифицированный ресурс, «излишек памяти», которым респондент может распоряжаться при наррации достаточно произвольно. Такие коррекции не способны существенно исказить повествуемый эпизод, но способны поддерживать трансляцию определённых смыслов. В каком-то плане здесь осуществляется индивидуальная цензура рассказываемого содержания и его направленное наращивание.

«Оправдания» – эпизоды, иллюстрирующие столкновение с жизненными обстоятельствами, отрицаемыми личностью, потребовавшими поступания, указание на факты преодоления/непреодоления чуждых «Я» респондента ситуаций и условий – эти фрагменты призваны не только оттенить «яйность», «хорошесть», «верность» жизни и принципов респондента, но в ряде случаев выполнить и функцию оправдания – объяснить, почему что-то в жизни не сбылось, не состоялось, хотя предпосылки к тому были («не сломался», «не прогнулся», «не подчинился», «не согласился быть, “как все”»).

Ниже приведены примеры таких биографических эпизодов.

«Одно время, в 80-х, был я дальнобойщиком. Если хоть немного представляете, работа тяжелая, напряженная, часто опасная, неделями дома не бываешь, фактически, живёшь на трассе, да и дома, как не родной, – от рейса до рейса, ничего особенно не успеваешь, только отоспаться, отмыться и отъесться. До этого я механиком на автобазе работал. Хотя зарплаты у нас, в общем, были неплохие, денег всё равно было впритык, как ни крутись. У меня к тому времени семья была большая – двое своих детей, третий “на подходе”, да племянников двое от сестры покойной, мать жены с нами жила, сильно болела, инвалидность у неё к тому времени много лет была, и ещё брат мой младший в техникуме учился, тоже с нами жил, я матери перед смертью обещал его на ноги поставить. Жена в детском саду работала, потом, как тёща к нам переехала, ушла с работы, теще уход постоянный был нужен, да и по хозяйству надо было управляться, дети-то ещё маленькие тогда были. Жена, конечно, меня не пилила, как иногда бывает, но по всему было ясно, что надо зарабатывать больше. Вот друзья и помогли сменить работу. Поначалу-то ничего казалось, рейсы давали выгодные, даже в Европу гоняли с напарником, в Финляндию, в Польшу, кое-что возили туда-сюда на продажу, фарцевали с ним помалу. В общем, жизнь налаживалась, хотя жили мы, конечно, по своим законам. Потом пришли другие времена, сменилось начальство и “отстёгивать” пришлось побольше, потом ещё побольше, ещё и ещё… Другие терпели это вымогательство, прогибались, ввязывались во всякий криминал, чтобы с рейсов навар побольше был, а мне всё это поперёк души стало, воротило от этого беспредела. В общем, не стерпел я, пошёл, как говорится, поперёк понятиям и тут же перестал быть “своим”. Никто из друзей меня не поддержал, хотя все понимали, что надо бороться сообща, а один в поле не воин. И результат, в общем, ясный – сначала временно перевели на местные рейсы с другим напарником, а потом и вовсе подвели под увольнение, чуть за решетку не угодил, ещё и должен большие деньги бывшим дружбанам остался. В общем, вернулся домой с чистой совестью, но с пустым карманом, и на работу, где хоть что-то заработать можно было, меня долго никуда не брали, мол, репутация у меня скандальная… Жена, конечно, меня ни в чём не винила, но планы наши семейные рухнули. Было тяжело, а стало ещё хуже. Пришлось переезжать с насиженного места, жизнь с нуля начинать» (Андрей Г., 64 года).

«Я поступил учиться в наш педагогический институт на филологический после армии в 1970 году – поступил не столько потому, что мечтал стать учителем, сколько потому, что в городе нашем было всего-то три вуза и особенного выбора для гуманитария не было. И вот поехал я на практику в область, в отдалённое село. Днём ещё я был как-то занят в школе, там всего-то десятка два-три ребятишек и было, а по вечерам и вовсе делать нечего, сельская библиотека маленькая, все книжки в ней уже читанные-перечитанные, в клубе танцы чуть ли не под гармошку и старое кино по выходным. От нечего делать стал я ходить по избам, записывать от бабушек-старушек фольклорные песни, обряды, былички для будущего диплома, очень меня это увлекло, и так я познакомился с местным священником, отцом Игнатием, он тогда уже очень старенький был. Я-то ведь был обычным парнем, воспитывался в атеистической рабочей семье, никаких религиозных книг сызмальства в руках не держал, Библию никогда не то что не читал, а и не видел, а тут вдруг такие разговоры у нас с ним складывались – о вере и безверии, о человеке, о смысле его жизни, о грехе, о промысле Божием, о смерти. Он мне и книги дал читать совершенно другие, о которых я раньше не знал и которые читал, не отрываясь. И это не только святые книги были, а ещё и выписки из работ русских философов – Булгакова, Франка, Ильина, Фёдорова, Бердяева, Флоренского. Для меня всё это было внове и так захватывающе интересно. И так близко моей душе. Я был потрясен, что есть такие книги, такие мысли! И что-то внутри меня всколыхнулось, как распахнулось в душе… Я словно проснулся. Или даже заново родился. Наверное, тогда я и стал на путь Божий, ещё сам того не понимая. После практики я несколько раз к нему приезжал, а всё остальное время мы с ним в такой интенсивной духовной переписке состояли, в которой я ни раньше, ни позже ни с кем не был, по 20 страниц ему писал за ночь. Вскорости я крестился. И так меня моё новое состояние души потрясало, что по неведению, по тогдашней своей наивности стал такие же разговоры с однокурсниками и друзьями заводить и, уж не знаю как, об этом проведали в деканате. Из института меня с позором отчислили – знаете, наверное, как это раньше было: комсомольское собрание (я ведь, как все тогда, комсомольцем-добровольцем был), всеобщее осуждение и «исключение из рядов», обвинения в религиозной пропаганде, в том, что не понимаю линии партии и комсомола, не благодарен за то, что Родина мне дала, что я морально неустойчив, идеологически неподкован… О моём «случае» и обо мне как «жертве» религиозной пропаганды писали в местных газетах. История получила общественный резонанс, в институте меня подвергли чуть ли не остракизму – ещё бы, такой позор для этого консервативного и идеологически надёжного вуза! Родители были в шоке, они даже были согласны переехать, чтобы вся эта история забылась, и я смог бы восстановиться и закончить институт, стать, как все. Мать ходила к ректору и в партком института – просила меня простить и наставить на путь истинный. Всё это было мне противно до глубины души – и осуждение бывших знакомых, и то, что родители оказались не на моей стороне, и вся эта идеологическая грязь, которая полилась на мою голову. Я остался крепок в своей вере и ничего не стал предпринимать, чтобы остаться в институте, хотя учиться уже недолго оставалось, диплом был не за горами. Сразу же поехал к отцу Игнатию, помогал ему в церкви, с его помощью через несколько лет поступил в семинарию, и, кстати, уже, будучи взрослым, завершил и своё филологическое образование. А дальше судьба сложилась именно так, как и должна была сложиться изначально» (Сергей С., 61 год).

«Жизненные уроки» – личные жизненные открытия, прозрения, в том числе и духовного характера, своеобразные личные уроки, «моралите», персональные «извлечения из практики жизни», в каком-то смысле образующие жизненное кредо. Они меняются по мере взросления в соответствии с принципами, логиками, интересами, мировоззренческими и нравственно-этическими ориентациями человека.

«На первом курсе университета я познакомилась с Сашей Б. Он тоже был на первом курсе, но постарше меня и большинства моих однокурсников – он поступил после армии и нескольких лет работы на заводе. Он мне казался тогда очень взрослым и даже каким-то зрелым по сравнению со мной, приехавшей из маленького провинциального N-ска и не имевшей никакого – ни жизненного, ни особого культурного, как я теперь понимаю – опыта, поступившей в университет сразу после школы. И его “ухаживания” были совершенно не похожи на ухаживания наших школьных мальчишек. Он просто взял меня в свою жизнь. Я до сих пор не могу забыть, какие экскурсии по старой Москве он мне устраивал. Это с ним мы объехали все подмосковные старые усадьбы, ездили на выходные в Ленинград, в Псков, в Ярославль, в Суздаль, во Владимир. Это он всегда всё знал о выставках, фестивалях, концертах. С ним я впервые услышала Малера, Шёнберга, Стравинского, он мне открыл музыку Средневековья и эпохи Возрождения. С ним я в «Иллюзионе» все фильмы Феллини пересмотрела. Это благодаря ему я стала ходить по вечерам на спецкурсы на другие факультеты, где читали лучшие университетские профессора. Именно от него я впервые узнала про Бахтина, Лотмана и Проппа, Бродского и Рильке, с ним я обрела иное прочтение Достоевского, он мне притащил распечатки «Мастера и Маргариты», о которой мы ожесточенно спорили потом несколько дней, Солженицына, практически недоступного по тем временам, Ремарка, мои первые детективы на английском. С ним, обмирая от страха, я впервые переступила порог церкви и послушала службу. И это он мне принёс первые в моей жизни серьёзные книги – не школьную классику, не первоисточники, какие мы должны были читать, готовясь к семинарам, а Шопенгауэра, Бергсона, Сартра, Швейцера, Леви-Стросса, Фрезера, Бодрийяра. Это была для меня совершенно незнакомая реальность! До сих пор моя жизнь была простенькой и незатейливой, в ней всё было ясно и незамысловато устроено. А тут какая-то иная вселенная распахнулась для меня, как будто я на каком-то необыкновенном лифте взмыла в иные высоты и увидела этот мир впервые. Я даже не могу описать это ощущение: пространства жизни стало во много раз больше, я вписалась в какие-то другие масштабы, как будто у меня появилось иное, стереоскопическое зрение, в мире всё стало выглядеть иначе… У меня началась совершенно другая жизнь. Что-то мощно переворачивалось во мне, как земля под плугом, и этого мне было много и одновременно мало – мне страстно хотелось жить, чтобы всё это, вновь обретённое, стало моим, мной… Но я даже не о Саше хотела рассказать, а о том, что с ним, сравнивая свою жизнь «до» и «после» него, я поняла, сейчас, наверное, уже очевидную вещь – самодельность жизни, её подвластность тому, что и как ты с ней делаешь, на что тратишь. Может, я тогда обрела идею свободы духа? Каждый человек рвёт твою жизнь напополам – до него и после него. С того момента я поняла ценность свободы, осознала себя как личность, обрела ощущение вечной необходимости саморазвития, самодвижения, преодоления своей ограниченности, лени и инерции. Я осознала, что жизнь есть дар, благо, которое должно быть ею, этой жизнью, оправдано. И хорошо, что мне это открылось рано, в юношестве, а ведь многим и в старости это не удаётся осознать» (Екатерина О., 51 год).

«Жизнь мне свои уроки преподала, им я и внуков сейчас учу. Приехала я в Москву девчонкой, но в институт сразу не поступила. Переживала, не знала, что делать – неужели возвращаться домой? – и подружки, не поступившие в тот год, как и я, присоветовали идти на завод, чтобы потом по льготам поступать. Я и пошла. Жила в общежитии, семеро в одной комнате. Заводские-то были постарше, никакие институты им уж не нужны, они всё больше по танцам, все разговоры о тряпках да мужиках, вечеринки бесконечные… Попала и я в этот лихой круговорот, мне тогда казалось, вот она – самостоятельная жизнь: смену отработала и делай, что хочешь! Планов было громадьё – и на курсах учиться, и в театры да музеи ходить! А вышло всё иначе. В работе дни понеслись, месяцы, вот уж и второй год пошел, а я всё на заводе, про институт и не вспоминала – не до того было, и вот, сама не заметила, как оказалась беременной, да брошенной. Вот тут-то взрослая самостоятельная жизнь у меня и началась. К родителям не покажешься, милый мой быстро испарился, а мне пришлось соображать, как дальше жить и что делать. Это только в кино матерям – одиночкам помощь, а в жизни всё проще и гаже. Как-то сразу стало ясно, что никому до меня с моими заботами дела нет, рассчитывать не на кого. В общем, осталась я и без жилья и без работы. Озлобилась тогда на весь свет, хотя кого винить-то, у кого искать справедливости? Вот и первый мой урок – ни у кого ничего не проси, рассчитывай только на себя. В Москве мне нигде на работу устроиться не удавалось, беременность была всё сильнее заметна. Поехала за город, после долгих скитаний и мытарств устроилась на автобазу уборщицей и сняла комнатушку у одной старушки за городом – часть ей деньгами платила, а за остальную – по дому и на огороде помогала, считай, символически. Таисия Тимофеевна эта, хоть и строгая была, но справедливая, а главное – жалостливая. Пожалела она меня, деньги брала символические, да и те потом, к слову сказать, мне же и отдала, а перед родами прописала у себя. Я и не знала даже, что она это сделала, а она меня и не спрашивала ни о чём – сделала и сделала. Но когда я узнала про это, так плакала, так плакала – от благодарности, от слабости, от нежности, от благоговения какого-то, как никогда не плакала ни по ком и ни по чему! Из той моей жизни я хорошо поняла, что всё хорошее на жалости да любви держится. И для этого никакой религии не надо, просто вот столкнуться в жизни с таким. Вот он и второй мой урок – жалей да помоги, если можешь – просто так, ни за что, бескорыстно. Я и сейчас иногда думаю – а что ей до меня было, нужны ей, что ли, были эти хлопоты со мной? Вот вы думаете, видно, что нужны были, а я и не понимала тогда, что одинокая она, всех в войну потеряла, мы ей с детьми вместо родной семьи стали. Но поначалу-то, скорее всего, просто пожалела. Такая уж натура у неё правильная была, человеческая. Сейчас эта человечность-то утратилась, ушла, испарилась, люди всё выгоду друг в друге ищут. А какая ей с меня выгода-то тогда была? Одни заботы да хлопоты. Скопленные мои небольшие “капиталы” начали таять, на зарплату уборщицы больно не разгуляешься. Хорошо, что график был удобный – работала в ночь, когда никого не было, вот беременность-то никто и не видел, да и ходила я кулём, в ста одёжках, никто не заглядывался. Фактически, до самых родов я там и проработала, хотя, считай, в последние три месяца не я, а Таисия Тимофеевна там за меня горбатилась и подружка её, такая же старая и одинокая, как она, Ада Андреевна, Адочка. Ну, когда рожать время пришло – уж ничего не скроешь, но руководство, не без посредства Таисии Тимофеевны, я думаю, ко мне тоже нормально отнеслось. Родила я двойню, и спокойная жизнь у нас кончилась! И тут я поняла ещё кое-что: раз надо, терпи, да делай. А через год, хоть жили мы по-прежнему трудно, она меня стала подталкивать на вечернее поступать. Это при двух-то мелких! Привела мне соседского Игорька-студентика, который помог мне подготовиться, а сама следила, чтобы я не отлынивала. Да я уж тогда и сама в ум вошла, не отлынивала, понимала, что должна сама карабкаться наверх, не век же в уборщицах быть. Поступила я на технологический, училась и работала, вернулась на завод, скоро мастером стала. Таисия мне с детьми помогала, как бабушка родная им была. Уже на выпускном курсе, я и Петю своего встретила. А с Петей к нам с детьми и Таисией настоящее счастье пришло. Не знаю, кто сказал, но урок опять же мой – “к умеющему ждать всё приходит вовремя”» (Тамара С., 62 года).

«Испытания» – эпизоды, связанные со сломом, сбоем привычных культурных кодов. Каким бы творческим процессом не была жизнь, она всё же протекает для человека в привычных и принятых им общих контекстах. Когда рушатся коды социализации и привычного стиля жизни, взрослеющий человек болезненно переживает необходимость коренным образом сменить имеющиеся привычные модели поведения, и тем не менее пытается приноровиться к ним. Именно в таких контекстах могут появляться феномены кажущегося проживания «не своей» жизни и попытки вернуться к якобы предназначенному «правильному» жизненному пути, о которых иногда рассказывают взрослые и пожилые респонденты.

Подобные «сбои» привычных культурных кодов бывают также связаны и с художественными, литературными, кинематографическими, эстетическими, морально-нравственными и другими жизненными впечатлениями респондента, неожиданно, резко, единомоментно, часто даже вопреки его воле и интенциям, расширившими его жизненный горизонт, распахнувшими его, открывшими ему совершенно «другую жизнь», «другой мир».

Преодоление внезапно возникающего чувства «трансцендентальной бездомности», безопорности, неукоренённости, изгнанности для человека, тоскующего по «интегрированным цивилизациям» (Г. Лукач), где жизнь в достаточной мере предсказуема и тем самым «застрахована» от таких случайных сломов – это сложная внутренняя работа, которая не всегда оказывается ему по силам. Фактически, при наличии подобных эпизодов в жизненном пути человек постоянно возвращается к ним, чтобы строить свою новую форму своего существования, создавать новый гештальт самого себя.

Конечно, опираясь на социализирующий опыт, человек не рассматривает свой завтрашний день с позиции «теории катастроф», принуждающей всё начать с нуля, и, хотя и допускает возможность невероятных происшествий, полагает, что они редки, вряд ли придутся на его жизнь и уж тем более, что они могут внезапно случиться с ним прямо завтра. Поэтому сбои привычного мировосприятия и образа жизни являются «горячими точками» автобиографирования, о чём свидетельствует следующий пример.

«Я росла в строгой, глубоко правильной семье. Отец был главврачом в военном госпитале, мать не работала (у нас была домработница Татуся) и все силы отдавала моему воспитанию. Я была единственным и поздним ребёнком, и родители стремились дать мне всё, чтобы я выросла “достойным членом общества” и, конечно же, оградить меня от пагубных влияний улицы. Они контролировали в моей жизни всё – начиная с того, что я ела или надевала, кончая тем, что я читаю и с кем дружу. Отец учил меня со всеми держать рот на замке, чувства в узде, мысли – при себе. Я довольно рано провела границу между “такими, как мы”, то есть правильными, достойными, уважаемыми людьми, и неразличимыми в своей массе “простыми” – необразованными, ведущими весёлый, коммунальный, открытый и свободный образ жизни, потакающими своим страстям и желаниям. До сих пор в моей памяти стоят картинки, как я, чистенькая, ухоженная девочка с шёлковыми бантами в аккуратно заплетённых косах чинно и надменно проходила с нотной папкой или кожаным портфельчиком мимо дворовых ребят, играющих “в пристеночек“, их матерей, развешивающих не очень хорошо отстиранное бельё прямо на верёвках во дворе, мимо их отцов с их жаркими спорами о футболе, кепками, запахом пота и табака… Мы сторонились всех, отгораживали свой маленький и, как оказалось, очень хрупкий, незащищённый, казалось бы, благополучный мир. А потом в один день всё внезапно и страшно изменилось – отца в конце 1938 г. забрали, мать не вынесла горя и непривычных для неё тягот и умерла через год – от воспаления лёгких. Всеми правдами и неправдами Татуся не дала забрать меня в детдом, а потом как-то смогла увезти к себе в деревню под Рязань и удочерила. Подробностей этого я никогда не знала. Я была спасена от детского дома, но оказалась в совершенно иной для меня среде, к жизни в которой была совершенно не готова. Всё для меня было здесь непривычным и страшным – общая баня, холодный туалет во дворе, необходимость спать с одной постели с двумя девочками примерно моего возраста, да ещё и слыша возню взрослых, ночующих в той же комнате, общая миска с супом за обедом, отсутствие книг, личных вещей… Но ещё хуже были возложенные на меня домашние работы – меня учили, как мыть посуду в большой лохани, как полоскать бельё со сходней прямо в проточной воде, как сажать картошку, растапливать печь, рубить головы курам на грязно-буром чурбаке… А ещё – совершенно непривычные мне крестьянские нравы: подъём ни свет ни заря, крикливые семейные ссоры, сопровождающиеся матом, пьяные праздники, неизменно заканчивающиеся дракой “стенка на стенку”, танцы под визгливую гармошку, непонятные шуточки и смешки… Не скажу, чтобы меня нарочно обижали или насмехались надо мной, скорее, наоборот, жалели, пытались утешить, что-то за меня сделать, но вся эта жизнь была для меня просто невыносимым кошмаром. Я считала, что я в аду. Мне хотелось умереть. Когда через пару лет Татуся вышла замуж и уехала с мужем из деревни, она забрала меня с собой. Но, конечно, прежняя моя жизнь никогда уже не вернулась. Муж её был намного старше, любил её и, наверное, поэтому согласился, чтобы я жила с ними. Он всегда был ко мне добр, заботился, как о родной. Конечно, соглашаясь взять меня в семью, он и думать не думал, как всё сложится. А сложилось всё хуже некуда: Татуся умерла родами, и остались мы с ним вдвоём. Он больше никогда не женился, воспитывал меня и помогал мне до самой смерти, как мог» (Валентина Б., 79 лет).

Среди испытаний отдельно стоит выделить перипетии и хамартии. «Перипетии» – неожиданности, случайности, крутые повороты в жизни, вызванные необычными, часто не зависящими от самого человека, факторами, через которые его «пронесло» (они не имели характера интегрального слома жизни или личности), позволив в краткий временной отрезок обрести некий новый трагический или счастливый опыт. «Хамартии» (др.-греч. ἁμαρτία – «ошибка», «изъян») – эпизоды, связанные для личности с внезапным и трагическим сломом, сбоем разделяемых ею культурных кодов, вынудившие её резко и коренным образом сменить привычные модели поведения, фактически, стать другой (или перестать быть собой) из-за совершенной ошибки, неправильности действования, занятия позиции «алиби в бытии». Будучи связанными с ранее не открытыми личностью в самой себе характеристиками, они трагически деформируют последующую жизнь, по крайней мере, такой, какой субъект для самого себя её задумывал и воплощал.

В силу их большой значимости для понимания себя и рассказывания о себе о них мы поговорим в отдельной главе.

«Прецеденты» («модели»/«стилизации») – образцы, повлиявшие на «Я» – идентификационно-символические прецеденты, которые человек считает относящимися к его личности и жизненному пути (и даже своеобразная «стилизация» жизненных эпизодов и стратегий). В качестве таковых могут выступать: чья-то захватившая субъекта история, произведшие неизгладимое впечатление сюжеты книг и фильмов, поэтические образы и символы, запомнившиеся характеристики и примеры поведения литературных героев или известных в социуме персонажей и пр.

Прецеденты выступают в качестве элементов необходимой парциальной замены «модели себя», сплетаясь с реальными эпизодами жизни настолько, что субъект в какие-то моменты и сам перестаёт различать в себе «своё» и «чужое», вымысел и правду. Эту тему мы не раз обсуждали в наших работах в контекстах выстраивания «легенд о себе», поскольку идентификационный опыт заставляет людей с той или иной мерой осознанности «подводить» некоторые факты своей жизни под желаемые «образцы», смешивать своё собственное «Я» с прецедентными образами.

Вопрос о том, имеет ли человек право на персональный вымысел, на «неправду о себе», когда он рассказывает историю своей жизни, является дискуссионным, но можно согласиться с тем, что в основе каждой такой «неправды» часто лежат некие элементы реального опыта и, что более важно, реальные потребности человека что-то усилить, скорректировать, ослабить, нивелировать в самоописании.

Более того, этим могут задаваться направления саморазвития и выстраиваться стратегии дальнейшего поведения. Как пишет Л. М. Баткин, обсуждая становление личности Петрарки, «он не только перенес прочитанные книги в свой интимный мир, оказался пропитан ими, ‹…› но извлек из “литературы”, смешав её с повседневной былью, исходное личное самосознание. ‹…› Его культурное “Я” превратилось из следствия в причину. Вычитанное, придуманное о себе в подражание – оказалось жизненно-психологической реальностью», ««это так глубоко проникает в его сознание, что становится чем-то совершенно его собственным и, кажется, не имеет иного источника» (Баткин, 1995, с. 7–8, выделено нами – Е.С.).

Ниже приведены примеры таких парциальных прецедентных идентификаций.

«После окончания медучилища меня направили на работу в деревню, в отдалённый N-ский район. На последнем курсе я пережила разрыв с человеком, о котором думала, что он меня любит. Наши отношения длились несколько лет, я уже ждала их счастливого завершения, но тут он неожиданно меня бросил. Я очень переживала, стыдилась, что я при всех своих достоинствах и принципах брошена, хотела от всего убежать, и этот N-ский район я восприняла и как наказание себе, что поверила в любовь, в романтические бредни, и как испытание – вроде, «я тебе покажу, кого ты потерял», и как спасение – здесь-то уж точно никто не увидит и не поймёт моих слёз, работа поможет забыться. Медпункт был крошечный, медработников в округе больше не было, поэтому работы всегда хватало – каждый день с утра приём, а после обеда ещё нужно было обходить лежачих больных в соседних деревнях. Медикаментов был тоже минимальный набор, и время от времени надо было выезжать в райцентр, чтобы пополнять их запасы. Поездки эти были трудными – сначала затемно пешком до автобуса по сельской грязи, потом автобусом-«коробочкой» до станции почти по бездорожью, потом пересадка… И назад так же, только с большой сумкой с медикаментами. Да и посещение больных в отдалённых деревнях было просто жизненным подвигом. Всё проклянёшь, пока доберёшься, особенно зимой! И перед глазами у меня тогда всё время стояла героиня пьесы Арбузова «Таня», сходство с которой я почему-то смутно ощущала. Сейчас-то эту пьесу почти забыли, наверное, а я вот её до сих пор помню, и всё мне кажется, что моя тогдашняя жизнь – это почти та же история. Если знаете, там героиня из избалованной романтической дурочки, не сумевшей сберечь своего сына, превращается в серьёзного врача, работающего на таёжном прииске, спасающего жизнь ребёнку своего бывшего мужа. Вроде, и не совсем так всё в моей жизни складывалось, избалованной я никогда не была, но вот это главное – появление зрелости, самостоятельности и ответственности – как-то роднило меня с ней» (Татьяна Т., 68 лет).

«Я хотела поступать в “плешку”, но срезалась на вступительных в первый, потом во второй раз, пришлось оставить попытки, потому что сидеть на родительской шее было стыдно, надо было искать работу. Из нашей Валентиновки до Москвы не так недалеко, и меня взяли на работу в фирму “Заря”. Не скажу, что работа мне нравилась – мыть окна, приносить старушкам кефиры-батоны-лекарства, платить за квартиру, делать уборку, носить вещи в химчистку, иногда даже, как сейчас говорят, бэби-ситтером подработать по просьбе клиентов, собачку выгулять или к ветеринару сходить – но работа как работа, не хуже и не лучше многих. Вспоминая себя в те дни, я вижу простенько одетую угрюмую толстую девушку с рыжими непослушными волосами, с веснушками, сутулящуюся, стесняющуюся своей полноты, одинокую и страдающую от своей невезучести и застенчивости. Думаю, так бы и просидела я тихоней и скромницей в этой своей “Заре” полжизни, если бы не посмотрела фильм “Мэри Поппинс, до свиданья” с Натальей Андрейченко. Кино тогда было более значимым источником информации, чем сегодня, а я ещё и любила в те годы, как всякая провинциальная девушка, про артистов читать, так вот и вычитала в каком-то журнале, что Андрейченко до этого фильма была такая же полная, как я, но так хотела сниматься, что похудела. На кого другого это, может, не произвело бы впечатления, а для меня это был эффект разорвавшейся бомбы – это же обо мне и для меня! Я буду такая же Мэри Поппинс! Тогда никаких фитнесов-шейпингов и в помине не было, я купила себе маленькие гантельки, обруч, скакалку, эспандер, в читальном зале выписала какие-то физкультурные комплексы, из какого-то журнала – диету и, поскольку подруг и особых занятий у меня по жизни не было, взялась за себя. Никакой системы у меня, конечно, не было, но вот ощущение, что я медленно, но верно, взращиваю в себе Мэри Поппинс – было! Оно и сейчас меня не оставляет: внутри себя я – стройная упёртая маленькая английская леди. Первый шаг был выполнен примерно за полтора года, я стала тонкой, стройной и на удивление изящной. Я всматривалась в своё лицо в зеркале и чувствовала, не поверите… – породу! Второй свой – судьбоносный – шаг я сделала всего за полгода: поступила на курсы кройки и шитья и неожиданно для себя открыла в себе дизайнерский талант. Конечно, он стимулировался рижскими и польскими модными журналами, затасканными каталогами, которые мы с девчонками рассматривали, но главным стимулом было платье Мэри – с белым воротником! Я и раньше была рукодельная, такая “штопай-подшивай”, но здесь стала понимать, что значит шить со вкусом и профессионально. Сначала шила себе и маме, подружкам мамы (она учитель), родительницам учеников, потом потихоньку стала шить на заказ, со временем у меня появился свой круг заказчиц, не Бог весть что, конечно, но работа стала приносить деньги и – главное – радость. Как-то кто-то из заказчиц забыл у меня первый том книги Элизабет Гейдж“ Ящик Пандоры”, одна из героинь которой, Лаура Блэйк, стала модельером. Как же она мне нравилась, как её непохожая на мою жизнь была всё-таки моей! Я прочла первый том залпом и выпросила, вымолила у клиентки второй. Помню, что владелице книги не очень хотелось с ней расставаться, но я ей сделала такую скидку за эту книжку, что она не устояла, отдала! И эта Лаура тоже была я. Вот, собственно, так я и “дошла до теперешней своей жизни”: стала конструировать свои модели, предлагать их клиентам, шила, покупала хорошие ткани и гарнитуру впрок, даже оплату иной раз брала тканью, кожей, мехом, кружевами, пайетками, особенно если клиентки ездили за границу и могли привезти оттуда мне что-то изысканное, а уже в “лихие девяностые” у меня появилось своё ателье и вот теперь – магазин» (Марина С., 50 лет).

Прецедентами человек сам себя закрепляет во времени и в культурном пространстве своего хронотопа.

Стилизация, конечно, в какой-то мере мешает осознанию собственной подлинности и самобытности, но в то же время наполняет биографический текст необходимой харáктерностью, делает собственный образ более выпуклым, подчёркивает те его черты, которые, может быть, в реальной жизни прошли бы незамеченными для других, но осознаются личностью как важные в себе. Ещё раз процитируем Л. М. Баткина: «Непрерывное, неутомимое, неутолимое интонирование “Я”. Форма высказывания от ‹…› первого лица, пусть битком набитого реминисценциями, цитатами, общими местами, стилистически безукоризненно отшлифованного, непроницаемого, поэтому пустого, предельно и сосредоточенно формального – но как раз поэтому неисчерпаемого, и завораживающего, и неповторимого ‹…› Я, я, я… Бескорыстно-отвлеченное, идеальное, бесстрашное. “Просто” Я, голое Я – как принцип личной ответственности за текст, как его абсолютный первотолчок» (1995, с. 136). «Жить значит сочинять» – такой вывод вполне правомочен, когда речь идёт о биографических историях.

«Судьбоносные вопросы» – итоги персональной рефлексии сущностных экзистенциальных проблем. Любой текст о себе косвенно несёт в себе отношение личности к экзистенциальным вопросам, вокруг которых строится жизнь: для кого-то главным, определяющим является вопрос справедливости, для кого-то центр жизни образован исполнением долга, внутренним следованием взятым на себя обязательствам, для кого-то жизнь воплощается в поиске объектов любви и заботы, для кого-то значимыми экзистенциальными концептами становятся жертвенность, вина, поиски истины, духовная чистота и т. д., образующие центральные мотивы повествований о себе.

Выделяя экзистенциальные модусы, ключевые темы индивидуального существования («жизнь есть постоянная утрата», «жизнь есть страдание», «жизнь есть приключение» и т. д.), мы обратили внимание на тот факт, что, строя жизненные сценарии, планируя определённые достижения и т. д., человек часто исходит из того, что, хотя жизнь и многопланова, в ней есть самый главный, определяющий вопрос, решаемый им совершенно определённым образом.

В этой точке биографирования соприкасаются конкретный жизненный опыт, вера в судьбу, вопросы неизбежности и неисправимости выбора, отношение к случайностям (Мертон, 2006; Сапогова, 2013). Здесь, как думается, могут совершаться те самые процессы «самопрограммирования», которые создают незыблемые внутренние установки, мешающие полноценному личностному развитию, переживанию свободы, жизнетворчеству, а также иррациональную веру в то, что в жизни, «несмотря ни на что, всё будет складываться именно так». Получая очередное «как бы подтверждение» этой установки, респондент сам внутренне усиливает её склонностью интерпретировать каждое событие своей жизни определённым образом, ограничивая собственную активность. Ниже мы приводим примеры фрагментов автобиографий, иллюстрирующих это.

«Не могу назвать себя счастливым человеком. Как раз наоборот, я – несчастливый талисман для всех, кто оказывается со мной рядом. Всё в жизни свершалось так, что из-за меня близкие всегда оказывалась в проигрыше. Вот, смотрите. Мать рассказывала, что они с отцом познакомились и поженились, когда оба работали на севере. Когда решили завести ребёнка, мать очень хотела рожать летом, но получилось так, что я родилась в самую что ни на есть зиму – 23 января. Родители рассчитывали, что помогать им в первые полгода приедет моя бабушка, но внезапно заболел и умер дед, и мать сама поехала со мной к себе на родину в Краснодарский край. Пока мать нянчилась со мной и выхаживала бабушку, отца пригрела под крылом другая женщина, эта связь оказалась неожиданно крепкой, длилась несколько лет, у отца там родилось двое мальчиков-близнецов, что в конечном итоге привело родителей к разводу. Мать, конечно, никогда этого не говорила, но мы с бабушкой всегда чувствовали себя виноватыми в родительском разводе, потому что отца она любила и больше замуж не вышла, хотя мужчины на неё заглядывались. Я росла болезненным ребёнком, которого буквально преследовали разные хвори и травмы – откроют форточку, я простужусь, выйду на улицу – поскользнусь и что-нибудь вывихну или сломаю, в саду всех детей угостят пирожками – “Маруся отравилась”… Детство мне вспоминается как бесконечный постельный режим, в не как игры, прогулки, детские праздники… Из-за моих проблем мать всё время сидела на бюллетенях и не смогла сделать никакой карьеры, хотя, как я теперь понимаю, была неплохим специалистом. Когда пришло время идти в школу, выяснилось, что никаких особых способностей к учебе у меня нет. Училась я средне, но и это “средне” давалось большим напряжением не столько даже моих, сколько материнских усилий. Школьные годы для меня – это тягостное до зевоты сидение с матерью по вечерам и заучивание “материала”. Матери удалось даже записать меня в музыкальную школу, но через два года ввиду глубокой бесталанности пришлось меня оттуда забрать. Никакие школьные предметы не давались мне легко, хотя я старалась – не хотелось расстраивать мать. В старших классах она нанимала мне репетиторов по физике и математике, по химии, по английскому, а для этого ей приходилось подрабатывать – она хорошо вязала, брала заказы, подрядилась мыть наш подъезд, получая за это, как сейчас помню, с каждой квартиры в месяц по 20 копеек. Выучила она вязать и меня, и мне это даже нравилось. Наша бордер-колли Лолита до старости была источником собачьей шерсти, из которой мы вязали на продажу пояса “от ревматизма”. В институт я, естественно, несмотря на материнские усилия, не поступила, пошла работать. И тут меня настигла большая любовь, не принесшая мне ничего, кроме сына Юры. Бабушка наша к тому времени умерла, и мы остались с мамой вдвоём воспитывать Юру, потому что ни о каких алиментах или женитьбе и речь даже не шла, хотя мать ходила в ту семью, уговаривала моего парня и его родителей жениться. Через несколько лет, когда Юрочка уже был в подготовительной группе, я встретила Андрея и, хотя мать была против (он был дважды разведён), мы расписались. До сих пор чувствую свою вину перед матерью – она уговаривала меня не приводить его в дом, не прописывать, но мне так хотелось простого женского счастья, нормальной жизни… Она, как всегда, оказалась права, его через несколько лет посадили, и у нас описали практически всё имущество. Дом забрали по суду и, фактически, мы втроём оказались бы на улице, если бы от деда у матери не оставалась двухкомнатная квартира в Краснодаре, в которой уже давно жила её троюродная сестра с семьёй. Пришлось нам перебираться туда, рассорившись с родственниками. А тут ещё выяснилось, что я снова беременна. Младшему сыну Игорю поставили тяжёлый диагноз – синдром Дауна, и я повесила матери на шею ещё и инвалида. Мать ни в чём меня не упрекала, наоборот, жалела, ровно относилась к обоим внукам, помогала, чем могла, но я и сама чувствовала, что такая жизнь ей в тягость, она много болела, с трудом тянула весь воз, поскольку мне надо было работать. А мне казалось в те годы, что все беды обрушились на мою несчастную голову, я всех винила в своих несчастьях, в том числе и мать. Стыдно вспомнить, чего я только ей не говорила, как не обижала. Несмотря на то, что с Андреем я развелась, когда его посадили, после заключения он всё равно стал к нам наведываться под предлогом “сына, свою кровиночку, повидать”, хотя помогать мне с Игорем и не собирался, нигде не работал, наоборот, понемножку тянул из меня деньги, да и подворовывать не гнушался. Мать его старалась не пускать, так он, пьяный, скандалил, соседи стали на нас жаловаться, приезжала милиция. Мать всё это очень тяжело переживала, стеснялась, что всё это происходит, что все это видят и осуждают нас и в глаза и за глаза. Только через пару лет я узнала, что в тюрьме мой бывший пристрастился к наркотикам, и, что самое ужасное, он и Юру стал к ним приваживать. А у подростков всё это быстро происходит… Очень быстро муж снова сел, а мы бросились лечить Юру, пока дело не зашло совсем уж далеко. Лечили его в известной наркологической клинике, она из нас и высосала последние деньги – дедову квартиру разменяли, однокомнатную продали, сами остались в комнате с подселением, а все деньги ушли на лечение. Игоря пришлось отдать на попечение государства, мы его навещали раз в месяц. Мать, сломавшись под гнётом всех невзгод, умерла. Без неё мне стало ещё трудней. Но потом Юра закончил училище, пошёл работать на железную дорогу, потом и меня взяли туда проводницей. И только жизнь вошла в какую-то ровную колею, как внезапно объявился мой отец – законченный алкоголик с кучей болезней. Выяснилось, что со своей второй семьёй он уже давно не живёт, выгнали они его, как стал попивать и его уволили с работы. Фактически, он стал бомжем и, уж не знаю, каким ветром, но почему-то его к нам принесло. Делать было нечего – мы с Юрой его приютили – в память о матери. Я думаю, она его до конца жизни любила, хотя гордая была, даже алиментов не принимала. Так вот и стали жить втроём в нашей комнатке с подселением – Юра, я и дед. Сначала было очень тяжело привыкать друг к другу, но с годами дед оправился, работает сторожем в гаражном кооперативе, понемножку слесарит, помогает соседям – руки у него золотые, спрос на его работу есть всегда. В последние годы он почти не пьёт. А Юрочка уже взрослый, женат, и мы по уговору с ним никогда не вспоминаем и никому не рассказываем про те годы. Тем более, что он с того случая ни капли алкоголя, не то что наркотики, в рот не берёт, не курит даже – и деду не даёт. И Света, жена его, ничего про нашу тогдашнюю горемычную жизнь не знает. Когда умерла соседка, мы выкупили её комнаты, слава Богу, родственники её оказались жалостливыми и порядочными, мы им долго деньги отдавали, но они нас не гнобили – цену не завышали, прямо сейчас денег не требовали, процентов не ставили. Мир не без добрых людей, это я поняла. Так у нас снова появилась своя квартира. Потом внуки родились… И вот уже, считай, жизнь прожита, а что я в той жизни видела? И мать свою и жизнь её тяжёлую я забыть не могу. Камень у меня на сердце, что жизнь ей я своими дурацкими поступками загубила. Я часто думаю вот о чём: Господь ведь предназначал ей совсем другую жизнь, она умная была, талантливая, работящая, совестливая, с принципами. И именно из-за меня всё у неё ломалось – только она наладит, залатает нашу жизнь, я ей новый сюрприз преподнесу! Ничего-то она из-за меня хорошего в жизни не знала. Такой грех на мне, и как замолить его – не знаю. Потому, наверное, деда-то я тогда и приютила, в память о ней – она-то его любила и тоже, наверное, не бросила бы в беде… Как и меня…» (Мария Ф., 51 год).

«Я считаю, что я ничем не хуже многих, даже лучше, но почему-то у других всё легко получается, а у меня жизнь складывается через пень-колоду, если вообще можно говорить, что она складывается. Началось всё с того, что школу я закончила с пятёрочным аттестатом, но в университет на юридический не поступила. Меня срезали на истории, а в апелляции отказали, хотя, я уверена, что причина – вовсе не в моих экзаменационных результатах, я же видела и до сих пор помню, как спрашивали одних и как допрашивали и “валили” на экзамене других, в том числе и меня. Тогда процветал блат при поступлении, а у моих родителей никаких связей не было, как, впрочем, и денег. Я пробовала искать справедливость, но ни к чему это не привело. В общем, поступила я только с третьего раза, а пока работала секретарём в нашем суде, набралась всякого опыта, повзрослела. Поэтому, наверное, и училась потом хорошо, очень дорожила тем, что поступила, да и учиться нравилось. Где-то на третьем курсе осознала важность красного диплома и стала специально на него “работать”, но на государственном экзамене я не получила ожидаемой пятёрки и, хотя дипломную работу защитила на “отлично”, красного диплома не получила. И вместо того, чтобы быть оставленной в аспирантуре, как планировалось, я поехала на малую родину по распределению, в то время как в аспирантуре остались те, кто, как мне казалось, ничего особенного из себя не представлял в научном плане. Помню, что было мне тогда до слёз обидно. Было чувство, что меня вытесняют с арены, на которую лезут все, кому ни лень – мне даже не давали шанса бороться за своё существование, меня просто смывали… Отработала я в том же суде по распределению три года, вышла замуж за своего коллегу, родила сына. А потом появилась возможность, и я смогла перейти на работу в наш вуз, там как раз открыли специальность. Ещё через два года с огромным трудом выходила себе место в аспирантуре, тогда это было очень трудно, но моё место в самый последний момент было отдано дочери заведующего кафедрой, только-только закончившей вуз. Я была просто в отчаянии – моё место, в добывание которого я вложила столько сил, так легко было отдано другому! И никто и не подумал меня защитить, помочь мне, все вели себя так, как будто так и надо! Я не знала, что мне делать – со мной в который раз обошлись несправедливо, а защиты искать было не у кого. И от отчаяния я решила со своей практический готовой диссертацией поехать на кафедру, где должна была учиться в аспирантуре. Там меня взяли на год соискателем, чтобы я защитилась. Как далась мне защита, каким путём я этого добилась и чего мне это стоило, я рассказывать не стану. Скажу только, что от всей этой грязи мне всегда хотелось хорошенько отмыться, что я и делала в самом буквальном смысле слова. Это позволяло мне не удивляться, в какие “люди в Голливуде” выбились те, кто учился на моём курсе еле-еле на тройки, заваливал все сессии… А сейчас именно они решали мою судьбу, да что там мою… Вот ведь ирония судьбы! И последние станут первыми! Неужели в мире вовсе нет справедливости? И каждому воздаётся не по делам его? Видимо, в моём мире её нет. Вот тогда я, пожалуй, впервые всерьёз задумалась, что в жизни куда как эффективнее какие-то непрямые пути. Не думайте, что я такая уж наивная была. Просто до какого-то времени мне казалось, что есть – кривые пути, но можно и прямыми достигать необходимых целей. Хоть и с трудом, но у меня это получалось, но сейчас по всему выходило, что прямыми путями и ходить-то как-то глупо: если всё делаешь правильно, по совести, ты – на обочине жизни, а если нарушаешь всё, что можно, ловчишь, выгадываешь, подличаешь, то ты – на коне! Претило мне всё это, если честно сказать. Защитив диссертацию, я нашла себе место в Москве, куда меня бы охотно взяли, поскольку у меня уже был хороший юридический опыт, и моя диссертация имела резонанс. Казалось бы, наконец-то мне повезло! И тут человек, с которым, как я считала, я по жизни уже рассчиталась, перекрыл мне кислород, дал мне плохую рекомендацию. Я не понимала. Почему. А потом выяснилось, что на это место – вот уж поистине, я снова встала на те же грабли, – он порекомендовал свою новую протеже. И я снова оказалась у разбитого корыта. Вот и скажите – почему, за что? Я снова вернулась в свой город, в тот же вуз. Стала писать докторскую, набрала хороший материал, но тут мужу подвернулась возможность занять хорошую должность, но для этого желательно было иметь ученую степень. Надо было всё сделать быстро, и я, верная жена, отдала ему все свои материалы и помогла написать диссертацию. Он очень быстро защитился, получил свой пост и… мы расстались. Я снова почувствовала, что я в очередной раз оказалась средством для того, чтобы люди достигали своих целей и выбрасывали меня, как использованный носовой платок. Я думала, это меня окончательно сломает, мне надоело в очередной раз быть обманутой, я ненавидела предавшего меня неблагодарного мужа, я ненавидела себя, что в очередной раз поступила, как правильная дура. Получается, что все играют по одним правилам, а ты – по другим, и твоя правильность, верность, порядочность, благородство – только препятствие в этой жизни. Но я-то другой уже не могу стать! В общем, в очередной раз собрала себя в кучку и два года назад защитила докторскую. И что? Тут же на кафедре начались интриги, конфликты, перешептывания… даже вспоминать не хочется! Заведующий решил, что я его подсиживаю, видимо, по себе мерил, и начал на меня тихие гонения. В общем, плюнула я на всю эту местечковую грязь и уехала на другой конец страны… В который раз начинаю жизнь с чистого листа» (Наталья Т., 49 лет).

Каждая из упомянутых точек представляет собой событийную канву, которая может быть амплифицирована – насыщена личными воспоминаниями, эмоциями и идеями человека и достроена до той структуры, которая на данный момент рассказывания ему потребна. Биографический текст содержит достаточное количество и других элементов, которые принципиально могут быть амплифицированы. Тем не менее, бóльшая их часть сохраняется в «хроникальной» форме для того, чтобы биография не утратила достоверность, сохранила свою событийную и временную канву и не превратилась в абсолютный вымысел.

За счёт смысловой амплификации, беллетризации и нарратизации биографического текста исследователь чаще всего имеет дело с некими версиями самого себя, реконструированными респондентами, фактически, с частичными автофикциями («autofiction» – понятие, введенное французским писателем С. Дубровски) в которых отражается человеческое «Я» «как образ, в котором, по выражению Мальро, отражается наше неповторимое искажение мира» (цит. по: Гречаная, 2003, с. 343, выделено нами – Е.С.), а также фантазмы, которые биографический текст активно создаёт.

Когда-то М. М. Бахтин заметил, что то, с чем «работает» сознание, это – отдельные «моменты мира», и человеческая жизнь как таковая может быть осознана лишь через отдельные случаи, эпизоды, происшествия. Некоторые из них, будучи пропущенными через его собственную «наличность» (существование «здесь-и-теперь») и «софийность» (умопостигаемую сущность) (Бахтин, 1979, с. 120), образуют цепочку значимых событий и становятся опорными точками для построения внутренней самоконцепции, отвечающей на предельные вопросы «Что есть моя жизнь?», «Что есть Я?», «Зачем я делаю то, что делаю в жизни?». С их помощью любой человек выстраивает базовую парадигму себя, творит собственную экзистенциальную магистраль, образованную отношениями «Я-Я», «Я-Другие», «Я-Мир». Они же во многом определяют особенности его мировосприятия и позволяют ему создать собственный «миф о жизни», который необходим, чтобы чувствовать себя адаптированным и укоренённым в своих хронотопах, и который будет транслироваться в качестве опыта другим.

Обсуждая событийные формы самообъективации субъекта в личных историях, мы выделили целый ряд происшествий, которым индивидуальное сознание может придавать статус событий. Они обычно составляют содержание биографических и квазибиографических (заимствованных или выдуманных полностью или частично, но семантически соотносимых со своей жизнью и включенных в «каноническое» жизнеописание) историй, рассказываемых субъектом о себе, и позволяют ему сохранять стабильность идентичности в изменчивом мире, позиционировать себя (реально или символически) в различные социокультурные подсистемы (например, «Я как любитель современного искусства», «Я как читатель», «Я как член правозащитной организации», «Я как профессионал» и пр.).

Поскольку эти личные истории строятся во внутреннем пространстве диалогичности, интересно, что созданные с разных позиций «Я» и для разных повествовательных ситуаций, они часто имеют разные семантические акценты и даже разные содержательные характеристики в зависимости от актуализируемых функций – самосовершенствования «Я», самоуправления, проникновения в собственную суть и пр. (Батори, Бак, Олеш, Пучальска-Василь, 2010, с. 17, 27). Иными словами, они могут быть трансформированы как просто в жизненный, так и в экзистенциальный опыт.

По мере движения автобиографического нарратива по жизненной шкале это разнообразие может нарастать, поскольку при взрослении вступают в силу многочисленные варианты отклонений от нормативного течения жизни.

К ним можно отнести (Третьяков, 2004):

1) ненасильственное радикальное сокращение всей жизни или её больших фрагментов: например, ранняя немощь, инвалидность, травма, тяжёлая болезнь, или ранняя смерть, отсутствие семьи и/ или детей, наличие работы только ради заработка, а не для самоактуализации и удовлетворения и т. д.;

2) насильственное радикальное сокращение жизни или её частей в результате преступных действий, военных конфликтов, природных и техногенных катастроф и т. д.;

3) умножение этапов жизненного цикла: наличие нескольких браков, многократная смена работы или рода занятий, мечущиеся «поиски себя», дауншифтинг и т. п.;

4) деформация целостного течения жизни в результате социальных катаклизмов (революций, социальных трансформаций и пр.), радикальной смены привычного способа жизни или места жительства;

5) социальный «лифтинг» – внезапное везение, достижение успеха, резкое повышение уровня жизни, расширение социальных возможностей, самооценки и пр.;

6) социальное падение в результате масштабной неудачи, неуспеха, утраты собственности, неоправдавшихся надежд, разочарование в своих способностях и возможностях, «выгорание»;

7) преодоление препятствий: жизнь осуществляется в задуманном личностью направлении, но всё достигнутое даётся ей таким большим трудом и напряжением, что требует существования на пределе своих возможностей; перенапряжение рождает сомнения в правильности выбранного пути и попытки скорректировать его;

8) появление внутренних микроциклов в целостном течении жизни (наступание «на одни и те же грабли») – многократное «повторение» отдельных жизненных эпизодов, как правило, с неудачным исходом (неудачные влюблённости, неправильные выборы работы, друзей, профессии, совершение одних и тех же экзистенциальных ошибок и пр.), после которых субъекту надо возвращаться в исходную точку и начинать жить с начала, «с чистого листа»;

9) захваченность жизни «не своими» целями: несовпадение внешнего и внутреннего в личности, ведущее к сильной фрустрации, стрессу, лиминальности (внешнее благополучие при глубокой внутренней неудовлетворенности: например, престижная, но не приносящая удовлетворения работа или должность, супружество без любви и т. п.);

10) сверхисполненность жизни: достижение «абсолютного» социального первенства в чём-то (социальной славе, накоплении капитала, власти, профессиональной сфере и т. п.), влекущее за собой утрату подлинных желаний достигать, преодолевать, стремиться, а также к «самообожествлению», стабилизации и абсолютизации своей жизни («жизнь удалась – чего ещё желать?»). Именно в рамках таких событийных «отклонений» образуется комплекс уникальных автографем, которые становятся смысловыми центрами индивидуальной биографии.

Среди событий, становящихся содержанием экзистенциального опыта, мы ранее выделили «развилки»/«выборы», «пик-переживания», «встречи»/«персонажи», «нарративные/культурные константы», «жизненные уроки», «модели»/«стилизации», «судьбоносные вопросы», «испытания»/«кризисы» и т. д. Среди них особое место занимают и особый психологический ценз имеют те, которые мы, используя термины аристотелевой «Поэтики», обозначили как перипетии и хамартии.

Перипетия – это внезапная перемена в жизни, крутой её поворот, неожиданное осложнение, трудно преодолимое обстоятельство, а хамартия – внезапно проявившийся трагический изъян характера, из-за которого человек единомоментно совершает роковую, непоправимую ошибку, коренным образом меняющую и надолго, если не навсегда, осложняющую его жизнь.

Оба термина были предложены Аристотелем для анализа греческой трагедии наряду с анагноризисом, катастрофой, катарсисом и др. (Аристотель, 1998) и сегодня уже практически не используются в гуманитарной лексике, тем более – в научно-психологических дискурсах. Тем не менее, за ними, на наш взгляд, скрываются существенные для понимания внутренних закономерностей жизненного пути и анализа семантики жизнеописаний феномены. Поэтому, вполне осознавая метафорический характер данных концептов, мы попытаемся наполнить их современным психологическим содержанием и предложить в данной статье нашу интерпретацию.

По характеру своей соотнесённости с личностью и перипетии и хамартии принципиально могут становиться фрагментами экзистенциального опыта, но если перипетии свойственны любой жизни и присутствуют в любом биографическом нарративе, то хамартии являются, скорее, трагическим исключением из привычных жизненных логик и не так уж часто рассказываются внешним слушателям. Природа обоих феноменов связана с разрушением «нашей иллюзорной уверенности в том, что мы контролируем нашу жизнь и можем предвидеть ход событий» (Волкан, Зинтл, 2007, с. 27).

И то и другое происходит, случается на «границе» внутреннего и внешнего, личностного и социального, но, метафорически выражаясь, перипетии лежат по ту сторону этой «границы» – на стороне внешних обстоятельств, в которые субъект несчастливым образом попадает (в современных дискурсах повседневности и в литературе жанра фэнтези образовался и закрепился даже специфический термин – «попаданцы»), а хамартии – на стороне субъекта и связаны с его собственной личностью, ошибочной активностью, неверно выбранными стратегемами, неоправданным бездействием и пр. Перипетии принципиально преодолимы: они осложняют, но не нарушают, не сбивают коренным образом привычный ход жизни субъекта. По отношению к ним вполне уместно привести расхожую цитату из Ф. Ницше: «Что не убивает меня, то делает меня сильнее» (Ницше, 1990, с. 558). Хамартия же прерывает привычное жизнеосуществление, имеет необратимый характер, навсегда лишая субъекта хтонической радости существования, разрушая его «телеологическое намерение стать самим собой» (Холлис, 2009, с. 25) и не давая ему возможности быть аутентичным – таким, как он себя задумывал и воплощал до неё.

Попасть в перипетию – ситуация, хорошо знакомая каждому человеку. В рассказах наших респондентов это ситуации потери багажа в аэропортах; утраты или кражи документов; сюжеты застревания в лифте, транспорте, приведшие к опозданиям и счастливым избеганиям несчастного случая; переезды семьи с места на место в поисках лучшей доли; выигрыш в лотерею с потерей или дарением выигрышного билета; картёжные выигрыши и проигрыши, временно приводящие к богатству или обнищанию; счастливые и своевременные находки вещей и денег, а также животных, которые остаются в семье; истории о том, как рассказчик заблудился в незнакомом городе; отставания от поезда в чужих городах; многотрудный ремонт из-за беспечных соседей сверху; расставания, приводящие к неоднократным встречам в жизни, ожидания друг друга в течение всей жизни; спасения, обманы, подделки, неожиданные подсказки, обретения друзей и любимых, движение «через тернии к звёздам» в профессиональной или любовной сферах… Сюжеты перипетий можно множить и множить, они чрезвычайно разнообразны.

Как легко заметить, перипетии соотносятся с неожиданными жизненными поворотами, затрудняющими на некоторое время привычное жизнеосуществление и разнообразящими последующее восприятие жизни. Метафорически перипетия описывает ситуацию, когда субъект, двигаясь к чему-то одному, неожиданно попадает в нечто совершенно другое, чего раньше для себя и вообразить не мог (перипетия – это всегда «вдруг»): шёл к счастью – попал в несчастье; был невезучим и несчастливым – и вдруг обрёл радость жизни и перспективу для развития и т. п. Между тем и другим лежит обретение нового опыта, информация для развития, подлежащая экзистенциальному оцениванию.

Этот опыт нельзя миновать или не заметить, поскольку перипетия на время бросает субъекта в когнитивные, ценностные, эмоциональные крайности. Сам Аристотель определял перипетию как момент ситуативного превращения действия, переживания в свою противоположность (Аристотель, 1998, с. 1079–1080), после чего человек, претерпевший её, открывает для себя принципиально другие возможности понимания ситуации, стратегии поведения, может изменить концепты мировосприятия, получает новый импульс к развитию и тем самым совершенствует свои способы жить.

В содержании перипетии обязательно присутствует переживание, резко сменяющееся на свою противоположность: испугался – рассмеялся, разгневался – обрадовался, насторожился – расслабился, имел добрые намерения – разозлился, страдал от безверия – вознёсся к благодати, лгал – стал совестливым, столкнулся с опасностью – счастливо спасся, имел успех – пережил неудачу, отчаялся – обнадёжился и т. п. В перипетии сталкиваются крайности максимальной амплитуды, призванные маркировать, обозначить определённый пункт на карте опыта, благодаря чему жизнь и рассказ о ней обретают свою форму (Митта, 1999).

На языке современной психологии речь идёт о функциональном происшествии, нарушающем симультанный характер привычного жизнеосуществления, делающем дискретными, узловыми некоторые его точки. Перипетии отделяют спокойные равномерные отрезки жизни друг от друга, становясь своеобразными «точками отсчёта», делениями для членения жизни на смысловые эпизоды, имеющие названия.

Тем не менее перипетии обычно не способны коренным образом изменить жизненную магистраль, они лишь вносят разнообразие, вариативность в повседневные, но не в самые главные, соотносимые с аутентичностью, аспекты жизненного пути человека. В этом плане интересен фрагмент интервью кинорежиссёра А. Митты с композитором А. Шнитке. Говоря о сходстве внешних и внутренних перипетий, А. Шнитке заметил их схожесть: как и течению жизни, человеческой душе свойственно испытывать внезапную кардинальную «смену воодушевления и уныния, творческой активности и пассивности» (там же, с. 104).

Это, как пишет А. Митта, открыло перед ним почти экзистенциальную тему: «почему иногда я мгновенно нахожу ответы на все вопросы, и вдруг эта способность покидает меня, и я оказываюсь в беспомощной растерянности. Иногда эта растерянность возникает внутри одного сочинения. Однажды в своей жизни я два года провел в бесплодных попытках закончить начатое сочинение. И перебрал десятки вариантов. Они дали жизнь другим сочинениям, но были бесплодны для главного» (там же, с. 105). Видимо, эта аналогия применима к перипетиям: они могут стимулировать новые импульсы развития в частных аспектах жизнеосуществления (поведении, мышлении, привычках и пр.), но не затрагивают сущностные глубины «самости». Как бы они эмоционально не затрагивали человека, какими бы масштабными ему не казались, они носят преходящий характер, не заставляя пересматривать ни пройденный путь, ни собственные характеристики.

Перипетии – повороты, переломы привычного жизнеосуществления, в которые личность оказывается вовлеченной, но в которых от её собственных качеств мало что зависит, поскольку она лишена в них свободы действий и прямого выбора (Sierotwiński, 1970; von Wilpert, 1989). Попадание в перипетию требует даже не столько личностного, сколько полевого (в терминах К. Левина) поведения, когда сама ситуация диктует способ действий и выхода из неё. Личность не по собственной воле входит в эти обстоятельства – они ей даны без выбора, навязаны, противопоставлены, и она их «сквозным образом» проживает, после чего подвергает ментальной обработке и ассимилирует, сопоставляя с восприятием себя и своего жизненного пути.

По своему психологическому содержанию перипетии, конечно, сопоставимы с жизненными кризисами, фрустрациями, лиминальными ситуациями (Сапогова, 2010, 2013), требующими индивидуального преодоления проблемных обстоятельств, с которыми человек не сталкивался в прошлом опыте и для которых у него нет «наработанных» моделей поведения. После «спасения» личность получает доступ к более сложному, дифференцированному, полифоничному, обогащённому восприятию жизни, находит некий новый способ поведения или конструирует механизм избегания определённых жизненных ситуаций. Здесь часто срабатывает механизм подражания, поскольку человек может учиться на ошибках других.

Нечто воспринимается как жизненная перипетия, если переживаемые события создают потенциальную угрозу удовлетворению значимых или актуальных потребностей и создают проблему, от которой личность не может уйти, но не может и справиться с ней в обозримое время привычными способами (Yacobson,1974). Любая перипетия – ситуативное, ограниченное во времени жизни явление, часто не воспринимаемое как имеющее личный характер. Их наступление ненормативно, неожиданно, часто стрессогенно, обычно воспринимается как требующее «экстремальных», непривычных и даже отвергаемых личностью действий, преодоления «полного опасности шанса» (Л. Ф. Брюдаль).

В этом плане перипетия обладает характеристиками «сгущённого обретения опыта», необходимостью интенсивно и очень быстро «обогатиться» им, воспользовавшись ею как пространством роста, изменения. Впоследствии человек иногда не может даже дать однозначную оценку пережитым обстоятельствам, осознавая их как неожиданно обрушившийся новый опыт, потребовавший мгновенного реагирования. Но почти всегда он может дать характеристику себя, пережившего подобные обстоятельства и извлекшего из них некий опыт.

Тем не менее, перипетия – это не системный жизненный кризис в полном смысле слова в силу того, что она редко имеет интегральный характер, свойственный кризисам, и далеко не всегда вовлекает в своё переживание и преодоление все стороны и ресурсы личности, все характеристики её «живого бытия» (Р. Мэй). Это больше свойственно хамартиям, коренным образом меняющим последующий контекст всей целостной жизни человека (содержания его жизненного мира, смыслообретений и смыслоутрат, самодетерминации, рефлексии, целеполагания, самопроектирования, структурирования и нарратизации опыта и пр.).

Будучи принципиально преодолимыми, перипетии вносят в жизнь разнообразие, оттачивают жизнестойкость и лишают субъекта определённых инфантильных иллюзий относительно однозначности и надёжности мироустройства. Каждая из них – как новая нить, вплетаемая в биографическую основу и создающая своеобразный «экзистенциальный меланж», в результате которого жизнь начинает восприниматься более многовариантно, полифонично и сложно. По крайней мере, из неё исчезает первичная однозначность восприятия, и происшествия в ней начинают рассматриваться как имеющие множество причин, форм воплощения и далеко идущих экзистенциальных последствий.

Следуя логике аристотелевых определений, необходимо упомянуть и о том, что перипетии могут быть не только с драматическим, но и со счастливым исходом. В качестве примеров можно привести следующие сюжеты, вариации которых часто рассказывают респонденты: люди счастливым образом знакомятся, застряв в лифте, и дело заканчивается браком; кто-то кого-то сбивает на автомобиле, но в результате история имеет счастливый конец; опоздав на самолёт и претерпев дорожные мытарства, чтобы попасть в нужное место вовремя, человек узнаёт, что избежал катастрофы; попав на больничную койку в результате несчастного случая, почти лишившего надежды на будущее, некто обретает надёжного друга, помогающего ему заново и более истинно определиться в жизни; не поступив в один вуз, юный некто поступает в другой и, претерпев разочарования, осознаёт своё истинное жизненное предназначение и т. д. Таких историй довольно много, хотя респонденты не всегда относят их к перипетиям в полном смысле слова.

Из-за перечисленных характеристик перипетии часто и вовсе остаются в границах жизненного опыта и забываются, не становясь опытом экзистенциальным. Тем не менее, можно отметить, во-первых, что при накоплении однородных перипетий на определённом отрезке жизни их совокупность и повторяемость могут быть истолкованы личностью как сигнал для смены привычного порядка жизнеосуществления, и тогда возможны самоизменения. Во-вторых, разнообразие перипетий и их влияния на личность даёт жизнь ряду явлений «переходного» между ними и хамартиями порядка. Ниже приведены литературные примеры такого «пограничного» опыта, иллюстрирующие интенсивную работу сознания по его изживанию.

«Роли, оказывающие важнейшее влияние на нашу жизнь, ‹…› это те же роли, которых мы обычно не осознаём. Точно так же мы менее всего отдаём себе отчёт в тех потребностях, которые в первую очередь движут нами. Чтобы стать счастливыми и свободными, нам надо понять, какие роли мы играем, и выявить наши истинные потребности. ‹…› Первым препятствием на этом пути будет наша уверенность, что мы уже всё про себя понимаем, что нам известны мотивы собственных действий, что мы знаем, почему мы испытываем те или иные чувства по отношению к себе и окружающим людям. Для того чтобы продвинуться на нашем пути, необходимо подойти к этому по – новому. Чтобы узнать правду о себе, я должен перестать настаивать на том, что я её уже знаю. Я никогда не сдвину с дороги камень, если не пойму, чем он на самом деле является ‹…› Знаете, что это за камень? Это наше устоявшееся представление о себе. Тот, кем вы себя считаете, удерживает того, кем вы на самом деле являетесь, в темнице, вдали от света, пищи и близких. Тот, кем вы себя считаете, пытается убить того, кто вы есть на самом деле, покуда вы оба живы ‹…› Тот, кем я себя считаю, боится того, кем я являюсь. Боится того, что другие могут про него подумать. Что бы они сделали со мной, если бы узнали, кто я такой в действительности? Лучше перестраховаться! Лучше спрятать настоящего человека, заморить его голодом, похоронить его! ‹…› С чего всё начинается? В какой момент мы раздваиваемся на себя мнимого, занимающего наш ум, и себя настоящего, запертого в темнице, умирающего? Я считаю, что это случается достаточно рано. В моём случае близнецы обосновались во мне прочно к десяти годам. Сейчас я расскажу вам историю ‹…› Однажды я собирался в школу, и моя мама дала мне двадцать долларов, чтобы я по дороге домой купил молока и хлеба. Когда я вышел из школы в три часа, я остановился в кафетерии возле школы, чтобы купить себе колы перед походом в магазин. После уроков там болталось много учеников. Я положил на прилавок двадцатидолларовую купюру, чтобы расплатиться за колу, но не успел продавец её взять, как кто-то из учеников подошёл и увидел её. “Слышь, Меллери, – сказал он. – Откуда у тебя двадцать баксов?”. Это был самый отъявленный забияка в нашем классе, мне было девять, ему одиннадцать – он дважды оставался на второй год, и он был настоящим хулиганом. Мне не то что дружить, даже разговаривать с ним не полагалось. Он часто ввязывался в драки, иногда залезал в чужие дома и что-нибудь крал. Когда он спросил, откуда у меня деньги, я собирался ответить, что мне их дала мама, чтобы купить молоко и хлеб, но я боялся, что он начнёт обзывать меня маменькиным сынком, а хотелось сказать что-нибудь такое, чтобы он впечатлился. И я сказал, что украл их. Он посмотрел на меня с любопытством, и мне это понравилось. Тогда он спросил, у кого я их украл, и я сказал первое, что мне пришло на ум, – у мамы. Он кивнул и отстал от меня. Я испытал некоторое облегчение, хотя в то же время мне было как-то не по себе. Наутро я уже забыл об этом случае. Но неделю спустя он подошёл ко мне в школьном дворе и спросил: “Слышь, Меллери, ну что, сколько ещё денег у матери украл?”. Я ответил, что нисколько. А он спросил: “А чего не стыришь ещё двадцатку?”. Я не знал, что ответить, просто молча уставился на него. А он нехорошо так улыбнулся и сказал: “Стыришь у неё ещё двадцатку и отдашь мне, иначе я расскажу про двадцатку, которую ты украл на той неделе”. Я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног. ‹…› У меня началась паника. Я представил, как он идёт к моей матери и рассказывает, что я украл у неё двадцать долларов. То, что эта ситуация крайне маловероятна – чтобы этот бандюган вообще заговорил с моей мамой – мне тогда не пришло на ум. Я был охвачен страхом, что он ей расскажет, и она ему поверит. Я даже не рассматривал вариант, что ей нужно рассказать правду. И в этом состоянии паники я принял худшее из возможных решений. Я тем же вечером вытащил из кошелька матери двадцатку и отдал ему на следующий день. Разумеется, через неделю он потребовал повторения. И ещё через неделю. И так далее, шесть недель. Пока отец не поймал меня с поличным, когда я задвигал ящик маминой конторки, сжимая в руке двадцать долларов. Я рассказал родителям всю постыдную историю как есть, от начала до конца. Всё стало ещё хуже. Они позвонили нашему пастору, монсеньору Реардону, и повели меня к нему, чтобы я пересказал историю ему. На следующий вечер монсеньор снова позвал нас, и снова, уже в компании мальчишки-вымогателя и его родителей, мне пришлось пересказать всю историю. Но даже этим дело не закончилось. Родители на год лишили меня карманных денег, чтобы возместить украденное. Они стали по-другому ко мне относиться. Вымогатель придумал такую версию истории, в которой он получился эдаким героическим робингудом, а я – крысятником-стукачом. И время от времени он бросал на меня такой хитрый, злобный взгляд, намекавший, что при любом удобном случае он сбросит меня с крыши ‹…› Но я был так увлечен тем, кем являлся он, что совершенно забыл спросить себя, кто же я. Кем же был этот девятилетний мальчишка и почему он поступил как поступил? Мало сказать, что он был напуган. Чего он боялся? И за кого он в тот момент себя принимал? ‹…› Сколько бы я ни вспоминал того мальчишку – себя девятилетнего, – я воспринимал его как жертву. Жертву шантажа, жертву собственного невинного желания нравиться, быть любимым, быть принятым. Ведь ему всего лишь хотелось нравиться этому парню постарше. Он был жертвой жестокости этого мира. Бедный малыш, бедный агнец в зубах у волка. ‹…› Но этот мальчик был кое-кем ещё. Он был лгуном и вором. ‹…› Он солгал, когда его спросили, откуда у него деньги. Он притворился вором, чтобы понравиться тому, кого сам считал вором. А затем, боясь, что мать узнает о его воровстве, решил: лучше и в самом деле стать вором, чем предстать таковым в её глазах. Больше всего его заботило, как его воспринимают другие люди. В свете этого восприятия ему было безразлично, являлся ли он на самом деле лгуном или вором, и он не думал, какие последствия будут у его лжи и кражи для тех, кому он лгал и кого обкрадывал. Это беспокоило его не настолько, чтобы перестать врать и красть. Но беспокоило достаточно, чтобы после каждой новой кражи мучиться угрызениями совести. Достаточно, чтобы ненавидеть себя и мечтать о смерти. ‹…› Вот что я хочу попросить вас сделать. Составьте список людей, которых вы терпеть не можете, людей, на которых вы злитесь, людей, которые чем-то вас обидели, – и спросите себя: как я попал в эту ситуацию? Как я оказался с ним в таких отношениях? Каковы были мои мотивы? Как бы мои действия в той ситуации выглядели со стороны в глазах объективного наблюдателя? Не концентрируйтесь на обидах, которые вам причинили, – мы не ищем виноватых, Мы всю жизнь искали виноватых, и это ни к чему не привело. У нас образовался длинный список людей, ответственных за всё, что в жизни пошло не так. Длинный, бессмысленный список. Главный вопрос в этой истории – это где во всём этом был я? Как я открыл дверь и оказался в этой комнате? Когда мне было девять лет, я открыл эту дверь, солгав, чтобы завоевать симпатию. А вы – как вы её открыли? ‹…› Ужасные вещи происходят с хорошими людьми, такое бывает. Но эти хорошие люди не тратят затем всю свою жизнь на то, чтобы вновь и вновь прокручивать в своей голове несправедливость. Истории, что расстраивают нас сильнее всего и никак не идут из головы, – те, где мы играли роль, в которой не в силах себе признаться. Вот почему длится эта боль: мы отказываемся посмотреть в её корень. Мы не можем освободиться от неё, потому что не видим той точки, где она сцеплена с нами. ‹…› Худшие страдания в жизни причиняют ошибки, в которых мы отказываемся признаться, – наши поступки, настолько не соответствующие нашей истинной сущности, что мы не в силах подумать о них. И мы раздваиваемся, превращаемся в двух человек в одной шкуре, и эти двое друг друга ненавидят. Один – лгун, другой – тот. кто ненавидит лгунов… ‹…› Удивительное дело – прошлое живёт в тебе, незримо и спокойно ожидая момента, чтобы всплыть на поверхность из мнимого небытия. Кажется, что его нет, что оно тебя покинуло. Но затем оно, как феникс, восставший из пепла, вспыхивает внутри со всей яркостью красок, звуков, движений, присущей настоящему» (Вердон, 2011, с. 198–211, 238).

«Когда я открыл для себя Руанду, такой страны не существовало. Во всяком случае, для всего остального мира. Одна из беднейших стран на земле, однако ни войн, ни голода, ни природных катаклизмов – ничего такого, что могло бы привлечь внимание средств массовой информации или подвигло бы продюсеров организовать там рок-концерт.

Я прибыл туда в феврале 1993 года. Всё было уже предопределено. Как умирающий, который не падает только благодаря нервному напряжению, Руанда жила энергией ненависти. Ненависти противостояния этнического меньшинства – тутси, стройных и утончённых, и хуту, приземистых и коренастых, составлявших 90 % населения страны.

Я начал свою гуманитарную миссию на стороне угнетённого народа тутси. По другую сторону баррикады находилось ополчение хуту, вооружённое ружьями, дубинками и мачете. По всей стране они избивали и убивали граждан, сжигали их жилища – всё совершенно безнаказанно. В составе организации «Земля надежды» мы ездили по стране, привозили провизию и медикаменты, но были вынуждены вступать в переговоры перед каждым блокпостом хуту и всё равно приходили слишком поздно. ‹…›

Конец 1993

Улицы Кигали содрогались от сообщений «Свободного телерадиовещания Тысячи Холмов», которое призывало резать «тараканов». Этот вой преследовал меня повсюду, даже в диспансере, где я спал. Он звучал на улицах, в зданиях, вместе с удушливой жарой проникая сквозь трещины в стенах.

1994

Предпосылки геноцида множатся. В страну ввезено 500 000 мачете ‹…› Ничто не может сдержать «Власть хуту» – ни правительство страны, ни ООН, приславшая миротворцев, которые ни во что не вмешиваются ‹…›

Апрель 1994

‹…› Взорвался самолёт президента хуту Жювеналя Хабияримана ‹…› это послужило сигналом к началу резни. «Вы слушаете «Радио Тысячи Холмов». Я уже выкурил с утра косячок. Приветствую парней на баррикадах… Ни один таракан не должен от вас ускользнуть!»

‹…› В Кигали повсюду слышится звук, который я никогда не смогу забыть: звук мачете, которыми с угрозой и упоением скребут по мостовой. Лезвиями чиркают по камням, прежде чем вонзить в тело, а затем окровавленные клинки с визгом выдёргивают из жертвы.

Всех иностранцев эвакуировали, но «Земля надежды» решила остаться. Мы расположились во французско-руандском центре культурного обмена, где размещались французские солдаты. Сюда же приходят и тутси, ища убежища и защиты, но солдаты уже покинули это место, и мне приходится объяснять несчастным, что здесь им никто не поможет и что Бог мёртв.

‹…› У меня перед глазами до сих пор стоят полностью вырезанные посёлки с ручьями крови. Я снова вижу беременных женщин со вспоротыми животами и человеческие зародыши, размазанные по стволам деревьев. Вижу изнасилованных молоденьких девочек – чтобы не подхватить СПИД, выбирали исключительно девственниц. Сначала с ними забавлялись ради удовольствия, затем с помощью палок им внутрь загоняли бутылки, которые потом разбивали во влагалище.

Не могу сказать, когда в первый раз у меня проявились болезненные симптомы. Скорее всего, это случилось в конце мая во время операции по очистке территории, когда сжигали гниющие трупы. А может быть, и позже, когда началась операция «Бирюза» ‹…› Одно несомненно: приступ случился в лагере беженцев, там, где гниение, разложение и болезни продолжили то, что было начато геноцидом.

Сначала отнялась левая рука. Было похоже на инфаркт. Но специалист из «Врачей без границ» вынес свой вердикт: в моём случае симптомы не были вызваны органическими причинами. Другими словами, всё происходило у меня в голове. Меня отправили на родину в Центральную больницу Святой Анны в Париже.

Я не сопротивлялся, я не мог говорить. Мне казалось, я принял кошмар, свыкся с кровью. Они как будто стали частью меня – так человек приспосабливается жить с пулей, застрявшей у него в мозгу. Но я ошибся, пересадка не удалась, и началось отторжение. Оно проявилось в параличе, что было первым признаком депрессии, которая вскоре поглотила меня целиком.

В больнице Святой Анны я пытался молиться. Но каждый раз это кончалось истерикой и рыданиями. Я плакал так, как не плакал никогда в жизни. Целыми днями. Вместе с душевными муками приходило физическое, почти животное успокоение.

Я заменил молитву таблетками, что, как мне казалось, довершило моё разрушение. Моё мировосприятие – это моя вера. Воздействовать на него – значит совершать сделку с совестью, то есть с Богом. Вот только осталась ли во мне вера? Я больше не чувствую в себе никакой убеждённости, никакой сдерживающей силы, никаких барьеров. Достаточно открыть передо мной окно, и я не задумываясь прыгну вниз.

Сентябрь 1994

Изменение курса лечения. Меньше таблеток, больше психоаналитических сеансов, Я, говоривший о своих грехах только священнику, поверявший все свои сомнения только Господу, должен был выворачивать душу наизнанку перед безразличным специалистом, в котором уж точно не было ничего высшего. Даже его молчание было зеркалом, в котором созерцала себя моя совесть. Уже сама идея казалась мне чудовищной, основанной на агностическом упрощённом понимании отчаяния человеческой души.

Ноябрь 1994

Независимо от моей воли и вопреки всему появились признаки улучшения. Паралич отступил, истерики с рыданиями возникали всё реже, стремление к самоубийству утихло. От двадцати таблеток в день я перешёл к пяти и снова мог совершать молитвы, сопровождаемые, правда, невнятным бормотанием и обильным слюноотделением. Антидепрессанты в прямом смысле слова заставляют меня пускать слюни…

Я вновь обрёл путь к Богу и стал удаляться при мысли простить Ему то, чему был свидетелем. Я вспомнил об одной фразе, сказанной моим наставником в Риме: «Истинный секрет веры не в том, чтобы простить, а в том, чтобы просить прощения у мира, такого, какой он есть, за то, что мы не смогли его изменить».

Январь 1995

Возвращение в реальный мир. ‹…› Я был готов заниматься чем угодно, лишь бы быть среди людей. Центр богословского образования в Дроме, зная о моём состоянии, положительно ответил на мой запрос. Я не скрывал своего заболевания.

Меня взяли на должность архивариуса. ‹…› С помощью ежедневной горсти таблеток и визитов к психоаналитику в Монтелимар два раза в неделю я кое-как держусь. Мне удаётся скрывать свою депрессию, которая даже здесь – особенно здесь – вызвала бы неловкость и стеснение.

Иногда припадки возобновляются. Я дёргаюсь, меня сотрясает нервная дрожь. Или наоборот, моё сознание застывает, как погасшая звезда, наступает апатия, и я пальцем не могу пошевелить. Это может продолжаться часами. Я сижу, раздавленный мыслями, которые поглощают меня целиком: смерть, потусторонний мир, неведомое… В такие минуты Бог опять умирает.

Но вот воспоминания никуда не деваются. Несмотря на все предосторожности, очередной приступ всегда застаёт меня врасплох. Как ни стараюсь я держаться подальше от радиоприёмников, телевизоров и любых источников подобных звуков, стоит мне только заслышать помехи в эфире, как я тут же испытываю непереносимую тошноту и спазмы в желудке. «И пусть ни один таракан от вас не скроется!» Я бегу в туалет и вместе с рвотой извергаю из себя всё – желчь, страх, трусость, пытаясь избавиться от них навсегда, но всё заканчивается истерикой и рыданиями.

Ещё один пример. Я попросил разрешения питаться отдельно от других, чтобы не слышать стук приборов, скрежет и лязг металла. Даже звук стула, передвигаемого по паркету, мысленно возвращал меня на улицу Кигали: убийцы свистят и улюлюкают, а во рвах растут горы тел, которые уже невозможно сосчитать… Прежде чем начать корчиться, я испускал крик и приходил в себя уже в медчасти под воздействием транквилизаторов. Лишнее доказательство того, что я не выздоровел и уже никогда полностью не поправлюсь. Пересадка не удалась, однако не было никакой возможности извлечь инородное тело.

Январь 1996

Я ушёл из центра богословия и обосновался в заброшенном монастыре в Верхних Пиринеях. Попытался разобраться в самом себе. Высшее знание. Божественный Глагол. Среди монахов я снова обретал силу, надежду и жизнеспособность. Но лишь до того дня, когда обыденность не стала мне в тягость. После всего, что мне довелось увидеть, невозможно было стоять на коленях и говорить с Небом, зная, что на земле царит ад. Здешние монахи в вопросах души были послушниками. Я пребывал в иных пределах. Я видел истинное лицо человека – с содранной кожей, обнажёнными мышцами и торчащими нервами. Его неумолимую, упрямую ненависть. Его ненасытную страсть к насилию. Человека надо излечить от этого зла, я же ничего не могу сделать, живя здесь в тиши, в отдалении от мира. ‹…›

Сентябрь 1996

Так я присоединился к «Вороньему острову» – поступил в Высшую школу инспекторов полиции в Канн-Эклюз ‹…› По всем предметам я получал высшие баллы ‹…› Никаких проблем. Даже со спортом ‹…› Жизнь аскета и вкус к лишениям сделали из меня грозного противника. К тому же в конце занятий, на стажировке, в боевых условиях в полной мере проявилось моё главное достоинство – чувство улицы. Интуитивное чувство места, инстинкт преследования, понимание психологии преступника… И особенно дар маскировки. ‹…›

Июнь 1998

В возрасте тридцати одного года я закончил Канн – Эклюз – лучшим в своём выпуске. Первое место давало мне преимущество в выборе вакансии. Через несколько дней меня вызвал к себе директор.

– Вы просите направить вас на работу в ОБПС – Отдел по борьбе с проституцией и сутенёрством? ‹…› Это очень своеобразный вид деятельности. Не уверен, что субъектам, с которыми там придётся сталкиваться, нужен полицейский с такими дарованиями, как у вас. ‹…›

– Вы не поняли. Это они мне нужны.

Сентябрь 1998

Я погрузился в пучину порока. ‹…› Среди коллег я слыву трудоголиком и карьеристом. ‹…› Но никто не знает истинной подоплёки моих поступков. Этот первый этап, связанный с похотью, – только один из многих. Первый круг ада. Я хочу узнать зло во всех его проявлениях, чтобы вернее его победить.

Однако окружающие, как всегда, неверно понимают моё душевное состояние. Я счастлив. ‹…›

Моя болезнь так и не прошла. Даже в центре Парижа, на Страсбургском бульваре или на площади Пигаль, я по-прежнему вздрагиваю от невнятного бормотания рации или от скрежета о тротуар сгружаемых ящиков. Но я придумал, как с этим сладить: рассматривая насилие в прошлом сквозь призму насилия в настоящем» (Гранже, 2008, с. 97–108).

Анализ первого текста показывает, что речь идёт о ситуации, в которой темпорально совмещены внезапность перипетии и до сих пор не обнаруживавший себя внутренний изъян самой личности. Неблагоприятная ситуация обнаруживает и вызывает к жизни этот порок личности, оборачиваясь при этом разрушительными последствиями, которые, впрочем, фатально не переворачивают самовосприятие, сохраняя личности шанс при определённых обстоятельствах восстановить эмоциональное благополучие.

Для таких ситуаций, как думается, подходит ещё один греческий термин – инфандис, обозначающий факт, настолько недостойный и компрометирующий, что его невозможно ни обсудить с кем-либо, ни обнародовать – его следует только удерживать в глубинах собственной биографической памяти, чтобы он не «взорвал» привычный и транслируемый другим образ «Я». В отличие от хамартии, инфандис может быть вытеснен в бессознательное и никогда отчётливо не прорываться в семантике личных историй. Хамартия же – всегда продукт закольцованной на одном предмете рефлексии, она всегда факт сознательного фокусирования, никогда не покидающий сознания.

Второй текст демонстрирует переходный характер сложившихся для героя обстоятельств с иной стороны: он иллюстрирует длительность, стереоскопичность и сложность преодоления психологических последствий, к которым привело попадание в перипетию. Растянутое во времени, это преодоление дало начало частным трансформациям моральной, личностной, эмоциональной сфер человека, хотя и не изменило его коренным образом. В данном случае перипетии не за что было «зацепиться» в характере человека и укорениться в нём. Кроме того, этот текст указывает на принципиальную преодолимость последствий попадания в перипетии.

По сравнению с перипетиями и инфандисами, хамартии являют собой более фундаментальное, хотя и значительно более редкое явление семантики личной жизни. Пытаясь разобраться в их психологической природе, обратимся к примерам. Первый – это фрагмент из романа У. Стайрона «Выбор Софи», героиня которого, Софи Завистовская, страшной ценой выжила в Освенциме, собственными руками отдав в газовую камеру дочь Еву, когда гестаповцы поставили её перед нечеловеческим выбором – оставить в живых только одного своего ребёнка из двух. Её жизнь, конечно, физически и даже социально продолжилась, но пережитый ужас, трагическая вина и ужасающая её саму память неизгладимо травмировали личность. Сама жизнь сделалась для неё невозможной: хамартия лишила её не просто счастья, но самой возможности принять то, что вообще может дать человеку жизнь – любовь, радость, творчество, веру в справедливость мироустройства, взаимность… И Софи добровольно уходит из жизни, поскольку иного способа искупления и восстановления исходного бытийного порядка она не видит.

«Название “Освенцим-Аушвиц”, шёпотом проползшее по купе, наполнило её таким страхом, что она едва не потеряла сознание ‹…› В первой половине дня пришла весть об участи, постигшей сотни и сотни евреев из Малькини, которые ехали в передних вагонах. “Всех евреев – в фургоны”, – пришла ‹…› Виктору, записка, которую он громко прочел в полумраке и которую Софи, настолько отупевшая от страха, что она даже забыла утешения ради прижать к себе Яна и Еву, тотчас мысленно перевела для себя: “Всех евреев отправили в газовые камеры” ‹…› Много позже, пытаясь восстановить в памяти эту минуту, Софи пришла к выводу, что, наверное, и сама потеряла сознание, ибо помнила уже только, как полуослепшая от яркого света стояла на платформе с Яном и Евой перед хауптштурмфюрером доктором Фрицем Йемандом фон Нимандом. ‹…› Доктор объявил:

– Одного ребенка можешь оставить при себе.

– Bitte? – Сказала Софи.

– Одного ребенка можешь оставить при себе, – повторил он. – Другого отдай. Которого оставляешь?

– Вы хотите сказать, я должна выбрать?

– Ты же не еврейка, а полька, поэтому тебе дается право выбрать.

Поток её мыслей захлебнулся и остановился. Она почувствовала, как у неё подгибаются колени.

– Я не могу выбрать! Не могу! – Она закричала. О, как отчётливо помнила она свой крик! Истязаемые ангелы никогда не кричали так в аду. – Ich kann nicht wählen! – Кричала она.

Доктор заметил, что привлекает к себе внимание.

– Заткнись! – Приказал он. – Выбирай, и быстро. Выбирай, чёрт бы тебя подрал, или я их обоих отправлю туда. Живо!

Она не могла этому поверить. Она просто не могла поверить, что стоит, не чувствуя боли, обдирая колени, на бетонной платформе, так крепко прижав к себе детей, что казалось, их плоть должна врасти в её плоть, несмотря на разделявшую их одежду. Она не верила – никак не могла поверить, словно лишилась рассудка. ‹…›

– Не заставляйте меня делать выбор, – услышала она собственный молящий шепот, – я не могу выбрать.

– Тогда обоих – туда, – сказал доктор своему помощнику. – Nach links.

– Мама! – Услышала она тоненький, пронзительный голосок Евы, когда, оттолкнув от себя ребёнка, она, пошатываясь, неуклюже поднялась с колен.

– Берите малышку! – Выкрикнула она. – Берите мою дочку!

И тогда помощник доктора – осторожным, мягким жестом, который Софи тщетно будет пытаться забыть, – потянул Еву за руку и повел прочь, к легиону обречённых, дожидавшихся своей судьбы. А перед мысленным взором Софи навсегда остался подёрнутый пеленой образ девочки, которая с мольбой все смотрела и смотрела назад. От крупных обильных солёных слез Софи почти ослепла, и ей не запомнилось выражение лица Евы, за что она до конца своей жизни будет благодарна судьбе. Ибо, если быть до конца честной, в глубине души она сознавала, что не могла бы этого вынести – её и так чуть не до безумия доводило воспоминание о маленькой фигурке, исчезавшей вдали.

– Ева так и ушла, прижимая к себе своего Мишу и свою флейту, – сказала мне Софи, заканчивая рассказ. – И многие годы потом я не могла слышать этих двух слов и не могла произносить их ни на одном языке ‹…›В общем, я понимаю, я не должна считать себя плохой из-за того, что я так сделала. Я теперь вижу: это было – ну, понимаешь – не в моей власти, и всё равно так страшно просыпаться утром и сразу вспоминать об этом и жить с этим. Если прибавить ещё это ко всем моим другим скверным поступкам, становится совсем невыносимо. Просто невыносимо. ‹…›Но я не знаю, – произнесла под конец Софи, глядя па меня сухими глазами ‹…› – Не знаю, что есть лучше: знать, что твой ребёнок умер, даже так очень страшно, или знать, что твой ребёнок жив, но ты никогда, никогда больше его не увидишь? Я не знаю, что лучше. А если бы я сделала выбор, чтобы Ян пошёл… пошёл налево вместо Евы. От этого что-нибудь изменилось бы? – Она помолчала, глядя сквозь ночь на темные берега Виргинии, куда мы держали путь, такой умопомрачительно далёкий во времени и пространстве от преследовавшего её проклятия, от её собственной, даже и в тот момент непостижимой для меня судьбы. – Ничто не изменило бы ничего, – сказала она. Софи не склонна была к театральным жестам, и впервые за все месяцы, что я знал её, она повела себя так странно: приложила руку к груди и пальцами словно приподняла некий покров, обнажая бесконечно истерзанное – насколько это можно представить себе – сердце. – Только вот это, по-моему, изменилось. Оно так настрадалось, что стало каменное» (Стайрон, 1993, с. 630–657).

Следующие два фрагмента, не менее сильные по эмоциональному накалу, – личные истории из нашей консультативной практики (имена респондентов и героев их рассказов изменены).

«То, что я хочу рассказать, случилось давно, в конце 60-х, во время летних школьных каникул. Мне было тогда лет девять-десять, наверное, большой уже мальчишка по тогдашним меркам. Мы жили на окраине областного центра – в таком ленивом, тихом, спокойном предместье, где никогда ничего особенного, и уж тем более криминального, не происходило. Мы, мальчишки, наслаждаясь вольницей, летом целыми днями ватагой носились в лесопосадках, играли на пустырях и свалках, бегали на речку и, несмотря на запреты родителей, совершали вылазки к железной дороге и на трассу.

Мы тогда крепко дружили с двумя ребятами, были просто неразлучной троицей – я, Игоряша и Мишаня. С Мишаней мы даже жили в одном доме, а все трое учились в одном классе. Тем летом вдруг сначала один пацан из соседней школы, а потом другой – из соседнего с нами дома – бесследно исчезли. Ушли из дома гулять, и всё – больше их никто не видел. Никакой надёжной информации, что случилось, у нас, конечно, не было, и слухи начали ходить устрашающие: поговаривали, что в районе действует маньяк, который подстерегает мальчишек по дороге на станцию или на полутёмных аллеях в парковой зоне, что действует банда, похищающая детей для медицинских опытов или чтобы продать их за границу… Кто-то рассказывал, что были свидетели тому, как мальчишек заталкивали в движущийся на медленном ходу автомобиль, который потом скрывался в неизвестном направлении. Это, конечно, пугало. Сразу, как те ребята пропали, милиция стала больше патрулировать район, даже наши отцы по вечерам пару раз ходили в самостийные засады, надеясь поймать преступника, а матери строго запрещали выходить нам одним из дома. Потом, вроде, эти случаи прекратились, и, хотя никого не поймали, всё стало забываться само по себе. Лето шло к концу, и сидеть дома нам было невмоготу. В детстве память короткая, к тому же, эти истории казались не имеющими к нам прямого отношения… Ну, как это обычно бывает – думаешь, что с тобой ничего подобного случиться не может, просто потому что ты – это ты.

И вот однажды, уже на исходе августа, за несколько дней до школы, мы с ребятами играли в прятки. Водить выдалось Игоряше. Поскольку он знал все мои потаённые местечки, я нашёл новое отличное место в кустах акации напротив старых гаражей. Я просидел там довольно долго, когда издалека на дороге увидел Игоряшу. Он был один и шёл, внимательно поглядывая по сторонам, разыскивая меня и надеясь, что я как-нибудь себя выдам. Он был ещё довольно далеко от меня, когда перед ним из проулка выехал автомобиль, серая «Волга». Он остановился рядом с Игоряшей, и мне показалось, что оттуда его о чём-то спросили. Он шагнул поближе… а потом всё произошло очень быстро: я увидел, что распахнулась задняя дверь, оттуда вышел какой-то дядька почему-то с какой-то цветной тряпкой в руке, и Игоряша очень быстро исчез в этой двери. Мне послышался короткий вскрик, дядька, уже без тряпки, снова сел в машину, и она тронулась. Я некоторое время в замешательстве просидел в кустах, наблюдая, как она удаляется, и за эти несколько секунд страшная правда вперемешку с ужасом наваливалась на меня…

Я ведь мог тогда выскочить из кустов, создать шум, мог закричать, позвать на помощь, я мог запомнить номера… Потом, когда всё стало ужасным и однозначным, я мог ещё всё рассказать милиционеру, опрашивающему ребят, которые последними видели Игоряшу… Но я ничего не сделал. Я и сейчас вижу себя, стоящего в одиночестве в мягкой дорожной пыли, и подпрыгивающий на ухабах зад серой «Волги»… Мне даже иногда кажется, что в заднем стекле я видел Игоряшу, его вскинутые руки… Я не сделал ничего. Потом, находясь в каком-то странном ступоре, я, стараясь, чтобы меня никто не видел, задворками побежал домой.

Часа через два ко мне пришёл Мишаня с ужасной новостью о пропаже Игоря, спрашивал, куда я подевался… Они думали, что мы были вместе, и оба пропали… Ну, собственно, так оно и было… Он – пропал, и меня, по крайней мере, такого, каким я был раньше, тоже не стало. Я, как-то даже особо не задумываясь и не готовясь к этому, наврал Мишке, что у меня схватило живот, и, вместо того, чтобы прятаться, я ушёл домой, никому ничего не успев сказать… Не знаю, поверил ли он мне тогда, мы никогда об этом не говорили – ни тогда, ни после, но после этого случая наша “не разлей-вода-дружба” как-то сама собой пошла на убыль, словно Игорь унёс её с собой, словно он и был скрепой наших отношений. Мы стали отдаляться друг от друга. А когда он с родителями переехал на новую квартиру в центр, я испытал странное облегчение, хотя это произошло, наверное, уже года через два после этой истории. Помню, что когда Мишка смотрел на меня, рассказывая об исчезновении Игоря, я испытывал какое-то странное чувство – как зомби, хуже, чем умер. Всё казалось больным, подозрительным, тягучим и неестественным, как в замедленной съёмке. Когда Мишаня всё-таки ушёл, я тихо просидел до прихода родителей, рисуя за столом машинки. Они уже обо всём знали и обсуждали это весь вечер, даже не обращая внимания на то, что я почти не участвую в разговоре… Может быть, мама считала, что я был в шоке от случившегося, ведь пропал мой близкий друг… Думаю, родители никогда не задумывались о моей причастности к тому случаю, они твёрдо верили, что меня там и близко не было и даже подумать не могли, что я мог что-то знать, что могло бы помочь в розысках, и не рассказать об этом. Мама тогда надавала мне кучу запретов. Они, понимаете, считали меня хорошим, порядочным, настоящим… тем, кто не мог бы поступить так трусливо и подло. А я, оказывается, был совсем другим. Я – мог и поступил. И чем дальше в прошлое уходила эта история, тем меньше я мог поделиться ею – и с ними, и с кем бы то ни было ещё. Ни Игоря, ни преступников тогда не нашли. Не помню, но, кажется, и мальчишки больше у нас не пропадали. Я остался безнаказанным, но лучше бы тогда небеса обрушились на меня. Или я бы потерял дар речи.

Я ничего не сказал ни милиционеру, ни родителям, я, как мне кажется, тогда ничего вразумительного и самому себе не сказал… Плохо помню, что было дальше, память сохранила только образ горько и тихо плачущей игоряшиной матери, уронившей голову на руки и вытирающей слёзы скомканным головным платком… У неё такая толстая красивая коса вокруг головы была обёрнута, и она растрепалась… Всю жизнь помню это. Наверное, мы с матерью ходили к ним. Там я особенно остро чувствовал себя предателем, негодяем и… изгоем. Вот кем я и стал – самоизгоем.

До сегодняшнего дня я никому и никогда об этом случае не рассказывал. Но с того момента мне как будто подменили жизнь… Или душу вынули, и я стал пустым изнутри. До того происшествия я был смешливым, дурашливым, непосредственным, дружелюбным парнишкой, верящий в “один за всех, и все – за одного”… А потом для меня как будто началось даже не чёрно-белое, а серое, выцветшее, сумеречное кино, а не продолжилась живая нормальная жизнь… Жил, конечно, но как бы уже не своей жизнью. Не скажу, что ощущал груз на сердце или какие-то особые муки совести… Нет, тут другое… А вот что, я даже сказать затруднюсь… Не жил, а “отбывал жизнь”… как в футляре был или в мешке, где вынужден дышать своими же испарениями. Никого к себе близко подпустить не мог. Не столько боялся, что и его предам, сколько боялся себя открыть. Да, в общем, может, и себя боялся, не верил в свою хорошесть. Не мог до конца доверять самому себе, как будто из меня в любой момент могло вылезти чёрное облако и всё затмить – и разум, и сердце. Мой детский поступок всё время у меня стоял за спиной, как бы я не старался забыть о нём, оправдать себя, объяснить самому себе, ну почему, почему, почему я сделал то, что сделал… Почему? Ну, ведь не сволочь же я последняя? Но это не дало мне быть счастливым, быть самим собой… И я себе всё время открывался с какой-то мерзкой стороны, воспринимая себя всё гаже и гаже. Я даже наказывал себя всей дальнейшей жизнью, не давал себе быть счастливым. Внешне-то это, конечно, никак не проявлялось, вы же видите, до кого я дослужился… По молодости даже хотел покончить с собой, дважды пытался, но не смог. Кишка тонка. Как тогда оказалась тонка, так и потом… Вот она, тяжесть греха. Думаю, никто до конца не понимает, что такое грех, а вот я понимаю…» (Андрей Б., 64 года).

«В моей семье было четверо детей, я – старшая и единственная девочка. Все братья были намного младше меня. Когда родился последний, Хенрикас, мне уже шёл семнадцатый год. Родители часто оставляли меня присматривать за братьями, и всю свою юность я мучилась из-за того, что в то время, когда все мои подружки-ровесницы отправлялись погулять, на танцы или в кино, я могла выбирать лишь между тем, чтобы вовсе никуда не ходить или брать с собой Римантаса, Альгиса или Хенрикаса – и так всю жизнь, по очереди. Братья были моими вечными спутниками, они всегда ошивались где-то поблизости, что бы я не делала, с кем бы я не была. Конечно, я их любила и привыкла ко всему этому, даже мои друзья и ухажёры принимали тот факт, что я почти никогда не бываю одна, но всему же есть предел, и я страстно мечтала уехать из семьи, освободиться от этих обязанностей, выйти замуж и жить самостоятельной жизнью. И, наверное, из-за этого-то однажды и случилось то, что навсегда сломало мне жизнь. После случая, о котором я хочу рассказать, я навсегда осталась одна – сама по себе, как мне тогда и хотелось.

В тот год Хенрикасу исполнилось почти пять лет. Было воскресенье, и мы с моим парнем Яном собрались погулять на взморье. Дело молодое, и наши намерения совершенно не включали в себя Хенрика, за которым мама попросила приглядеть, пока она со старшими съездит в город в универмаг. Кажется, им тогда надо было купить школьную форму к новому учебному году, и с тремя шустрыми мальчишками ей, конечно, было не сладить, хотя Хенрику-то больше хотелось поехать с ними, чем гулять с нами по взморью. Его не взяли, он разобиделся на всех, гулять и вовсе не хотел, но деваться ему было некуда – пришлось пойти с нами.

Стоял август, было тепло, мы были влюблены и, конечно, нам хотелось где-то уединиться. Мы старались отойти от брата подальше, целовались, стараясь, чтобы он не очень-то видел, что мы делаем. Он медленно, увязая в песке, сердито плёлся позади нас, время от времени поднывая, чтобы мы остановились, присели или поиграли с ним… Но ни мне, ни тем более Яну, было не до него. И когда мы дошли до “нашего места”, я дала брату немного мелочи, чтобы он поднялся вверх и купил себе мороженое в маленьком магазине, дав нам возможность хоть сколько-то времени побыть наедине… Раньше мне так не приходилось поступать, но тогда я решила, что ничего особенного не произойдёт, если он поднимется и спустится к нам назад, дав нам возможность хоть сколько-то побыть вдвоём. Я ему строго-настрого наказала купить мороженое и сразу же вернуться к нам, никуда не сворачивая, и ждать нас в условленном месте. Уже тогда мне почему-то показалось, что Хенрик всё понял – ну, что он нам не нужен… и не так уж ему хотелось этого мороженого… Но я была одержима стремлением выпроводить его, и он, грустно покивав мне своей светлой головёнкой и зажав мелочь в кулаке, полез наверх… Не успел он скрыться из виду, как мы упали в объятия друг к другу… В тот момент я, видимо, забыла всё… даже то, о чём нельзя было забывать ни за что на свете…

Когда мы очнулись, я почти сразу поняла, что прошло намного больше времени, чем мне казалось, и уж тем более чем нужно, чтобы купить мороженое и вернуться. Но Хенрика в условленном месте не оказалось. Не было его и нигде поблизости. Он, в принципе, был послушный мальчик, и поначалу я даже не подумала, что с ним могло что-то случиться. Более того, я тогда даже посчитала, что он решил отомстить нам и где-то специально спрятался, чтобы попугать нас. Мы с Яном стали звать его, но безрезультатно. Меня охватила паника, мы стали бегать и искать его, спрашивая редких прохожих, не видели ли они маленького мальчика в коричневой вельветовой курточке… Никогда не забуду ту смесь отчаяния, ненависти к себе, вины, страха, которую я тогда переживала… Не найдя брата, мы вернулись домой, где я, рыдая, рассказала почти всю правду вернувшемуся с работы отцу… Он сразу потащил меня в милицию, чтобы я рассказала, где именно всё произошло… Весь вечер и всю ночь все в округе искали Хенрика на побережье… Это была самая кошмарная ночь в моей жизни, давшая начало череде таких же тяжелых дней и ночей.

Хенрика не нашли, и больше никто никогда его не видел – ни живым, ни мёртвым. Осталась какая-то незаживающая в нас неопределённость: он погиб? утонул? потерялся? был несчастный случай, последствия которого кто-то скрыл? сел на автобус и куда-то уехал? Это – незаживающая рана. Мне до сих пор иногда снятся сны, что он где-то остался жив и внезапно появляется уже взрослым…

С этого дня мне жизнь стала не в жизнь. И дело даже не в том, что изменилось отношение родителей и братьев ко мне. Они-то, наверное, всё же пытались найти хоть какое-то оправдание моему поступку, оставляли мне шанс объяснить… Но мне было бы легче, если бы они отдали меня под суд, и это было бы правильнее… А так что-то всё равно сломалось между нами и никогда уже не было, как прежде… Я стала им чужой, да и вообще – всем чужой, всему человеческому чужой, как нелюдь промеж людей… Я стала чувствовать себя, как будто вокруг меня образовалась какая-то пустота, капсула отчуждения… как будто на мне появилась печать, предупреждающая нормальных людей, что со мной нельзя иметь дело… Я воспринимала себя неприкасаемой… И мне ничего не оставалось, как только принять это, ведь мне не было, не могло найтись никакого оправдания.

С Яном мы, конечно, расстались. Почти как соучастники, не желающие, чтобы их соединило именно преступление и несчастье. И это мне тоже пришлось пережить… но это прошло почти незаметным на фоне тех событий.

Мне казалось, меня “вырезали” из моей семьи и из моей прежней жизни – как ножницами из старых фотографий, и почти сразу же отправили в Ленинград, где дальние родственники помогли устроиться на работу… Я редко приезжала домой, не могла себя пересилить, да мне казалось, что меня больше там и не ждали. Я стала сама себе гетто. И даже сейчас не могу заставить себя поехать в Латвию, ездила только на похороны родителей и брата.

Но… дело было даже не в этом… Это-то всё объяснимо и даже… естественно… Так и должно было со мной быть. Я это приняла. Гораздо хуже оказалось то, что даже там, где меня никто не знал, я сама себе оставалась ненавистной. Меня как подменили, во мне вдруг открылось что-то чуждое, что я даже не подозревала, что во мне может быть. У других людей эти каналы как-то прочно запечатаны, а из меня непредсказуемо может просочиться наружу что-то ужасное…

Я ходила в церковь, я каялась, я стремилась искупить… В первые годы я даже стремилась наказать себя, сделав свою жизнь непереносимой… Особенно я не могла себе простить, что испытывала удовольствие и счастье в то время, когда с братом происходило что-то ужасное.

Я столько раз задавала себе вопрос – как, ну как я могла ради минутной радости в объятиях Яна забыть обо всём? Как это могло случиться со мной? Со мной? Ведь я, несмотря ни на что, всегда очень ответственно относилась ко всему в жизни. Моя жизнь была очень правильной. Обо мне ни я сама, и никто другой не мог такого подумать… Но я сделала это… Что-то во мне ведь сделало это возможным… И я не знаю, что это и боюсь его в себе. И… я запретила себе радоваться, получать удовольствие, я закрыла для себя всё, что раньше мне приносило радость. Судьба мне подменила жизнь, а я подменила себе судьбу, чтобы отомстить… кому? Ей, себе, чему-то во мне, природы чего я не знаю… Да даже и не запретила, просто не могла жить так, как раньше. Как если бы между мной и жизнью поставили стекло. Во мне исчезла какая-то искренность, непосредственность, доверие к себе. Я иногда ощущала себя формой, в которой прячется нечто чуждое, неведомое, враждебное и бесконтрольное.

Скажите, неужели мы настолько себя не знаем? И что-то дурное в нас легко берёт верх над всем нашим хорошим?

Я, конечно, понимаю, что не я первая, не я последняя, кто совершал в жизни неблаговидные поступки, попадал в такие вот постыдные обстоятельства и корил себя за них всю жизнь. С возрастом я худо-бедно научилась с этим жить. Я сама себе кара Божья, раз Бог не наставил меня в нужную минуту и дал свершиться тому, что свершилось» (Маргарита, 58 лет).

Анализ этих редких по эмоциональности и сокровенности свидетельств убеждает, что хамартии по большей части касаются трагического и почти случайного опыта, нарушающего привычный порядок текущего и желаемый строй будущего жизнеосуществления. Но этот опыт обретается не в результате стечения определённых внешних обстоятельств (в которых, кстати, всегда остаётся шанс не потерять себя), а как следствие внезапно вскрывшегося (и иногда почти сразу же закрывшегося для субъекта и никогда не являющего себя больше во времени) изъяна характера, как момент столкновения с теневой и плохо управляемой стороной собственной личности.

Метафорически говоря, на миг «сдав свои позиции», «предав себя», человек безвозвратно покидает ту точку на линии своей жизни, которая лежит в желанной для него экзистенциальной логике, и навсегда «выпадает» в другую вероятностную плоскость, в другой диапазон жизневоплощения. Здесь жизнь отчётливо демонстрирует свой случайно-стохастический и вероятностно-возможностный характер. Решившись рассказать об этом, респонденты совершенно точно отмечают, что в один-единственный миг их «жизнь обрушивается», и они переживают свершившееся с ними как «падение» – не столько социальное (здесь они даже могут себя оправдать с помощью тезиса об относительности морально-нравственных стандартов), сколько личностное (они становятся «неправыми перед собой»).

Сказанное даёт основание выделять в качестве одной из центральных психологических составляющих хамартии непростительную «утрату себя», недостойную «потерю лица» прежде всего перед самим собой, проявление «неверности по отношению к самому себе», «нарушение собственных принципов», «пренебрежение собственными правилами», «потрясение собственных оснований». При этом, как можно предположить, разрушается возможность дальнейшего отношения к себе как к надёжной, неразрушимой, истинной опоре для самого себя и к собственной жизни как к дарованному благу.

Проводя аналогию с введённым Э. Эриксоном понятием базового доверия ребёнка к миру, обеспечивающего психологический комфорт, поддерживающего процессы взаимодействия с ним, дающего возможность решать разнообразные социальные и личностные задачи, мы предлагаем дополнить его идеей, что в своём развитии оно даёт ещё и такое сущностное новообразование, как доверие к самому себе, к собственной личности, которое безвозвратно утрачивается при переживании хамартии. При этом привычное человеку собственное «Я» становится «неистинным» (термин см.: Соловьев, 2007), а жизнь превращается в тягостную каторгу, что бы он в ней далее не предпринимал – на неё, как говорят сами респонденты, всегда, даже в самые лучшие и успешные моменты их последующей жизни, «падает тень» прошлого.

Всё это, как думается, – следствие нарушения подлинного взаимодействия с самим собой.

Люди, пережившие хамартию, начинают существовать как бы в тени своей собственной невоплощённой экзистенции. Жизнь перестаёт восприниматься ими как своя – как объект собственного волеизъявления, управления, планирования и т. д. Как и в перипетиях, здесь есть обращение течения жизни в свою противоположность, но оно, видимо, почти необратимо. Человека накрывают скорбь, самоотчуждение, фундаментальное неприятие себя-наличного, тоска по себе-утраченному, желание себя-иного, и это воспринимается почти фатально. Жизнь «застывает» в одном-единственном миге прошлого, как «Пьета» в мраморе.

Респонденты, имеющие в опыте переживание хамартии, склонны соотносить её и вызванные ею трансформации с грехом и невозможностью его искупления, хотя это, видимо, не совсем верно. Грех имплицитно предполагает осознанное нарушение знаемой нормы, правила, традиции, установления, соглашения, понимание того, почему, ради чего человек переступает известную ему черту. Ветхий Завет определяет грех как неправильное действие, как нарушение некоего повеления или запрета, как действие против своего долга, как мятеж человеческой воли против Божественной (Библия, 2011: Втор. 19:15; 2 Цар. 22:24; Мих. 1:5; Лев. 5:15, 19:15).

В хамартии же, как думается, нет как такового намерения поступить неправедно или плохо. Но в ней налицо недостаток психологического ресурса действовать в соответствии с самим собой из-за внезапно вскрывшегося личностного изъяна. Здесь имеет место столкновение человека, попавшего в неоднозначные и неблагоприятные обстоятельства, с «тёмной», «невысвеченной», непознанной стороной самого себя. В хамартии человек не совладает не столько с обстоятельствами, сколько с самим собой.

Источниками, подпитывающими и «привлекающими» хамартии, могут стать патологическая неуверенность, ревность, трагическая самонадеянность, стойкие заблуждения относительно собственной личности, склонность к авантюризму и риску, неуспешные попытки выделиться из социального окружения и пр., часто совершенно неосознаваемые самим субъектом. Это, кстати, на наш взгляд, делает насущно необходимым широкое психологическое просвещение молодёжи, расширение сети психологических практик, разработки феноменологически ориентированного содержания повседневных психотерапевтических дискурсов.

Если перипетии, расставляя на жизненном пути отдельные семантические «метки», надолго не нарушают её естественного хода, хамартии становятся её ограничителем, тормозом, заставляющим субъекта сначала двигаться «на холостом ходу», а далее жить иначе, чем он хотел и планировал раньше – не осуществляясь в жизни, а следуя по течению, отдаваясь случайным направлениям, часто с наказующим акцентом («чем хуже, тем лучше»). Метафоры, которыми в нашей консультативной практике пользуются респонденты, имеющие подобный опыт, говорят сами за себя: «мой поезд сошёл с рельсов», «мой мир перевернулся», «мир в одночасье рухнул», «я попал в клинч», «я навсегда остался на теневой стороне улицы», «на меня обрушилась тяжесть» и т. п. Во всех этих случаях респонденты отмечают, что жизнь разделилась на две почти несоотносимые между собой части – до и после свершившегося события. Это мы связываем с нарушением процессов продуктивного смыслообразования. Человек, выполняя по отношению к самому себе наказующую функцию, сознательно сужает смыслообразование – он стабилизирует некий узкий смысловой круг и отказывается придавать побудительную силу мотивам, расширяющим его связи с реальностью и делающих его жизнь радостной.

Апеллируя к теоретическим конструктам психоанализа, можно в каком-то смысле соотнести хамартию с неизжитой травмой (и последующим гореванием), особенно если сфокусироваться на её «долгоиграющих» последствиях. Но ни ситуация, ни причины этой травмы не подлежат ни прощению, ни забвению, ни вытеснению, они практически навсегда остаются тлеющим очагом возбуждения, неугасимой доминантой, к которой человек постоянно возвращается и когнитивно, и эмоционально.

Вероятно, то, как в результате хамартии меняется «Я», можно понять и через феномен «ложного Я» (false self), введённый Д. Винникотом (Винникот, 2006; Хан, Масуд, 2002), с той лишь разницей, что пережившие хамартию при полном осознании своей повреждённой самости, сами принуждают себя существовать именно в ней, не будучи способными отыскать обратный путь «в подлинность». Добавим также, что в связи с диссоциацией подлинного «Я» после хамартии у человека могут развиваться специфические Я-фантазии – как способ вынужденного сохранения и поддержания структуры этой ложной самости, мотивированные самобичеванием, самоотвержением, эмоциональным непринятием себя.

Также продуктивным в исследовательском плане может оказаться соотнесение хамартий с необратимыми ситуациями, ведущими к «перегибам» жизненной линии и утрате жизнью единой логики.

Подводя итоги нашего анализа, отметим, что в семантике личной жизни человека фиксируются и обретают символический статус происшествия разной степени сложности, разного уровня «нуминозности», разные по эмоциональному знаку, глубине осознания и переживания. Среди них наиболее значимыми по своим последствиям для самовосприятия и самоорганизации последующей жизни оказываются хамартии, в центре которых лежит «утрата себя», связанная с невозможностью продуктивного смыслоообразования.

Изучая экзистенциальный опыт, исходной данностью которого является наполненное значимостью персональное переживание человека, нельзя не заметить, что он часто апеллирует к игре судьбы и случая, а отражающие его автобиографические истории включают элементы фатализма и проекции личной онтологии. Вероятно, это связано с тем, что для рефлексирующего свой жизненный путь взрослого человека характер их влияния на индивидуальное существование оказывается равнозначным (Топоров, 1994, с. 42): от вездесущности судьбы, как и от «случайности случая», невозможно уйти. Это делает судьбу и случай важными онтологемами жизни и системообразующими онтографемами жизнеописаний (Психология судьбы… 2003). Может быть, именно поэтому современная наука, несмотря на метафоричность, не оставляет идею «судьбы как результирующей множества случайностных, статистических, стохастических процессов, которые изучаются теорией “хаосложности” (chaoplexity). По сути, именно поле смыслов, покрываемых традиционным понятием “судьба”, находится в центре этой дисциплины, ‹…› изучающей нелинейные, непредсказуемые процессы, зависящие от взаимодействия множества случайных факторов» (Эпштейн М. Н., 2000, с. 65).

Чтобы стать событиями экзистенциального опыта, исходные переживания, отражающие значимые контакты человека с миром, должны быть категоризированы, подведены под некое понятие, представление, универсалию или ценность. «“Составление воображаемой структуры” есть ход сознания, попытка человека разобраться в жизненном многообразии, данном ему вовне и в нем самом. Чтобы распутать опыт, надо внести в него структуру смыслов» (Касавина, 2013, с. 63).

Жизнь человека определяется совокупностью его отношений с реальностью, и взрослого человека, рефлексирующего свое существование в мире и самоопределяющегося собственными значениями, интересует не просто построение приемлемого жизнеописания или субъективной мифологии, «не просто онтологическое конструирование как построение тех или иных схем реальности, но обнаружение реальной онтологии – той подлинной структуры бытия, в которой мы живем» (Никитаев, 2000, с. 138). Рано или поздно, особенно при соприкосновении со «знаками» судьбы или столкновении со случайностью, он вынужден ставить для себя вопросы, что есть бытие, что есть я и где мое место в нем, в чем смысл и необходимость событий моего существования здесь-и-теперь, почему нечто для меня значимо и ценностно, а нечто другое – нет, зачем я делаю то, что делаю, или избегаю того, что должен делать и т. п. Там, где для конструирования субъективной мифологии будет достаточно пережитого катарсиса, аналогии, идентификации или символизации, построению онтологии необходимо не только логическое понимание, но и перевод интуитивного самоощущения необходимости себя в решение практических задач саморазвития. Последнее, на наш взгляд, делает построение индивидуальной онтологии важным элементом «заботы о себе» (Иванченко, 2009; Фуко, 1998) и новообразованием взрослого возраста.

Взрослому человеку приходится мыслить онтологически, объясняя самому себе, как устроен мир, и выстраивая некую версию причин и следствий собственного существования в нем. Об этом хорошо говорит П. Стросон, обсуждая понятие онтологии: «Мы представляем мир как нечто, содержащее конкретные вещи, часть из которых независимы от нас самих; мы представляем историю мира как нечто, составленное из конкретных эпизодов, в которых мы можем принимать или не принимать участие; мы размышляем об этих конкретных вещах и событиях как о чем-то, включенном в темы наших обычных рассуждений, т. е. как о вещах, о которых мы можем разговаривать друг с другом. Все это представляет собой соображения о способе, при помощи которого мы мыслим мир, о нашей концептуальной схеме» (2009, с. 16).

Субъективная онтология отражает индивидуальное полагание наиболее общих оснований любой выбранной для рефлексии темы, в том числе для интерпретации человеком своего жизненного пути при построении автобиографии. Она формируется под влиянием ментальных характеристик субъекта и сама влияет на них, причем «тела» (вещи) и «лица», согласно П. Стросону, обладают в личной концептуальной схеме человека онтологическим приоритетом (см.: Попова, Пушкарский, Чалый, 2012, с. 121–122). Онтологическое мышление взрослой личности и онтология как его результат, с которыми так или иначе связано автобиографирование, направлено «на субъективацию, в ходе которой человек осмысливает (по сути, конституирует) себя как субъекта некоторой предельной ситуации» (Никитаев, 2000, с. 139).

В этом смысле у субъективной онтологии экзистенциальные основания: самоопределяясь, человек вынужден мыслить о себе в ситуациях, индивидуально противопоставленных обычному, повседневному течению жизненных событий, которое большинство людей и полагают реальностью. Ему становится необходимо понять, объяснить и вписать себя в нечто большее, чем он сам, чем его обыденная, «как у всех», жизнь и привычно повторяющийся мир, исходя из происшествий, оказавшихся значимыми для последующего течения жизни и потребовавших от человека пересмотра как себя, так и надежности своего опыта. «В экзистенциальной ситуации для человека происходит своего рода остановка или расщепление мира» (там же, с. 140), в котором все, казалось бы, шло своим чередом, и он ставится в позицию вопрошания (кто я? зачем я? для чего я? в чем сущность моего существования?) и обращается к своим первоначалам, к смыслам прожитого и к своей смертной природе. Это объясняет присутствие эпизодов, связанных с судьбой и случаем, во многих автобиографических текстах.

Накопленный экзистенциальный опыт провоцирует постановку онтологических вопросов, но одновременно включает и интуитивно присутствующие в сознании ответы на них, опирающиеся на принятые субъектом онтологемы. Онтологема есть теоретическая идея (идеологема), заданная индивидуальному мышлению изначально и лежащая в основе некоего устоявшегося в культуре и транслируемого посредством аккультурации комплекса социальных практик. Онтологемы не выводятся персонально опытным путем, не доказываются, а воспринимаются и принимаются человеком фактически, как прецеденты, по отношению к которым бессмысленно задавать вопрос «почему?». Любая онтологема содержит в себе многочисленные импликации, разворачиваемые в логику, этику, а главное – в «личную философию» субъекта в зависимости от его экзистенциального опыта, характера типичных ситуаций и событий, встречающихся на жизненном пути, наличных обстоятельств существования, личностных особенностей и т. д.

Мы предположили, что для автобиографирования исходными нарративными модальностями и одновременно «рамочными» (предельными) онтологемами могут быть «судьба», «случайность» и «свободная воля» субъекта, задающие общую стратегию для осмысления событий жизненного пути. Хочет человек или не хочет, но, задумываясь о своей жизни и конструируя автобиографическую историю, он обычно уже находится в рамках некоей логики, заданной внутренним предпочтением одной из названных онтологем. В частности, это иллюстрирует схема пересечения понятий судьбы, случая и свободной воли человека, предложенная В. Г. Гаком (1994, с. 199):

В зависимости от этого предпочтения можно выделять разные типы событий, возможных в жизни человека (Эпштейн М. Н., 2000): поступки (если в его сознании доминирует онтологема свободной воли), свершения (если он верит в предопределенность всего и вся судьбой) и происшествия (если для него всем властвует случай).

Поступки есть результат проявления собственной воли, спонтанности, произвола человека. Они осуществляются путем персонального выбора, обдуманного решения, опирающегося на рефлексию имеющихся у него психологических ресурсов (выбор профессии, спутника жизни, места жительства, политической позиции и пр.). Свободная воля, согласно Э. В. Ильенкову, есть «способность строить свои действия сообразно цели (в противоположность “причине”)» (1990, с. 69), и это – сознательный, личностный способ жизни взрослого человека, отражающий его стремление к самостоятельности, а также условие его развития и творчества.

Свершения есть результат разворачивания определенной закономерности, с какой предшествующие выборы, поступки и деяния человека ведут к предопределенным ими последующим происшествиям в жизни. В них как бы завершается некое действие, начатое человеком по собственной воле, но затем вышедшее из-под его ведома и контроля (Эпштейн М. Н., 2000). Здесь человек предстает как объект того воздействия, которое прямо или косвенно вытекает из действий, предпринятых им ранее как субъектом.

Случаи представляют собой любые комбинации исходов некоторого опыта, имеющие определенную вероятность наступления (Чайковский, 2004, с. 21). Самое общее определение случая может быть заимствовано из теории вероятности: «Событие А, которое при осуществлении комплекса условий S иногда происходит, а иногда не происходит, называется по отношению к этому комплексу условий случайным» (Колмогоров, 1956, с. 252). Можно дать и более философское определение: «Если вопрос о причинах события, нарушившего привычный порядок, поставлен, и определить их не удается, то, считая событие не имеющим оснований, его определяют как “случайное”» (Некрасов, Захаров, 2007, с. 150). В психологическом контексте речь идет о происшествиях, в которых человек является не субъектом, но вероятностно-возможностным объектом некоей непознаваемой им воли, начало и последствия действий которой непредсказуемы в пределах человеческого опыта. Они могут быть предчувствованы, предугаданы с помощью интуиции, но в целом остаются за пределами возможностей мышления. И. Кант определял случайность как «то, противоречащая противоположность чего возможна» (цит. по: Книгин, 2002, с. 49).

В целом «свершения отличаются от поступков и происшествий тем, что как бы содержат в себе собственное начало и конец и обнаруживают действие судьбы на всем его протяжении. Поступки и происшествия – это тоже по глубинной сути своей свершения, только с затерянными началами и концами. Поступок – свершение с неясным концом, а происшествие – с неясным началом» (Эпштейн М. Н., 2000, с. 70).

Соответственно, по-разному, в зависимости от выбранной в качестве «генератора» жизненной динамики онтологемы (судьба, случайность или свободная воля) строятся и автобиографические повествования.

Так, при опоре на онтологему свободной воли центральную линию автобиографии может образовывать череда поступков, действий рассказчика в ответ на определенные ситуации или обстоятельства, и тогда она строится как совокупность эпизодов жизни, упорядоченная в соответствии с понятным ему целенаправленным движением к некоей осознаваемой цели, носит в каком-то смысле телеологический характер.

В этом случае автобиографическая история содержит некоторые подробности выводов, заключений, замыслов, принятия волевых решений, построения планов, оценок собственных возможностей и достижений («я решил…», «я знал, что должен…», «чтобы выбраться из нашей провинции, мне было нужно…», «и тут я понял, что надо…», «все силы бросил на…» и т. д.). В них человек активно устраняет жизненную неопределенность, внося в жизнеописание подходящую ему смысловую структуру. Такие тексты обычно когнитивны и фактологичны, в них отражен результат активной работы мышления. Поступок как бы разрывает линейность времени, будучи противопоставленным судьбе, пусть даже на короткое время.

Если лейтмотивом автобиографического повествования становится онтологема судьбы, то в нем, наоборот, разными способами (поиск совпадений, указания на предвестники, констатация фактов повторений событийных витков и пр.) подчеркивается имманентность связи человека и мира, императивность, неизбежность наступления неких жизненных событий, даже вопреки проявлениям свободной воли субъекта (вспомним, к примеру, евангельское: «…у вас же и волосы на голове сочтены» или булгаковское: «Аннушка масло уже купила, причем не только купила, но и пролила»). Автобиографическая история включает неминуемые возвращения в покинутые жизненные точки («волей судьбы через десять лет я снова оказался там, где мы познакомились»), повторяющиеся происшествия («в нашей семье все знакомятся через воду», «нам на роду написано вдоветь после сорока»), неоднократное возобновление разорванных отношений («судьба повязала так, что не разорвать», «звезды так сошлись, что мы встретились снова», «видно, судьбе было угодно, чтобы мы вопреки самим себе были вместе») и пр., как если бы это было «суждено», «записано на скрижалях», связано невидимой, но абсолютной причинно-следственной связью. В этом случае можно говорить о главенстве веры в некое семантическое единство мироздания, не принуждающей человека активно действовать, но требующей от него созерцания, погружения, растворения в универсуме, осознанного переживания своей общности с чем-то большим, чем есть он сам. Такое повествование обычно строится циклично, и каждый цикл требует своего непременного логического завершения, полноты осуществления внутри него некоего экзистенциального содержания.

Если личность априори исходит из онтологемы случая, то в центре автобиографического повествования оказывается некое происшествие или череда происшествий, содержащих использованную или упущенную возможность, вне собственных побудительных действий человека повлиявших на его жизнь и/или личность в трагическую (хамартии) или счастливую (кайрос) сторону. Здесь рассказчик больше апеллирует к интуиции, к некоему на миг раскрывшемуся ему надличностному знанию, усмотренному и «схваченному» или пропущенному, не понятому. Для происходящего в этом акте интуиции очень подходит греческий термин «каталепсис» – цельное интуитивное схватывание сути происходящего: эта суть даже не ухватывается, а мгновенно считывается и «пускается в дело». В каком-то смысле случайность даже «запускает» интуицию, а ее вероятностный результат дополняется последующей дискурсивностью (Алексеев, Панин, 2005, гл. XVII). Время в таком автобиографическом рассказе движется спорадически, от одного случая к другому, разрушая привычную определенность и отражая счастливое непостоянство и/ или брутальную фатальность случая. Между случаями как бы ничего и не происходит, по крайней мере, ничего значимого для субъекта.

Таким образом, можно говорить о возможных нарративных связях в автобиографических текстах между онтологемой свободной воли, мышлением и концептом поступка (1), между онтологемой судьбы, идеей веры и концептом свершения (2), между онтологемой случая, интуицией и вероятностно-возможностным качеством существования, выраженным в форме неожиданных происшествий (3). Хотя далее нас по преимуществу будет интересовать психологическое содержание последней связки, отметим, что все указанные компоненты находятся в глубоких диалектических взаимосвязях друг с другом, и, к примеру, случай может трансформироваться в судьбу или вызвать к жизни свободную волю субъекта, так же, как неожиданное происшествие может спровоцировать поступок, а вера – соприкасаться с интуицией.

Осознание своей свободы для взрослой личности, справившейся с решением большинства нормативных социально-возрастных задач, сопряжено с пониманием того, что ее будущее неизвестно, и в нем принципиально может случиться все что угодно. Кроме того, присущая взрослости самоорганизация может быть реализована только во внешнем пространстве, образуемом взаимодействием субъекта и окружающего мира, а мир не может быть до конца определен самим субъектом: он непредсказуем, не детерминирован и в целом не подконтролен ему. Поэтому при взаимодействии с личностным началом в нем возможны счастливые случайности (Καιρός, кайрос – мгновения удачи), важные совпадения и значимые случаи (синхронистичности – в терминах К. Г. Юнга) (фон Франц, 2002; Юнг, 1997)), непредвиденные, хотя и не фатальные, осложнения (περιπέτεια, перипетии), неожиданные повороты, открывающие новые горизонты индивидуального бытия, которые ранее никак не могли быть предусмотрены человеком при проектировании себя и своей жизни. Точно так же в нем есть место внезапным и неисправимым «изломам» (ἁμαρτία, хамартия – в терминах аристотелевой эстетики «ошибка судьбы», ее «трагический изъян»), закрывающим потенциально реализуемые и ранее насыщенные субъективным смыслом жизненные проекты и перспективы личности.

В историческом времени осознание смыслового содержания случайности шло медленно. Так, согласно Л. Леви-Брюлю, для первобытного сознания случайности не было вообще, все имело явную или скрытую от познания причину (1999, с. 60). Греки, введшие понятие тюхэ (судьбы), в равной мере относили его и к случайности. Они ввели в обиход два существенных для современного осознания случайности понятия – идею самопроизвольности, беспричинности (spontaneus) и идею привходящего (accidens) (Чайковский, 2004). Анаксагор предлагал понимать случайность как «причину, неясную человеческому рассудку», но – главное – как отрицание роли судьбы (богов) и самопроизвольность реальности в отношении человеческого сознания (там же, с. 34).

Аристотель отмечал, что случайности происходят достаточно редко, и его мнение заложило последующее отношение к случайности без попыток вообще как-то исчислять ее вероятность. И уже Эпикур говорил, что случай не имеет отношения к разуму (там же, с. 40). В поздней античности «делом случая называют то, что не имеет никаких причин или происходит не в силу какого-нибудь разумного порядка; а делом судьбы – то, что случается в силу некоего неизбежного порядка, вопреки воле Божией и воле людской» (там же, с. 41).

Средневековье мало интересуется случайностью, но впервые ставит вопрос о ее исчислении и предугадывании. Этим интересуются и священник Р. де Фурниваль, и философ Фома Аквинский, обсуждая варианты исходов в игре в три кости. Позже математик Л. Пачоли, обсуждая азартные и спортивные игры, поставил вопрос о влиянии предрасположенности, сложившейся в игре в предшествующих партиях, на будущие проигрыши и выигрыши человека. Тем самым он начал сближать понятия судьбы и случая, и эта идея оказалась достаточно продуктивной для гуманитарного анализа: вероятность «мига удачи» в обыденном сознании нередко кажется находящейся в прямой связи с предшествующей жизнью и деяниями человека. В какой-то мере эту мысль отражает фольклор в форме веры в справедливость судьбы, посылающей счастливый случай будто бы в награду за праведную жизнь или упорный труд.

Она была также косвенно затронута А. Адлером (2011) в концепции фикционного финализма, рассматривающей ситуации, когда человек живет так, как если бы некие факты были не случайными, а закономерными («терпение и труд все перетрут», «всем воздастся по заслугам», «возможны чудесные исцеления от смертельных болезней», «красота спасет мир»). На этой основе стало складываться понятие тенденции (как достаточно очевидной, но нечеткой закономерности, не поддающейся точной формулировке вследствие наличия противоречащих друг другу примеров), определяющей саму возможность наступления случайности.

И наконец, в Новое время стали появляться разные теоретические модели случайности, уже практически перешедшей в сферу математики. Одна из них вообще не отличала случайность от судьбы; другая представляла собой теорию динамического хаоса, согласно которой в неустойчивых процессах закономерности проявляются устойчивее, а в устойчивых нарастает вероятность неустойчивости, а, следовательно, и случайности. Третья модель оперировала понятием среднего, относительной частоты некоего происшествия, четвертая апеллировала к свойству энтропии и т. д. Не углубляясь в математические аспекты проблемы случайности и вероятности, отметим лишь, что в процессе их осмысления появилось понятие шанса (chance), отличного от понятия вероятности (probabilité), и именно оно получило потенциальный импульс к развитию в гуманитарных науках.

Тем не менее и сегодня гуманитарный и, в частности, психологический анализ роли случайности в человеческой жизни нельзя назвать популярным исследовательским предметом. Среди прочего, это связано с вовлечением большого числа феноменов в понимание роли случайности в человеческом существовании: так, сегодня в него входит обсуждение таких дихотомий, как «удача – способности», «случайность – детерминизм», «вероятность – определенность», «вера (предположение) – знание (уверенность)», «эпизод (совпадение) – причинно-следственная связь (закон)», «прогноз – предсказание», «возможность – определенность», «случайность – необходимость», «условность – истинность» и др. (Талеб, 2016, с. 17).

Анализируя обращения клиентов к идее случайности в автобиографических текстах, собранных нами в консультативной практике, мы обратили внимание на разные ее трактовки. Опираясь на классификацию, предложенную Ю. В. Чайковским (2004, с. 172–179), мы смогли выстроить некий событийный континуум с условными крайними полюсами «судьба – случай», отражающий разные типы случайности в рассказах о жизни:

1) случайность как непонятая или неизвестная закономерность (она может быть как результатом естественной запутанности существования, так и результатом постепенного кумулятивного сложения незаметно действующих факторов);

2) случайность как скрещение нескольких несогласованных процессов (наподобие случайной встречи знакомого человека на улице, где каждый шел по своим делам и никого специально не высматривал);

3) случайность как уникальность, как единично явленное чудо (нечто, что не сможет повторится даже при воспроизведении прежних условий);

4) случайность как неустойчивость движения, отклонение от заданного и логически обусловленного («авантюры саморазвития»);

5) случайность как относительность наличного знания человека (происшествия, связанные с выводами и действиями, основанными на ограниченном комплексе осведомленности в ситуации; например, чужой выбор может казаться нам случайным или мы совершаем некое действие «на свой страх и риск»);

6) имманентная случайность (случайность, внутренне присущая определенным процессам, в которые человек вступает, даже будучи предупрежденным об их неизвестном потенциале: что-то вроде последствий сознательного вхождения в зону сильной радиации);

7) случайность как произвольный выбор (выбор объекта или действия из некоего множества без каких-либо обоснованных критериев для его осуществления, как говорится, «методом тыка»).

Однако этот континуум можно считать лишь общей моделью, поскольку, как показывают автобиографические тексты, «многие явления случайны сразу в нескольких смыслах» (Чайковский, 2004, с. 178), а сама случайность выражена в разной степени. В контексте нашей работы можно говорить о нескольких уровнях случайных происшествий по нарастанию в них «степени случайности» (там же, с. 182–184).

На нулевом уровне никакой случайности нет, все выглядит детерминированным, и причинно-следственные связи между разными событиями кажутся субъекту очевидными, пусть даже он приписывает их высшим силам, абсолюту, богам, трансцендентным сущностям и пр. Первую ступень случайности демонстрируют явления, одновременно состоящее из детерминированных и стохастических компонент. Примером может служить стрельба в цель, где выбор цели и прицеливание неслучайны, но всегда возникает случайный разброс попаданий. Греки обозначали ее словом «стохазома» (целиться, догадываться, отгадывать).

На второй ступени находятся явления, которые при повторении однотипных условий встречаются с достаточно большой частотой (именно им посвящены практически все известные «случаи» мировой литературы – встречи, дуэли, утраты, находки, аварии и пр.). Но основная масса случайных происшествий относится к третьей ступени: здесь мы имеем дело с явлениями, которые, как кажется, должны наступать в жизни с большой степенью вероятности, но на деле почти не возникают в опыте конкретной личности («большая любовь», «торжество справедливости», «награда за жертвование», «возможность подвига», «возвращение покинувшего» и т. п.), что, в общем, не мешает нам «верить и ждать».

Четвертый уровень «случайности» относится к явлениям, у которых нет устойчивой частоты, но при желании их наступление человек может попытаться спровоцировать своими действиями («искушая судьбу»). Он похож на случайное блуждание, «поиск приключений на свою голову», и, соответственно, «кто ищет, тот всегда находит», хотя и не всегда найденный случай – «тот самый», желанный. В личных историях встречаются сюжеты поездок в аномальные зоны, рискованных экспериментов на себе (с наркотиками, опасными веществами и пр.), постановки себя в экстремальные обстоятельства с надеждой «узнать, что будет, если…» и т. п.

Пятая ступень содержит «допустимые явления»: они почти никогда не происходят, но люди считают их появление в принципе возможным, поскольку знают об их существовании по свидетельствам неких «очевидцев». Это хорошо отражает литературный жанр быличек, распространенный в современном городском фольклоре, в котором фигурируют привидения старых квартир, вернувшиеся после многолетнего отсутствия и не ориентирующиеся в настоящем времени знакомые, встречи с двойниками, контакты с умершими родственниками, актуальное переживание своих прошлых жизней и пр. Также это могут быть крупные выигрыши, внезапные получения наследства от неизвестных лиц, чудесные спасения из безвыходных обстоятельств, неожиданная помощь свыше и пр.

На шестой ступени оказываются случайные происшествия, наступление которых предсказать уже невозможно, хотя можно абстрактно предполагать и верить, что они могут произойти в принципе (встреча с инопланетянами). Седьмой уровень предполагает случайные происшествия, наступление которых не выражается ни распределением вероятностей, ни частотами, но всё же допускающие какую-то детерминацию в форме личных предпочтений, фантазий и ожиданий субъекта. Они похожи на действия Винни-Пуха, вырывшего яму с намерением поймать способного угодить в нее неизвестно, существующего или нет, странного зверя слонопотама.

И, наконец, на восьмом уровне находятся события, исключающие любую детерминацию, поскольку людям неизвестен даже ряд, из которого могут «выпадать» подобные альтернативы (вспомним булгаковское: «Земля налетит на небесную ось»). Здесь мы имеем дело с хаосом, полной непознанностью, и вряд ли кто-то всерьез может думать о встречах с такими событиями.

Практически у каждого человека есть своя «философия случая», основанная на вероятностях, «оставляющих внутри себя зону свободы и непредвиденности для конкретных событий, из которых и вырастает история» (Эпштейн М. Н., 1988, с. 214). В автобиографических нарративах случаи представляют собой происшествия, в которых могут быть обнаружены закономерности статистического, сверхиндивидуального порядка (Эпштейн М. Н., 2000); для человека они выступают как события, в которых он является не субъектом, но объектом некоего сверхличного стечения обстоятельств (аварии, катастрофы, эпидемии, игровые проигрыши и выигрыши, неожиданные встречи, находки, точечные появления в нужном месте в нужное время и т. п.). В предельном понимании случай «есть все, что происходит в мире, его возникновение, создание планеты Земля, появление на ней человечества, его возможное в будущем исчезновение, рождение человека, его смерть, бесконечная совокупность больших, средних, малых явлений, все, что “по законам природы” происходит во Вселенной, то, что Кант называет совокупностью всех фактов…» (Алданов, 1996, с. 177–178). И в этом плане можно говорить о необходимости случайности как в больших природных или социальных процессах, так и в человеческой жизни.

Случай – одно из самых загадочных и одновременно утешительных понятий, связанных с биографической рефлексией (Клементьева, 2014) человеком течения собственной жизни. Таким же зыбким терапевтическим статусом обладает разве что понятие надежды – «установления себя на нечто еще отсутствующее, иногда даже не-сущее и поэтому в деталях неизвестное, но долженствующее в результате акта положения и вытекающих из него действий выкристаллизоваться из отчаянного риска единственный раз осуществляемого выбора» (Топоров, 1994, с. 53). И если в диалектике судьбы и случая понятие судьбы рождает переживание безличной предзаданности, не дающей возможности быть познанной детерминированности, неотвратимой предопределенности, лишающей человека свободы воли и действующей независимо от его достоинств и достижений, то случай (случайность) полагается средоточием множественности возможностей.

Судьба в этом плане воспринимается как нечто более стабильное и надежное, чем случай. Она «свершается», а будучи осознанной человеком – «ведет» его; случай же «происходит», «застигает», а его смысл осознается лишь post factum. Но в обоих случаях у человека нет возможности вступать с ними в прямой смысловой диалог, предсказать их или предотвратить (там же, с. 38). Этот диалог человек вынужден вести в области автокоммуникации, в частности, при создании автобиографии, он совершается между «собой настоящим» и прогнозируемым/рефлексируемым «собой иным». И именно в этом зазоре жизнь являет себя субъекту как вероятностный феномен.

Внося собственную структуру смыслов в осознание судьбы, человек «вчитывает/вычитывает» некие необходимые ему онтологемы в наличные обстоятельства своей жизни и становится способным жить «по своей судьбе» (она «сбывается»). Пост-осознание же случайностей дает возможность трансформации их в жизненные шансы и уроки, и это – другая сторона механизма смыслотворчества, в которой открываются новые пространства для поиска и создания смыслов, приложения человеком собственных усилий жить, как им задумано, преодолевая случай.

Такая способность к смыслонасыщению-смыслоуничтожению», как думается, вряд ли может возникнуть раньше, чем во взрослости, потому что до взросления жизнь сильнее «страхуется» от случайности заботой и ответственностью родителей, опекунов, наставников и пр. Это не избавляет детскую жизнь от случайности, но снижает ее вероятность, расширяя зоны действия закономерности (режим дня, постоянство маршрутов и среды обитания, соблюдение правил, формирование привычек). Ее возникновению способствует осознанный внутренний отказ личности от следования принципам чужих экзистенций во имя обретения самобытности и опыта ее презентации и отстаивания. К. Г. Юнг говорит об этом как о переживании собственного призвания, рассматриваемого в качестве иррационального фактора, толкающего личность к эмансипации и не совпадающего ни с необходимостью, «ибо необходимость испытывают многие, и все находят прибежище в конвенциях», ни с моральным выбором, «ибо в девяти случаях из десяти мы также выбираем конвенцию» (2004, с. 196–197).

В наших работах мы уже обращались к анализу трагических случайностей человеческой жизни (хамартий), исключающих для человека возможность оставаться в том личностном и экзистенциальном статусе, которым он обладал до них, и способность реализовывать те стратегии и планы, которые им были предусмотрены для себя как желательные и необходимые. Здесь предметом анализа станет кайрос – случайность благоприятная, неуловимый миг удачи, наступающий и исчезающий неожиданно, из-за чего им очень трудно воспользоваться, хотя именно он «исполнен содержания и смысла» (Тиллих, 1995, с. 216) и несет в себе потенциал преобразования жизни и/или личности человека.

Нарративный смысл кайроса очерчивается несколькими аспектами. Первый и очевидный состоит в том, что кайрос есть та почти иррациональная благоприятная точка («свезло», «повезло», «совпало», «звезды так сошлись», «оказался в нужном месте в нужное время», «так бывает один раз в жизни», «словил момент», «попал в яблочко» и пр.), когда человеку непременно нужно действовать, чтобы достичь успеха, перейти в некое новое качество, раскрывающее ему жизнь и самого себя в новом качестве. Для этого требуется уйти от размышлений, отринуть сомнения и стереотипы, отказаться от последовательной логической аргументации и стать «умеющим угадывать» – прислушаться к интуиции, почувствовать наперед то, последствия чего здесь-и-теперь еще совершенно невидимы, подстеречь краткий миг удачи, поймать, не упустить его.

Поскольку кайрос непредсказуем и чрезвычаен, человек в момент его явления как бы выпадает из привычного линейного времени, оно сжато для него в «точку невозврата», и ему необходимо быстро и вдохновенно дерзнуть, как бы подключившись к внезапно мелькнувшим обстоятельствам, и дать им вынести себя в новое, расширившееся на миг жизненное пространство, вовлечься в них и действовать по их подсказке («меня понесло», «судьба несла на своих крыльях»). В эту минуту человек максимально открыт новому опыту, распахнут в мир и исключительно доверяет ему, как бы «отключив» собственные мышление и волю и максимально растворившись в текущем моменте.

Нельзя не заметить, что в таком контексте кайрос не требует от личности каких-то специальных усилий, преодолений, труда или самоограничений в отличие от достижения успеха (Голубев, 2004). Он являет себя в форме легко ускользающей удачи и может предполагать разве что подстерегание и «схватывание» случая (как в игре или лотерее, когда субъект любой момент жизни воспринимает как потенциально кайротический) или, в крайнем случае, провокацию его путем нахождения в неких маргинальных точках или обстоятельствах, сопряженных с риском, авантюрой, действованием «на авось». Кайрос часто сопряжен с игрой, гаданием, снятием с себя обязательств, ограничением ответственности за собственное существование и благосостояние. В известном смысле ориентация на него способствует инфантильному избеганию действий по достижению успеха, требующих труда, личностных инвестиций, напряжения и упорства.

Второй момент указывает на то, что усмотреть свой счастливый шанс, а тем более воспользоваться им, дано не каждому. Большинству людей дарована только надежда на это, более или менее постоянно присутствующая в поле осознания и объективирующаяся в комплексе экзистенциальных ожиданий (Сапогова, 2013). Человек может заслужить кайрос, стать достойным его, и в этом случае судьба как бы отзывается на его усилия двигаться в определенном направлении, а между человеком и миром устанавливается краткое, единственное и неповторимое соответствие, хрупкая гармония. И даже если миг удачи приходит как бы авансом, незаслуженно, человек часто полагает, что должен его как-то «отработать», вернуть в бытие («творить добро», «помогать ближнему», «поделиться достигнутым благом»), чтобы оправдать благосклонность судьбы.

Третий момент состоит в том, что эмоциональное отношение к кайросу у человека внутренне амбивалентно. Во-первых, повествуя о «миге удачи» в автобиографическом тексте, человек часто склонен воспринимать случайные происшествия, особенно их совокупность (каскад), как «не совсем случайные», полагая, что в них кроется закономерность, имеющая отношение к его и только его собственным личным качествам. Сам факт пережитого кайроса на жизненном пути меняет его отношение к собственной личности: иногда он начинает думать о себе как о заметно отличающемся от других («любимчике судьбы», «божьем помазаннике», «отмеченном судьбой», «везунчике», «счастливчике», «не общего разлива» и т. п.), выделенном из общей массы, наделенном некими характеристиками, связывающими его с чем-то иным и большим, чем есть он сам («много званых, да мало избранных»). В свою очередь, это самоощущение может становиться основанием для реализации таких поведенческих паттернов, как риск, авантюризм, испытание себя, игры с судьбой, но также и как благоговение перед жизнью, стремление соответствовать статусу избранника судьбы, культивируя в себе определенные черты (милосердие, терпимость, самоотдачу, добрую волю, самопожертвование и т. п.).

Во-вторых, человек одновременно и страшится, и жаждет пережить кайрос из-за того, что его разрушительный и созидательный потенциал выступают слитно, как равнозначные возможности («или пан, или пропал»). Вступая в область иррационального, чуть ли не фантомного, человек «чует с гибельным восторгом» (В. Высоцкий) экзистенциальное «влечение к случаю», необходимость воспользоваться представившимся шансом («такого случая никогда больше не будет», «судьба только раз дает такую возможность»).

Он боится сделать ошибку и нуждается в поддержке, которую никто в «миг удачи» оказать не может: весь ресурс для принятия решения находится в нем самом. Как говорит В. Н. Топоров, сам «человек и есть его судьба», и «только решившись на риск, положившись на ничего не знающего и ничем не обладающего себя, практически на ничто» (1994, с. 55), он должен незамедлительно и самостоятельно «принять огонь на себя». Со случайностью человек всегда оказывается наедине, она требует от него индивидуального экзистенциального решения.

Четвертый момент понимания кайроса связан с тем, что столкновение с ним по своему экзистенциальному содержанию носит лиминальный характер (от англ. «limit» – «предел» и лат. «limen» – «порог») и тесно связано с внутренне присущей человеку готовностью в любой момент принять себя и свою жизнь иными (Сапогова, 2010). В краткое мгновение «случающегося случая» принятое решение оказывается результатом сущностного «саморасщепления» человека (Топоров, 1994, с. 56) на того, кем он был до него (человеком, у которого уже была, есть и дальше будет своя судьба), и того, кем он потенциально может стать (человеком иной, ещё неизвестной или, по крайней мере, непроявленной, но обязательно другой судьбы). Принятием или отвержением кайроса в точке бифуркации человек вбрасывает себя в потенциальное новое и неизвестное жизненное пространство, переключает себя в иной режим существования или же остается в прежних обстоятельствах, с «совокупностью несвершенного» (Тульчинский, 2001, с. 16–18; Эпштейн М. Н., 2001, с. 147–153). В обоих случаях кайрос информативен: он «сообщает» человеку нечто новое о реальности («я знаю точно: невозможное возможно»).

Пятый момент состоит в том, что один и тот же пережитый кайрос в разные моменты жизни и автобиографирования может описываться либо как случайность, либо как закономерность, и то, что поначалу человек считает случайностью, потом, по мере удлинения жизненного пути и накопления опыта, получает трактовку уже в контекстах закономерности.

И, наконец, шестой момент касается организующей роли кайроса. Принятый или отвергнутый, он выступает в качестве триггера, запускающего, как минимум, два процесса: кризис, ведущий к трансформации личности (хотя сам по себе он не определяет их позитивное или негативное направление), и рефлексию, упорядочивающую вновь обретенный экзистенциальный опыт, вписывающий его в индивидуальную картину мира. И в этой функции кайрос создает условия для раскрытия потенциала свободной воли человека, принуждая его к осуществлению выбора.

Рассказывание о себе – занятие сколь увлекательное, столь и трудное. То, что во внутреннем плане рассказывающего субъекта предстаёт наглядно, понятно и убедительно, при линейном повествовании требует многочисленных объяснений, комментариев, уточнений и апелляций к возможному сходному опыту слушающего. И этот опыт не только событийный, но и «вещный», а вещи – столь же нестойкая и уходящая натура, как и случаи, происшествия и приключения самой жизни. Вот, например, как об этом пишет А. Тарковский в стихотворении «Вещи» (1957):

Во внутреннем пространстве каждого человека «бытуют» предметы и персонажи, возведённые им на уровень символов. Развёртываясь в ментальной и повествовательной деятельности субъекта, «распаковывая» своё психологическое содержание, эти объекты способны наглядно представлять созерцанию фрагменты запечатлённой жизни, раскрывать содержание многообразных субъективных миров человека (как говорил Э. Паунд, «из ничего ткётся великое полотно»). В этом плане вещи и персонажи автобиографических пространств обладают своеобразным психологическим измерением: мемориальным, экзистенциальным, лирическим, эстетическим, эмоциональным и т. д. Все эти измерения способны реконструировать для человека и событие, и ситуацию, и обстоятельства, и отношение к ним в конкретный момент его жизни, но, главное – его устойчивые, почти вневременные, интегральные переживания по их поводу: человек может забыть, что именно он кому-то сказал или не сказал, что и как он когда-то сделал или не сделал, но он никогда не забудет того, что он чувствовал. Такие вещи служат целям объективации персонального содержания и фрагментов значимого для самого субъекта, то есть экзистенциального, опыта.

Вещи, входящие в общую биографическую канву, фиксируют нечто значимое для личности, соотнесенное с её подлинностью. Но «вещность» и «обитаемость» внутреннего пространства автобиографирования, как и сам факт его существования – одна из тех проблем, которые в психологии практически не изучаются, и не только потому, что они полагаются в большей степени культурологическим, антропологическим или социологическим, чем психологическим, предметом. Скорее, это связано с тем, что в психологии, занятой по преимуществу человеком, вещи традиционно воспринимаются как немые атрибуты повседневности, её привычных социальных практик, являющиеся в большей степени фоном, свидетелями, чем участниками происходящих событий.

Вообще, для современного «глобального» и консумеристски ориентированного мира вещность повседневности часто выступает чем-то временным, преходящим и почти неуместным для серьёзного изучения. Но ведь ещё П. А. Сорокин, описывая общую модель социального действия, говорил, что в ней есть: 1) мыслящие, действующие и реагирующие люди – акторы, 2) значения, ценности и нормы, благодаря которым люди действуют, осознавая их и обмениваясь ими, и 3) открытые действия и материальные артефакты, которые объективируют и социализируют эти нематериальные значения, ценности и нормы (Сорокин, 1992, с. 193). За вещью, таким образом, всегда стоит специфически человеческая ценность, значение, она объективирует их в себе. Может быть, поэтому сейчас наблюдается некий ренессанс в анализе повседневности (Вахштайн, 2007), оказываются востребованными и широко цитируемыми работы А. Шюца, П. Бурдье, Г. Гарфинкеля, Э. Гидденса, И. Гофмана, Б. Латура, Д. Ло и др., сместивших фокус гуманитарного внимания к повседневным взаимодействиям, обыденным, рутинным социальным практикам и феноменам «жизненного мира» человека. Эти работы сделали возможным возвращение феноменологии материального мира в социологические, антропологические и психологические исследования (Социология вещей, 2006).

Трудно отрицать, что некоторые вещи и персонажи удостаиваются в автобиографических дискурсах особого запоминания и символизации, поскольку могут быть превращены индивидуальным сознанием в нечто «надвещное» – нечто сверх того, чем они являются по своей физической, вещной природе. Взаимодействуя, человек и вещи образуют особый символический порядок, которому уникальным образом подчиняются автобиографирование, самопонимание, самопрезентация. Это вовсе не означает, что человек специально создаёт особый класс «объективаторов» – «материализаторов» – «символизаторов» своей жизни с целью долговременной фиксации собственных умонастроений, жизненных ориентаций и пр. Как раз наоборот – некоторые вещи как бы «запоминают себя сами», впитывая признаки значимых, достопамятных для субъекта происшествий и состояний.

Приведём в качестве примера историю из работы С. Б. Адоньевой:

«Анна Дмитриевна Лукичева ‹…› рассказала мне ‹…› историю о своём брате. ‹…› Её младший брат до войны поступил в военное училище и в начале войны сразу же попал на фронт. В последнем письме, которое семья от него получила, он писал, что их часть стоит у какой-то реки. Семья после получения письма собрала ему посылку с гостинцами. После отправки посылки долгое время не было никаких вестей, а потом посылка вернулась обратно, так как адресат пропал без вести. Когда они её распечатали, она оказалась наполненной речной галькой. Анна Дмитриевна пояснила, что галька появилась в посылке потому, что содержимое кто-то вынул, а вес посылки должен был быть сохранён. Но это пояснение не умалило случившегося с ними переживания. Речка, о которой было написано в письме, и речная галька в посылке превратили историю в нечто большее, чем просто история. Речка, повторенная дважды, превратилась в Лету и вернула нас к переживанию того, что мы, как и все люди, и сейчас, как в каждый момент своей жизни, находимся на берегу Реки» (Адоньева, 2011, с. 71).

Как легко убедиться, речная галька в этом трагическом эпизоде совершенно определённо превратилась в «знак беды», однозначно несущий значения смерти, утраты, печали, тоски, несправедливости и т. п. определённым людям (и только им). Уникальным, неповторимым образом она приняла в себя содержание психологических переживаний членов семьи и никогда впоследствии не утратила его – галька «сама себя запомнила», задав пониманию себя новое символическое направление и перейдя из именной позиции в предикативную. Утратив эту позицию, речная галька перестала указывать на реку, камни и пр., а стала адресовать определённую группу людей к иной понятийной области – смерти, утраты, горестных переживаний.

Приведём ещё один показательный пример из нашего консультативного архива:

«Мой отец умер больше двадцати лет назад, но день его смерти я очень хорошо помню. Это было солнечное сентябрьское воскресенье, один из тех прекрасных дней бабьего лета, когда на душе царит тихая радость, успокоение, когда “душа смягчается”, радуясь последнему теплу, свету, голубизне неба, дуновению ветра. Мы собирали на даче сливу, работали дружно, споро, с удовольствием, много смеялись, рассказывали друг другу всякие истории, пели песни под радио, строили планы на вечер… Вечером этого дня его не стало. Вся собранная слива осталась на даче в ведёрках, корзинках, мисках и, когда я вернулась через несколько недель на дачу одна, вид этой сливы вызвал во мне необыкновенные по силе трагические переживания. Я несколько часов неостановимо прорыдала, сидя на полу посреди этих корзинок и мисок, из каждой сливы ко мне возвращался тот сентябрьский день, на меня смотрели, жалили меня, упрекали меня горестные воспоминания. Раньше я очень любила сливу, но после смерти отца долгое время не могла не только есть её, даже на сливовые деревья смотреть не могла, не приближалась к ним. И сейчас цветущая слива для меня – “эмблема печали”, расставания, слёз, душевной боли. Конечно, я, как все, ем сливу, но с особым чувством – как погребальную еду, как наказание, как напоминание… Слива ввергает меня в печаль, в ощущение глубокой трагичности жизни» (Елена С., 54 года).

Думается, что подобные случаи может припомнить любой человек, и при этом он будет мысленно опираться на эти своеобразные «вещезнаки», отсылающие его в иные пространства-времена-смыслы-настроения, создающие «вневременное настоящее» личности и являющиеся своеобразными центрами, «гермами» повествования. Вещи из этих историй в своё время для каждого изменили ситуацию, не меняясь сами, но и не сохраняя своего предыдущего смыслового содержания (Гегель говорил, что знак есть пирамида, в которой прячется чья-то чуждая ей душа). Они приняли на себя несвойственное им значение, чтобы из вещного мира перейти в психологическое пространство субъекта.

В таких вещах, если можно так выразиться, есть нечто ритуальное для личности, не дающее ему утратить связи с самим собой-прошлым, сохраняющее «инвестиционные вклады» в построение самого себя. Вероятно, в случаях распада личности, утраты памяти, трагических диффузий идентичности и пр. вещи автобиографического пространства становятся своеобразными «якорями» аутентичности.

Вероятно, вслед за М. Фуко (1977) можно даже сказать, что эти вещи являются конструктивными элементами своеобразных автодискурсивных формаций, определяющими то, что, вместе с чем и может ли вообще быть рассказано о себе. В каком-то смысле вещь фиксирует не только характеристики рассказчика и его жизни, но и «творит» себе адресата автобиографического нарратива – того, кому и зачем это может быть рассказано, ведь то, что произведёт впечатление на одного человека и раскроет ему именно то, что хочет рассказчик, может совершенно не произвести впечатления на другого или раскрыть рассказчика с нежелательной (смешной, глупой, сентиментальной, пафосной, наставительной) стороны. Рассказывание о памятных вещах создаёт слушателю и своеобразный «горизонт ожидания».

Рассматриваемые вещи в каком-то смысле лиминальны, они находятся как бы на границе между объективным и субъективным пространствами, выполняя посредническую функцию между прошлыми фрагментами опыта и значимыми переживаниями, идеями, ценностями субъекта. Если воспользоваться метафорой Ж. Делеза, все они расположены в «складке» – своеобразном провале между вещным, материальным миром и психологическим пространством субъекта: вещь переходит туда, меняя своё значение для субъекта, но может и вернуться в объектный мир, утратив «навязанные» им смыслы, перестав быть для человека «собеседниками».

Каков психологический механизм впитывания вещью характеристик экзистенциального опыта субъекта? Можно предположить, что речь идёт о временнóм совмещении и семантическом наложении двух рядов происшествий. Один ряд образован значимым происшествием внутренней жизни субъекта (переживанием обиды, растерянности, злости, счастья, отчаяния и т. п. – чего-то, что занимало человека, было в фокусе его самосозерцания), второй – неким внешним происшествием, внезапно прервавшим, «выбросившем» его из рефлексии внутреннего (услышанным, увиденным, узнанным, сделанным и т. п. в пределах переживаемого контекста) и создавшим в нём своеобразный семантический «просвет».

Фактически, это внешнее происшествие «выдёргивает» на время человека из привычного герменевтического круга, возвращаясь в который позже человек застаёт в нём немного иной порядок – новое соотношение переживаемой ситуации как целого и составляющих её частей. Оба происшествия должны пересечься по общей «горячей точке» (инсайт, «удар» по эмоциям, переживание парадокса случившегося и т. п.), быть в чём-то подобны друг другу, быть встроенными друг в друга по какому-то общему признаку (иначе они бы никогда не совместились), то есть, как говорит У. Джеймс, они должны быть «вовлечены» (involvement) друг в друга. Их временная сцепка по этому общему признаку образует новое смысловое единство – смысловую синтагму, создающую «Я-этого-события». Предлагаемый механизм, фактически, есть частный вариант ассоциативного механизма, и мы разделяем идею, что для функционирования человеческого сознания нет ничего более мощного, чем аналогия.

Чтобы пояснить нашу мысль, воспользуемся контекстом одного из примеров, приведённого в работах В. С. Вахштайна (Вахштайн, 2007; Социология вещей, 2006).

Представим себе ситуацию, когда мы, отягощенные мыслями о сложностях в отношениях с близким человеком, на фоне усталости, накопленного раздражения трудового дня, сутолоки, многолюдности и пр., случайно слышим в переходе метро музыку, допустим, «Песню Сольвейг» Э. Грига. Её грустная мелодия в целом отражает наше состояние, совпадает с ним – поэтому-то, собственно, мы её и слышим, она не пролетает мимо незначимым фоном. Именно это как бы навязываемое извне смысловое движение на какое-то время выбрасывает нас из собственных переживаний, переключая ментальный фокус. В. С. Вахштайн пишет: «Вы как бы приподнимаетесь над ситуацией; то, что до этой секунды казалось навязчиво присутствующим (шум поездов, сутолока, гомон разговоров идущих рядом людей) отступает на второй план, становится менее заметным. Сам ход времени изменяется и подчиняется теперь течению мелодии – вы убыстряете или замедляете шаг. Все, что волновало вас до этой секунды, кажется малозначимым, теперь совсем другие предметы обращают на себя ваше внимание. Когда мелодия заканчивается или вы удаляетесь от нее настолько, что больше не можете распознать, повседневность “возвращается”, обрушиваясь звуками, прикосновениями, запахами, которые до того были вытесненными переживанием Иного» (Вахштайн, 2007, с. 7–8).

Музыка Э. Грига, как не зависящее от нас, бытующее вне нас произведение, живёт и развивается в одном с нами пространстве-времени по своим собственным законам, и, переключившись на неё от своих мыслей, мы «подключаемся» к этому её развитию, скользящему от грусти к светлой печали. И эта новая размерность, когда мы возвращаемся в собственную реальность, становится её новым измерением: джеймсовский «поток сознания» временно разрывается, и место разрыва, превращения непрерывности в дискретность, «сращивается» новой смысловой синтагмой. Новое смысловое единство «мелодия + мои переживания» остаётся зафиксированным сознанием как событие. Так «Песня Сольвейг», придав некий новый импульс нашей рефлексии, нашему пониманию ситуации, превращается в персональный артефакт, в нечто достопамятное нашего внутреннего мира.

На это обращал внимание и А. Шюц (2003), когда говорил о том, что движение от одной плоскости реальности к другой предполагает изменение напряжения сознания. Выход в одну реальность и возвращение к другой сопровождается семантическим скачком, изменением «порядка существования», и вот такие скачки, создавшие новую, «пограничную», «импульсную» синтагму (а по А. Шюцу, страты реальности обычно непроницаемы друг для друга, представляя собой «конечные области смысла»), как думается, и становятся «метками самоосознания» и «вещами» (в широком смысле слова) автобиографических дискурсов. Здесь, видимо, стоит добавить, что если собственная текущая реальность не вполне устраивает субъекта, и он совершает многократные движения в другие «страты» (мечты, сны, игры, фантазии, теоретизирование, вымыслы и пр. – достаточно вспомнить попытку А. Бергсона расположить все «планы бытия» на континууме от действования до сновидения), то настоящая реальность субъективно приравнивается к другим, приводя даже к их неразличению. Об этом, в частности, говорит И. Гофман (2003), и мы наблюдали это в консультативной практике в сотворении респондентами «легенд о себе».

Именно в этих насыщенных личными контекстами вещах человек «опознаёт» и фиксирует собственную индивидуальность, самобытность проживаемой жизни. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить, каков внутренний ценз в автобиографических дискурсах таких вещей, как сделанный своими руками предмет, вещь, купленная на первую зарплату, часы, подаренные в день свадьбы и в тот же день остановившиеся, рисунок, сделанный кем-то для нас на тетрадном листочке в клетку, маленькая паспортная фотография, оставшаяся на память о большой любви, прядь волос первенца, перевязанная ленточкой, «перевернувшая» самоощущение книга, постоянно приходящая на память музыка, слова материнского напутствия, чьи-то жесты, внешность, одежда или стилистика поведения, которым мы начали подражать, выстраивая самого себя. Они всегда с нами, составляя наше «вневременное настоящее» – не старея, не девальвируя, не уничтожаясь.

Это и многое другое наделяется значимыми для личности смысловыми сверххарактеристиками, несущими в себе мощный нарративный потенциал. Как пишет А. Шюц, «смысл – это не качество, присущее определённому опыту, возникающему в нашем потоке сознания, а результат интерпретации прошлого опыта, увиденного из настоящего сейчас при рефлексивной установке» (Шюц, 2003, с. 4). Метафорически можно сказать, что у подобных артефактов появляется своя особая жизнь и собственная история, петляющая где-то среди других историй человека.

Опыт консультативной работы показывает, что в автобиографических дискурсах довольно часто встречаются «рассказы о вещах» и «рассказы о других», представляющие собой завершенные вставки в их текст и призванные эксплицировать содержание собственного «Я» через объективированную форму – через предметы и образы:

«Этот гребень со мной со студенческих лет – уже больше двадцати лет, и почти как талисман, хотя сейчас почти никто гребни не носит – старомодно это. Мои родители на двадцатилетие брака ездили отдыхать на Мальту и оттуда привезли мне его в подарок – он костяной, с перламутровыми вставками, очень удобный. Я была от него в восторге, хвасталась им, любила показывать, но как-то сразу суеверно опасалась давать его в чужие руки, даже на время. Это последнее, что я снимаю, когда ложусь спать, и, просыпаясь, каждый день вижу его на прикроватной тумбочке. Он создаёт мне ощущение надёжности, стабильности моей жизни и является источником хорошего настроения на весь день. Несколько раз мне казалось, что я его потеряла, но я переворачивала всё вверх дном и всегда находила, куда бы он не девался. Сейчас, конечно, он уже потерял былой вид, потрескался, некоторые вставочки уже были подклеены, некоторые и вовсе выпали, орнамент стёрся, сама кость как-то вытерлась и побелела, но я его всё равно ношу каждый день. Он как-то родственен моим волосам, как-то по-особому держит их, как никакие другие заколки. Он уже почти как часть меня, и уж точно он помнит всю мою жизнь. Я с ним познакомилась с мужем – до сих пор помню его глаза, когда я вытащила гребень из причёски, и вся моя грива рассыпалась перед ним. Я закалывала им волосы во все ответственные моменты – верю, что он всегда приносил мне удачу. Даже когда я лежала в больнице, я попросила, чтобы мне его привезли из дома, чтобы он просто так лежал возле меня – с ним я быстрее выздоравливаю. Когда случается что-то плохое, я им расчёсываю волосы и успокаиваюсь, он будто подсказывает мне верные решения. Я иногда думаю, что если с ним что-то случится, то это и будет конец моей жизни…» (Людмила О., 60 лет).

«Это было в семидесятых годах, когда мне было лет десять-двенадцать. Папа повёз меня в Москву, в кукольный театр Образцова. Это само по себе было событием для моей детской жизни – электричка, метро, московские улицы, театр, куклы, – но рассказать я хочу о другом. Мы сели в метро, и напротив меня с краю сидела молодая женщина, как я теперь думаю, лет тридцати. Я нашла её настолько красивой, что не могла просто глаз отвести. Понимала, что нехорошо глазеть, но женщина меня не замечала. У неё была пышная причёска из вьющихся каштановых волос, сколотая шпильками в пучок. Завитки спадали по обеим сторонам лица и слегка развевались от сквозняка. У неё было милое грустное лицо, нежный розовый рот, большие глаза, опушенные ресницами, минимум косметики. Она сидела, засунув руки в карманы бежевого короткого пальтеца и скрестив стройные ноги в потёртых сапожках. Через локоть свешивалась маленькая сумочка, тоже не новая, но какая-то очень миленькая. Вот не знаю, поверите ли вы, но во мне, девчонке, вдруг возникло странное чувство, что это я – только лет через двадцать. Так странно было думать об этом – встретить свою взрослую ипостась. Я помню это чувство и сейчас очень отчётливо. Та женщина в метро отчётливо возникает перед глазами всегда, когда я думаю об этом. И я почему-то тогда подумала, что у неё что-то случилось, может быть, она рассталась с любимым человеком или у неё кто-то умер. Такая светлая печаль, равнодушное безразличие к тому, какое впечатление она производит на окружающих, были в её облике. Мыслями она мне казалась где-то очень далеко, и эта её собственная милота ею самой вовсе не осознаётся, настолько она “съедена” печалью. Ещё я тогда подумала, что она лимитчица, не знаю, почему. Столько лет прошло, а я это отчётливо помню. Может быть, потом я неосознанно всегда подгоняла себя под это своё воспоминание. Та женщина воплотила в себе какой-то мой внутренний образец женственности, я чувствовала внутреннее сходство с ней – не внешнее, а глубинное, сходство судеб, если хотите. И, главное – она была как природа: такая естественная, несделанная красота была во всём её облике. Наверное, это был какой-то стиль, образец женщин семидесятых, но он мне подошёл, я его “узнала” для себя, и он стал и моим… если вы понимаете…» (Елена С., 54 года).

Для подобного «вещеведения» М. Н. Эпштейн предложил даже выделить особую сферу гуманитарного знания – «реалогию» (от лат.

«res» – вещь), предметом которой должен стать анализ «единичных вещей и их экзистенциальных смыслов в соотношении с деятельностью и самосознанием человека» (Эпштейн М. Н., 2003, с. 346). Так, он пишет: «При обосновании реалогии как области знания можно воспользоваться идеями Г. Риккерта о построении “индивидуализирующих” наук, которые, в отличие от “генерализирующих”, имеют дело со смыслом единичных явлений» (там же, с. 349). И нарративная, и экзистенциальная психология, безусловно, являются индивидуализирующими дисциплинами, во многом даже – науками частных, конкретных, единичных случаев, поэтому выделение подобного раздела в психологии нам также представляется возможным.

Двигаясь в наших рассуждениях далее, отметим, что эти новые смысловые синтагмы, объективированные и символизированные вещами и персонажами, выступают в качестве индивидуальных прецедентов, своеобразных «скреп» (Л. И. Гришаева) и «накопителей» опыта, необходимого человеку, чтобы переживать себя уникальным самой собой («символы самости»). Не являясь ничем особо примечательным для других, они в индивидуальном сознании человека обретают максимальный смысловой и эмоциональный вес за счёт приписанной им связанности с его собственными внутренними интенциями, желаниями, представлениями, образцами, опытом, индивидуальным временем. Так, Р. Барт, рассматривая преподносимый женщине букет роз как символ влюблённости, говорил, что это – розы, «отягощенные чувством». Воспользовавшись этой метафорой, мы можем сказать о пространстве автобиографирования, что в нём присутствуют предметы, «отягощенные личностными смыслами», а потому превращающиеся в персональные знаки и символы. «Смысл выступает в роли лекала, по которому из повседневности «вырезаются» события» (Вахштайн, 2007, с. 11).

Собственное «бытие вещи» в мире субъекта рассмотрено в работах В. Н. Топорова, который, в частности, говорит: «“веществовать” значит и оповещать о вещи, то есть преодолевать её вещность, превращаясь в знак вещи и, следовательно, становясь элементом уже совсем иного пространства – не материально-вещественного, но идеально-духовного» (Топоров, 1993, с. 70). Д. Хармс когда-то написал, что вещи имеют для человека четыре «рабочих» и одно «сущее» значения: «Первые четыре суть: 1) начертательное значение (геометрическое), 2) целевое значение (утилитарное), 3) значение эмоционального воздействия на человека, 4) значение эстетического воздействия на человека» (Жаккар, 1995, с. 103). Пятое же «определяется самим фактом существования предмета», и это значение есть «свободная воля предмета» (там же, с. 104).

В повседневном обиходе каждый человек «отягощен» тем или иным количеством вещей, которые удовлетворяют его разнообразные потребности. «Быть нужной» – принципиальное свойство любой вещи, которая, в отличие от природных объектов, создана людьми и для людей. Но «нужность», «используемость» вещи может быть разной, и в каждой вещи ровно «столько бытия, сколько в ней актуальности» для субъекта (Гайденко, 1985, с. 27). В контекстах нашего рассуждения речь идёт о такой нужности и актуальности, когда через вещь, как говорит М. Хайдеггер, «издалека даёт о себе знать приближение самого бытия» (цит. по: Топоров, 1993, с. 73).

Прецедентная вещь в индивидуальном сознании фиксирует фрагмент значимого для него бытия, она «несёт в себе мир, его образ» (там же, с. 86), создавая индивидуальную когнитивно-эмоциональную базу, смыслоёмкие прецедентемы (Голубева, 2009), которые сами по себе могут актуализировать прецеденты других типов. Это обусловлено тем, что вещи и персонажи, фигурирующие в автобиографических дискурсах, содержат в себе прецедентное значение – непосредственно связанное с пережитым происшествием, хотя и уже отдалённое от него по времени, переживание и представление о событии, предмете речи, образе, его качестве или свойстве. Таким образом, их важнейшая нужность состоит в их отсылочности – адресации к значимым для субъекта событиям, переживаниям, мыслям, стереотипам, эталонам, идеалам и пр. Собственно, такие элементы можно считать и единицами ментальности, «ключами», открывающими путь как к сознанию, так и к бессознательному конкретного субъекта, поскольку они сообщают друг другу своеобразную «энергетику родства» (там же) – ощущение связанности, сходства, смежности разных фрагментов опыта.

Так же, как в искусстве есть жанры вещной живописи, пейзажи, натюрморты, призванные «останавливать» для зрителя определённые мгновения бытия, создавая «вневременное настоящее», так и в автобиографических текстах вещи выступают символами определённых событий, случаев, происшествий. Каждая из них в процессе автобиографирования может быть своеобразным «триггером», запускающим работу памяти, фантазии и наррации. Через вещь, хранящуюся в сознании, человек достигает, как минимум, двух своеобразных и уравновешивающих друг друга целей. Во-первых, вещь создаёт ему «“космическое” чувство, переживание своей причастности космическому, бесконечному, вселенским ритмам, усвоение новой “далевой” перспективы» (там же, с. 88). Человеку, видимо, принципиально свойственно возводить некоторые вещи в ранг символа и тем самым придавать определённому жизненному содержанию сверхсмысл.

Во-вторых, через вещь переживается «любовь к родному пепелищу» – к себе, к своей жизни, привычкам, образу жизни, «к быту, его мелочам, к той атмосфере, которая создается вещами и которая превращает их из простой совокупности, беспорядочного набора в близкий душе и осмысленный порядок, жизненную опору»: «“сентиментальное” отношение к вещам, как и связанное с этим чувство приобщения к ним человека и его жизни, также, как правило, основано не на “пользах”, получаемых от них, и функциях вещей, но на их признаках, внутренне пережитых человеком и соотнесенных им с теми или иными моментами своей жизни» (там же, сс. 88, 91). В этом случае вещь, утрачивая часть своих вещно – физических признаков, насыщается признаками «человеческими», и человек тем самым закрепляет, объективирует некоторые фрагменты и переживания своей жизни, а вещи начинают приобретать «вневещное» измерение, вступая на территорию психологического, ноосферного, культурного, символического (Байбурин, 1989; Лосев, 1990).

И тогда вещь начинает свидетельствовать не столько о себе самой, сколько о человеке, рассказывающем о ней. Вещь выступает как принадлежность субъекта, «своя» для него. Интересно, что «в древнерусском языке слово “вещь” исконно значило “дело”, “поступок”, “свершение”, “слово” – и это значение, привходящее и в современную интуицию вещи: в каждом предмете дремлет что-то “вещее”, след или возможность какого-то человеческого свершения…» (Эпштейн М. Н., 2003, с. 346).

«Вселенная вещей» у каждого своя, и все они существуют по собственным законам, имеют свою «морфологию» и «синтаксис». Анализ биографических историй показывает, что, во-первых, довольно часто в ней есть своеобразная иерархия: для кого-то максимально притягательными смыслами обладают зеркала, для кого-то – часы, ключи, очки, шахматы, книги, игрушки, фотографии и т. д. – такие предметы, как правило, «скитаются» из рассказа в рассказ. На высших ступенях этой иерархии помещаются предметы-носители символических для личности, «больших» смыслов. Через эти предметы можно выйти на обобщенное, интегральное понимание человеком самого себя, на его жизненный модус, стратегию, экзистенциальный проект. Во-вторых, такие вещи воспринимаются как имеющие свой особый «внутренний мир», «душу», хотя и противопоставленные обладателю, но всё же связанные с ним. В-третьих, вещь наделяется особой духовной энергией, аккумулирующей в себе опыт личности. Через символизацию вещи человек приобщается к чему-то большему или, по крайней мере, иному, чем он сам, подчиняет себя не только собственному внутреннему порядку, но и каким-то вне его находящимся законам.

Вещи автобиографий и похожи и одновременно не похожи на рассказчика, хотя и призваны воплощать его сущностную природу: с одной стороны, вещь воплощает смыслы, цели, ценности, жизненные модусы, проекты и стратегии рассказчика, с другой – сам рассказчик «овеществляется» определённым образом, говоря о своих предметах (Кекова, 2007, с. 57–70). Если обыденные отношения человека с вещами строятся в субъект-объектной парадигме (человек пользуется вещью и преобразует её, вещь изнашивается, изживает себя для человека и покидает его пространство), то с вещами автобиографий – в субъект-субъектной парадигме, и субъект диалогически взаимодействует с вещами, делит с ними общую семантику жизненного пространства.

Получив от субъекта «квант смысла», вещь маркирует происшествие, впечатление, образ в субъективной системе координат, где игрушечный мишка с оторванным ухом «стóит» неизмеримо больше, чем, к примеру, крупная земельная собственность. Но совершается эта маркировка при ретроспективной установке сознания: между человеком и вещью образуется смысловая дистанция, в пределах которой вещь уже не столько «бытийствует», сколько «символизирует» происшедшее с человеком на определённом отрезке жизни – это знак места, момента, обстоятельств, переживаний. В этой субъективной системе координат осуществляется понятная субъекту «смена ситуативных контекстов» (или, в терминах И. Гофмана, «переключение фреймов»), благодаря которой драка в рассказах становится боем, предательство – самозащитой, проявление слабости и конформизма – покладистостью и уступчивостью и т. д.

Поскольку всё в индивидуальном сознании может превратиться во всё, что угодно, эта семантическая текучесть номинации в какой-то мере останавливается, фиксируется вещью. Вещь символизирует и маркирует определённые персональные контексты, благодаря свойству, которое Г. Бейтсон в анализе контекстов игры и фантазии, назвал «нетранзитивностью» (2000, с. 213). Благодаря этому же свойству, вещь в нарративных процессах может вызывать к жизни сразу «веер контекстов», из которых при повествовании выбирается лишь один. В построении автобиографического текста человек раз за разом «читает и перепрочитывает» самого себя, за каждым рассказом о вещи всегда «слышит свой собственный голос» (Джумайло, 2010, с. 189). Таким образом, он регулярно делает уже совершённое однажды самотолкование предметом новой самоинтерпретации, выявляя их нюансы; может быть, именно поэтому человеку время от времени надо говорить о себе вслух, «проговаривать» себя вовне – об этом говорят М. К. Мамардашвили и А. М. Пятигорский (1971), обсуждая «ментальную необходимость» самовыговаривания для субъекта.

Вещь в автобиографировании является субъективной меткой некоего персонально значимого содержания, отобранного личностью как из собственной жизни, так и из «большой культуры» (с элементами которой он чувствует внутреннее «сродство», считает их относящимися к себе). Воспользовавшись классификацией Ч. С. Пирса, делящего знаки на три группы на основе их связи с обозначаемыми контекстами, можем предположить, что в «вещном» и «обитаемом» пространстве автобиографирования также есть символы, индексы и иконические знаки.

Переходя к анализу номинативных единиц индивидуальных symbolarium’ов, отметим, что их полное описание, скорее всего, невозможно как в силу субъективности выбора вещи в качестве носителя фрагментов опыта, так и в силу временнóй изменчивости внутреннего семантического пространства, из-за которого однажды выбранная рассказчиком вещь впитывает новые значения. Но всё же можно говорить о некоторых возможных категориях «вещности», эмпирически выделяемых из автобиографических нарративов наших респондентов. Эти категории, видимо, строятся по «потребностному принципу», отражая желание рассказчика изложить определённый жизненный эпизод, через который бы он нужным образом «просвечивал» для слушателя. Помимо этого, некоторые вещи, фиксирующие жизненный опыт респондента, кроме индивидуального содержания содержат в себе артефактуальное и даже архетипическое (книга, дом, мост, крест, кольцо, дерево, платок и т. п.).

Мы исходим из идеи, что индивидуальные рефлексии и реконструкции жизненного пути связаны также с конструированием человеком не только образа самого себя, но и субъективного микрокультурного пространства. Это пространство «населено» значимыми вещами и персонажами, памятью о случаях и происшествиях, в нём «бытуют» личные принципы и некоторые эмпирически установленные закономерности, связывающие человека с социумом.

Наиболее значимые вещные единицы, фигурирующие в автобиографических рассказах, это:

1) дом, отчий дом, родной дом, родовое поместье, семейная усадьба, дом детства, первый собственный дом, дом дедушки и бабушки (дом предков) – пространство, отождествляемое с местом принятия, комфорта, защищённости, пространство «со-в-местности», семейственности, родственности (Разумова, 2001, с. 124); отдельные части жилого пространства – чердаки, подвалы, мансарды, коридоры, ниши, каморки, антресоли и т. д.

2) предметы жилого интерьера и обжитого пространства – мебель (круглый стол, кресло-качалка, кровать «с шишечками», венские стулья, ломберный столик, комод, трельяж, сундук и пр.), лампы (с абажуром), печи («домашний очаг», камин), окна, дворы – они отождествляют временную связь родственных поколений;

3) предметы быта – посуда (самовары, чайные и столовые сервизы, отдельные чашки, ступки), вышитые салфетки, полотенца и занавески, декоративные предметы (слоники, статуэтки, подсвечники, тарелочки, зеркала) – они символизируют присутствие близких людей в микропространстве субъекта, как бы «укореняя» в жизни и продолжая их «присутствие»;

4) культурные артефакты – иконы, книги (библиотеки), инструменты, украшения (крестики, кольца), картины, фотографии, предметы, сделанные своими руками (резные доски, полочки, табуретки и пр.), домашние коллекции; они символически увязывают прошлое с современностью; семейные игры и занятия (карты, лото, «монополия» и пр.);

5) «локусы» и «топосы» – дороги, берега, мосты, деревья, скамейки в парке, городские достопримечательности и пр., указывающие на место чего-то «первого», «последнего», «постоянного» или «главного» (место первого поцелуя; скамейка свиданий в парке; место встреч под часами; дорога, по которой кто-то ушёл навсегда и т. п.);

6) еда (пироги, мороженое, рыба, яблоки и т. д.), особенно любимая или «знаковая» – связанная с праздниками, днями рождениями, приездами родственников (шоколад, плюшки, хворост, печенье, мандарины и т. д.);

7) предметы с запахами и звуками – материнские духи, запах хлеба, патефон, примус, скрип двери или половицы, стрекотание проектора и связанные с ними предания/воспоминания;

8) предметы детства – игрушки, детские «коллекции», первые школьные тетради, первые книжки, первый велосипед и т. п.;

9) реликвии – вещи, олицетворяющие для человека его род, семью, дух дома и пр., а также фотоальбомы, киноархивы, записи, домовые книги, домашние стенгазеты, сборники семейных меморатов, альбомы (в том числе дембельские, девичьи, школьные) и «песенники», домашние собрания анекдотов, стихов, афоризмов, праздничных сценариев и т. д.;

10) символы, фиксирующие «самость» рассказчика – зарубки о росте на дверном косяке, постоянные «свои» места и стулья за столом, переходящие от старших к младшим предметы; украшения, антиквариат; любимые книги; предметы хобби и увлечений;

11) одежда;

12) собственность.

Основные персонажные единицы автобиографических текстов:

1) родственники (родители, прародители, «большая семья»), предки – они отождествляются с группой лиц-«защитников»;

2) учителя, наставники, просветители, тренеры, гуру;

3) близкие и любимые люди – супруги, друзья, лица, к которым испытываются позитивные чувства, в том числе чувство благодарности;

4) дарители, помощники, пособники, сотрудники, единомышленники, посредники со-участники (лица, сделавшие персональные вклады, человеческие инвестиции в личность рассказчика);

5) соперники, враги, недоброжелатели, обманщики, предатели, вредители, завистники, противники, преследователи, антагонисты, наказывающие рассказчика;

6) «незабываемые» – те, к кому рассказчик испытывает сильные чувства, несмотря на то, что данные лица ушли, бросили, покинули, не испытывали взаимных чувств и даже отвергли рассказчика;

7) «образцы» – реальные или виртуальные и выдуманные персонажи, служащие образцами для идентификации или являющиеся носителями проекционных образов «Я», желаемых качестве, желаемой судьбы;

8) «провокаторы» – лица, подтолкнувшие рассказчика в ситуации выбора к сложному и нежеланному жизненному пути, который «оказался судьбой», стал успешным; лица, которые «подзуживают» к совершению действий и поступков, лежащих как бы вне логики привычного субъекту поведения;

9) символические фигуры – случайные, как правило, незнакомые, лица, ситуативно, единожды давшие верный совет, выручившие в нужный момент, сказавшие заветное слово, подвернувшиеся в трудный момент и пр.;

10) исповедники, доверители, наперсники, конфиденцианты;

11) спасители, освободители, «берегини», «ангелы-хранители»;

12) прототипы, прецедентные фигуры – как правило, книжные или кинематографические персонажи, чьё поведение и выборы служат некоей виртуальной моделью для рассказчика в ситуациях выбора, неопределённости, риска и пр. (моральные образцы, культурные герои, символы свободы, символы красоты и т. д.);

13) «потусторонние фигуры» – Бог, оккультные персонажи, умершие родственники, «духи», волшебники;

14) лиминальные персонажи – предсказатели (часто – цыганки), гадатели, ворожеи, шаманы, знахари и т. д.;

15) статусные фигуры – начальники, старейшины, патриархи, лидеры и пр.;

16) последователи, ученики, соратники, подчинённые;

17) домашние животные и другие живые существа.

Разумеется, по понятным причинам составленный перечень не претендует на полноту или масштабность систематизации «вещного» и «обитаемого» пространства индивидуальных автобиографий. Извлекая её эмпирическим образом из практики консультативных бесед, мы предлагаем её как некий возможный упорядочивающий принцип и иллюстрацию рассматриваемого проблемного поля.

Завершая анализ, на основе собранных нами в консультативной практике биографических историй, в которых упоминаются памятные для респондентов вещи и персонажи, и отталкиваясь от перечня базовых потребностей Г. Мюррея (цит. по: Леонтьев Д. А., 1998, с. 119–120), мы попытались выстроить эмпирическую классификацию вещных и персонажных номинативных единиц автобиографических текстов, сделав некоторые необходимые обобщения. Эта часть работы отражена в приведённой схеме:

Таким образом, упоминаемые в автобиографических рассказах вещи и персонажи являются семантически насыщенными – они несут в концентрированном виде интегральное отношение автора к себе и к жизни и содержат в себе значимый фрагмент жизненного опыта, в котором отражены общие экзистенциальные пресуппозиции личности.

Центр наших изысканий в области автобиографирования образуют вопросы, как и в какой мере люди самоопределяются значениями, символами, архетипами, литературными историями, собственными концептами и текстами о себе, как усвоенные сюжеты и персонажные образы структурируют и семантизируют накапливающийся жизненный опыт человека, каким образом прецедентные истории участвуют в процессах идентификации, самопонимания, самопроектирования, самотерапии и т. д. Наиболее увлекательными аспектами этого проблемного поля выступают психологические характеристики ментального (семантического) пространства автобиографического текста (Лакофф, 2004; Петренко, 1988; Скребцова, 2002) как комплекс субъективно отобранных и ассоциированных друг с другом фрагментов жизненного опыта и представлений о себе, как результат автоинтерпретации событий, впечатлений, переживаний собственного жизненного пути.

Составляя в определенный момент времени автобиографический текст, человек (даже «ненарративный», не тяготеющий к осмыслению и «осюжетиванию» собственной жизни – Strawson, 2004) всякий раз реконструирует реальность собственной жизни на основе того, что он о ней думает, как оценивает свершившееся в ней, что считает главным, как эмоционально переживает включаемые в нее фрагменты, в какой мере принимает во внимание реальные контексты жизненных происшествий и т. д. В автобиографировании мы имеем дело не просто с линейной цепочкой связанных жизненных фрагментов, а с комплексом разнообразных повествований о себе, объединенным значимым для субъекта экзистенциальным концептом, где он, хотя и выступает в разных ролях и позициях (Bourdieu, 1986), демонстрирует внутреннее смысловое единство, «верность самому себе» (автобиографические тексты всегда Я-центрированы).

Субъективная реконструкция пережитого (свершившихся событий, наблюдаемых происшествий, рефлексии содержания прочитанных книг, усвоенных из дискурсов и социальных практик и ставших значимыми концептов и т. п.) становится способом обретения и конструирования идентичности, а ключевые семантические мотивы и сюжетные схемы выступают для человека в качестве своеобразных психологических орудий (Выготский, 1984) для упорядочивания, осмысления и последующего планирования собственной жизни.

В этом плане мы не согласны с Г. Стросоном, выступающим против тезиса нарративной психологии о том, что субъективное переживание жизни всегда представлено в повествовании и что можно обращаться к своему прошлому, переживать процессуальностьи темпоральность жизни, не накладывая при этом на свои переживания устоявшихся сюжетов (Strawson, 2004). Если взрослый человек для какой-то надобности создает повествование о себе, в нем центральным объединительным компонентом обязательно выступает отношение к себе, к жизни вообще и ее переживаемым, текущим моментам, к другим людям, к миру в целом и т. д., адресуемое реальному, потенциальному или виртуальному слушателю. Без этого отношения биография сведется к хронике, к линейности жизнеописания, утратит свою индивидуальность и даже в какой-то мере уничтожит сам смысл повествовать о себе.

Феноменально переживать процессуальность и темпоральность жизни во внутреннем плане сознания, вероятно, можно, но осмыслять ее и повествовать о ней, не используя упорядочивающихи способствующих пониманию сюжетных архетипических или неких иных социальных «мерок», значит рисковать остаться непонятым – не донести до себя и других особенности и нюансы собственных отношений, ценностей и переживаний жизненного опыта. В этом плане стоит отметить позицию Б. Чарнявски, которая считает нарративизацию как таковую формой «референциального контракта» между повествователем и его адресатом (Czarniawska, 2004), подразумевающего, что повествователь придает своему жизненному опыту форму, делающую его понятным, экзистенциально привлекательным, проблемным, интригующим и достойным подражания. Это делается для того, чтобы привлечь внимание другого, живущего своею жизнью, к определенным «сильным» точкам индивидуального бытия, сделать значимыми «точки бифуркации» уникального опыта субъекта – за счет обращения к нарративизации автобиографирование «дрейфует» от полюса ментатива («понимаемое») к полюсу нарратива («понятное»).

Метафорически автобиография может быть определена как «текстовая идентификация жизни» (Хеннингсен, 2000), «репрезентация событий жизни» (Анкерсмит, 2009) или, что еще точнее, как «мыслительная жизнь» личности, «мышление в жизни», посредством которого мы «находим свое место в мире и жизни»: «Лишь находясь в состоянии невыразимой мысли, мы оказываемся в состоянии страсти доказательства миру своего существования. Когда страстно стремимся доказать, что живем вовсе не случайно, не напрасно. Почему? Потому что если бы было иначе, то, испытывая, например, чувство любви, мы казались бы себе лишними. Кому в мире нужна высота несомненных для меня переживаний, если в нем уже на все есть ответы, всеми испытана и любовь, и ненависть, и честь, и бесчестье? Зачем снова с такой остротой все это переживать? Эта неуместность меня в мире и обращает вопрос о мышлении в вопрос о бытии» (Мамардашвили, 2000, с. 29).

Мыслимая автобиография позволяет человеку быть одновременно и объектом самонаблюдения, и субъектом собственного жизнетворчества; рассказывая о себе другим или самому себе, он ментально дистанцируется от собственного актуального бытия, делает его отстраненным, и в то же время строит и проживает свою жизнь, самоопределяясь, среди прочего, выделяемыми и понимаемыми значениями ее предшествующих и планируемых на будущее событий и происшествий. Будучи рассказанной не один раз с разными целями, на разных отрезках жизненного пути, с разным уровнем глубины самопонимания и рефлексии происходящего, автобиография становится своеобразным синтезом осознания/означивания смыслов собственной жизни и уникального существования субъекта в бытии. Можно говорить и о том, что посредством рефлексивно-интерпретативного обращения к собственной жизни, посредством автобиографирования человек постоянно сотворяет себя вновь и вновь: он «непрерывно, снова и снова создается. Создается в истории, с участием его самого, его индивидуальных усилий» (Мамардашвили, 1992, с. 58).

Повествуя вовне о себе и своей жизни, субъект естественным образом прибегает к известным ему нарративным формам и сюжетным схемам, помогающим конструировать и представлять для других собственную жизнь такой, какой она им понята и принята. Одновременно автобиографическое повествование является «испытательным полигоном» для моделирования множества вероятностных жизненных проектов, в которых субъект ищет и утверждает свою целостность, свое «Я». Здесь уместно вспомнить идею Я. Хинтикки (1980) о «возможных мирах» личности, которые определяются как «состояния сознания субъекта, ориентированного на воспоминание или на представление будущего, погруженного в творческую фантазию или подверженного сомнениям» (цит. по: Петренко, 1988, с. 20).

Автонаррация в этом плане дает возможность не только реально пережить небывалость и несбыточность некоторых аспектов своего бытия (Тульчинский, 2001; Эпштейн М. Н., 2001), но и планировать то, что человек считает возможным для себя «в этой жизни», о чем мечтает, что хотел бы воплотить. Таким образом, каждый текст о себе есть совокупность не только того, что было, но и того, что могло бы быть в индивидуальной жизни, и растущий объем несвершившихся в жизни фактов устанавливает для личности значение и перспективу тех, что свершились (Тульчинский, 2001).

Созданные личностью автобиографические тексты являются хорошим материалом для понимания ее ментальных конструкций, внутренних противоречий, проблем, идеалов, ценностей. Что значит выстроить автобиографический текст, рассказать о себе? На наш взгляд, в саморассказывании можно выделить несколько существенных процессов.

1. Осознание цели самоповествования: человек может рассказывать о своей жизни и о себе другому человеку, преследуя цели разнообразной самопрезентации, или же самому себе (в том числе, в дневниковых записях и других «эго-документах»), преследуя цели самопонимания, самообъяснения.

Как социальный феномен повествующее «Я» ориентировано на других, на самопрезентацию определенного образа себя и призвано представить свою жизнь интересной, привлекательной, осмысленной, полной значений, и в целом достойной стать предметом подражания для слушателя. Стремление субъекта высказать, выговорить свою подлинность другому и при этом остаться психологически понятным, понятым и адекватным дискурсивным контекстам задает как формы автобиографического повествования (Барт, 1987, с. 390), так и содержательные уровни автобиографирования.

Как ментальный феномен повествующее «Я» («Я» выговаривающее и «высвечивающее» себя, в терминах М. Хайдеггера) ориентировано на глубинные внутренние цели самонахождения, самоопределения, самоосмысления, самопонимания и самопринятия – оно и есть, по сути, основной предмет построения содержания автобиографического нарратива. «Активное самосозерцание», которое обеспечивается автобиографированием, предполагаетвнутреннее совмещение самого себя с разнообразными формами самоинтерпретации (Лосев, 1994, с. 333–334).

Это совмещение (или столкновение) со своими «другими Я» (желаемыми, социально приемлемыми, идеальными, нафантазированными, парциальными и пр.) позволяет насытить представления о себе дополнительными смыслами и даже придать им онтологический импульс для воплощения в реальность (то есть способствует самоинициации), или, наоборот, «снять» смысловую нагрузку с реализуемых ранее стратегий и «образов Я», помыслить и попытаться выстроить себя как «Я-иное», смоделировать новые контексты для интерпретаций. Кроме того, здесь ищутся ответы на вопросы, которые личность ставит себе сама, исходя из тех аспектов накопленного жизненного опыта, которые полагает единичными, уникальными, имеющими отношение к нему и только к нему.

2. Создание функционально завершенного, «информационно самодостаточного речевого сообщения» (Кубрякова, 2001, с. 72), ориентированного на потенциального понимающего слушателя, содержащего осознанный временной итог рефлексии субъектом событий, впечатлений, переживаний своей жизни.

Речь идет о том, что отобранное и амплифицированное в когнитивном и эмоциональном планах событие в автобиографическом повествовании имеет не только онтологический или нарративный, но также экзистенциальный статус. Человек как создатель нарратива в чем-то противостоит и уж точно ментально противопоставляет себя «хаосу уже состоявшихся событий» (выражение Х. Уайта), придавая своему бытию осмысленность и упорядоченность: «Он создает его, включая одни события и исключая другие, выделяя одни и затемняя третьи. Этот процесс исключения, выделения, подчинения проводится им ради создания рассказа определенного рода» (Олейников, 1999, с. 65). И тогда события для субъекта и его слушателей «происходят», если он того хочет, и «не происходят», если он не желает принимать их во внимание и не имеет намерения распаковывать и амплифицировать их смыслы.

Иными словами, биографическая наррация «легализует» и легитимизирует некое событие в индивидуальном бытии человека или придает выдуманным и включенным в нее событиям онтологический или хотя бы нарративный статус.

3. Создание и применение индивидуального смыслового биографического тезауруса, в котором используемые личностью понятия максимально точно соотнесены с рефлексируемыми фрагментами жизни и ее собственными особенностями. При построении автобиографического текста для человека часто важно не столько обобщенное значение, результат происшедшего в его жизни, сколько само переживание процесса и обстоятельств его достижения, в котором обнаруживаются объяснения, оправдания, преимущества, принятие, удовлетворение, любование, отступления, экзистенциальные находки, надежды и другие субъективно насыщенные аспекты жизни.

Насыщая индивидуально значимым содержанием смыслоемкие, «сильные», поворотные пункты своей жизни, человек образует новые семантические единства, раскрывающие именно и только ему смысл всего происходящего.

Эти синтетические семантические единицы автобиографирования могут именоваться биографемами (Барт, 1997, с. 49; Ролан Барт о Ролане Барте, 2002, с. 79; Gefen, 2011), биограммами (Эпштейн М. Н., 2007) или нарремами (Ферро, 2007, с. 54), но каждый раз, обобщая их и выстраивая свою версию жизни, человек располагает их в определенном временно́м и логическом порядке в зависимости от ретро– и проспективной интерпретации, которой подверглись на текущий момент прожитые эпизоды жизни. И именно эти образно-смысловые единицы выражают и хранят многое из континуального, текущего, порой почти невыразимого словесно, а потому быстро утрачиваемого персонального опыта проживания человеком своей жизни. В этом смысле процесс автобиографирования есть безусловный личностный акт.

4. Ориентировка на комплекс индивидуальных отобранных прецедентов – выбор из освоенных социокультурных ресурсов и использование в качестве своеобразной жизненной мерки того, что, как человеку кажется, имеет к нему непосредственное отношение. Эти выборы, совершаемые в рамках социализации и инкультурации, определяют основную идею, «экзистенциальный модус» автобиографии («жизнь как подвиг», «жизнь как страдание» и т. п.) и форму повествования о себе («трагедия», «фарс» и пр.). Это отобранное содержание воспринимается как персональный прецедент, который в автобиографическом повествовании переплавляется с собственным жизненным опытом и всякий раз позволяет человеку «отлить жизнь по себе» (П. А. Флоренский). Нельзя не согласиться с М. К. Мамардашвили, что «чаще всего мы живем чужой жизнью, а не своей, думаем чужие мысли, питаемся отходами чужих чувств. И если мы будем соотносить их с изначальностью себя как существа, думающего свои мысли и переживающего свои чувства, то только тогда начнем понимать что-то о самих себе» (Мамардашвили, 2000, с. 39). В этом плане процесс автобиографирования можно описать как процесс когнитивного наложения системы усвоенных культурных прототипов, моделей и нарративных форм на рефлексируемую цепочку индивидуальных жизненных случаев.

Если прецедентный ресурс невелик, то человек часто мыслит и излагает свою биографию как незамысловатую хронологию ряда нормативных жизненных событий, не включая в нее моменты индивидуального самообъяснения, самооправдания, самопроектирования, метафоризации и пр. Текст такой биографии, как правило, не содержит заметных следов внутренней работы над трансформацией событий жизни в события текста, и сам человек обычно считает, что ему практически нечего рассказывать о себе, что бы отличало его жизненный путь и жизненные искания от других.

Объем семиотического ресурса зависит от возраста повествователя, от того, много ли он думает, коммуницирует, читает, хранит ли накопленные единицы опыта в культурной памяти, воодушевляется ли прецедентами, от того, какое он имеет образование, в каких условиях протекает его жизнь, какие образцы для идентификации ему доступны, каков круг его межличностного общения, как он относится к случайностям, «чувствует» ли судьбу, предназначение, осознает ли свою «миссию в бытии», готов ли к самоанализу и т. д.

У большинства людей в результате синтеза результатов рефлексии жизненного пути и осознания общечеловеческих, архетипических семантических конструкций жизненного опыта постепенно создается собственный внутренний «канон» концептов, текстов, сюжетов, персонажей, копинг-стратегий, на основании которого строятся «биографемы» и осуществляется самоосмысление и самомоделирование. И тогда автобиографический нарратив, во-первых, опирается на прецедентную для субъекта сюжетно-персонажную канву, а, во-вторых, содержит следы внутренней смысловой работы, превращающей хронику жизни в аутентичный авторский текст, фиксирующий ключевые точки осознания субъектом собственной личностной подлинности.

Индивидуально отобранными концептами и сюжетами человек пользуется как некоей виртуальной меркой (как говорит А. А. Леонтьев, слова сообщают душе «собственную форму» – 2001, с. 335) для распознания значений и построения смыслов того, что с ним происходит, а также для понимания роли индивидуальных уклонений собственной жизни от нормативной линии. В таких текстах субъект выступает уже не только как автор собственной жизни (Низовских, 2007), но и как субъект жизнетворчества (Леонтьев Д. А., 2001).

5. Построение приватного ментального пространства – внутренней «сцены» или пространства приватности, где человек, по выражению М. К. Мамардашвили, «честно мыслит» (2000, с. 10), ведет глубоко интимную «одинокую беседу с самим собой» (Кон, 1978, с. 167). В этом внутреннем пространстве возможно экзистенциальное экспериментирование в целях достижения определенного понимания себя, самополагания и самопроектирования. В нем «существует это особое состояние некой пронзительной и одновременно отрешенной, какой-то ностальгической или сладко тоскливой ясности, относительно которой имеет смысл задавать вопросы» (там же). Никакой прецедентный текст, даже самый лучший, не заменит и не создаст человеку самого себя, его нужно проживать, совмещать с самим собой, вложить в него себя (часть своих смыслов), действовать с ним именно «в момент, когда…» (Мамардашвили, 2000, с. 102) – и только в процессе такого самодействования прецедентный текст раскрывает свое содержание личности именно как «ее собственное» содержание. И если есть это взаимовхождение, то в жизненном мире личности становятся возможны какие-то определенные переживания, происшествия, мысли. Этой «сцепкой» собственная жизнь личности приводится в некоторое внутреннее движение, которое означает, что человек «здесь-и-теперь» будет жить и развиваться определенным образом.

Приватность является одним из необходимых условий автобиографирования. Мы предлагаем понимать ее как один из возможных «режимов» рефлексивного функционирования самосознания («активного самосозерцания»). И тогда ее главная характеристика и назначение состоят в том, что она, обращая сознание к своему носителю, ограничивает в нем то сокровенное внутреннее пространство, в котором человек пребывает наедине с самим собой, переживает себя подлинным, истинным – самим собой, как он есть, вне прямого оценивания себя через призму освоенных социальных ролей и завоеванных статусных позиций.

Приватность выступает как в той или иной мере протяженная зона персональной экзистенциальной рефлексии, в которой осуществляется самопонимание и – главное – согласование себя-на-личного и себя-проектного (иного), каким человек хотел бы видеть себя в будущем. Как писал М. М. Бахтин, «осознавать себя самого активно – значит освещать себя предстоящим смыслом» (Бахтин, 2003а, с. 169, курсив наш – Е. С.). Переживание приватности функционально и содержательно совмещается с процессами самоинтерпретации: здесь личность ищет ответы на самой себе поставленные вопросы, исходя из тех аспектов накопленного жизненного опыта, которые ею полагаются единичными, уникальными, имеющими отношение к ней и только к ней. Таким образом, приватность выступает как условие осознания человеком своей подлинности и самобытности, путей самопостижения, характеристик бытия самим собой.

Приватность дает возможность человеку переживать себя в буквальном смысле «персоной per ce» («для себя») и принимать себя как «себя-другого», как некую противостоящую повседневному «Я» (за)данность, укорененную в самом бытии. В эти моменты человек обладает своеобразной нарративной свободой: «человек есть свободный выполнитель своей темы, и это осуществление себя, выявление своей данности-заданности, раскрытие своего существа, осуществление в себе своего собственного подобия и есть творчество, человеку доступное. Поскольку это создание своего подобия есть общая и неотменная основа творения человека, его творчество и вместе самотворчество, саморождение определяет самое общее содержание человеческой жизни» (Булгаков, 1994, с. 352, курсив наш – Е. С.).

В изучении психологического содержания автобиографирования мы предположили, что автонарративы строятся и повествуются с целью осмысления и конструирования собственного «Я», а также планирования своей жизни на основе извлечения необходимых личности смыслов из ее уже свершившихся эпизодов.

В теоретическом плане нас прежде всего интересовало, какие варианты (модусы) экзистенциального самоопределения современные респонденты предпочитают реализовывать своей жизнью; действительно ли в автобиографическом нарративе прослеживаются прецедентные (архетипические) сюжетные схемы; в практическом – есть ли разница в предпочтении сюжетных схем и экзистенциальных модусов в группах молодых и зрелых респондентов.

В более общем виде речь, фактически, идет об индивидуальной склонности человека к выбору той или иной судьбы и самопрограммировании собственной жизни в соответствии с выбранным прецедентным модусом, особенно если согласиться с определением судьбы, предложенным Л. Сонди: «судьба – это совокупность всех возможностей экзистенции, среди которых индивид может выбирать, но не всегда, а в наиболее благоприятных случаях» (Сонди, 2007, с. 71), «это выбор и принятие задач, имеющих конечной целью становление человека» (там же, с. 160). Выбор помогает человеку ставить перед собой задачи, которые будут ему по силам, и брать на себя ответственность, адекватную осознаваемой собственной «бытийной силе» (там же, с. 162).

В работе мы использовали рабочее понятие сюжетной схемы автобиографического нарратива, под которой понимали бессознательно принятую самим субъектом в качестве логики совершающейся жизни последовательность событий в повествовании, определяемую смысловым центром – одним из возможных экзистенциальных концептов (модусов жизни). В анализе и дальнейшем отборе основных сюжетных схем, используемых для конструирования автобиографического нарратива, мы, прежде всего, опирались на:

1) классификацию сквозных (интертекстуальных) литературных сюжетов Дж. Польти (Польти, 2010; Сериков, 2010), полагая, что цепочки из выделенных им 36 «бродячих» мотивов (спасение, внезапное несчастье, бунт, достижение, фатальная неосторожность, самопожертвование во имя идеала и др.) способны образовать сюжетную канву повествований разных типов, в том числе и автобиографического нарратива;

2) описанную В. Я. Проппом (1998) 31 функцию персонажей волшебных сказок: нарушение запрета, обман, недостача, получение волшебного средства, возвращение, преследование и т. д.;

3) анализ повествовательного мотива, представленный в работе И. В. Силантьева, в частности, мотива встречи (2004, с. 140–259);

4) теоретические идеи Вяч. Вс. Иванова и В. Н. Топорова (1965), высказанные в отношении моделирующих семиотических систем в русской культуре;

5) некоторые идеи, сформулированные Л. Сонди в разработке концепции судьбоанализа (Сонди, 2007);

6) аргументы К. Букера, связанные с выделением 7 базовых сюжетных схем, используемых в современной литературе (Booker, 2004).

Анализируя выделенные указанными авторами сюжетные плоты и функции в контексте автобиографирования, мы предположили, что они содержательно соотносятся с потенциальными жизненными стратегиями – модусами жизни, которые, в свою очередь, связаны с основными человеческими экзистенциалами (Демидов, 1997; Седаков, 2004; фон Франц, Хендерсон, Юнг, 2006) и предполагают при их реализации определенную линию переживания, рассуждения, действования, планирования. Мы полагаем, что в автобиографировании человек самоопределяется смыслами пережитых или принятых за таковые событий и обстоятельств.

На основании экспертных оценок в качестве основных рабочих модусов (экзистенциалов-стратегем) анализа автобиографий мы выделили следующие.

Модус 1. Жизнь как процесс постоянных утрат (Я-теряющий). Ему соответствуют основные сюжетные биографические схемы с мотивами: 1) утраты, 2) беды, 3) несчастья, 4) убыли, 5) запрета, ограничения, 6) уничтожения, 7) поражения, 8) проигрыша, 9) лишения, 10) неудачи.

Модус 2. Жизнь как процесс постоянного приобретения (Я-обретающий, получающий). Ему соответствуют сюжетные схемы: 1) находка, 2) овладение, захват, 3) успех, удача, 4) прибыль, 5) обретение, 6) признание, 7) накопление, 8) наличие, 9) развитие, 10) дарение, наследование.

Модус 3. Жизнь как испытание (Я-проходящий испытания). Ему могут соответствовать сюжетные схемы: 1) инициация, посвящение, 2) бунт, противодействие, 3) борьба, 4) конфликт, спор, 5) соперничество, состязание 6) ошибка, 7) спасение, 8) защита, 9) преследование, 10) подменность.

Модус 4. Жизнь как геройство (Я-совершающий героические поступки, подвиги во благо других). Ему могут соответствовать сюжетные схемы: 1) достижение, 2) победа, 3) активность, усилие, 4) деятельность, организация, 5) подвиг, 6) поступок, преодоление, 7) творчество, креативность, 8) дар, 9) благодеяние, 10) созидание, демиургичность.

Модус 5. Жизнь как трикстерство (Я-насмехающийся и противоречащий, живущий вопреки стандарту, норме). Ему могут соответствовать сюжетные схемы: 1) насмешничество, карнавальность, обсценность, 2) вредительство, 3) подлость, 4) предательство, 5) профанность, 6) несерьезность, 7) демонстративность, эпатаж, 8) неустойчивость, незавершенность, 9) противоречивость, амбивалентность, 10) неверность, самообман.

Модус 6. Жизнь как авантюра, приключение (Я-рискующий и пробующий). Ему, на наш взгляд, соответствуют сюжетные схемы: 1) выбор, 2) риск, 3) игра, 4) случай, 5) авантюрность, 6) попытка, 7) проба, 8) вероятность, азарт, 9) возможность, 10) удача, везение.

Модус 7. Жизнь как долг (Я-обязующийся). Ему соответствуют сюжетные схемы: 1) долг, 2) ответственность, 3) необходимость, 4) обязанность, 5) предназначение, миссия, 6) справедливость, возмездие, 7) правота, 8) упорядоченность, 9) осмысленность, 10) сверхзначимость.

Модус 8. Жизнь как любовь (Я-любящий). Ему соответствуют сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) любовь, 2) близость, 3) дружба, 4) забота, 5) доброта, милосердие, 6) совместность, причастность, 7) единение, 8) единомыслие, 9) коллективность, 10) участность, общность.

Модус 9. Жизнь как странничество (Я-странник, искатель). Ему соответствуют сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) странничество, 2) встреча, 3) духовные искания, 4) уход, 5) отшельничество, 6) одиночество, 7) метания, сомнения, 8) поиски, 9) непостоянство, 10) свобода.

Модус 10. Жизнь как хранение (Я-хранитель). Ему соответствуют сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) хранение, сохранение, 2) сбережение, 3) охрана, 4) ритуальность, 5) традиционность, 6) консерватизм, приверженность чему-либо, 7) памятливость, 8) реликварность, 9) исконность, простота, 10) устойчивость, постоянство, стабильность во времени.

Модус 11. Жизнь как вера (Я-верующий, адепт). Ему соответствуют сюжетные схемы: 1) вера, 2) упование, 3) надежда, 4) связь с высшим началом, просветление, 5) убежденность, 6) истовость, 7) духовное наставничество, 8) проповедывание, убеждение, 9) фатализм, 10) духовное освобождение.

Модус 12. Жизнь как жертвенность (Я-приносящий себя в жертву, служащий своим святыням). Ему соответствуют сюжетные схемы с такими мотивами, как: 1) жертвенность, виктимность, 2) самоотдача, 3) уступчивость, 4) помощь, 5) поддержка, 6) служение, инвестирование, вклад своей личности в других, 7) зависимость, 8) аскетизм, 9) самопожертвование, 10) бескорыстие.

Эти сюжетные схемы могут иметь разное текстовое и бытийное воплощение, но ими, в принципе, очерчивается основная прецедентная экзистенциальная идея, которой человек подчиняет жизнь, осмысляя ее, и внутренняя логика, приписываемая им течению и событиям собственной жизни. Принятая логика воспроизводится автобиографическим нарративом, выполняя в этом случае не только функцию упорядочивания жизненных происшествий и извлечения из них смысла, но и функцию планирования, конструирования жизни на будущее (самопрограммирования).

На основе выделенных модусов была разработана авторская эмпирическая методика «Модусы жизни», представляющая собой опросник для выявления конгруэнтности содержания указанных выше модусов автоинтерпретации респондентов. Тем самым мы стремились ответить на вопрос, какими прецедентными модусами руководствуются люди, планируя и конструируя, интерпретируя и пытаясь понять собственную жизнь.

В ходе исследования группам из 40 молодых (18–25-летних) и 40 взрослых (40–52-летних) респондентов, равно распределенным по полу, было предложено мысленно обратиться к реконструированию своей биографии и соотнести предложенные событийные категории с собственной жизнью и представлениями о ней, выбрав в бланке со случайным перечнем 120 сюжетных линий: 1) схемы, которые уже реализовались в их жизни (графа «Это уже было в моей жизни»); 2) схемы, которые, как им кажется, могут свершиться в ней (графа «Это вполне может произойти в моей жизни»); 3) схемы, которые им очень хотелось бы пережить (графа «Хочу, чтобы это свершилось»); 4) схемы, которых хотелось бы избежать в жизни (графа «Хотел бы этого избежать»); 5) схемы, которыми, как им кажется, они могут управлять путем самостоятельных выборов и поступаний (графа «Это произойдет по моей собственной воле»).

Ниже представлен бланк методики с инструкцией для респондентов.

Имя __________________ Пол _____ Возраст _________ Дата __________

Инструкция: из понятий и высказываний в приведенной таблице выберите те, которые, как Вам кажется, имеют отношение к Вам и Вашей жизни. Отметьте в следующих графах любыми значками то, что уже свершилось в жизни, что может в ней произойти, то, что Вы хотели бы пережить и чего хотели бы избежать, а также то, что может произойти в жизни, только если Вы того захотите. В каждой строке значки должны быть поставлены сразу в нескольких графах (например, «уже было», «может произойти», «хочу, чтобы произошло»). Вы также можете пропустить высказывание (строку), если оно, по Вашему мнению, к вам вообще не относится, но не пропускайте много высказываний, старайтесь приложить общий смысл каждого из них к тому, что происходило в вашей жизни.

Обработка результатов осуществлялась по приведенному ниже ключу.

Исследование проводилось индивидуально без ограничения времени, после чего анализировалось общее число выборов, набранных респондентами по каждому из 12 модусов, что позволяло делать заключения о том, какими потенциальными стратегиями, экзистенциалами и прецедентами руководствуются и «самопрограммируются» люди разных возрастных групп. Для этого каждому сделанному в любой графе конкретного модуса («было», «хочу», «избегаю» и т. д.) выбору присваивался 1 балл, указывающий на сам факт присутствия, осознания этих категорий (концептов) в автоинтерпретации; таким образом, в каждом из 12 модусов потенциально могло быть набрано до 50 выборов, что позволяло выстроить и анализировать индивидуальные и групповой возрастные профили предпочитаемых модусов. Модусы, набравшие максимум баллов, мы считали ведущими для данной личности или возрастной группы в целом; в анализе нам был важен сам факт фиксации сознания респондента именно на этих, а не на других аспектах жизни, выделение их как значимых для субъекта из общего течения жизненных событий и происшествий, поэтому мы не исключали колонку «избегаю». Модусы, набравшие минимум баллов, мы полагали отвергаемыми личностью (или возрастной группой) как жизненные прецеденты и стратегемы.

Поскольку методика разрабатывалась для консультативной практики, в рамках индивидуальной работы с клиентом в пределах выбранного или отвергаемого модуса возможен биографический анализ конкретных «хочу», «уже было», «может быть», «избегаю», «по моей воле».

Анализ полученных данных продемонстрировал достоверные существенные различия в возрастных особенностях самодетерминации через автобиографирование.

В группе молодых респондентов по 12 модусам были получены следующие данные: 1) M=14,925, s=2,46; 2) M=15,775, s=2,27; 3) M=19,45, s=3,54; 4) M=11,075, s=1,82; 5) M=25,275, s=3,59; 6) M=23,7, s=3,40; 7) M=11,975, s=2,48; 8) M=18,6, s=5,04; 9) M=14,5, s=3,63; 10) M=11,525, s=2,31; 11) M=12,05, s=2,62; 12) M=9,4, s=2,42. По нарастающей предпочтение определенных модусов может быть представлено следующим образом: 12 (максимально отвергаемый)→ 4 → 10 → 7 → 11 → 9 → 1 → 2 → 8 → 3 → 6 → 5 (максимально предпочитаемый).

Полученные показатели позволяют заключить, что в этой возрастной группе предпочитаемыми жизненными модусами оказались «жизнь как трикстерство», «жизнь как авантюра». Несерьезное, поверхностное, порой легкомысленное отношение к собственной жизни может быть, на наш взгляд, связано с распространением у современных молодых людей «синдрома Питера Пэна» (Степанов, 2006) и эриксоновской диффузии идентичности, с тяготением к показушным внешнестатусным характеристикам, не подтвержденным реальными достижениями человека («иметь, а не быть», «казаться, а не являться»), к жизни без усилий, без преодоления и глубокого обдумывания последствий совершения определенных жизненных акций.

Некоторый интерес был выражен к модусу «жизнь как испытание» с его внутренними интенциями к бунту, противодействию, конфликту, соперничеству и модусу «жизнь как любовь» (преимущественно в женской части выборки). Это мы склонны объяснять не только характерными для возраста исканиями референтности и интимности, защитой собственной личности, но также и некоторым бытующим в современной студенческой среде страхом перед необходимостью преодолевать возможные жизненные трудности, отгораживанием от них агрессией, защитными механизмами, бегством от жизненных реалий, попытками демонстрации часто реально отсутствующей личностной силы.

Отвергаемыми в группе молодых респондентов оказались модусы «жизнь как жертвенность», «жизнь как геройство», «жизнь как долг», «жизнь как хранение», «жизнь как вера». Это позволило заключить, что, вероятно, молодые респонденты не готовы к подвигам ни во имя чего и не считают необходимым хранить и усваивать опыт своей культуры, общества, группы; они почти не знают традиций и не тяготеют к их сохранению, предпочитают жить свободно, динамично, без обязательств, не оглядываясь на прошлое, жаждая бесконечной новизны и остроты жизненных ощущений. У всех молодых респондентов обнаружилось минимальное заполнение графы «только если я захочу», что косвенно говорит о том, что они в массе не готовы брать жизнь под контроль, управлять свершающимися в ней событиями, преодолевать собственную инерцию, склонны «плыть по течению», подчиняясь «судьбе», а часто и бездействовать.

В младшей возрастной группе прослеживается тяготение к следующим сюжетным схемам: «запреты» (в автобиографии присутствует плот нарушения запретов, преодоления чужих рекомендаций и требований), «накопление» (денег, дипломов, статуса, связей и пр.), «конфликт» (с родительской и прародительской семьей, с ровесниками, с представителями своего и противоположного пола, с детьми, соседями, учителями, наставниками, тренерами, начальством, властями и пр.), «ошибка» (человеку что-то недодали, спутали с другим и наказали, обвинили, отобрали), «преследование» (эта паранойяльная линия встречалась довольно часто в комментариях), «борьба» (как правило, это борьба не «за», а «против» – ограничений, условностей, ханжества), «неверность» (практически каждый пережил ее, хотя отрицает, что был кому-то или чему-то не верен сам), «предательство», «подлость», «риск» (отнесен к положительным категориям), «игра», «случай», «справедливость», «любовь», «одиночество», «свобода», «надежда».

Таким образом, как показывает наше исследование, автобиографирование молодых респондентов сфокусировано не на стремлении к личным достижениям, преодолениям, романтическому самоутверждению, не на жажде подвигов и славы, освоении категорий смысла и временных трансспектив, как можно было бы полагать, опираясь на знания возрастной психологии, а на противодействии принятому во взрослой среде экзистенциальному порядку, на конфликте, борьбе, преодолении ограничений своей свободы, ломке запретов, несерьезном, трикстерском отношении к жизни, полагании на случай, везение.

В какой-то мере такая внутренняя семантическая картина 18–25-летних респондентов напоминает подростковую, что заставляет задуматься о еще большем удлинении современного детства и отмеченном нами ранее «бегстве от взросления». Стоит добавить, что молодые респонденты довольно активно заполняли графу «уже было в моей жизни», включая в нее практически все приведенные категории, и очень мало – графу «хочу, чтобы это свершилось», что косвенно говорит о преувеличении объема собственного опыта, поверхностном отношении к содержащимся в них смыслам (для примера достаточно будет указать эпатажный (или случайный, небрежный при заполнении) факт отнесения категории «осмысленность» в графу «хотел бы этого избежать» некоторыми молодыми респондентами), а также о слабых интенциях к экзистенциальному планированию жизни и себя, опоре на случайности в течении жизни.

В группе взрослых испытуемых получены следующие значения по всем 12 модусам: 1) M=16,1, s=3,77; 2) M=16,85, s=4,09; 3) M=14,65, s=2,93; 4) M=22,525, s=4,52; 5) M=12,9, s=3,75; 6) M=16,525, s=4,03; 7) M=19,3, s=4,80; 8) M=21,325, s=3,79; 9) M=15,225, s=3,48; 10)M=13,025, s=5,22; 11) M=14,9, s=3,69; 12) M=20,1, s=3,55. По нарастанию предпочтений определенных модусов полученная картина выглядит следующим образом:5 (максимально отвергаемый) → 10 → 3→ 11→ 9→ 1→ 6 → 2 → 7 → 12 → 8 → 4 (максимально предпочитаемый).

В качестве предпочитаемых избирались модусы: «жизнь как геройство», «жизнь как долг», «жизнь как жертвенность» и «жизнь как любовь». Отвергаемыми оказались модусы: «жизнь как трикстерство», «жизнь как хранение». Эти результаты кажутся вполне предсказуемыми: достаточно жестко ориентированная социализация этого поколения, прямое давление идеологии, отчетливо осознаваемая система ограничений и регламентаций, многочисленные санкции и косвенные запреты, вмененный бытовой аскетизм, установки на личную скромность и воспитание в духе «раньше думай о Родине, а потом о себе» и т. д. сделали «проходимой», фактически, только одну жизненную «тропу», что сделало жизнь старшего поколения несколько «выпрямленной» и экзистенциально «плоской», одномерной.

Восприятие жизни через категории «долг» и «жертва», на наш взгляд, делает жизненный путь эмоционально трудным для личности, лишает ее спонтанности, самости и joie de vivre. Она превращается в психически изнурительный процесс, постоянно держащий человекав напряжении и не оставляющий простора для того, чтобы почувствовать себя свободным, расставить ценности и мотивы по собственному желанию и разумению, «отпустить себя», позволить себе быть самим собой, почувствовать свою значимость и пр. Такая жизнь часто, особенно в приближении к пожилому возрасту, требует какого-то утешения, вознаграждения, компенсации, «ухода» от исповедываемых упорядоченности и самоограничений. Человек с такими модусами постоянно чувствует себя недооцененным, неотблагодаренным и неудовлетворенным жизнью, поэтому для него всегда есть риск ухода в себя, склонности к алкоголизму, мизантропии, депрессии, педантизму. В какой-то мере это объясняет повсеместное соединение модусов «жизнь как жертвенность», «жизнь как долг» с модусом «жизнь как любовь» – вера в любовь, спасающую людей и мир, крепко укоренена в сознании многих взрослых респондентов. Безусловно, сказанное вовсе не значит, что вторичная социализация частично не исправила выпрямленности первичной, и на это указывают комментарии к частотному выбору таких сюжетных схем этих и других модусов, как: «признание», «накопление», «развитие», «достижение», «подвиг», «творчество», «созидание», «профанность», «выбор», «случай», «удача», «долг», «ответственность», «справедливость», «любовь», «близость», «дружба», «забота», «коллективность», «духовные искания», «свобода», «исконность», «вера», «надежда», «связь с высшим началом», «самоотдача», «помощь», «бескорыстие». Эти «биографемы» менее эгоцентричны, сильнее ориентированы на межличностные отношения, более гуманистичны и многоплановы. Наши взрослые респонденты по сравнению с молодыми кажутся более стойкими, умеющими «делать добро из зла, потому что больше его не из чего делать», а также способными радоваться простым радостям, находя их повсюду.

Для модусов 3, 4, 5, 6, 7, 8, 11 и 12 достоверность межгрупповых различий подтверждена использованием t – критерия Стьюдента при обработке результатов методики (уровень значимости p < 0,01); в отношении модусов 1, 2, 9 и 10 значимых различий между взрослыми и молодыми респондентами не установлено (хотя модус 10 отвергнут обеими группами респондентов).

Таким образом, выбираемые экзистенциальные модусы в возрастных группах взрослых и молодых респондентов, отражающиеся в поведении и стратегиях жизни, заметно различаются, что, видимо, может объяснять и часто отмечаемый недостаток взаимопонимания между поколениями. Также различается и семантическое пространство автобиографирования, что, вероятно, связано как с возрастными характеристиками и поколенческими (когортными) целями, так и с общей современной сменой жизненных ценностей и смысловых ориентиров. В терапевтическом плане выбор модусов «трикстерство» и «авантюризм» в группе молодых респондентов, на наш взгляд, должен вызывать определенные социальные опасения как феноменологический признак «бегства от взрослости» и «бегства от реальности».

Собственная психическая реальность человека, составленная персонально знáчимыми представлениями, концептами, образами и пр. и являющаяся источником глубоко личных переживаний, воспринимается им как некое сугубо внутреннее пространство, как особое место, где он воспринимает себя в каком-то смысле свободным от социальных ролей и масок, принадлежащим лишь самому себе, «настоящим», аутентичным. При совершении внутренней герменевтической работы, связанной с самоосмыслением и самоорганизацией, личность черпает из этого пространства необходимые семантические ресурсы – воспоминания, самопредставления, фантазии, убеждения, нереализованные ранее замыслы и планы, – помогающие адаптироваться к актуальному течению жизни и совершать необходимые выборы и поступки. В трудных жизненных ситуациях этот ресурс помогает человеку «держаться на плаву», а в удачно складывающихся обстоятельствах способствует переживанию «чувства верного пути», подтверждая выбранные им способы и стратегии жизнеосуществления.

Содержание и характеристики этого внутреннего пространства представляют интерес как для практики консультирования, так и для решения исследовательских задач, связанных с пониманием одного из режимов функционирования сознания – его направленности на самое себя в актах «заботы о себе» (Фуко, 1998): рефлексии, самоинтерпретации, автобиографировании, планировании, моделировании и др. Тем не менее «внутренний мир человека – одна из самых сложных, плохо поддающихся определению проблем психологии, поскольку ‹…› в широком смысле слова он и есть все психическое» (Березина, 2003, с. 5). Разделяя это мнение, мы осуществили авторскую теоретико – эмпирическую попытку анализа и дескрипции внутреннего пространства жизни личности с позиций экзистенциальной психологии.

Культура и повседневные дискурсы дают нам многочисленные примеры попыток языковыми и художественными средствами очертить границы, протяженность и размерность внутреннего пространства личности – обители его души. Чтобы убедиться в этом, достаточно попытаться объективировать такие метафоры, как: «душа не на месте» (а где её место? есть ли оно?), «душа ушла в пятки» (если ушла, то откуда?), «выйти из себя» (если выйти, то откуда?), «места себе не находить» (раз своё место можно искать, значит, оно где-то есть?), «уголок души» (из чего он выгораживается?), «тайники души» (они существуют в каком-то потаённом по отношению ко всему остальному пространстве?), «дно души» (низ какого объёма образует это дно?), «широкая душа» (значит, она может занимать большое или малое место?), «вдохнуть душу в…» (куда именно?), «открыть душу», «заглянуть в душу», «вложить всю душу», «душа нараспашку», «обитель души» и др. Широко известные и ставшие уже классическими концепции пространства художественных текстов П. А. Флоренского, М. М. Бахтина, М. Ю. Лотмана, Д. С. Лихачева, В. Н. Топорова, Б. А. Успенского с их категориями локусов, топосов, хронотопов связывают его с внутренней картиной мира автора и читателя, их собственными внутренними «возможными мирами» и индивидуальными семиотическими кодами (Прокофьева, 2005; Щукина, 2003).

Будучи семантико-символически насыщенным для личности, понятие места не является в полной мере психологическим, однако сама идея наличия некоего внутреннего пространства, граничащего с внешней, а шире – иной («Не Я», «Не моё») средой, давно занимает воображение психологов. Так, пространственные, топологические категории для описания внутреннего мира человека использовали У. Джемс в учении о психологическом пространстве личности (2011), К. Г. Юнг в положениях об интроверсии-экстраверсии (1994, 2013), Ф. Перлз, предложивший идею динамики границ контакта между субъектом и средой (1993), Э. Фромм, анализирующий феномен «человека для себя» (2010).

К. Левин (2000), выстраивая свою топологическую психологию, обращался к пониманию категорий пространства/места применительно к личности, которая рассматривалась им как динамическая система ячеек, в которых хранятся значимые объекты внешней среды, связанные с персональными потребностями. Наличие такого пространства даёт возможность человеку действовать и поступать в соответствии с самим собой, поскольку очерчивает уникальный мир его психических представлений и переживаний. Собственно, это понятие и было введено с целью показать, что истинной средой обитания личности является не столько физическая реальность или социальная среда, сколько те их фрагменты и эпизоды, которые были интериоризированы как имеющие к ней непосредственное отношение, затрагивающие её за живое.

Психологическое содержание внутреннего пространства, по К. Левину, составлено множеством реальных и воображаемых событий, представляющих актуальную значимость для человека, ожиданий, целей, ценностей, смысловых образований, фрагментов картины мира, суждений, клише, образов вещей, людей, событий, воспоминаний, мечтаний, стереотипов, установок и т. д. Всё это в той или иной мере обусловливает не только поведение личности в каждый конкретный момент, но и общий модус её действования, своеобразную «традицию поступания», характеризующую её неповторимую самобытность. К. Левин полагал, что поведение в конечном счете и есть результат функционирования личности и ее жизненного пространства.

Позднее Дж. Келли (2000) в теории личностных конструктов показал, что на людей оказывают влияние не столько сами происходящие с ними и пережитые события, сколько их индивидуальная интерпретация, зависящая от системы собственных координат и представлений, сформированных социализацией и персональным опытом. К анализу содержания внутреннего пространства обращались также изучавшие феномен психологической приватности Р. С. Лауфер, Х. М. Прошанский, М. Вольфе и М. Хейдметс, исследовавший персонализированные среды личности (1985).

Идеи, связанные с раскрытием содержания и динамики внутреннего жизненного пространства/мира личности, по мере расширения объёма посвященных им исследований обретали разные контексты. Так, М. К. Мамардашвили (1992) говорил о сознании как пространственноподобном психическом образовании. К. А. Абульханова саму жизнедеятельность человека предлагала рассматривать как создание «особого временно – пространственного континуума, в котором субъект связывает объективно разобщенные во времени и в пространстве объекты, придает им свою временную целостность и цикличность и собственные временные параметры и ритмы» (Абульханова, 1999 с. 68). Д. В. Ольшанский (1983) предложил понятие субъективного пространства жизнедеятельности, а Н. Б. Шкопоров (1985) – термин «психологическое пространство личности». Рассматривая категорию психологического опыта, о нём также говорят Л. И. Воробьева и Т. В. Снегирева (1990).

Традиции анализа категории и содержания смыслового жизненного пространства и внутреннего мира личности в отечественной психологии подддержаны разнообразными исследованиями К. А. Абульхановой, Т. Н. Березиной (2001, 2003, 2012), Н. А. Логиновой (1985), Л. Ф. Бурлачука, Е. Ю. Коржовой (1998), А. А. Кроника, Р. А. Ахмерова (2008), С. К. Нартовой-Бочавер (2002, 2005), В. А. Ганзена (1984), С. А. Стрекалова (2010), Е. В. Улыбиной (1999), Н. Н. Королевой (1998), В. И. Слободчикова (1986), А. Б. Орлова (1995), И. П. Шкуратовой (2007), в том числе в рамках активно развивающейся сегодня психологии жизненного пути личности. Так, к примеру, Т. Н. Березина в качестве характеристик внутренней жизни предложила выделять самовыражения Я, размышления о Другом, необъективированные мыслеобразы, планирование будущего, фиксаации на препятствиях, чувственные восприятия и фантазии (2003, 2012).

Вопрос об объёме внутреннего пространства и его границах поставлен в работе К. Уилбера (2004), предположившего, что психологические проблемы конкретной личности связаны с определением ею границ между собой и окружающим миром: чем шире границы, тем большее содержание мира осознаётся человеком как «своё». Он выделяет четыре варианта проведения границы между «Я» и «не-Я»: 1) «уровень маски», очерчивающий минимальную территорию «Я», относящуюся только к части индивидуального сознания, к тому, что человек предъявляет окружающим; 2) «уровень Эго» – граница проходит между сознанием и телесностью и является отражением конфликтамежду духовным и телесным; 3) «уровень организма в целом», при котором граница проходит между телом и внешним миром; душа с телом находятся в гармонии и единстве, но как целое они противопоставлены миру; 4) пространство «Я»: оно устремлено в бесконечность, и личность отождествляет себя со всей Вселенной, осознавая своё единство с ней.

В этом же ключе Л. П. Гримак (1999) пишет о субъективном моделировании внутреннего психологического пространства, исходя из которого личность строит взаимодействия с реальным миром. Величина и чёткость его границ определяют субъективный комфорт человека: большое и незаполненное внутреннее пространство, как и его узость, теснота, рождают негативные переживания, поскольку личности необходим полноценный обзор собственного внутреннего содержания и контроль за ним. В рамках этого же исследовательского поля А. А. Бодалев (1999) перечисляет основные параметры субъективного пространства (объем/протяженность, связанность его содержания с временными характеристиками, зависимость от зрелости личности) и факторы, формирующие его (возраст, профессия, окружение человека, образ жизни, степень образованности, личностные особенности).

Внутреннее пространство исследователи связывают также с ментальными репрезентациями, переживаниями, образами, концептами, когнитивными картами, схемами, планами, проектами (Абульханова-Славская, 1981, 1991;) Барабанщиков, 2000; Березина, 2003, 2012; Гостев, 1998; Ковалев, 1991 и др.): при таком понимании все они представляют собой «субъективную форму объекта, ‹…› порождение внутреннего мира данного человека. Уже в процессе формирования ‹…› на него воздействуют установки, интересы, потребности и мотивы личности, определяя его уникальность и особенности эмоциональной окраски» (Грановская, 1997, с. 30).

Внутренний «пространственный код» субъекта, его «личный хронотоп», образно-когнитивный континуум неповторимы и индивидуальны, поскольку создаются под влиянием накопленного жизненного и экзистенциального опыта, проекций его личностных особенностей, ценностных ориентаций, смысловых конструкций, целей, установок, фантазий, идеализированных прецедентов, самоотношений и т. п. Как отмечал В. П. Зинченко, обсуждая проблему хронотопа, накопленное личностью содержание подвергается в этом внутреннем пространстве «деятельностно-семиотической переработке» и в дальнейшем «выступает в нем в превращенной форме» (Зинченко, Моргунов, 1994, с. 317]. В этом же контексте К. А. Абульханова отмечает, что и сама жизнь человека обладает характеристиками хронотопа (1981, 1991).

Исследовать субъективную топику «Я» значит не только пытаться как-то локализовать его во внутреннем психическом пространстве, но и определить своеобразную «экзистенциальную собственность» человека – всё то, что из «большого» бытия вписалось в опыт его самоопределения, стало для него «своим», оформило границы «Я – не Я» («моё – не моё») и определило самобытный личностный путь, персональные ценности, индивидуальную субкультуру. В этом контексте особую значимость имеет подход Л. Бинсвангера (1999), в котором выделено три пространственных модуса бытия человека в мире: 1) Umwelt («вокруг мира») – ландшафт, физический мир человека; 2) Mitwelt («с миром») – социальный мир, сфера общения человека с другими людьми; 3) Eigenwelt («собственный мир») – пространство самости, присущее только человеку и определяющее его отношение к двум другим модусам (иногда к этой структуре добавляется ещё Überwelt в качестве высшего духовного измерения существования человека в мире).

Для анализа внутреннего пространства самости наиболее продуктивным нам представляется психосемантический подход, заложенный и развиваемый работами Е. Ю. Артемьевой (1999), В. Ф. Петренко (1983, 1988, 2005, 2010), А. Г. Шмелева (1983, 1988, 1990, 2000), Е. Л. Доценко (1998), А. М. Улановского (2010, 2012) и направленный на анализ личностных семантических пространств, отражающих самобытность и пристрастность человеческого сознания.

Предлагая в развитие этих идей понятие внутреннего экзистенциального пространства личности, мы в рамках реализуемого нами экзистенциально-нарративного подхода будем иметь под ним в виду совокупность насыщенных индивидуальной ценностью семантических зон (концептов и связанных с ними представлений и переживаний), образованных вокруг «сильных», персонально значимых точек («информационных узлов») экзистенциального опыта человека, без которых он не мыслит самого себя подлинным, аутентичным, «реальным», а свой жизненный путь истинным.

Принципиально часть из них может быть символизирована человеком как воплощение экзистенциальной сущности самого себя. В этом пространстве переживание человеком собственной аутентичности может быть доведено до своего предела, когда оно в максимальной степени способно автономизироваться от социальной оценки и соотнестись с самим собой, явив личности собственное «самое само» (термин А. Ф. Лосева).

Экзистенциальной мы считаем возможным называть эту область внутреннего пространства человека по следущим причинам:

1) оно очерчивает обретённую в процессах социализации и ментально принятую самой личностью форму существования – габитус, определяемый П. Бурдье как исходные установки/схемы субъекта, порождающиеего конкретные социальные практики (Бурдье, 1998; Шматко, 1993), как «система прочно приобретённых предрасположенностей» (Громов, Мацкевич, Семенов, 2003, с. 531), – и тем самым создаёт индивидуальную ценностно-смысловую разметку реальности для осуществления жизни;

2) оно закрепляет и насыщает ценностью и переживанием истинности индивидуально найденные личностью способы взаимодействия с реальностью;

3) оно характеризует особенности внесения в реальность своей собственной самости, «укоренения» себя в мире;

4) оно отражает для самого субъекта его собственную сущность как «возвращённую» реальностью форму;

5) оно даёт возможность, пусть виртуально, состояться субъекту таким, как он хотел и планировал вне зависимости от реальных условий самоосуществления (за счет возможностей внутреннего моделирования и экспериментирования, позволяющих включать в опыт не только осуществлённое личностью, но и неосуществившееся);

6) в нём соединяются сущее и бытийное в субъекте, обозначаются границы между «Я» и «не-Я» и т. д.

Теоретический анализ позволил нам выделить несколько сущностных характеристик экзистенциального пространства:

1) оно центрировано исключительно на субъектном содержании, точнее, на каждодневной явленности меняющегося субъекта самому себе и переживании истинности, подлинности своего «Я»;

2) оно принципиально не бывает пустым, оно всё время в той или иной мере занято (мыслями, образами, символами, непосредственно связанными с «Я» и пр.) либо текучими повседневными «озабоченностями», либо индивидуальной метафизикой (отношениями личности с Богом, свободой, призванием, бытием, миром, ничто и т. п.); достичь состояния «безмыслия», некоей внутренней пустоты («свободы от самого себя») человеку обычно бывает достаточно трудно, если только не прибегать к специальным медитативным практикам;

3) возможными интегральными механизмами, функционирующими в пределах этого внутреннего пространства, являются механизмы принятия и отвержения как две противоположно направленные реакции субъекта нанакапливающийся опыт проживания жизни (в повседневных дискурсах они метафоризируются известным выражением «моё – не моё»);

4) экзистенциальное пространство имеет семантико-символическую природу, охватывающую две значимых области существования – «Я» (с местом его действительного или возможного самонахождения, пребывания) и «Жизнь» (с направлением возможного движения, изменения) – каждая из которых распадается на самостоятельные, насыщенные индивидуальной значимостью, зоны; по отношению к своей жизни человек может занимать две позиции: первая фокусирует его внимание в большей степени на самом себе, на своём изменяющемся внутреннем мире и характеристиках собственной идентичности (фокус «Я»); вторая – на событиях жизненного пути, на целях и процессах проживания жизни (фокус «Жизнь»);

5) навигация, движение во внутреннем пространстве могут быть осуществлены по нескольким «осям», например, таким, как: «стремление – избегание», «созидание – принятие», «стабилизация – энтропия», «центробежность – центростремительность», «интегральность – ассертивность», «рациональность – иррациональность» и др. в соответствии с текущими потребностями личности; они образуются как результат ответа на те вопросы, которые личность ставит в отношении того, что с ней происходит и является для неё значимым.

Опираясь на сказанное, можно предполагать, что у внутреннего личностного пространства есть субъективно переживаемые пределы, осознание некоей протяжённости, направлений, уровневости, размерности, степени связанности с реальностью, в нём есть закрытые (потайные, сугубо внутренние) и открытые вовне, презентируемые другим зоны, в нём происходят собственные события, может быть, в нём есть виртуальные обитатели и значимые вещи, функционируют семантические коды, индивидуально размечающие реальность и т. д. Главное же состоит в том, что в этом виртуальном пространстве полностью царствует конкретная личность, оформляется и развивается её самобытность, строится её тождество самой себе.

Одним из аспектов автобиографической навигации является внутреннее смысловое движение в пространстве проживаемой жизни с целью осознания стратегий, направлений, целей, смыслов, результативности, успешности и т. д. собственного жизненного пути, его ключевых концептов. Частью нашего исследования, посвященного анализу автобиографической семантики является поиск ответа на вопрос, каким экзистенциальным содержанием по мере взросления наполняются периоды жизни, является ли оно общим для представителей разных возрастов, какие периоды выступают как наиболее семантически насыщенные, меняется ли комплекс экзистенциальных и общих возрастно-психологических концептов от возраста к возрасту.

Организуя эмпирическое исследование семантико-символических полей возрастов (индивидуальный экзистенциальный тезаурус), представленных в сознании, мы также сформулировали следующие предположения:

1) ранние возрасты вплоть до подросткового по сравнению с последующими мало представлены экзистенциальными концептами в сознании респондентов любого возраста;

2) от подросткового возраста к старости у респондентов нарастает число экзистенциальных концептов, репрезентирующих им взросление, взрослость, зрелость, старение личности;

3) общее число экзистенциальных концептов, характеризующих осознание возрастного содержания жизни, увеличивается с возрастом, особенно на дистанции 40–60 лет;

4) каждый этап жизни репрезентирован в сознании несколькими базовыми («ядерными») концептами, которые меняются у лиц разного возраста.

Для исследования семантико-символических полей каждого возраста мы сконструировали эмпирическую методику «Экзистенциальный словарь возрастов», вычленив из психологических словарей необходимые экзистенциально-психологические термины и дополнив их рядом понятий, соотносимых с жизнью человека и наиболее часто используемых в литературе по возрастной психологии для характеристики каждого возраста. В процессе апробации методики перечень понятий уточнялся и дополнялся с помощью самих участников исследования и экспертов. Окончательный вариант был сформирован с помощью экспертов, в качестве которых выступили 6 профессиональных психологов.

Поскольку «экзистенциальность» того или иного понятия, описывающего жизнь, объективировать практически невозможно, в результате работы с экспертами и респондентами на этапе апробации идеи исследования нами был «образован» следующий словарь экзистенциальных и конкретно-психологических концептов.

Авантюризм, автобиография, автономия, авторитарность, авторитет, автосимволизм, автоэротизм, агрессивность, агрессия, адаптация, адаптивность, адекватность, аддиктивность, ажитация, аккультурация, акселерация, активность, активность (сверхнормативная), актуализация, акцентуации характера, аллегоризация, альтруизм, амбивалентность, амплификация, анализ бытия, анахоретство, андрогиния, апатия, архетип, аттракция, аутентичность, аффилиация.

Барьер (психологический), бегство в болезнь, бегство от свободы, безмятежность, безнадежность, беспомощность, бесшабашность, биография, благодарность, близость, болезнь, будущее, бунт, быстрота, бытие.

Вагабондизм, вариативность, вдохновение, вера, верность, вертикаль, верх, вечность, взаимодействие, вина, вклад, власть, влечение, влияние, влюблённость, внушаемость, возможность, волюнтаризм, воля, воображение, воспоминание, воспитание, впечатлительность, временная перспектива, время, выбор, выгорание, выносливость, высота, вытеснение.

Гедонизм, гендер, гиперопека, глубина, горе, горизонталь, грезы, группирование, гуманизм, греховность, групповое мышление.

Движение, двойственность, деятельность, двойственность, деградация, депрессия, деструктивность, деяние, диалектика, диалог, дискриминация, диссонанс, дисфория, догма, долг, долгота, доминантность, драйв, драматизирование, другой значимый, дружба, дуализм, духовность, душа.

Желание, жизненные события, жизнь.

Забота, заброшенность, завершенность, зависимость, зависть, задатки, закон «все или ничего», закрытость, замещение, замкнутость, застенчивость, застой, защита, здоровье, здравый смысл, злость, знак, знание, значение, зов, зрелость.

Игра, идеализация, идентификация, идентичность, идеология, идея, износ, изоляция, иллюзия, иллюзорность, имидж, имманентность, импринтинг, импульсивность, импунитивность, инверсия, ингибиция, индивид, индивидуализм, индивидуальность, индивидуация, индукция, инертность, инициатива, инициация, инновация, инсайт, инстинкт, интеграция, интеллект, интеллигентность, интенсивность, интенция, интеракция, интериоризация, интимность, интровертированность, интроекция, интроспекция, интуиция, инфантилизм, информированность, ипохондрия, исправление, истеричность.

Капризы, карьера, катарсис, качество жизни, клише, когнитивная сложность, когнитивный стиль, коллективизм, коммуникация, компенсация, комплексы, компромисс, конец, конкуренция, консолидация, консерватизм, конструкт, контроль, конфликт, конфликтность, конформность, концептуальность, копинг-поведение, краткость, креативность, кризис, криминальность, ксенофобия, куклы, культура.

Лабильность, латентность, лень, лживость, либидо, лидерство, лиминальность, лицемерие, личная жизнь, личное пространство, личность, лишение, логика, локус контроля, лояльность, любовь, любопытство.

Мазохизм, макросреда, малоценность, манипулирование, маскировка, маскулинность, мастурбация, мать, медитация, медленность, меланхолия, ментальность, метаморфозы, мечты, мифология, многоцветие, моделирование, монолог, монотонность, мораль, мортидо, мотивация, мудрость, мы, мышление.

Наблюдательность, навыки, надежда, надёжность, наказание, намерения, напряженность, нарратив, нарциссизм, наслаждение, наследственность, наставничество, настойчивость, настоящее, настроение, наука, научение, начало, неадаптивность, невинность, невротичность, негативизм, независимость, неконгруэнтность, ненависть, ненормативность, неполноценность, неприкаянность, неудача, низ, новизна, нормативность, ничто, нравственность, нужда.

Обобщение, ободрение, оборонительность, образ мира, образ тела, образование, обучаемость, обучение, общение, общность, объективность, овладение, ограничения, ограниченность, одаренность, одержимость, одиночество, ожидание, озарение, онанизм, они, опасность, оптимизм, опустевшее гнездо, опыт, организация, ориентация, орудийность, осмысленность, основательность, осознанность, отбор, ответственность, отец, отказ, открытость, отношение, отреагирование, отсталость, отчуждение, оценивание, ошибка.

Память, парадигма, парадокс, паразитизм, партнёрство, пауза, пафос, переживание, перемены, побуждение, поведение, повторяемость, подражание, позиционирование, познание, поиск, покаяние, покой, пол, польза, помощь, понимание, поощрение, порок, постоянство, поступок, потребность, предрассудки, представление, препятствие, престиж, преференция, приватность, привыкание, привычка, привязанность, призвание, принятие, принятие решения, притязания, причастность, причинность, проблема, проектирование, проекция, прозорливость, произвольность, пропаганда, простор, протест, прототип, профессиональное самоопределение, профессионализм, прощение, психологическая защита, протекция, прошлое, пустота, путь.

Работа, работоспособность, равновесие, радость, развитие, разум, раскаяние, расстройство, рассудок, рационализм, реальность, ревность, революция, регуляция, рейтинг, рекапитуляция, рекрутмент, релаксация, религия, реминисценция, репрезентация, репрессивность, референтность, рефлексия, решительность, ригидность, римейк, риск, ритм, ритуал, роль, руководство.

Самоактуализация, самобытность, самовнушение, самовоспитание, амодетерминация, самодостаточность, самоконтроль, самонаблюдение, самообладание, самоопределение, самоорганизация, самоосмысление, самооценка, самопознание, самосознание, самораскрытие, самореализация, саморегуляция, самосовершенствование, самосознание, самостимуляция, самостоятельность, самость, самотрансценденция, самоутверждение, самочувствие, свет, свобода, связь, сделанность, секс, семья, сензитивность, сенсибилизация, сепарация, сиблинги, сила, символ, симультанность, синдром, система, склонность, скорость, скука, служение, случайность, смерть, смысл, соблазн, событие, сознание, сопротивление, соревнование, спиритуальность, способности, справедливость, спутанность, сравнение, стабильность, становление, стереотип, страдание, странствие, странности, страсть, стратегия, страх, стресс, структурализм, стыд, счастье, субъект, суверенность, судьба, суеверие, суицид, сценарий.

Табу, талант, танатос, творчество, телесность, темп, тенденция, теория, типичность, товар, толерантность, толпа, торможение, тотем, травма, традиция, тревога, труд, тьма.

Убеждения, уважение, уверенность, увлечение, удача, удовлетворенность, удовольствие, ум, умение, усложнение, успех, усталость, установка, устойчивость, учение, уничтожение, упрощение, упрямство, уравновешенность.

Фаворитизм, факт, фанатизм, фантазия, фантазм, феминность, феноменология, фетишизм, физиологичность, филантропия, философичность, фобия, фрустрация.

Хаос, хобби, хронотоп.

Целостность, целенаправленность, цель, цензура, цвет.

Человек, честь, честолюбие, чувствительность, чудачество.

Эволюция, эго, эгоизм, эгоцентризм, эйкуменизм, экзальтация, экзистенция, эклектичность, эксгибиционизм, экспектации, экспрессия, экстатичность, экстраверсия, экстаз, эмоциональность, эмпатия, эмпиризм, энергия, энигматичность, этика, этничность.

Юродство.

Я, я-граница, я-идеал, я-концепция, яркость.

Исследование предполагало семантическое соотнесение каждого из терминов «алфавита» с возрастными периодами, обозначенными для респондентов следующим образом: младенчество (до 1 года), ранний возраст (от года до трех лет), дошкольный возраст (от 3 до 6–7 лет), младший школьный возраст (с 6–7 до 9–11 лет), подростковый возраст (от 9–11 до 14–15 лет), юношеский возраст (с 15 до 18–20), молодость (от 19–20 до 23–25 лет), взрослость (от 25 до 60-65), старость (старше 65).

В исследовании (2015–2016 гг.) приняли участие 6 возрастных групп по 45 респондентов, единственным требованием к которым было самое общее знакомство с содержанием терминов, используемых в нём (даже если термин был незнаком и, соответственно, пропущен в выборах, мы считали это свидетельством того, что он и стихийно не используется респондентом в субъективном описании своего «внутреннего Зазеркалья»): 1) лица в возрасте 30–39 лет; 2) лица в возрасте 40–49 лет; 3) лица в возрасте 50–59 лет; 4) лица в возрасте 60–69 лет; 5) лица в возрасте 70–79 лет; 6) лица 80 лет и старше.

Поскольку при проведении исследования количество респондентов мужского пола в выборке оказалось незначительным, в итоге учитывались только результаты респондентов-женщин. Разбивка возрастов репондентов по десятилетиям позволяла нам более детально отслеживать динамику трансформации экзистенциального и возрастно-психологического содержания каждого возраста жизни (уже прожитого или ещё не достигнутого респондентами).

Каждый из участников исследования получал рабочий бланк со следующей инструкцией:

«Вспомните или представьте себе возрасты своей жизни и жизни своих близких. Из приложенного “алфавита” выберите те слова, которые, как вам кажется, лучше всего отражают сущность каждого из них, и впишите в таблицу. Одно слово может относиться сразу к нескольким возрастам, лишь к какому-то одному из них или вообще не соотноситься для вас ни с каким возрастом. Пусть вас не смущает, что количество слов для каждого возраста будет разным, и в одном возрасте может оказаться сразу много слов, а в другом – всего несколько. Пожалуйста, будьте внимательны при отборе слов, не делайте случайных выборов и не пропускайте слов «алфавита»! Если в «алфавите» не оказалось подходящего слова для вашей характеристики возраста, пожалуйста, впишите его самостоятельно. После того, как все выборы будут сделаны, в каждом возрасте выберите 3 наиболее точных слова и присвойте им номера 1, 2 и 3 в порядке убывания значимости».

Количество возможных выборов концептов для каждого возраста не ограничивалось с целью получения более полной и детальной информации, поскольку речь шла об аспектах субъективной семантики, об индивидуально образованных кластерах жизненного и экзистенциального опыта. Выполняя задание, респонденты выбирали от 3 до 30 терминов для каждого возраста. Предложенное им ранжирование позволяло облегчить обработку данных и уяснить семантические приоритеты разновозрастных участников исследования.

Поскольку задание было достаточно трудоемким, занимало много времени, требовало тщательности и скрупулезности, бланки выдавались респондентам на дом на неделю, после чего они собирались и обрабатывались.

Результаты обработки большого объёма полученных данных позволили сделать ряд заключений.

1. Респонденты всех возрастов в целом отдавали предпочтение конкретным возрастно-психологическим понятиям. Доля экзистенциальных понятий по сравнению с конкретными в группе 30–39-летних составила 38 %, в группе 40–49-летних – 40 %, в группе 50–59-летних достигала максимума в 46 %, а далее снижалась: в группе 60–69-летних она составила 41 %, в группе 70–79-летних – всего 28 % и в группе тех, кто уже старше 80 лет, – 35 %.

Это косвенно свидетельствует о том, что среднестатистическая взрослая женщина в принципе не чужда, но и не очень склонна к экзистенциальной рефлексии и, как правило, не мыслит о себе, своей жизни, жизненном пути в экзистенциальных терминах. Говорить о стихийно складывающейся по мере взросления «экзистенциальности» современного отечественного субъекта не приходится, даже когда речь идёт о взрослых, уже состоявшихся людях, преодолевших середину жизни и накопивших достаточный жизненный и экзистенциальный опыт.

Этот факт кажется противоречащим существующим стереотипам о выраженной духовности, особой философичности, исповедальности, обращенности к высокому и рефлексивности отечественного этноса, но вполне отвечает нарастающей сегодня «простоте повседневности», апеллирующей преимущественно к деятельностной и потребностной сфере человека, а не к его рефлексивно-духовной стороне и не к сфере поступания или бытийствования. Одновременно это подтверждает наши неоднократно высказываемые предположения о наблюдающемся изменении модели современной взрослости и её психологического содержания.

На наш взгляд, это также ставит под вопрос проблему осмысленного отношения к жизни во взрослости как такового. Отрицая собственное взросление, воспринимая себя как молодых даже в 50–55 лет, современные люди во многом и во взрослости сохраняют подростковые психологические ориентиры и установки на себя и на жизнь.

Тем не менее нельзя отрицать сам факт ситуативного внутреннего обращения к сфере экзистенциального, поскольку средняя доля использования экзистенциальных понятий по всем возрастам достигает 38 %.

2. Общее число экзистенциальных концептов, характеризующих для респондентов осознание возрастного содержания жизни, постепенно увеличивается для дистанции 40–69 лет. Его максимум (46 %) приходится на 50–59-летний возраст как возраст преодолённого кризиса среднего возраста, достижения пиковых точек в профессиональном развитии, частотного столкновения с болезнями, утратами, возрастными проблемами и начала старения, заставляющих обращать внутренний взор к завершению жизни, её исполненности и состоялости.

Мы объясняем этот результат появлением экзистенциального отношения к жизни и актуализации в каком-то смысле «вмененной» способности мыслить о себе экзистенциально. Если раньше большинство экзистенциальных терминов выступали для респондентов как «сухие абстракции», то в этих возрастах из-за рефлексируемых «спотыканий о жизнь» (столкновений с необходимостью осмыслить утраты, удачи и поражения, придавать смысл болезням и несостоявшимся аспектам жизни, переживания опыта ответственности за жизнь близких и пр.) и персонального экзистенциального вопрошания («моя скорбь – почему я так сильно скорблю?», «мои цели – почему мне хочется достичь именно этого?», «моя личность – почему я удовлетворяюсь тем, каким я стал, и не стараюсь меняться?», «мои смыслы – зачем я делаю то, что делаю?», «моя ответственность – почему я чувствую себя в ответе за нечто?», «моё одиночество – почему я не чувствую себя нужным, востребованным?» и т. д.) они начинают пропитываться живым индивидуальным содержанием. Глубина экзистенциальной рефлексии может быть разной, факты её проявления нерегулярными, но накапливаемый экзистенциальный опыт взывает её к жизни.

Кроме того, сама жизненная фактология, нормативные события возрастной дистанции 50–59 лет (ситуативные осознания себя как лица «пенсионного/предпенсионного возраста», своей жизни как «опустевшего гнезда» в связи с уходом родителей, самостоятельностью детей и появлением внуков, смены возрастного состава в профессиональной сфере, общего изменения социальных дискурсов, ориентированного на ценности и цели новых поколений и пр.) принуждают, провоцируют личность к экзистенциальной рефлексии.

3. Само разнообразие («репертуар») используемых экзистенциальных терминов оказалось чрезвычайно низким. Наиболее востребованными экзистенциальными концептами оказались «забота» и «любовь», которые использовались практически всеми испытуемыми хотя бы один раз.

Одновременно в персональных самодискурсах оказались практически не упоминаемыми такие, почти сакральные, термины экзистенциальной психологии, как «смысл» (всего 32 выбора на 270 респондентов), «выбор» (104 выбора), «ответственность» (55 выборов), «свобода» (66 выборов), «вера» (85 выборов), «надежда» (44 выбора), «опыт» (97 выборов) и т. п. Удивительно, но практически все термины кластера «само-» («самоактуализация», «самосознание», «самобытность», «самоорганизация», «самостоятельность» и пр.) набрали незначительное количество выборов у большинства респонденток всех возрастных групп даже для характеристики взрослых и пожилых возрастов.

Пытаясь осознать и объяснить эти факты, мы предположили, что они могут быть вызваны кумулятивным действием целого ряда причин: 1) поглощение повседневностью, связанное с изменившимися условиями существования и сломом системы ценностей, начавшимися в 90-е годы и приведшими у старшей возрастной когорты к защитному уходу в традиционные жизненные уклады, модели и стереотипы (в этом плане интересно, что в качестве дополнительных понятий, которые предлагали сами респонденты, выступали «дом» и «дача»); 2) характерная для женщин отечественного социума привычка жить интересами близких, «растворяться» в мужьях, детях и внуках, привычно отодвигая себя и свои потребности на второй план, не стремясь к самоактуализации и не испытывая сущностного интереса к самим себе и своим воплощениям в жизни; 3) тяготение к традиционным женским ролям и классическим архетипам «женщины-матери» и «женщины-хозяйки» (Сапогова, 2013, с. 143–181), определяемое привычными моделями социализации и не ориентированное на стимулирование стремления разобраться в своём потенциале и реализовать его; «укоренившись» в этих ролях, женщины часто переживают себя как уже полностью реализовавшихся; 4) заметно сузившийся круг и репертуар чтения современных молодых и взрослых людей, приводящий к сужению туннелей моделирования себя и своей жизни и даже их принципиальной нереалистичности и т. д.

Сказанное выше косвенно подтверждает и тот факт, что концепт «Я» не был вообще ни разу выбран в подгруппах 30–39-летних и 40–49-летних респондентов. Он в незначительных количествах появляется у 50–59-летних респондентов (20 выборов) и 60–69-летних (7 выборов). В группах пожилых испытуемых он вообще не встречается ни разу. То же самое можно сказать и о концептах «самосознание» (всего 40 выборов на 270 испытуемых) и «Эго» (всего 22 выбора).

Казалось бы, для старших возрастов такое может объясняться коллективистическими ориентациями, жёстко привитыми социализацией и воспитанием 30–40–х годов, на которые пришлось их детство, поскольку тогдашняя социализация была прямолинейно ориентирована на идеологему «общественное выше личного» и, соответственно, на забвение личных интресов во имя коллективных целей. Но тогда тем более удивителен факт, что концепт «Мы» был выбран всего 2 раза в группе 60–69-летних и не выбран ни разу в группах 70–79-летних и 80-летних. Концепт «коллективизм» в двух старших группах был выбран всего 6 раз. Налицо парадокс (собственное «Я» привычно-запретно не вычленяется, но и идеологически усвоенное «Мы» всё же не стало осознанной реальностью личности), который, что удивительно, повторяется во всех возрастах. Особенно неожиданно этот факт выглядит для 30–39-летних испытуемых, воспитанных, фактически, уже в ценностях индивидуализма и центрации на собственном «Я» (достаточно обратиться к феномену селфизма или анализу характеристик поколений «ЯЯЯ», «young adults» и т. п.

4. В репрезентации периодов жизни респонденты всех возрастных групп обнаружили общую тенденцию воспринимать каждый последующий возраст более экзистенциально, чем предыдущий. Об этом косвенно говорит тот факт, что в описании младенчества, раннего возраста, дошкольного детства и младшего школьного периода используется заметно меньше экзистенциальных понятий (33 % для младенческого и по 22 % для остальных детских возрастов), чем в подростковом (33 %), юношеском (51 %) возрастах, молодости (50 %), взрослости (52 %) и старости (60 %).

Переломный пункт здесь находится в подростковом возрасте, после которого количество экзистенциальных понятий при описании жизни нарастает практически вдвое. Этот факт вполне объясним в контексте становления идентичности, позиционирования подростком себя в «большом» социуме, формирования мировоззрения. Наиболее экзистенциальной воспринимается старость. Респонденты склонны приписывать ей переход из возрастно-психологического пространства конкретных концептов в пространство экзистенциальное.

5. В нашем исследовании выявились следующие семантико-символические «картины возрастов».

Группа 30–39-летних респондентов.

Младенчество: адаптация, активность, безмятежность, беспомощность, близость, будущее, гиперопека, движение, душа, жизнь, забота, зависимость, защита, игра, инстинкт, капризы, любовь, любопытство, мать, начало, невинность, отец, радость, развитие, семья.

Ранний возраст: адаптация, активность, безмятежность, близость, быстрота, воспитание, движение, жизнь, забота, задатки, игра, капризы, куклы, любопытство, мать, невинность, познание, радость, развитие, семья.

Дошкольный возраст: адаптация, активность, воображение, воспитание, дружба, жизнь, игра, капризы, кризис, куклы, любопытство, мышление, общение, познание, радость, развитие, фобия, энергия.

Младший школьный возраст: адаптация, активность, воспитание, дружба, мечты, образование, обучение, общение, семья, талант, учение.

Подростковый возраст: агрессия, бесшабашность, бунт, влюблённость, дружба, комплексы, лень, лживость, лидерство, мечты, общение, эгоизм.

Юношеский возраст: авантюризм, будущее, влюблённость, грёзы, драйв, дружба, жизнь, комплексы, креативность, любовь, мечты, секс.

Молодость: авантюризм, близость, будущее, выбор, жизнь, карьера, личная жизнь, личность, любовь, работа, работоспособность, секс, семья, труд, успех, цель.

Взрослость: авторитет, адекватность, благодарность, деяние, долг, жизненные события, забота, здравый смысл, зрелость, имидж, интеллект, карьера, качество жизни, кризис, любовь, опыт, ответственность, профессионализм, работа, семья, стабильность, труд.

Старость: анализ бытия, беспомощность, биография, болезнь, бытие, воспоминания, духовность, душа, здоровье, износ, конец, мудрость, одиночество, «опустевшее гнездо», покой, прощение, прошлое, религия, семья, смерть, тревога, усталость.

Группа 40–49-летних респондентов.

Младенчество: адаптация, безмятежность, беспомощность, близость, жизнь, забота, зависимость, здоровье, игра, инстинкт, капризы, любовь, любопытство, мать, начало, невинность, связь.

Ранний возраст: адаптация, активность, безмятежность, близость, быстрота, воспитание, движение, забота, игра, капризы, куклы, любопытство, мать, развитие.

Дошкольный возраст: активность, воображение, воспитание, застенчивость, игра, куклы, любопытство, мать, наблюдательность, радость.

Младший школьный возраст: адаптация, активность, дружба, обучение, развитие, учение.

Подростковый возраст: агрессия, бесшабашность, бунт, влюблённость, грёзы, дружба, злость, иллюзия, комплексы, лень, лидерство, любовь, мечты, риск, хобби.

Юношеский возраст: активность, бесшабашность, будущее, влечение, влюблённость, выбор, грёзы, драйв, комплексы, любовь, мечты, ожидание, риск, свобода, секс, эгоизм.

Молодость: активность, будущее, влюблённость, выбор, инициатива, инновация, карьера, личная жизнь, любовь, мечты, секс, семья.

Взрослость: авторитет, адекватность, благодарность, вера, вклад, власть, влияние, долг, забота, здравый смысл, зрелость, имидж, карьера, качество жизни, кризис, логика, любовь, мудрость, надёжность, опыт, осмысленность, ответственность, работа, семья, труд, хобби, цель, честь.

Старость: автобиография, анализ бытия, беспомощность, биография, болезнь, бытие, воспоминания, душа, жизнь, заброшенность, забота, здоровье, износ, мудрость, «опустевшее гнездо», опыт, покой, прощение, прошлое, религия, тревога, усталость.

Группа 50–59-летних респондентов.

Младенчество: адаптация, безмятежность, беспомощность, жизнь, забота, зависимость, защита, игра, инстинкт, капризы, любовь, любопытство, мать, начало, невинность.

Ранний возраст: активность, безмятежность, игра, капризы, куклы, любопытство, мать, радость.

Дошкольный возраст: адаптация, активность, воображение, воспитание, впечатлительность, игра, капризы, куклы, любопытство, подражание, радость.

Младший школьный возраст: адаптация, активность, воображение, дружба, куклы, любопытство, наблюдательность, обучение, подражание, развитие, учение.

Подростковый возраст: агрессивность, агрессия, барьер психологический, бесшабашность, бунт, влюблённость, грёзы, двойственность, драйв, дружба, импульсивность, комплексы, лень, любовь, мечты, хобби.

Юношеский возраст: будущее, вдохновение, влюблённость, выбор, грёзы, драматизирование, дружба, жизнь, любовь, мечты.

Молодость: адекватность, активность, близость, вдохновение, влюблённость, воля, выбор, выносливость, гуманизм, греховность, деятельность, дружба, интимность, карьера, личная жизнь, любовь, образование, работа, самостоятельность, секс, семья.

Взрослость: адекватность, анализ бытия, благодарность, вдохновение, вера, верность, власть, возможность, воспитание, выгорание, выносливость, глубина, горе, гуманизм, деятельность, депрессия, долг, духовность, забота, здравый смысл, зрелость, карьера, качество жизни, любовь, навыки, надёжность, опыт, ответственность, переживание, призвание, работа, семья, труд, этика.

Старость: автобиография, анализ бытия, апатия, беспомощность, биография, близость, болезнь, бытие, вера, воспоминания, время, выгорание, глубина, горе, духовность, душа, жизнь, завершенность, забота, здоровье, износ, мудрость, «опустевшее гнездо», покой, прошлое, тревога, усталость.

Группа 60–69-летних респондентов.

Младенчество: адаптация, активность, безмятежность, беспомощность, движение, жизнь, забота, зависимость, игра, инстинкт, капризы, любовь, любопытство, мать, начало, невинность, отец, радость, развитие, свет, семья.

Ранний возраст: адаптация, активность, безмятежность, движение, жизнь, забота, игра, капризы, куклы, любопытство, мать, общение, радость, развитие.

Дошкольный возраст: активность, воображение, дружба, игра, куклы, любовь, любопытство, мать, общение, фантазия.

Младший школьный возраст: адаптация, активность, воображение, дружба, желание, мать, мечты, обучение, развитие, учение.

Подростковый возраст: авантюризм, агрессивность, активность, влюблённость, грёзы, дружба, комплексы, лень, мечты, общение, увлечение, учение.

Юношеский возраст: авантюризм, адаптация, активность, безмятежность, влюблённость, выбор, грёзы, дружба, желание, жизнь, любовь, мечты, труд, учение.

Молодость: авантюризм, активность, выбор, дружба, желание, жизненные события, забота, знание, карьера, личная жизнь, любовь, мечты, перемены, работа, секс, семья, счастье, труд.

Взрослость: авторитет, анализ бытия, долг, духовность, жизнь, забота, здравый смысл, зрелость, карьера, культура, личная жизнь, любовь, мораль, опыт, работа, секс, семья, счастье, труд.

Старость: автобиография, авторитет, анализ бытия, апатия, болезнь, вечность, воспоминания, душа, жизнь, забота, здоровье, зрелость, мудрость, опыт, покой, семья, уважение, усталость.

Группа 70–79-летних респондентов.

Младенчество: адаптация, безмятежность, забота, игра, инстинкт, любовь, любопытство, мать, начало, новизна, отец, радость, свет, семья, счастье.

Ранний возраст: воображение, воспитание, забота, игра, куклы, любопытство, мать, мышление, новизна, отец, радость, семья, страх, счастье, фантазия.

Дошкольный возраст: будущее, воспитание, знак, игра, куклы, любопытство, мать, новизна, общение, отец, семья, установка, фантазия, энергия.

Младший школьный возраст: адаптация, воспитание, дружба, лень, мать, обучение, общение, отец, путь, связь, семья, сила, умение, учение, упрямство, фантазия.

Подростковый возраст: дружба, комплексы, лень, мать, мечты, общение, отец, путь, семья, сила, труд, успех, учение, фантазия, хобби, энергия.

Юношеский возраст: влюблённость, дружба, знак, любовь, научение, новизна, общение, отец, семья, тревога, успех, учение.

Молодость: будущее, душа, карьера, личная жизнь, любовь, работа, семья, труд, учение, энергия.

Взрослость: воля, воспитание, долг, забота, зрелость, износ, карьера, коммуникация, личная жизнь, личность, любовь, научение, путь, работа, секс, семья, тревога, труд.

Старость: авторитет, воспоминания, время, духовность, душа, здоровье, зрелость, личность, мудрость, навыки, опыт, покой, работа, семья, труд, усталость, хобби.

Группа респондентов старше 80 лет.

Младенчество: активность, движение, забота, зависимость, игра, инстинкт, капризы, любовь, любопытство, мать, начало, отец, семья.

Ранний возраст: активность, воспитание, движение, забота, зависимость, здоровье, игра, капризы, куклы, любопытство, мать, отец, семья.

Дошкольный возраст: активность, воспитание, игра, любопытство, мать, общение, отец, семья.

Младший школьный возраст: адаптация, активность, воображение, воспитание, дружба, семья, учение.

Подростковый возраст: дружба, жизнь, комплексы, мечты, семья, учение, хобби.

Юношеский возраст: влюблённость, дружба, жизнь, любовь, общение, семья, учение.

Молодость: карьера, любовь, работа, семья, труд.

Взрослость: время, глубина, долг, жизнь, забота, зрелость, карьера, любовь, опыт, работа, семья, труд.

Старость: воспоминания, время, забота, здоровье, зрелость, душа, мудрость, опыт, семья, уважение, усталость.

6. Для всех групп респондентов были выявлены сходные возрастные семантико-символические приоритеты, составленные преимущественно возрастно-психологическими понятиями. Это, на наш взгляд, свидетельствует уже не столько о малой экзистенциальной рефлексии, сколько о тенденции стереотипно маркировать возрасты жизни вне зависимости от того, прожиты они уже или нет. Это говорит как о невысокой осведомлённости респондентов о сущности и социальных задачах каждого этапа человеческой жизни, так и о стремлении пользоваться шаблонами и клише, замещающими собственный опыт. Перефразируя известный афоризм Р. Барта о том, что люди влюбляются, потому что читали об этом в книгах, можно сказать, что люди описывают возрасты жизни не столько так, как об этом свидетельствует их собственный опыт, сколько так, как они усвоили это в первичных социализирующих дискурсах.

Среди возможных объяснений мы считаем это следствием суженной и уплощенной социализации в области психологической осведомлённости: тотальная психологическая неграмотность подкрепляется выраженной сегодня тенденцией средств массовой информации и консумеристски ориентированной массовой литературы стереотипно упрощать и предельно конкретизировать (сводя к единичным примерам) феномены человеческой жизни и личности. В результате популярный стереотип кажется человеку более достоверным, чем научный факт или собственное переживание.

В описании жизни, особенно её детских этапов, наши респонденты использовали достаточно узкий спектр «ядерных» концептов. Так, респонденты любого возраста в характеристики детских возрастов непременно включали следующие концепты: «мать», «отец», «семья». Добавим, что в качестве дополнительных ими часто предлагались понятия «дед», «бабушка», «дети», «внуки», что указывает на высокий уровень фамилистичности респондентов всех возрастов, высокую ценность близкородственных связей.

Также лидирующими оказались категории социальных связей: «дружба», «близость», «забота», «защита», «любовь», «общение». На наш взгляд, полученные результаты свидетельствуют о том, что респонденты склонны воспринимать себя не столько с личностных, «яйных» позиций, сколько с позиций своей социальной принадлежности, социальной роли и – косвенно – социальной оценки.

В пользу этого вывода говорит также и тот факт, что респонденты разных возрастных групп дали примерно сходную картину каждого возраста жизни. Особенно это касается детских возрастов – младенчества, раннего детства и дошкольного возраста.

Анализируя семантико-символические «картины возрастов», легко заметить, что при достаточном разбросе выборов характеристики их во многом совпадают с комплексом нормативных жизненных событий и социально-возрастных задач.

Так, для младенчества респонденты всех возрастов выделили следующие концепты: «забота», «игра», «инстинкт», «любовь», «любопытство», «мать», «начало». Семантико-символический базис репрезентации раннего возраста описывается респондентами всех возрастных групп с помощью концептов: «игра», «куклы», «любопытство», «мать». Для характеристики дошкольного возраста все респонденты использовали два общих понятия: «игра» и «любопытство».

Младший школьный возраст репрезентирован в сознании респондентов концептами «адаптация», «дружба», «учение». Для подросткового возраста общими концептами оказались «дружба» и «комплексы». Юношеский возраст представлен в сознании концептами «влюблённость» и «любовь». Для характеристики молодости оказалось достаточно понятий «карьера», «любовь» и «семья».

Взрослость оказалась наиболее рефлексируемым этапом жизни для респондентов всех возрастов. Для его репрезентации использовалось, как правило, больше терминов, чем для остальных возрастов. Актуальными был следующий ряд общих концептов: «долг», «забота», «зрелость», «карьера», «любовь», «работа», «семья», «труд». Наконец, старость была представлена общими для всех респондентов концептами: «воспоминания», «душа», «здоровье», «мудрость», «усталость».

По итогам анализа можно заключить, что в семантико-символическом пространстве репрезентации этапов жизни у респондентов преобладают возрастно-психологические, а не экзистенциальные понятия. Современного взрослого респондента нельзя в полном смысле слова назвать «экзистирующим» субъектом, поскольку он не обнаруживает тенденции использовать во внутреннем простанстве сознания экзистенциальные концепты, хотя по мере взросления нарастает тененция использовать в репрезентации возрастов жизни экзистенциальные понятия. Наиболее экзистенциально осмысливается старость вне зависимости от того, прожита она уже человеком или нет. Наименее экзистенциальными можно считать детские возрасты, которые описываются не только не экзистенциально, но даже и не вполне психологически. Каждый репрезентируемый возраст в пространстве сознания представлен небольшим кругом «ядерных» концептов, большая часть которых носит возрастно-психологический характер и ориентирована на нормативные события жизни и возрастно-социальные задачи, традиционно стоящие перед каждым возрастом.

Законченная книга всегда представляет собой некий отчужденный от автора продукт, который при последующем прочтении хочется менять и дополнять. Пока она находится в процессе работы, автор состоит по преимуществу в диалоге с самим собой и часто не может избежать пристрастного подбора фактов и аргументов. Но когда книга попадает в читательский «оппонентный круг» (понятие, введенное М. Г. Ярошевским для обозначения значимых других), автодиалог превращается в полилог, в котором задаются системы новых конструктов не только для дискуссии, но и для продолжения размышлений.

В монографии, являющейся продолжением, иллюстрацией или приложением к опубликованной ранее книге «Экзистенциальная психология взрослости» (М.: Смысл, 2013), представлено исследовательское поле, в котором на протяжении нескольких лет пытается двигаться мысль автора. Оно сложилось как отражение интереса к:

1) содержанию и структуре жизненно-смысловой реальности человека;

2) режимам работы сознания, направленным на самоинтерпретацию и самопонимание, самодетерминацию и самоорганизацию;

3) факторам, формирующим внутренние семантики и ценностно-смысловую сферу личности;

4) индивидуальным смысловым тезаурусам, определяющим персональную «картину мира» и «образ Я»;

5) способам самопрезентации личности – для самой себя и других;

6) поиску возможностей осознания и объективации личностной подлинности;

7) самоопределению личности собственными выстроенными значениями и смыслами;

8) различению в самом себе «своего» и «своего-чужого» (в терминах М. М. Бахтина);

9) переживанию истинности своего предназначения и жизненного пути (феномену «верного пути»);

10) созданию, поддержанию и развитию личностного потенциала;

11) содержанию индивидуальных «субкультур» людей, связанному с процессами их индивидуальной социализации и аккультурации;

12) метафорам индивидуальной жизни и самосимволизации субъекта;

13) построению самоапокрифов и созданию воображаемых квазижизней – «легенд о себе», которые обретают реальность в процессах нарратизации;

14) изменениям в видении «себя в Мире» по мере взросления – тем изменениям, которые претерпевает «образ Я» и область взаимоотношений с реальностью;

15) отражению в автобиографических текстах отношений субъекта к самому себе, своей жизни и связей с окружающей реальностью;

16) кругу чтения и тому, как прецедентные тексты встраиваются в самопредставления и самопонимание человека;

17) возможностям языка отражать результаты познания человеком себя и мира;

18) механизмам моделирования и умственного экспериментирования, ведущих к трансформации «Я-наличного» в «Я-иное»;

19) механизмам, позволяющим воспринимать собственную жизнь как интегральное целое, несмотря на постоянные изменения;

20) причинам и факторам выбора определенных жизненных стратегий, проектов и целей;

21) формам целе– и смыслообразования, обретению человеком собственной «судьбы»;

22) формам и факторам осознания собственного предназначения и возможностям интегральной реализации его жизнью;

23) внутренними противоречиями самоконцепции человека, заставляющими его меняться, развиваться, искать новые образцы для идентификации и тем самым «прорубать» в действительности новые пути существования духа;

24) собственному жизнетворчеству человека, укореняющего его в мире, индивидуально найденным способам самотерапии и самостимулированию, позволяющим преодолевать «тревожность бытия»;

25) роли воображения в построении жизненного пути личности.

Не претендуя на широкие обобщения в указанных сферах, мы попытались выдвинуть ряд предположений и обосновать ряд теоретических тезисов, способствующих, как кажется, исследовательскому продвижению вглубь человеческой личности, к пониманию интегральных психологических структур, определяющих её выборы, поступки, стратегии и, в конечном итоге, жизнь, проживаемую именно так, а не иначе.

Круг указанных вопросов формировался постепенно, можно сказать, на протяжении всей жизни автора, по мере того, как в психологической науке накапливался опыт понимания «специфически человеческого в человеке» и наполнялись конкретным объективным содержанием необходимые новые методологические принципы и теоретические положения – психосемантики и конструктивизма, экзистенциальной и нарративной психологии, когнитивистской парадигмы и др. Также во многом наш исследовательский интерес сложился влиянием профессиональных установок, сформированных ещё в юности университетскими преподавателями, бесед и споров с коллегами, чьи работы становились предметом размышлений для автора, а также неизменной поддержки друзей и близких, выражавших искренний интерес к тому, что пытался осмыслить автор. Автор выражает глубокую признательность всем, кто на протяжении многих лет был его реальным и виртуальным собеседником.

Каждая из названных тем, на наш взгляд, обладает большим исследовательским потенциалом, способным помочь разобраться в неповторимости, самобытности человеческой жизни.

Абульханова К. А. Психология и сознание личности. – М.: МПСИ, Воронеж, НПО «Модэк», 1999. – 224 с.

Абульханова К. А., Березина Т. Н. Время личности и время жизни. – СПб.: Алетейя, 2001. – 304 с.

Абульханова-Славская К. А. Развитие личности в процессе жизнедеятельности // Психология формирования и развития личности / Отв. ред. Л. И. Анцыферова. – М.: Наука, 1981. – С. 19–45.

Абульханова-Славская К. А. Стратегии жизни. – М.: Мысль, 1991. – 299 с.

Автоинтерпретация: Сборник статей / Под ред. А.Б. Муратова, Л.А. Иезуитовой. – СПб.: СПбГУ, 1998. – 208 с.

Адлер А. Практика и теория индивидуальной психологии. – М.: Академический проект, 2011. – 240 с.

Адо П. Философия как способ жить: Беседы с Жанни Карлие и Арнольдом И. Дэвидсоном. – М.; СПб.: Изд-во «Степной Ветер»; ИД «Коло», 2005. – 288 с.

Адоньева С. Б. Символический порядок. – СПб.: Пропповский центр: Амфора, ТИД Амфора, 2011. – 167 с.

Аксенов Г. П. Причина времени. – М.: Эдиториал УРСС, 2001. – 304 с.

Аксенова Ю. А. Символы мироустройства в сознании детей. – Екатеринбург: Деловая книга, 2000. – 272 с.

Алданов М. А. Ульмская ночь: Философия случая // Алданов М.А. Собрание сочинений: В 6-ти тт. – М.: Новости, 1996. – Т. 6. – С. 141–438.

Алексеев П. В., Панин А. В. Философия. – М.: ТК «Велби», Изд-во «Проспект», 2005. – 608 с.

Ананьев Б. Г. Человек как предмет познания. – СПб.: Питер, 2010. – 288 с.

Анкерсмит Ф. Р. История и тропология: Взлёт и падение метафоры. – М.: Канон+, 2009. – 400 с.

Аристотель Поэтика. Об искусстве поэзии // Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категории. – Минск: Литература, 1998. – С. 1064–1112.

Аронсон О. Имманентная биогафия (к концепции «языка реальности» у Пьера Паоло Пазолини) // Авто-био-графия. К вопросу о методе. Тетради по аналитической антропологии / Под ред. В. А. Подороги. – М.: Логос, 2001. – № 1. – С. 260–281.

Артемьева Е. Ю. Основы психологии субъективной семантики / под ред. И.Б. Ханиной. – М.: Наука; Смысл, 1999. – 350 с.

Ассман Я. Культурная память: письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – 363 с.

Бабина Н. А. Истоки и черты структурализма Х. Уайта // Интеллектуальная культура исторической эпохи. Материалы II Всероссийской научной конференции. – Екатеринбург: УрО РОИИ, 2007. – C. 67–70.

Бабушкина Д. А. Античная традиция «заботы о себе»: объект и определение (Платон и Плотин) // Материалы 2–й летней молодёжной научной школы и историко – политологического семинара. – СПб.: СПбГУ, 2003. – С. 94–98.

Бабушкин А. П. Типы концептов в лексико – фразеологической семантике языка, их личностная и национальная специфика: Дис…. д. филол. наук: 10.02.19. – Воронеж: ВГУ, 1997. – 330 с.

Бабушкина Д. А. Понимание в структуре заботы о себе: обреченность на понимание // Философские и духовные проблемы науки и общества. VII Санкт-Петербургская Ассамблея молодых ученых и специалистов, междисциплинарный семинар 23 ноября 2002. – СПб.: СПбГУ, 2002. – С. 51–57.

Бадью А. Делёз. «Шум бытия». – М.: Фонд научных исследований «Прагматика культуры», Логос-Альтера, 2004. – 184 с.

Байбурин А. К. Семиотические аспекты функционирования вещей // Этнографическое изучение знаковых средств культуры / Ред. А.С. Мыльников. – Л.: Наука, 1989. – С. 63–88.

Барабанщиков В. А. Системогенез чувственного восприятия. – М.: МПСИ; Воронеж, НПО «Модэк», 2000. – 464с.

Барт Р. Введение в структурный анализ повествовательных текстов // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX – ХХ вв.: Трактаты, статьи, эссе. – М.: МГУ, 1987. – С. 387–422.

Барт Р. Camera lucida. – М.: Ad Marginem, 1997. – 220 с.

Барышников П. Н. Миф и метафора. Лингвофилософский подход. – СПб.: Алетейя, 2010. – 216 с.

Батай Ж. Внутренний опыт. – СПб.: Axioma, Мифрил, 1997. – 336 с.

Баткин Л. М. Петрарка на острие собственного пера: Авторское самосознание в письмах поэта. – М.: РГГУ, 1995. – 184 с.

Батори А., Бак В., Олеш П., Пучальска-Василь М. Диалогическая самость: исследование и применение // Реконструкция субъективной реальности. Психология и лингвистика. – Харьков: Изд-во «Гуманитарный центр» (О.В. Свинченко), 2010. – С. 11–29.

Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности. Проблема отношения автора к герою // Собр. соч.: в 7–ми тт. – Т. 1. Философская эстетика 1920-х годов. – М.: Русские словари; Языки славянской культуры, 2003. – С. 69–264.

Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. – М.: Художественная литература, 1975. – 504 с.

Бахтин М. М. К методологии гуманитарных наук // Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. – М.: Художественная литература, 1979. – 341 с.

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1986. – 445 с.

Бачманова В. В. Актуализация витагенного опыта будущих учителей как средство развития интереса к изучению научно-педагогических понятий: Дис…. канд. пед. наук: 13.00.01. – Екатеринбург: УГПУ, 2002. – 159 c.

Бейтсон Г. Экология разума. Избранные статьи по антропологии, психиатрии, эпистемологии. – М.: Смысл, 2000. – 476 с.

Бердяев Н. А. Метафизическая проблема свободы // Путь. – 1928. – Вып. 9. – С. 41–53. – М.: ПЕР СЭ, 2012. – 319 с.

Березина Т. Н. Многомерная психика. Внутренний мир личности. – М.: ПЕР СЭ, 2012. – 319 с.

Березина Т. Н. Пространственно-временные особенности внутреннего мира личности: Дис…. д-ра психол. наук: 19.00.01. – М.: 2003. – 382 c.

Библия. Современный русский перевод. – М.: Рос. Библейское о – во, 2011. – 1408 с.

Бинсвангер Л. Бытие в мире. Введение в экзистенциальную психиатрию. – М.: КСП+; СПб.: Ювента, 1999. – 300 с.

Битов А. Г. Неизбежность ненаписанного. – М.: Вагриус, 1999. – 590 с.

Блонский П. П. Философия Плотина. – М.: URSS, 2016. – 374 с.

Богин Г. И. Обретение способности понимания: Введение в герменевтику. – М.: Психология и Бизнес ОнЛайн, 2001. – 516 c.

Бодалев А. А. Общее и особенное в субъективном пространстве мира и факторы, которые их определяют // Мир психологии. – 1999. – № 4. – С. 26–29.

Большев А. О. Исповедально – автобиографическое начало в русской прозе второй половины XX века. – СПб.: Филол. Ф-т СПбГУ, 2002. – 170 с.

Бремон К. Логика повествовательных возможностей // Семиотика и искусствометрия / Под ред. Ю. М.Лотмана, В. М.Петрова. – М.: Мир, 1972. – С. 108–135.

Булгаков С. Н. Свет невечерний: Созерцания и умозрения. – М.: Республика, 1994. – 415 с.

Бунин И. А. Жизнь Арсеньева // Бунин И. А. Полное собрание сочинений: В 13-ти тт. – Т. 5. – М.: Воскресенье, 2006. – 440 с.

Бурдье П. Структура, габитус, практика // Журнал социологии и социальной антропологии. – 1998. – Т. 1. – № 2. – С. 60–70.

Бурлачук Л. Ф., Коржова Е. Ю. Психология жизненных ситуаций. – М.: Российское педагогическое агентство, 1998. – 263 с.

Буш Г. Я. Диалогика и творчество. – Рига: Авотс, 1985. – 318 с.

Бьюдженталь Дж. Наука быть живым: Диалоги между терапевтом и пациентом в гуманистической психотерапии. – М.: Независимая фирма «Класс», 1998. – 336 с.

Вайзер Г. А. Смысл жизни и «двойной кризис» в жизни человека // Психологический журнал. – 1998. – № 5. – С. 3–14.

Василюк Ф. Е. Психотехника выбора // Психология с человеческим лицом / Под ред. Д. А. Леонтьева, В. Г. Щур. – М.: Смысл, 1997. – С. 284–314.

Вахштайн В. С. Событийное строение повседневного мира. Исследование обыденного жеста // Социологический журнал. – 2007. – № 3. – С. 6–39.

Вердон Дж. Загадай число. – М.: АСТ, Астрель, 2011. – 540 с.

Веселова И. С. Событие жизни – событие текста // Электронный ресурс: http://www.ruthenia.ru/folklore/veselova5.htm (06.08.2010).

Ветхий Завет. Притчи. Книга Экклезиаста. Книга Иова. – М.: РБО, 2008. – 175 с.

Винникотт Д. В. Искажение Эго в терминах истинного и ложного Я // «Консультативная психология и психотерапия». – 2006. – № 1. – С. 5–19.

Винокур Г. Биография и культура. – М.: Русские словари, 1997. – 174 с.

Власова О. Феноменологическая психиатрия и экзистенциальный анализ: История, мыслители, проблемы. – М.: Издательский дом «Территория будущего», 2010. – 640 с.

Волкан В., Зинтл Э. Жизнь после утраты. Психология горевания. – М.: Когито – Центр, 2007. – 160 с.

Володихин Д. М. Экзистенциальный биографизм в истории // Информационный бюллетень Ассоциации «История и компьютер». – 1999. – № 24. – С. 256–260.

Воля Е. С. Образовательная биография. – М.: РГГУ, 2014. – 210 с.

Воробьева Л. И., Снегирева Т. В. Психологический опыт личности: к обоснованию подхода // Вопросы психологии. – 1990. – № 2. – С. 5–13.

Выгодская Г. Л. Каким он был // Вопросы психологии. – 1996. – № 5. – С. 122–133.

Выготский Л. С. Орудие и знак в развитии ребенка // Собр. соч.: в 6 т. – Т. 6. Научное наследство. – М.: Педагогика, 1984. – С. 6–90.

Гайденко П. П. Понимание бытия у Фомы Аквинского // Западноевропейская средневековая словесность // Под ред. Л. Г. Андреева. – М.: МГУ, 1985. – С. 27–31.

Гак В. Г. Судьба и мудрость // Понятие судьбы в контексте разных культур / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова. – М.: Наука, 1994. – С. 198–206.

Ганжин В. Т. Смыслообретения и смыслоутраты в культуре и биографии личности (опыт аксиологического анализа проблематики) // Психолого-педагогические и философские аспекты проблемы смысла жизни (материалы 1 и 2 симпозиумов) / Под ред. В. Э. Чудновского. – М.: ПИ РАО, 1997. – С. 177–184.

Ганзен В. А. Системные описания в психологии. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1984. – 176 с.

Гваттари Ф. Язык, сознание и общество (О производстве субъективности) // Логос. Ленинградские чтения по философии культуры. – Кн. 1. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1991. – С. 159–160.

Генисаретский О. И. Образ жизни и личностный рост: опыт экспозиции гуманитарно-экологической перспективы развития. Электронный ресурс: http://antropolog.ru/doc/persons/genis/genis4 31.03.2012 г.

Генисаретский О. И. Упражнения в сути дела. – М.: Русский мир, 1993. – 277 с.

Гингер С., Гингер А. Гештальт-терапия контакта. – СПб.: СпецЛит, 2001. – 288 с.

Гирц К. Интерпретация культур. – М.: РОССПЭН, 2004. – 560 с.

Голубев С.В. Проблема «успеха» и «удачи» в социальной философии // Философия и общество. – 2004. – № 1. – С. 86–100.

Голубева Н. А. Слово. Текст. Дискурс. Прецедентные единицы. – Нижний Новгород: НГЛУ им. Н. А. Добролюбова, 2009. – 401 с.

Гостев А. А. Дорога из Зазеркалья: психология развития образной сферы человека. – М.: ИПРАН, 1998. – 216 с.

Готлиб А. С. Познавательный потенциал «истории жизни» (life story) как стратегии качественного социологического исследования // Вестник Самарской гуманитарной академии. Серия «Философия. Филология». – 2006. – № 1 (4). – С. 144–153.

Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта / Под ред. Г. С. Батыгина, Л. А. Козловой. – М.: Институт социологии РАН, 2003. – 752 с.

Гранже Ж.-К. Присягнувшие тьме. – М.: Иностранка, 2008. – 848 с.

Грановская P. M. Элементы практической психологии. – СПб: Свет, 1997. – 608 с.

Гребенюк О. С. Автобиография: философско-культурологический анализ: Дис…. канд. филос. н. (24.00.01) – Ростов-на-Дону: 2005. – 142 с.

Гречаная Е.Автобиографизм русской прозы // Новое литературное обозрение. – 2003. – № 63. – С. 342–345.

Гримак Л. П. Гипноз в формировании здорового психологического пространства личности // Мир психологии. – 1999. – № 4. – С. 81–90.

Громов И. А., Мацкевич И. А., Семёнов В. А. Западная социология. – СПб.: ООО «Издательство ДНК», 2003. –560 с.

Делёз Ж. Логика смысла // Делёз Ж. Логика смысла. Фуко М. Theatrum philosophicum. – М.: Раритет; Екатеринбург: Деловая книга, 1988. – С. 3–440.

Делёз Ж. Марсель Пруст и знаки / Ж.Делёз. – СПб.: Алетейя, 1999. – 190 с.

Демидов А. Б. Феномены человеческого бытия. – Минск: Белорусский фонд Сороса «Амрита – Маркетинг, Менеджмент», 1997. – 180 с.

Джемс У. Психология. – М.: Академический проект, 2011. – 318 с.

Джумайло О. А. Пристальное чтение: Между молитвой и толкованием // Пристальное прочтение Бродского: Сборник статей / Под ред. В. И. Козлова. – Ростов-на-Дону: НМЦ «Логос», 2010. – С. 189–197.

Доценко Е. Л. Межличностное общение: семантика и механизмы. – Тюмень: ТОГИРРО, 1998. – 202 с.

Дугин А. Г. Мартин Хайдеггер. Философия другого Начала. – М.: Академический Проект, 2013. – 400 с.

Жаккар Ж.-Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда. – СПб.: Академический проект, 1995. – 471 с.

Женетт Ж. Повествовательный дискурс // Фигуры. – М: Изд-во им. Сабашниковых, 1998. – Т. 2. – С. 60–224.

Зинченко В. П. Живое знание. Самара, 1997. – 216 с.

Зинченко В. П. Психологические основы педагогики (Психолого-педагогические основы построения системы развивающего обучения Д.Б. Эльконина – В. В. Давыдова). – М.: Гардарики, 2002. – 431 с.

Зинченко В. П., Мамардашвили М. К. Проблема объективного метода в психологии // Вопросы философии. – 1977. – № 7. – С. 109–125.

Зинченко В. П., Моргунов Е. Б. Человек развивающийся. Очерки российской психологии. – М.: Тривола, 1994. – 304 с.

Иванов В. В., Топоров В. Н. Славянские языковые моделирующие семиотические системы (древний период). – М.: Наука, 1965. – 246 с.

Иванова Ю. А. Категория мифологического времени в современном романе-мифе: на примере романа Джеймса Джойса «Улисс»: дисс…. к. филол. наук: 10.02.04. – СПб., 2002. – 20 с.

Иванченко Г. В. Забота о себе: История и современность. – М.: Смысл, 2009. – 303 с.

Ильенков Э. В. Свобода воли // Вопросы философии. – 1990. – № 2. – С. 69–75.

Калиниченко В. В. Язык и трансценденция // Логос. – 1994. – № 6. – C. 7–46.

Калмыкова Е. С. Опыты исследования личной истории: Научно-психологический и клинический подходы. – М.: Когито-Центр, 2012. – 182 с.

Канетти Э. Ослепление. – М.: Художественная литература, 1988. – 496 с.

Карпинский К. В. Смысложизненный кризис в развитии личности: Анализ концепций отечественной и зарубежной психологии. – Гродно: ГрГУ им. Я. Купалы, 2015. – 319 с.

Касавина Н. А. Экзистенциальный опыт: переживание пути и становление структуры? // Вопросы философии. – 2013. – № 7. – С. 63–72.

Кекова С. В. Мироощущение Николая Заболоцкого: Опыт реконструкции и интерпретации. – Саратов: Изд-во СГСЭУ, 2007. – 160 с.

Келли Дж. Теория личности. Психология личных конструктов. – СПб.: Речь, 2000. – 249 с.

Клементьева М. В. Биографическая рефлексия и методика ее оценки // Культурно-историческая психология. – 2014. – Т. 10. – № 4. – С. 80–93.

Клементьева М. В. Биографическая рефлексия как ресурс саморазвития взрослых людей // Культурно-историческая психология. – 2016. – Том 12. –№ 1. – С. 14–23.

8. Клементьева М. В. Исследование рефлексии жизненного пути на материале создания автобиографического нарратива // Культурно-историческая психология. – 2012. – № 3. – С. 30–39.

Клифтон Д., Рат, Т.Позитивные стратегии для работы и жизни / Д. Клифтон, Т. Рат. – М.: Альпина Паблишерз, 2009. – 107 с.

Клочко В. Е. Самоорганизация в психологических системах: проблемы становления ментального пространства (введение в трансспективный анализ). – Томск: ТГУ, 2005. – 174 с.

Клочко В. Е., Галажинский Э. В. Психология инновационного поведения. – Томск: Томский государственный университет, 2009. – 240 с.

Книгин А. Н. Учение о категориях. – Томск: ТГУ, 2002. – 292 с.

Кобылко Н. А. Мифологема как ключевое понятие мифокритики: современные подходы // Современная филология: материалы III Междунар. науч. конф. (г. Уфа, июнь 2014 г.). – Уфа, 2014. – С. 4–6.

Ковалев В. И. Об индивидуальном жизненном хронотопе человека // Психология личности и время жизни человека. – Черновцы: Изд-во ЧГУ, 1991. – С. 8–14.

Козлова Н. Н. Горизонты повседневности советской эпохи (голоса из хора). – М.: Институт философии РАН, 1996. – 215 с.

Колмогоров А.Н. Теория вероятностей // Математика. Ее методы и значение. – В 3-х тт. – М.: Математический ин-т им. В. А. Стеклова, 1956. – Т. 2. – С. 252–285.

Кон И. С. Открытие «Я». – М.: Политиздат, 1978. – 367 с.

Королева Н. Н. Смысловые образования в картине мира личности: Дис…. канд. психол. наук: 19.00.11. – СПб.: 1998. – 194 c.

Кочюнас Р. Экзистенциальная терапия: исследование способов построения жизни // Независимый психиатрический журнал. – 1998. – № 3. – С. 33–39.

Кроник А. А., Ахмеров Р. А. Каузометрия. Методы самопознания, психодиагностики и психотерапии в психологии жизненного пути. – М.: Смысл, 2008. – 284 с.

Кубрякова Е. С. О тексте и критериях его определения // Текст. Структура и семантика: в 2-х тт. – Т. 1. – М.: Либроком, 2001. – С. 72–81.

Кузнецов И.В., Максимова Н.В. Текст в становлении: оппозиция «нарратив – ментатив» // Критика и семиотика. – 2007. – Вып. 11. – С. 54–67.

Лакофф Дж. Женщины, огонь и опасные вещи: что категории языка говорят нам о мышлении. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – 792 с.

Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живём. – М.: Едиториал УРСС, 2004. – 256 с.

Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. – М.: Педагогика-Пресс, 1999. – 608 с.

Левин К. Теория поля в социальных науках. – СПб.: Речь, 2000. – 368 с.

Леонтьев А. А. Деятельный ум (Деятельность. Знак. Личность). – М.: Смысл, 2001. – 391 с.

Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. – М.: Политиздат, 1975. – 304 с.

Леонтьев А. Н. Психология образа // Вестник Моск. ун – та. Серия 14, «Психология». – 1979. – № 2. – С. 3–13.

Леонтьев Д. А. Жизнетворчество как практика расширения жизненного мира // Первая Всероссийская научно – практическая конференция по экзистенциальной психологии: материалы сообщений / Под ред. Д. А. Леонтьева, Е. С. Мазур, А. И. Сосланда. – М.: Смысл, 2001. С. 100–109.

Леонтьев Д. А. К дифференциальной антропологии // Наука и будущее: идеи, которые изменят мир: Материалы международной конференции (15–16 апреля 2004 г., Москва). – М.: МГУ, 2004. – С. 107–109.

Леонтьев Д. А. Тематический апперцептивный тест. – М.: Смысл, 1998. – 254 с.

Лехциер В. Л. «Забота о себе» и проблема философского образования // Идея университета и топос мысли. Материалы конференции 3–5 октября, 2005 г. – Самара: Самарский государственный университет, 2005. – С. 51–65.

Логинова Н. А. Жизненный путь человека как проблема психологии // Вопросы психологии. – 1985. – № 1. – С. 103–110.

Лосев А. Ф. Знак. Символ. Миф. – М.: Изд-во МГУ, 1982. – 480 с.

Лосев А. Ф. Самое само // Лосев А. Ф. Миф – Число – Сущность. – М.: Мысль, 1994. – С. 300–526.

Лосев А. Ф. Страсть к диалектике. – М.: Советский писатель, 1990. – 320 с.

Лотман Ю. М. Смерть как проблема сюжета // Ю.М.Лотман и тартуско – московская семиотическая школа. – М.: Гнозис, 1994. – С. 417–430.

Лотман Ю. М. Структура художественного текста // Лотман Ю. М. Об искусстве. – СПб.: Искусство – СПБ, 1998. – С. 14–285.

Лоуэнталь Д. Прошлое – чужая страна. – СПб.: Русский остров, Владимир Даль, 2004. – 622 с.

Луков А. В. Фрактальность тезаурусов // Знание. Понимание. Умение. Информационный гуманитарный портал. – 2008. – № 9 // Электронный ресурс: http://www.zpu-journal.ru/e-zpu/2008/9/Lukov_fractality/ (Дата обращения: 28.09.2015).

Лэнгле А. Введение в экзистенциально – аналитическую теорию эмоций: прикосновение к ценности // Вопросы психологии. – 2004. – № 4. – С. 3–21.

Мазин В. Субъект Фрейда и Деррида. – М.: Алетейя, 2010. – 256 с.

Мадди С. Смыслообразование в процессах принятия решения // Психологический журнал. – 2005. – Т. 26. – № 6. – С. 87–101.

Малкова Г. Ю. Контент-анализ автобиографических рассказов в изучении личностных свойств: дис…. канд. психол. наук: 19.00.01. – М.: 2005. – 137 с.

Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. – М.: Прогресс-Культура, 1992. – 256 с.

Мамардашвили М. К. Необходимость себя. Введение в философию. Доклады, статьи, философские заметки. – М.: Лабиринт, 1996. – 432 с.

Мамардашвили М. К. Сознание – это парадоксальность, к которой невозможно привыкнуть // Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию. – М.: Прогресс, 1992. – С. 72–85.

Мамардашвили М. К. Эстетика мышления. – М.: Московская школа политических исследований, 2000. – 414 с.

Мамардашвили М. К., Пятигорский А. М. Три беседы о метатеории сознания. Краткое введение в учение виджнянавады // Труды по знаковым системам. – Тарту: Тартусский государственный университет, 1971. – Т. V. – С. 345–376.

Матурана У., Варела Ф. Древо познания: Биологические корни человеческого понимания. – М.: Прогресс-Традиция, 2001. – 224 с.

Мерсиянова А. П. Основные признаки экзистенциального выбора // Вестник ТГУ. Педагогика и психология. – 2010. – № 335 (июнь). – С. 153–156.

Мертон Р. К.Социальная теория и социальная структура. – М.: АСТ, Хранитель, 2006. – 606 с.

Маслоу А. Новые рубежи человеческой природы. – М.: Смысл, Альпина нон – фикшн, 2011. – 496 с.

Митта А. Кино между адом и раем. Кино по Эйзенштейну, Чехову, Шекспиру, Куросаве, Феллини, Хичкоку, Тарковскому. – М.: ИД «Подкова», 1999. – 480 с.

Набоков В. В. Соглядатай // Набоков В. В. Собр. соч.: В 4-х тт. – Т. 2. – М.: Правда, 1990. – С. 299–344.

Нартова-Бочавер С. К. Понятие «психологическое пространство личности» и его эвристические возможности // Психологическая наука и образование. – 2002. – № 1. – С. 35–42.

Нартова-Бочавер С. К. Психологическое пространство личности. – М.: Прометей, 2005. – 312 с.

Нахари Г. Влияние способности представить себя на месте другого человека на оценку достоверности // Реконструкция субъективной реальности. Психология и лингвистика. – Харьков: Изд-во «Гуманитарный центр» (О. В. Свинченко), 2010. – С. 77–90.

Некрасов С. И., Захаров А. М. Становление философских представлений о необходимости и случайности // Современные проблемы науки и образования. – 2007. – № 1. – С. 150–153.

Низовских Н. А. Человек как автор самого себя. Психосемантическое исследование жизненных принципов в структуре саморазвивающейся личности. – М.: Смысл, 2007. – 255 с.

Никитаев В. В. К онтологии множественности миров // Философия науки. – Вып. 6. – М.: ИФ РАН, 2000. – С. 135–157.

Ницще Ф. Сумерки идолов, или как философствуют молотом // Ницше Ф. Соч.: В 2-х тт. – Т. 2. – М.: Мысль, 1990. – С. 556–630.

Новые теоретико-методологические подходы к исследованию в клинической психологии / под ред. Т.Д. Шевеленковой. – М.: ООО «Левъ», 2013. – 252 с.

Олейников А. А. История: событие и рассказ. Критический анализ философии нарративной формы. Дисс…. к. философ. н. – М.: 1999. – 158 с.

Олейников А. А. «Становясь теми, кем мы больше не являемся». Рецензия на книгу: Ankersmit F. R. Sublime Historical Experience. – Stanford – Cambridge: Stanford University Press, 2004 // Синий диван / Под ред. Е. В. Петровской. – 2004 (№ 4). – С. 249–256.

Ольшанский Д. В. «Психологический образ» жизни и субъективное пространство жизнедеятельности личности // Психология и архитектура / Под ред. Т. Нийта, М. Хейдметса, Ю. Круусвалла. – В 2-х чч. – Ч. 1. – Таллин: ЭООП ЭССР, 1983. – С. 53–56.

Орлов А. Б. Личность и сущность: внешнее и внутреннее Я человека // Вопросы психологии. – 1995. – № 2. – С. 5–18.

Осин Е. Н., Леонтьев Д. А. Смыслоутрата и отчуждение // Культурно-историческая психология. – 2007. – № 4. – C. 68–77.

Осорина М. В. Ментальные пространства как психическая реальность // Вестник СПбГУ. Психология и педагогика. 2017. Т. 7. Вып. 1. С. 6–24.

Палагута В. И. Проблема самоудостоверения субъекта в дискурсе // Грани. – 2009. – № 5 (67). – С. 50–55.

Перлз Ф., Хефферлин Р., Гудмэн П. Опыты психологии самопознания. – М.: Гиль-Эсте, 1993. – 240 с.

Персональность. Язык философии в русско-немецком диалоге / под ред. Н. С. Плотникова, А. Хаардта, В. И. Молчанова. – М.: Модест Колеров, 2007. – 480 с.

Петренко В. Ф. Введение в экспериментальную психосемантику: исследование форм репрезентации в обыденном сознании. – М.: Изд-во МГУ, 1983. – 177 с.

Петренко В. Ф. Многомерное сознание: психосемантическая парадигма. – М.: Новый хронограф, 2010. – 440 с.

Петренко В. Ф. Основы психосемантики. – СПб.: Питер, 2005. – 480 с.

Петренко В. Ф. Психосемантика сознания. – М.: Изд-во МГУ, 1988. –208 с.

Петрова Г. И. «Забота о себе»: технология или антропология? // Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. – 2009. – № 2 (6). – С. 136–143.

Петровская Е. Фото(био)графия: к постановке проблемы // Авто-биография. К вопросу о методе. Тетради по аналитической антропологии / под ред. В. А. Подороги. – М.: Логос, 2001. – № 1. – С. 296–304.

Пичугина В. К. Становление и развитие антропологического дискурса педагогики «заботы о себе» // «Письма в Эмиссия. Оффлайн (The Emissia. Offline Letters)»: электронный научный журнал. – Май 2012, ART 1805. – CПб., 2012 г. Электронный ресурс: http://www.emissia.org/offline/2012/1805.htm (08.09.2013).

Подорога В. А. Человек без кожи (материалы к исследованию Достоевского) // Социальная философия и философская антропология: Труды и исследования. – М.: Наука, 1995. – С. 126–160.

Польти Ж. 36 драматических ситуаций. Наиболее известная система построения сюжетов. Электронный ресурс: http://www.kinocafe.ru/theory/?tid=51701 Дата обращения: 05.04.2017.

Попова В. С., Пушкарский А. Г., Чалый В. А. Онтология в метафизике versus онтология в теории аргументации // Рацио. ru. – 2012. – № 8. – С. 99–126. Электронный ресурс: https://www.kantiana.ru/upload/iblock/15a/RATIO.ru-8_Full.pdf Дата обращения: 02.01.2017.

Прокофьева В. Ю. Категория «пространство» в художественном преломлении: локусы и топосы // Вестник ОГУ. – 2005. – № 11. – С. 87–94.

Пропп В. Я. Морфология волшебной сказки. Исторические корни волшебной сказки. – М.: Лабиринт, 1998. – 512 с.

Психология судьбы. Предопределение. Случай. Свобода / Сост. К. Сельченок. – Мн.: Харвест, 2003. – 576 с.

Разумова И. А. Потаённое знание современной русской семьи. Быт. Фольклор. История. – М.: Индрик, 2001. – 376 с.

Репина Л. П. Персональные тексты и «новая биографическая история»: от индивидуального опыта к социальной памяти // Сотворение Истории. Человек – Память – Текст. – Казань: Изд-во КГУ, 2001. – С. 344 –360.

Рикер П. Время и рассказ. – Т. 1. Интрига и исторический рассказ. – М. – СПб.: Университетская книга, 2000. – 313 с.

Рикер П. Память, история, забвение. – М.: Изд-во гуманитарной литературы, 2004. – 728 с.

Риккерт Г. Философия жизни. – К.: Ника-Центр, 1998. – 512 с.

Ролан Барт о Ролане Барте. – М.: Ad Marginem / Сталкер,

2002. – 288 с.

Рорти Р. От религии через философию к литературе: путь западных интеллектуалов // Вопросы философии. – 2003. – № 3. – С. 30–41.

Руус П. Контекст, аутентичность, референциальность, рефлексивность: назад к основам автобиографии // Биографический метод в изучении постсоциалистических обществ. Материалы международного семинара (Санкт-Петербург, 13–17 ноября 1996 г.) / Под ред. В. Воронкова, Е. Здравомысловой. – СПб: ЦНСИ, 1997. – С. 7–14.

Сапогова Е. Е. Автобиографирование как процесс самодетерминации личности // Культурно – историческая психология. – 2011. – № 2. – С. 37–51.

Сапогова Е. Е. Лиминальность: Опыт экзистенциально – психологической интерпретации. – Saarbrücken (Germany): LAP LAMBERT Academic Publishing Gmb H&Co, 2010. – 188 с.

Сапогова Е. Е. Экзистенциальная психология взрослости. – М.: Смысл, 2013. – 767 с.

Седаков Н. Э. Архетипы бытия и символы культуры (Карл Густав Юнг и Мирча Элиаде): Дис…. канд. филос. наук. – М.: РГГУ, 2004. – 126 с.

Селигман М. Новая позитивная психология: Научный взгляд на счастье и смысл жизни. – М.: София, 2006. – 368 с.

Середа Г. К. Теоретическая модель памяти как механизма системной организации индивидуального опыта // Психологический журнал Международного университета природы, общества и человека «Дубна». – 2009. – № 2. Электронный ресурс: http://www.psyanima.ru Дата обращения: 13.10.2013.

Сериков А. Е. Типичные сюжетные схемы в повествованиях и в жизни // Вестник Самарской гум. Академии. Серия «Философия. Филология». – 2009. – № 2 (6). – С. 60–84.

Силантьев И. В. Поэтика мотива. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – 296 с.

Скребцова Т. Г. Языковые бленды в теории концептуальной интеграции Ж. Фоконье и М. Тернера // Respectus Philologicus. – 2002. – № 2 (7). – С. 137–142.

Слободчиков В. И. Психологические проблемы становления внутреннего мира человека // Вопросы психологии. – 1986. – № 6. – С. 14–22.

Смирнов С. Д. Психология образа: проблемы активности психического отражения. – М.: Изд-во Моск. Ун-та, 1985. – 231 с.

Соколов Е. Г. Удостоверение личности // Метафизические исследования. Альманах Лаборатории метафизических исследований при Философском факультете СПбГУ. – Выпуск 5. «Культура». – СПб: Алетейя, 1998. – C. 127–151.

Соловьев А. Е. Историко-философский анализ феномена «заботы о себе»: дис… канд. филос. наук: 09.00.03, 09.00.13. – Ростов-на-Дону: 2006. – 160 с.

Соловьев О. В. Человеческое «Я» и его неистина. – Киев: Ника-Центр, 2007. – 416 с.

Сонди Л. Судьбоанализ. – М.: Три квадрата, 2007. – 474 с.

Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество. – М.: Политиздат, 1992. – 543 с.

Социология вещей / Под ред. В. С. Вахштайна. – М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006. – 392 с.

Стайл Ш. Позитивная психология. Что делает нас счастливыми, оптимистичными и мотивированными. – М.: Pretext, 2013. – 281 с.

Стайрон У. Выбор Софи. – СПб.: Радуга, 1993. – 704 с.

Стрекалов С. А. Архетипы четырех сторон света // Вестник БПА. – 2010. – № 93. – С. 114–125.

Стросон П. Ф. Индивиды. Опыт дескриптивной метафизики. – Калининград: Изд-во РГУ им. И. Канта, 2009. – 328 с.

Талеб Н. Одураченные случайностью. О скрытой роли шанса в бизнесе и в жизни. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2016. – 320 с.

Тиллих П. Кайрос // Избранное. Теология Культуры. – М.: Юрист, 1995. – С. 216–235.

Томашевский Б. В. Теория литературы. Поэтика. – М.: Аспект Пресс, 1996. – 334 с.

Топоров В. Н. Вещь в антропоцентрической перспективе // Aequinox, MCMXCIII: сборник. – М.: Кн. сад, 1993. – С. 70–167.

Топоров В. Н. Судьба и случай // Понятие судьбы в контексте разных культур / Отв. ред. Н. Д. Арутюнова. – М.: Наука, 1994. – С. 39–74.

Третьяков В. Т. Как стать знаменитым журналистом: курс лекций по теории и практике современной русской журналистики. – М.: Ладомир, 2004. – 623 с.

Трубина Е. Г. Нарратология: основы, проблемы, перспективы. Материалы к специальному курсу. – Шугуров М. В. Герменевтика Иного // Методология гуманитарного знания в перспективе XXI века. К 80-летию профессора М. С. Кагана. Материалы международной научной конференции(18 мая 2001 г., Санкт-Петербург). – Серия «Symposium». – Выпуск № 12. – СПб.: Санкт-Петербургское философское общество, 2001. – C. 172–176.

Щукина Д. А. Пространство в художественном тексте и пространство художественного текста. – СПб.: СПбГУ, 2003. – 218 с.

Шюц А. О множественности реальности // Социологическое обозрение. – 2003. – № 2. – Т. 3. – С. 3–34.

Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. – СПб.: Петрополис, 1998. – 432 с.

Элиот Т. С. Назначение поэзии. – М.: AirLand, 1997. – 352 с.

Эльконин Д. Б. Психология игры. – М.: Владос, 1999. – 360 с.

Эммонс Р. Психология высших устремлений: мотивация и духовность личности. – М.: Смысл, 2004. – 416 с.

Эпштейн М. Н. Жизнь как тезаурус // Московский психотерапевтический журнал: теоретико – аналитическое издание. – 2007. – № 4 (55). – С. 47–56.

Эпштейн М. Н. К философии возраста. Фрактальность жизни и периодическая таблица возрастов // Звезда. – 2006. – № 4. Электронный ресурс: http://magazines.russ.ru/zvezda/2006/4/ep12.html 20.08.2010.

Эпштейн М. Н. Реалогия // Проективный философский словарь: Новые термины и понятия / Под ред. Г. Л. Тульчинского и М. Н. Эпштейна. – СПб.: Алетейя, 2003. – С. 346–350.

Эпштейн М. Н. Поступок и происшествие. К теории судьбы // Вопросы философии. – 2000. – № 9. – С. 65–77.

Эпштейн В. Л. Введение в гипертекст и гипертекстовые системы. Электронный ресурс: http://www.ipu.rssi.ru/publ/epstn.htm Дата обращения: 05.05.2014.

Эпштейн М. Н. Жизнь как тезаурус // Московский психотерапевтический журнал. – 2007. – № 4 (55). – С. 47–56.

Эпштейн М. Н. Парадоксы новизны: О литературном развитии XIX–XX веков. – М.: Советский писатель, 1988. – 416 с.

Эпштейн М. Н. Поступок и происшествие. К теории судьбы // Вопросы философии. – 2000. – № 9. – С. 65–77.

Эпштейн М. Н. Философия возможного. – СПб.: Алетейя, 2001. – 334 с.

Юнг К. Г. Воспоминания, сновидения, размышления. – К.: Air Land, 1994. – 405 с.

Юнг К. Г. Конфликты детской души. – М.: Канон, 2004. – 336 с.

Юнг К. Г. Синхронистичность. – М.; Киев: Рефл-Бук; Ваклер, 1997. – 320 с.

Юнг К. Г., Франц фон М.-Л., Хендерсон Дж., Якоби И., Яффе А. Человек и его символы. – М.: Серебряные нити, Медков С. Б., 2013. – 352 с.

Ячин С. Е., Конончук Д. В., Поповкин А. В., Буланенко М. Е. Дао и телос в смысловом измерении культур восточного и западного типа / С. Е. Ячин, Д. В. Конончук, А. В. Поповкин, М. Е. Буланенко. – Владивосток: Изд-во Дальневосточного федерального университета, 2011. – 324 с.

Aging and Biography: Explorations in Adult Development / Ed. by J. E. Birren, G. M. Kenyon, J.-E. Ruth, J. J. F. Schroots, T.Svensson. – N.Y.: Springer Publishing Company, 1996. – 368 p.

Ankersmit F. R. A Phenomenology of Historical Experience // Ankersmit F. R. History and Tropology: The Rise and Fall of Metaphor. – Berkeley, 1994. – P. 182–238.

Bandura A. Self-efficacy: Toward a unifying theory of behavioral change // Psychological Review. – 1997. – № 84. – P. 191–215.

Booker Ch. The Seven Basic Plots. Why We Tell Stories. – L.; NY: Continuum, 2004. – 736 p.

Bourdieu P. L’illusion biographique // Actes de la Recherche en Sciences sociales. – 1986. – № 62–63. – P. 69–72.

Cantor N., Norem J. K., Langston C. A., Zirkel S., Flleson W. Cook-Flannagan C. Life tasks and daily life experience // Journal of Personality. – 1991. – № 59. – P. 425–451.

Czarniawska B. Narratives in Social Science Research. – L.: Sage Publications, 2004. – 168 p.

Gefen A. Le Jardin d’Hiver (les “biographemes” de Roland Barthes) // Электронный ресурс: http://www.fabula.org/forum/barthes/23.php Дата обращения: 05.04.2017.

Kenyon G. M., Randall W. L. Restorying our lives: personal growth through autobiographical reflectionl. – Greenwood Publishing Group, 1997. – 191 p.

Klinger E., Barta S. G., Maxeiner M. E. Current concerns: assessing therapeutically relevant motivation // Kendall P.C. & Hollon S.D. (Eds.) Assessment strategies for cognitive behavioral interventions. – New York: Academic Press, 1980. – Р. 161–196.

Little B. R. Personal projects: A rationale and method for investigation // Environment and Behaviour. – 1983. – № 15 (3). – P. 273–309.

Little B. R. Personal projects and the distributed self: Aspects of a conative psychology // Suls J. (Ed.) Psychological Perspectives on the Self (IV). – Hillsdale: Erlbaum, 1993. – P. 157–185.

Markus H., Nurius P. Possible selves // American Psychologist. – 1986а. – № 41. – P. 954–969.

Markus H., Nurius P. Possible selves: the interface between motivation and the self-concept // Yardley K., Horness T. (Eds) Self & Identity: psychosocial perspectives. – Chichester, John Wiley, 1986б. – P. 157–172.

Markus H., Ruvolo A.P. Possible selves: personalized representations of goals // Pervin L.A. (Ed.) Goal Concepts in Personality and Social Psychology. – Hillsdale, NJ, Lawrence Erlbaum, 1989. – P. 211–291.

Mink L. History and Fiction as Modes of Comprehension // New Literary History. – 1970. – Vol. 1.

Randall W.L., Kenyon G.M. Ordinary wisdom: biographical aging and the journey of life. – Greenwood Publishing Group, 2001. – 196 p.

Randall W. L., McKim A. E. Reading our lives: the poetics of growing old. – Oxford University Press, 2008. – 327 p.

Sierotwiński S. Słownik terminów literackich. – Wrocław: Zakład Narodowy im. Ossolińskich, 1970. – 386 s.

Strawson G. Against Narrativity // Ratio (new series). – 2004. – Т. XVII. № 4. – P. 428–452.

Wilpert G. von Sachwörterbuch der Literatur. – Shtuttgardt: Kröner, 1989. – 1054 s.

White H. Response to A.Marwick // Journal of Contemporary History. – 1995. – Vol. 30. – № 2 (April). – P. 233–246.

White H. The Value of Narrativity in the Representation of Reality // Critical Inquiry (On Narrative). – 1980. – Vol. 7. – № 1.

Yacobson G. Programs and techniques of crises intervention // American handbook of psychiatry. – N.Y.: 1974. – 825 p.

Данные эмпирического исследования, приведенные в данной главе, получены в работе, выполняемой при финансовой поддержке гранта РФФИ (Отделения по гуманитарным и общественным наукам), проект № 15-06-10028.