Писателя, экономиста, общественного деятеля Льва Михайловича Тимофеева часто называют последним советским диссидентом – он получил свой тюремный срок «за антисоветскую агитацию и пропаганду» уже накануне Перестройки. «Пропаганда» состояла в исследовании средствами научной публицистики, художественной прозы и драматургии «несущих конструкций» советской системы. Когда система рухнула, Лев Тимофеев в своих книгах продолжил исследование российской жизни – и как экономист, и как писатель. Параллельно развивался и сюжет собственной жизни автора, требовавший от него непростых решений и поступков. Теперь пришло время подведения итогов, время исповеди. Как он сам говорит: «жизнь прожита, книга готова». Достойная жизнь, достойная книга.
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
Оформление
© Л. М. Тимофеев, 2022
© «Время», 2022
Пришло время исповедаться. Читатель, который взял в руки эту книгу, взял в руки мою жизнь – жизнь человека второй половины прошлого столетия. Каждая страница здесь – исповедь. Даже там, где, кажется, дана всего лишь последовательность событий, даже там, где за автора говорят документы, – всё это лишь способ рассказать о своей жизни, исповедаться.
Исповедаться – значит предъявить себя: вот как я жил, вот каков был мой выбор, моя судьба. Исповедаться – значит просить прощения у тех, кому может показаться, что ты прожил жизнь не так, как следовало. Исповедаться – значит отказаться от своей гордыни и признать тщету многих своих устремлений. Исповедаться – значит заново предъявить себя и ровеснику, рядом с которым прожиты годы, и молодому современнику, который, может быть, захочет увидеть и понять жизнь человека уходящего поколения.
Взрослым я плакал всего дважды в жизни. Первый раз, когда умер отец. Мне было 37. Я тогда не просто плакал: слез было немного, но лицо моё перекосил нервный парез, застыла какая-то странная гримаса. И во время многолюдной гражданской панихиды в клубе завода, где работал отец, я слышал, как кто-то в толпе сказал (должно быть, специально, чтобы я услышал): «У него отец в гробу, а он лыбится как блаженный». Вообще в жизни не раз так бывало, что выражение лица, а иногда даже и произнесенные (или написанные) слова вовсе не соответствовали тому, что творилось в душе. Надеюсь, читатель увидит и поймет эту двойственность иных трагичных моментов жизни.
Второй раз я плакал уже от счастья 21 августа 1991 года на широком балконе московского Белого дома во время победного митинга. Прокричав, как и многие выступавшие, вниз, в необъятное людское море, какие-то, не помню уж какие, громкие слова, я, едва отойдя от микрофона, встретил кого-то из друзей-диссидентов, мы обнялись, поздравили друг друга с падением коммунистического режима… и к горлу подступили неожиданные слезы. Теперь, спустя три десятилетия, понимаешь, то была всего лишь восторженная эйфория: последующие времена показали неоднозначность всего тогда происходившего. Вдумчивый читатель, наверное, обратит внимание, что помещенный в приложении к основному тексту книги мой недавний блог называется «Из ниоткуда в никуда».
Я и хотел бы, чтобы эту книгу прочитали не только мои единомышленники-либералы, но и люди (особенно молодые люди) сомневающиеся, ищущие свой путь, или даже прямые идейные противники. Пусть прожитое нами время станет предметом добросовестного осмысления людьми с разными мировоззрениями, с разными жизненными установками, с разными политическими предпочтениями и наш опыт – со знаком ли «плюс» или «минус» – поможет им лучше понять собственную жизнь.
В книге разворачивается единый последовательный сюжет. Словно в какой-то день автор сел за стол, написал первое предложение… и дальше, дальше, не отрываясь от работы, строчил, строчил, пока не поставил последнюю точку: жизнь прожита, книга готова.
Нет, на самом деле всё совсем даже наоборот: книга вполне состоялась только после того, как совсем недавно было написано и опубликовано повествование о моих родителях и предках, отчасти и о моем детстве. Это повествование открывает и книгу, и сюжет моей жизни.
Судьба моих родителей и предков – от самого начала прошлого века – определила и мою судьбу, мою жизнь, протянувшуюся вот до двадцатых годов века ХХI. По крайней мере, я сам эту преемственность, эти «обязательства наследования» очень хорошо ощущаю.
Люди чуткие, думающие, рефлексирующие иногда задаются вопросом о цели бытия, о смысле жизни, о собственном предназначении. Особенно часто вопрос этот возникает в молодости. Но в молодости-то как раз на него нет и не может быть ответа. Ответ дается только уже прожитой жизнью – полный и развернутый. Вот как в этой книге-исповеди.
Писал для тех, о ком написано: перед ними исповедаюсь.
Мой отец, Ионин Михаил Борисович, был человеком с виду неприметным: невысокий, худенький, уже в молодые годы, судя по фотографиям, лысоватый. Говорил спокойно, негромко, не помню, чтобы на кого-то – в семье или на работе – повысил голос (а я в детстве бывал у него на работе часто и видел, как он разговаривает с людьми). Он вообще охотнее слушал собеседника, чем говорил сам. Носил всё неброское, приглушенных тонов. У него были пара повседневных костюмов и пара выходных – и все обязательно различных оттенков серого. Впрочем, пошиты они были у лучших московских портных и ладно сидели на нем – таков был жизненный принцип (до сих пор помню фамилию известного в сороковые-пятидесятые годы портного: Баренбаум). Но при неброской внешности, при скромной, ненавязчивой манере держаться, отец во всех своих делах и поступках проявлял упорную внутреннюю силу, которую в наши времена, видимо, назвали бы харизмой. Люди эту силу чувствовали, и среди своих еврейских родственников и их знакомых он считался человеком незаурядно умным и пользовался безусловным авторитетом. Из чужих разговоров до меня не раз долетало: «Посоветуйся с Мишкой Иониным…» Или прямо: «Попроси Мишку, он многое может».
Видимо, за то, что он «многое может», его и начальство ценило: в феврале 1942 года, в тяжелую блокадную зиму, он, отекший от постоянного недоедания, с нервным истощением от многодневного недосыпа и переутомления, был переведен (перевезен самолетом) из Ленинграда, где в ту пору работал начальником транспортного цеха одного из оборонных заводов, в Москву и назначен директором автобазы Наркомата (впоследствии министерства) вооружений СССР.
В семейном архиве сохранился документ… Я вообще люблю старые бумаги и документы и в этой книге буду часто к ним обращаться. Характер времени, атмосфера эпохи обычно проявляются не только в смысловом содержании, но еще и в стиле речи, в интонации. Итак, в семейном архиве сохранился вот такой документ (фотокопия):
Заместитель народного комиссара
Вооружения Союза ССР
28 февраля 1942 года
№ 214-3/21
Директору завода № 7
тов. Калистратову.
Немедленно командируйте в гор. Москву Наркомат Вооружения
тов. Ионина М. Б.
Предельно коротко: ни лишних объяснений, ни причин, ни целей. Война. На заводе каждый человек на счету. Люди погибали и под бомбежками, и от голода. (Я погуглил: уже в конце 1941 года при заводе № 7 был открыт стационар для дистрофиков.) Но приказ командировать – и командировали.
В Москве отца положили в госпиталь, быстро привели в порядок, поселили в гостинице (в гостинице «Москва»; на крыше в то время еще «работали» зенитки) – и немедленно за работу… Через некоторое время позволили жену вызвать из эвакуации, и тогда дали хорошую квартиру в ведомственном доме… А к началу следующего учебного года мама съездила в Свердловск, где я оставался с бабушкой и теткой, и забрала меня, худющего, золотушного, с какой-то туберкулезной гадостью в железках. Война войной… но в 43-м году я пошел в свой первый класс уже в московскую школу.
Этот перевод отца в разгар войны из блокадного Питера в столицу (только-только немцев отодвинули), назначение его, тридцатишестилетнего беспартийного еврея, на довольно ответственную должность (война, ключевой наркомат – вооружений), хоть и может на первый взгляд показаться странным (ближе не могли найти человека?), в общем-то легко объясним. Дело в том, что за две недели до начала войны Сталин назначил наркомом (министром) вооружений своего любимчика, директора одного из питерских оборонных заводов совсем молодого (32 года) Дмитрия Устинова (взамен арестованного предшественника, как же иначе).
Новый нарком переехал в Москву не один: как водится в таких случаях, он перетащил в наркомат несколько человек питерских – тех, кого хорошо знал и на кого мог положиться. А через полгода (видимо, возникла кадровая необходимость) он или кто-то из его сотрудников вспомнили и о толковом начальнике цеха… Ничего личного, речь может идти только о деловой репутации назначенца. Ни о каких внеслужебных, товарищеских взаимоотношениях с начальством я от отца никогда не слышал – да их и не было совсем.
Отец был замечательным знатоком автодела: шоферил с юности, в середине тридцатых годов окончил Ленинградский автодорожный институт, всегда доставал где-то журналы и каталоги и следил за состоянием автопрома в мире. И был он не просто автомобильным «знатоком-академиком», но и толковым практиком: я не раз видел, как он на слух определяет неполадки в двигателе, и механики, открыв капот и отыскав поломку, всякий раз убеждались, что диагноз поставлен правильно.
Но мало этого, сохранившиеся документы дают основания думать, что в служебных делах был он человеком энергичным, предприимчивым и, видимо, хорошим организатором. Еще студентом, попав по распределению на практику в гараж ленинградского НКВД (отличное место, лучшие автомобили в городе), он остался там работать, институт оканчивал на вечернем отделении, и уже через три года после защиты диплома стал в этом гараже начальником авторемонтных мастерских. А еще через два года – начальником транспортного цеха гиганта советской оборонной промышленности – того самого «пушечного» завода № 7, более известного в российской истории как завод «Арсенал».
Полагаю, что именно предприимчивость и организаторские способности отца были востребованы при его переводе в Москву: автобазу наркомата предстояло создавать заново, практически с нуля. В наличии были пара неуклюжих довоенных ЗИСов-101, несколько подержанных «эмок» (ГАЗовские «фордики»), три-четыре грузовика, еще какая-то рухлядь – и всё.
Во время войны собрать сколько-нибудь достойный парк автомобилей можно только за счет военных трофеев. И как только после Сталинграда немцы покатились вспять, так и на московских улицах стали все чаще появляться невиданные прежде трофейные иномарки.
Сменив цивильный костюм на полевую форму майора, не помню уж каких войск (тогда только-только погоны в армии ввели), и положив в карман подписанное наркомом удостоверение, что он «начальник автотранспорта НКВ», отец вместе с шоферами не раз ездил в прифронтовую полосу и пригонял в Москву «опели», «хорьхи» и прочие «мерседесы», но главное – грузовики, грузовики, распределявшиеся по заводам. (Среди бумаг семейного архива есть копии соответствующих распоряжений начальника тыла Красной армии генерала Хрулева: «…разрешить представителю НКВ тов. Ионину… оказать содействие…».) Какие-то машины были в состоянии вполне приличном и, перебранные и покрашенные, годы служили потом, а какие-то прямо «на поле боя» разбирались на запчасти.
В первый раз за трофеями отец с бригадой поехал в феврале 43-го, сразу после Сталинграда. Командировка была в расположение армии легендарного генерала Чуйкова (знакомство с которым и недолгое общение, как выяснилось через много лет, запомнились и генералу)[1]. Но особенно, конечно, обильными автомобильные трофеи сделались, когда фронт ушел на территории европейских государств – и отец пригонял машины и из Венгрии, и из Румынии, и откуда-то еще.
Понятно, что успех командировок в прифронтовую полосу во многом зависел от армейского командования и от соответствующих армейских служб. По некоторым обрывкам семейных разговоров, застрявшим в ушах любопытного ребенка, могу предположить, что успех командировок зависел и от объемов привезенного и вместе с различными службами выпитого спирта. Отец был отличным собутыльником: и выпить не дурак, и обладал редким умением внимательно и доброжелательно слушать застольного собеседника, и свежий анекдот мог вспомнить к месту.
Впрочем, не все всегда было так гладко, и вот еще один документ из семейного архива (публикую с некоторыми сокращениями):
«Начальнику тыла 2-го Украинского фронта
генерал-лейтенанту тов. Вострухову
от уполномоченного Наркомата Вооружений
инженера Ионина
На основании … в соответствии…[…] прошу Вас:
Предоставить возможность – дать разрешение бригаде специалистов НКВ, командированных с разрешения СНК для выполнения вышеуказанного распоряжения, отобрать для НКВ с помощью трофейных бригад 90 грузовых, 10 легковых автомашин и 10 тягачей с полей предстоящих действий Второго Украинского фронта.
Возвратить отобранные генералом Ермолаевым три легковые автомашины, доставленные бригадой НКВ из Венгрии на ст. Сибиу для отправки их в Бухарест для ремонта и оформления у генерала Ермолаева.
В связи с тем, что бригада в количестве 10 человек бездействует и распоряжение СНК не выполняется, Ваше распоряжение прошу не задерживать.
Уполномоченный Наркомата Вооружения
Подпись /Ионин/»
Не знаю, как закончился конфликт с генералом Ермолаевым, но колонна трофейных машин тогда благополучно прибыла в Москву…
И я не знаю подробностей этих командировок в действующую армию, но среди правительственных наград отца есть орден Красной Звезды, которым награждали «за мужество и отвагу, проявленные при исполнении воинского или служебного долга, в условиях, сопряженных с риском для жизни».
Заботливый семьянин, отец никогда не забывал и о домашних нуждах. Сколько помнится, сразу по окончании войны у него была еще командировка, и тогда в кузове одного из грузовиков, словно вестник того, что война закончилась, прибыло чудо чудное – купленный где-то в Чехословакии большой, хоть и потертый и несколько побитый в дороге, но все равно ослепительно-белый бытовой холодильник. Как уважаемый член семьи он занял место в самом центре нашей квартиры, в коридоре.
Наша квартира была на пятом этаже. Довольно большой квадратный коридор служил одновременно и прихожей, и гостиной. Во время войны свет часто гас, батареи отопления были холодными, и мой предприимчивый отец сложил (не сам, печник сложил) в коридоре небольшую печь-голландку, и жестяная труба была выведена в форточку кухни. Не помню, чем топили, но хорошо помню, как зимними вечерами мы с мамой, кутаясь во что попало, бывало, проводили время у открытой дверцы горящей печи. И я, тогда едва научившись читать, читал и перечитывал при печном свете, лежа на полу, единственную книгу, приехавшую со мной из эвакуации, – «Что я видел» Бориса Житкова. Через два года на месте разобранной печи как раз и встал «трофейный» холодильник (думаю, один из первых в Москве).
Маму война застала после первого курса мединститута, и она так и не смогла потом доучиться и стать врачом. То эвакуация, то мои постоянные детские болезни уже в Москве: едва пошел в первый класс, как тут же подхватил коклюш, следом сразу корь, еще что-то. Но мало этого. В те годы я был как-то плотно, я бы сказал, даже болезненно привязан к матери. Я до сих пор очень хорошо помню свой ужас и свои детские истерики в те вечера, когда родители собирались идти куда-то вечером – в театр или в гости – и мне предстояло остаться с домработницей Фросей, нанятой специально для того, чтобы мама могла окончить хотя бы фельдшерские курсы.
Впрочем, такие семейные «выходы в люди» бывали нечасто. Отец, как это установилось в те военные и послевоенные годы, не то чтобы работал, но пребывал на работе «по сталинскому расписанию», то есть до поздней ночи. Когда он приезжал домой, я не знаю: меня задолго до того мама или Фрося отправляли спать. Утром, когда мама собирала меня в школу, он обычно еще спал, и мы все старались не шуметь. Так что виделись мы только в выходные.
В стране жесточайшего квартирного дефицита, в эпоху тесных коммуналок и перенаселенных общежитий у нашей семьи было вполне достойное жилище. У меня была своя маленькая комната, метров, должно быть, семь или восемь, – в ней и прошло всё мое московское детство. (В 1951 году, я уже был юноша-девятиклассник, когда отец, опасаясь ареста, поменял квартиру… впрочем, об этом чуть позже.)
А еще в квартире были две комнаты побольше, метров по шестнадцать-семнадцать, – столовая и спальня… Нигде и никогда после за всю мою долгую жизнь не видел я комнат, где стены были расписаны столь вдохновенно и любовно. Я раньше думал, что это роспись чистыми масляными красками, но нет, теперь я понимаю, что масло вряд ли легло бы так гладко и ровно, – то была смесь, энкаустик на холсте (кусочек холста торчал из небольшой дыры возле электрической розетки).
Принцип росписи в обеих комнатах соблюдался один и тот же: во всю площадь каждой стены – а потолки высокие, метра три – были мастерски написаны огромные круговые цветочные орнаменты – на каждой стене свой. Причем одна комната красная, другая голубая… Мало того, в каждой комнате на потолках по углам была цветочная роспись, уже обычной краской (гуашью?) посуху. Словом, не комнаты, а прямо-таки две расписные шкатулки, какие дарят любимым женщинам, чтобы им было куда положить снятые с себя драгоценности.
Кто жил здесь до нас? Кто заботливо устраивал свое «семейное гнездышко»? Кто, когда и для кого так любовно расписал эти стены? Долгие годы собирался здесь прожить? Ведомственный дом этот был построен и заселен в середине тридцатых. И тут же годы тридцать седьмой и тридцать восьмой… И уже перед самой войной в наркомате прошла очередная «чистка»: нарком был арестован, а с ним сколько еще народу? И наконец война: «вставай, страна огромная…»
Мы немало лет прожили в расписных стенах, принимали их как данность, и не помню, чтобы мама или отец задались вопросом: кто здесь жил до нас, откуда и для кого эта роскошь? Чьи мечты рухнули? Чья судьба? Годы спустя, уже взрослым, я как-то спросил об этом отца, но он только отмахнулся: «Что ты! Кто стал бы спрашивать? Вдруг на такое напорешься… Время такое, дали квартиру – живи и не озирайся».
Мы в этой квартире прожили до 1951 года. В том году в октябре был арестован хороший знакомый отца (еще со времени ленинградской молодости) известный писатель и бывший начальник следственного отдела союзной прокуратуры Лев Шейнин (его «Записки следователя», кажется, и до сих пор переиздаются). Ходил слух, что арестованному вменяют среди прочего организацию антисоветской группы еврейских националистов. Отец не то чтобы близко дружил с Шейниным, но время от времени они виделись, отец, бывало, навещал его (иногда и меня брал с собой) на даче в Серебряном Бору… И теперь кто мог знать, какие методы дознания применят лубянские умельцы к бывшему коллеге (тоже, кстати, ой-ой какому умельцу) и какие фамилии назовет он при таком расстрельном обвинении? (Тем более что сам он в кругу друзей прежде говаривал, что панически боится и точно не выдержит допросов «с пристрастием».) Да пусть сам и не назовет никого, но откроют его записную книжку и пойдут по алфавиту… Словом, отец небезосновательно ждал, когда там дойдут до буквы «и», ждал ареста.
Между тем дом на Пироговке, где мы жили, был ведомственный, то есть по правилам того времени квартиры в нем предоставлялись только служащим министерства (бывшего наркомата) и только на время работы в министерстве. Если отца посадят, нас с мамой из расписных стен тут же выгонят, и останемся мы на улице… И вот, страхуясь, мой заботливый и предприимчивый отец каким-то образом вернул нашу квартиру-шкатулку министерству, а нам взамен были предоставлены две большие комнаты (20 и 40 метров) в огромной квартире на улице Герцена (теперь Б. Никитская), дом 24. Говорили, что эту необъятную квартиру некогда предназначали самому министру Устинову, но почему-то она ему не подошла.
В трех других комнатах квартиры жила семья начальника главка все того же «нашего» министерства: муж, жена, две дочери-школьницы и хлопотливая старушка, не помню уж, чья мать. Люди тихие, интеллигентные, за годы нашего соседства никогда никаких размолвок у нас не произошло. Словом, вполне достойные соседи, достойное жилье. Но главное достоинство состояло в том, что по своему юридическому статусу квартира не ведомственная, а жэковская, как теперь сказали бы, муниципальная, и выселить нас отсюда при увольнении отца из министерства (или при аресте) уже не могли… Впрочем, Льва Шейнина так и не судили и, два года с лишним продержав во внутренней тюрьме на Лубянке, в конце концов освободили. Сталин умер, и искать (или «создавать») несуществующую группу еврейских националистов прекратили.
А мы стали жить в самом центре Москвы, окнами на краснокирпичный Театр им. Маяковского, в ста метрах от Консерватории. И от Кремля так близко, что летом в случавшуюся иногда юношескую бессонницу я при распахнутых настежь окнах отчетливо слышал бой курантов: пятнадцать минут без сна… и еще пятнадцать… и еще… а вот и первый троллейбус, и его дуги шумно скользят по проводам там внизу, в каких-нибудь десяти метрах от моей постели, и засыпаешь как раз тогда, когда пора вставать и в институт собираться.
Отец жил среди людей, и, сколько я себя помню, к нему всегда кто-нибудь обращался за помощью, и он должен был решать чьи-то проблемы, устраивать чьи-то судьбы, кому-то давать мудрые советы и даже спасать кого-то («Миша Ионин многое может…»). Мне кажется, ему нравилось чувствовать себя таким бытовым цадиком, раздаривающим благо. Прежде всего, конечно, одаривал близких родственников, меня, маму. Маминому отцу, моему деду (к слову, «старому большевику» по советскому статусу), он помог после эвакуации занять должность директора наркоматовского «подсобного хозяйства» (маленький совхоз) в Поречье близ Звенигорода и получить комнату в Москве в соседнем с нами доме. Маминой младшей сестре нашел какую-то работу, позволявшую ей одновременно учиться в юридическом институте… Маминому родственнику, вернувшемуся с фронта без руки, помог обустроиться, найти работу… Но и дальние знакомые и даже вовсе не знакомые люди к нему тоже обращались, и он старался помочь.
В моей комнате висела небольшая цветная литография – копия с картины, изображавшей Пушкина, читающего «Послание в Сибирь» Марии Волконской. Я хорошо помню, что автор-художница (вот прямо вижу: несколько взволнованная молодая женщина) приходила к нам домой еще на Пироговку и со словами благодарности подарила отцу эту литографию. Отец никак не пушкинист и не историк. А дело, как мне помнится, состояло в том, что муж художницы, служа в каком-то советском учреждении и будучи не вполне трезв, где-то утерял документы с грифом «Секретно». И хотя, как утверждалось, документы были «пустые и незначительные бумажки», мужу, по строгости того времени, грозил немалый лагерный срок… Не знаю, чем и как отец помог: знакомого адвоката посоветовал? с Шейниным познакомил? с его заместителем в прокуратуре Матвеем Альтшуллером, с которым тоже был дружен? Так или иначе, несчастный растеряха, видимо, на Колыму не поехал, а я смолоду знаю, как выглядели и Пушкин, и Волконская[2].
А вот своему двоюродному брату Яше Цыпкину, хоть тот и специально приехал в Москву в надежде на помощь, отец помочь никак не смог. Еще в конце войны сразу после освобождения Крыма Яшу исключили из партии с формулировкой (грамматика оригинала): «очутившись на временно оккупированной территории не проявил должной борьбы с немецкими оккупантами этим самым проявил трусость и не оправдал доверие партии». Это ладно, что всего только из партии исключили, с такой формулировкой вполне могли и под суд отдать и расстрелять.
А дело было так. До войны тридцатилетнего Яшу из флотских политработников выдвинули в председатели горисполкома Евпатории. Осенью 41-го Крым был оккупирован немцами. В январе 1942-го в Севастополе Яшу включили в состав заведомо гибельного Евпаторийского десанта (почти полностью уничтожен в первый же день – 800 человек). После разгрома десанта вместе с бывшим секретарем соседнего сельского райкома партии, назову его П., Яша остался в городе «для подпольной работы». Те 40 человек, что остались живы после разгрома десанта и, разбившись на группы, попытались пробраться, пробиться к своим, все погибли. Яша и П. два с половиной года безвыходно просидели в квартире у одной женщины. Никакого «подполья» не организовали. Да, видимо, мужикам и носа высунуть из дома было невозможно, особенно Яше – двухметрового гиганта хорошо знали в городе – что там организуешь? Хозяйка квартиры и П., как бы это помягче сказать, быстро и хорошо сдружились. Оба ярые антисемиты. Цыпкина (опять-таки, мягко говоря) третировали: «Ты такой ехидный жид, как немец рисует на плакатах, правдиво он вас критикует, стреляет он вас, немец, так и надо… Если ты будешь мешать мне, вынужден поступить так, как поступил товарищ Сталин, убирая с дороги тех, кто ему мешал» (соседка за стеной всё слышала). Поступить «как товарищ Сталин» П. не успел. Или вообще в последний момент решил, что Яша может быть ему полезен. Когда Евпаторию освободили, этот П. придумал развесистую легенду о «героическом подполье», которым он будто бы руководил. Предложил Яше: «Подтвердишь, включу в группу». Яша лгать отказался, его, оклеветанного («мешал, саботировал»), исключили из партии.
Понятно, что мой отец, никакого отношения к партийным структурам не имевший, помочь Яше ничем не мог. Между тем советская пропаганда того времени испытывала острую «потребность в героях» – реальных и выдуманных, всё едино: и ложь этого П. тут же подхватили, хорошо «раскрутили», растиражировали, дополнили новыми деталями… И вот уже тельняшка, некогда обтягивавшая героическую грудь П., экспонируется в местном музее, а с Яшиной правдой что делать?
Однако времена меняются, и, хотя в тот раз Яша уехал ни с чем, поездка, как позже выяснилось, во многом определила его дальнейшую жизнь… Впрочем, к его судьбе я, пожалуй, вернусь позже. Здесь же скажу только, что для меня, для моего миропонимания то первое его появление у нас в доме оказалось чрезвычайно важно. Я не очень понимал, в чем там дело с десантом и подпольем, но в мой детский мир Яша явился не сам по себе, но как некий «связник» из прошлого – из детства моего отца. Может быть, в каком-то смысле, как двойник отца, из их общего прошлого.
Знаю, почему это произошло. Яша еще только должен был приехать, а я уже слышал из разговоров взрослых, кого мы ждем: племянника моей бабушки – Амалии Марковны, сына ее сестры. Отец говорил, что помнит Яшу с детства («ну вот таким пацаном, как наш Левка сейчас»), но с тех пор никогда больше его не видел. «Я так и жду Яшку-мальчика», – смеясь, сказал он. И как ни странно, явление огромного мужика с тихим-тихим голосом, с несколько перекошенным лицом (парез, следствие перенесенного тогда, в оккупации, инсульта) вовсе не заслонило в моем сознании образ мальчика из папиного детства (кстати, и до сих пор так).
В те далекие-далекие годы Ионины и, видимо, их многочисленные родственники (Цыпкины в том числе) жили в Крыму. Когда через год после Яшиного визита к нам я оказался уже его гостем в Симферополе (и об этом позже), он указал мне на небольшой двухэтажный дом: «Дом Иониных. Здесь твой отец жил в детстве». Мне, девятилетнему «зажатому», стеснительному мальчику, не пришло в голову расспрашивать. Жил и жил. Так молча и проехали мимо, да тут же все и забылось… и только через много лет вспомнилось. Дом Иониных – в каком смысле? И где тот дом? Но спросить-то было уже не у кого.
Когда мой дед Борис Николаевич умер, мне было всего два годика. Жили мы тогда в Ленинграде на Таврической улице. И вот мое самое раннее воспоминание в жизни: наша домработница (мама как-то вспоминала: «скуластенькая чухоночка», – я и сам помню ее, не визуально, а в каких-то невнятных (сладких) ощущениях… но помню!) – так вот эта домработница на руках вынесла меня на балкон, и я увидел внизу машину, а в кузове на скамейках сидели люди. Я всю свою жизнь потом помнил и тот день, и балкон, и людей внизу в кузове и всегда знал, что это были похороны деда: там же в кузове, видимо, и гроб стоял, но в моем детском восприятии – да еще при взгляде с высокого третьего этажа вниз – он никак не отметился.
Все мои знания о дедушке Борисе Николаевиче – это лишь осколки, «накопанные» уже теперь, при работе над этой повестью (рассказывать, где и как «копал», во что вглядывался, что с чем сопоставлял, не стану: долго и скучно)[3]. Не помню, чтобы его дети – мой отец, его сестра и братья – рассказывали что-нибудь о жизни родителей. Отец в автобиографиях, два черновика которых сохранились в семейных бумагах (автобиография – обязательный документ в «личном деле» советских времен), описывал Б. Н. одним словом: «служащий». И не только я, но и мои двоюродные сестры и брат мало что знали о дореволюционном прошлом семьи. Сдержанность взрослых легко объяснить: в те поры детям «знать лишнего» не полагалось… Однако что же там было «лишнего»?
Борис Николаевич (Берко Нахимович) Ионин родился в 1868-м или 1869 году в Рославле и в начале прошлого века обосновался с семьей в Петербурге. В какой точно год, сказать не могу, но в 1905 году в петербургской синагоге сделана запись о рождении сына в этой семье. Нет, все-таки кое-какие сведения (или легенды) в семейных преданиях озвучивались. Я, например, не раз слышал, что Ионины поселились в Петербурге, «спасаясь от погромов». Может быть. Но ведь в те времена в России существовала «черта оседлости» и совсем не любые еврейские семьи, спасаясь от погромов, могли переехать в столицу. А «рославльский мещанин» Ионин не только переехал, но и вскоре купил здесь если не дом (возможно, но не подтверждено), то, по крайней мере, этаж (подтверждено наверняка) – две огромные квартиры на третьем этаже красивого большого дома в пяти минутах от Таврического сада (и теперь, красавец, стоит на месте; в войну в него попала бомба, но давно уж восстановлен). То есть дед был человеком состоятельным. А для богатого еврея и через «черту оседлости» переступить было, видимо, не так уж трудно.
Дед был крупным дельцом в табачном бизнесе – в этом нет никакого сомнения: у него были свои табачные склады в Симферополе (а возможно, и свой дом – тот, на который мне указывал Яша). В семейных преданиях какие-то косвенные свидетельства все же иногда проскальзывали. Например, от дочери Б. Н., моей тетки Берты я однажды услышал о ее первом замужестве: «В Крыму мне было шестнадцать, и Гриша был управляющим у нашего папы». Григорий Диккер – известный специалист в технологии складирования и транспортировки табака и табачных изделий (погуглив, и сегодня найдете его имя, его книги).
Да и у моего отца в одном из черновиков автобиографии сказано о Б. Н.: «до революции работал в табачном складе». Ну да, но склад-то, видимо, был его собственностью, частью его бизнеса, настолько обширного, что требовался специальный управляющий. (Кстати сказать, табачный склад упоминается отцом только однажды, и я не уверен, что в окончательном чистовом варианте автобиографии это упоминание сохранилось. По крайней мере, в другом, более позднем варианте автобиографии никакого склада уже нет, Б. Н. просто «служащий», и о себе отец всегда и всюду пишет «из семьи служащего».)
Нам сегодня трудно понять, что такое табачный рынок в конце XIX – начале XX века. Не сразу сообразишь, какой бы аналог назвать в сегодняшней жизни… ну разве что нынешние рынки энергоносителей или телекоммуникаций, да и они, пожалуй, меньшего размаха. Где-то я прочитал: в Петербурге в начале прошлого века ежегодно распродавалось один миллиард 853 миллиона 146 тысяч штук папирос и сигар на сумму девятнадцать миллионов тогдашних рублей (почти полтриллиона на нынешние деньги). Согласитесь, если уж ты в этом бизнесе, то на рынке такого размаха разве что ленивый или вовсе уж не способный не сумеет «сделать хорошие деньги».
Крым между тем был крупнейшим производителем и поставщиком табака. Мне было бы нетрудно показать здесь, как рославльские и почепские (бабушка Амалия родилась в Почепе) мещане Ионины и их родственники (Цыпкины, Берлины, Хайкины), и на родине занятые в табачном бизнесе, в конце концов оказались в Симферополе, но делать этого не стану: для нас это не так важно, да и уведет далеко в сторону.
Ионины в годы перед революцией жили, видимо, на два дома – в Петербурге и в Крыму. Другое название Крыма – Таврида, и, может, случайно, а может, в силу романтического настроя души питерские квартиры были куплены Иониными именно на Таврической улице, рядом с Таврическим садом… В Симферополе отец, по его словам, зимой ходил в первые классы реального училища. Лето проводили у моря, в Евпатории… Видимо, и Цыпкины жили где-то по соседству. Яша был на пять лет моложе отца и дружил с его младшим братом и моим тезкой Левой.
После революции и гражданской войны все эти еврейские пацаны разбрелись кто куда. В автобиографии отец писал: «С 1920 года (в 14 лет. –
Младшего брата отца звали Левой. Но я ведь тоже ношу это имя, а мог бы и по фамилии быть Иониным. При рождении (в 1936 году в Ленинграде) я был записан по маминой фамилии Тимофеевым: брак родителей не был тогда еще формально зарегистрирован. Мама как-то объяснила мне со смехом, но немного смущаясь, словно была в чем-то виновата: мол, в те годы регистрировать браки было не модно. Видимо, тогда не пригасло еще «революционное отрицание лживой буржуазной морали». Многие фактически жили как муж и жена, под одной крышей: совместное хозяйство, дети и всё такое… но так, без формальностей, так сказать, на взаимном доверии. Но в конце концов власти «навели порядок»: с июля 1944 года действительным стал признаваться только официально зарегистрированный в ЗАГСе брак и признание отцовства без официальной регистрации с этого момента было невозможно. Так или иначе, но сразу после войны мои родители брак зарегистрировали, «расписались». Мама стала Иониной. Я перешел тогда в третий класс, и мне фамилию решили не менять, даже и не сказали мне ничего, как жили, так и живем. Только много позже мама объясняла: «Оставили тебя Тимофеевым, чтобы в школе не создавать лишней путаницы». А мне-то что: Тимофеев – и Тимофеев. Даже хорошо: от моей фамилии никаких прозвищ нельзя образовать… Но вообще, так-то разобраться, какая там могла быть путаница?
Думаю, моему мудрому и чуткому отцу, только-только проехавшему по странам, пережившим ужас холокоста, интуиция подсказывала реальную возможность государственного антисемитизма и дома, на родине. От Сталина можно было ожидать чего угодно. Михоэлс был убит позже, в январе 1948 года, и тогда это убийство действительно стало кровавым знаком начала широкой кампании антисемитизма, которая официально называлась «борьбой с космополитами», во всех сферах общественной жизни. Но и задолго до этого ходили слухи о возможной депортации евреев в Сибирь. Депортация некоторых малых народов (чеченцы, ингуши, месхи, крымские татары), уже к тому времени состоявшаяся, показывала, как это запросто возможно.
В автобиографиях отец писал коротко: родился 21 октября 1905 г. – и всё. Между тем в метрической книге Санкт-Петербургской синагоги запись более развернутая: «Родился: Ионин Михаил (Мендель) Борисович (Беркович), мать: Ионина (Берлин) Амалия (Малка) Марковна (Нахимовна). Родился 21.10, обрезан 28.10.1905, обрезание совершил Исаак Данциг, слонимский мещанин (один из постоянных моэлей. – Л. Т.)». Я уже говорил об интонационной и лексической ценности скупого языка документов. Сама лексика этого документа свидетельствует: человек родился вовсе не в том мире, в каком ему предстояло прожить жизнь.
В паспорте национальность отца была, конечно, указана, и, хотя он не говорил ни на идиш, ни на иврите, он всегда очень четко понимал себя евреем и потому никогда не чувствовал себя в безопасности. Думаю, он и с мамой расписался, чтобы она как супруга и наследница была бы в полном праве. Ну хотя бы вправе распоряжаться собственностью – так, на всякий случай, мало ли что. Про меня же, поди, решили, что лучше мне носить безукоризненно русскую фамилию. Что довольно наивно, поскольку Ионины – фамилия тоже вполне русская: в российской истории немало Иониных без каких бы то ни было еврейских предков – и ученые, и дипломаты, и т. д. А случись что, Тимофеев все равно сын еврея Ионина – и разные фамилии не спасут (об этом еще и здесь будет).
Впрочем, у родителей, возможно, был другой ход мысли, с антисемитизмом напрямую не связанный: меня оставили Тимофеевым потому, что кто-то из них или они оба суеверно опасались, как бы Лева Ионин номер два не повторил судьбу первого.
Младший из братьев Иониных был любимцем семьи. Всего у бабушки Амалии было пятеро детей: старший – Наум, потом Берта, потом Миша и Веня. И наконец, Лева – как говорили, самый красивый, самый умный, самый талантливый. Он погиб совсем молодым в начале тридцатых. По семейному преданию, во время отдыха в Батуми его отметила своим вниманием некая своевольная местная красавица. А к ней, как оказалось, давно неравнодушен был «хозяин» всего черноморского побережья, друг Сталина и Берии, известный Нестор Лакоба. Бурный роман местной женщины и приезжего молодого еврея «хозяину», понятно, не понравился. И однажды рано утром в номер на третьем или четвертом этаже гостиницы, где после романтической ночи отсыпался счастливый любовник, тихо вошли несколько чекистов, взяли его за руки и за ноги и выбросили вниз с балкона…
Нет, бесплотное слово «предание» здесь неуместно. Грубая, вполне реальная, кровавая быль – вот что это такое: все произошло в присутствии Миши, моего будущего отца. Он крепко спал, и это, видимо, спасло ему жизнь. Когда он проснулся, чекисты были уже в дверях и тут же, не обернувшись на него, ушли, тихо прикрыв за собой дверь. Спросонья плохо понимая, что происходит, он позвал Леву… но Левы уже не было. «Пьяный упал с балкона». И отец потом всю жизнь писал в автобиографиях: младший брат погиб от несчастного случая. А что еще он мог писать?
Для всей семьи Левина гибель была страшным горем. От Амалии Марковны сначала всё скрыли: муж и дети говорили, что Лева, который открыто выражал свою нелюбовь к большевистским порядкам, успешно бежал через границу в Турцию и дальше в Америку. «И хорошо, а то бы его здесь посадили». И бабушка верила. Но только до тех пор, пока Берта, родив сына, не назвала его Левой (евреи ашкенази не дают новорожденным имена близких родственников, если те еще живы). И когда через два года я родился, никто не раздумывал над именем – оно само собой разумелось.
Теперь, когда я пишу эти заметки, я очень хорошо вижу, что совсем не все знаю об отце, не все стороны его жизни были мне открыты. Вот хотя бы гибель его младшего брата – я всегда знал о ней в самых общих чертах: погиб во время отдыха на юге. Где, как, что – никто никогда не говорил. В подробностях эту историю поведала мне мама только уже после смерти отца. И еще позже все подтвердил Наум, которого я навестил в Питере в начале восьмидесятых (от него я и услышал фамилию Лакоба). Почему-то о подробностях этой истории говорить было не принято. И никогда ни от кого я не слышал, где и как Лева похоронен. Притом что могилы всех остальных Иониных – вон они, известно где, я в разное время и побывал на каждой. И у меня иногда возникают апокрифические сомнения: может, Лева тогда и впрямь сбежал в Америку? А нас с кузеном назвали его именем так, для прикрытия? Все возможно. Времена, в какие я прожил свою жизнь, всегда были как минимум двусторонними: может, все было так, как об этом помнят и говорят сегодня, но, может, все как раз было совсем-совсем иначе. С какой стороны посмотреть.
В советские времена в автобиографии, написанной для «личного дела», следовало коротко упомянуть всех ближних родственников. О своем старшем брате отец писал: «Брат Ионин Наум Борисович 1900 г. р. работает коммерческим директором, в какой организации не знаю. В 1938 году был арестован, провел в заключении 6 месяцев и был освобожден без суда».
Чтобы при написании автобиографии не попасть впросак, видимо, надо было придерживаться некоторых законов жанра: писать, конечно, ничего не утаивая… но и сообщая как можно меньше подробностей – чтобы не возникало лишних вопросов. Написать о близком родственнике, мол, не знаю, чем занимается, было бы подозрительно. У Первого отдела могли возникнуть вопросы: что там такое за этим вашим незнанием? Может, что-нибудь скрываете? Пришлось бы специально объясняться. А вот не знать, в каком учреждении работает брат… да мало ли, живем в разных городах, у каждого своя семья, свои заботы, видимся редко, мол, особенно в жизнь брата никогда не вникал. Не то чтобы место работы Наума было тайной (насколько я помню, он много лет и до самой пенсии работал в ДЛТ – крупнейшем питерском универмаге той поры, и отец, конечно, знал это), а все-таки лучше ничего конкретно не указывать. Чтобы не возникало какого-то специального интереса, чтобы не было адреса для каких-нибудь запросов «по линии Первого отдела». То же самое и с арестом Наума в 1938 году. Совсем не упомянуть – опасно, мало ли что им известно: скажут, почему утаил? А так, арестовали, выпустили без суда… что еще?.. ничего не знаю.
Заметим, что в справочниках «Весь Петроград – 1924» и «Весь Ленинград – 1925» Наум Ионин указан как «торговец», имевший свою торговую точку на Сенном рынке. Надо было об этом где-нибудь упоминать? Ой, да где он этот «Весь Петроград-Ленинград», кто помнил его в пятидесятые годы – было, не было? И никто, конечно, не помнил, что Наум провел несколько месяцев в тюрьме еще и в конце 20-х годов, в кампанию, оставшуюся в народной памяти как «золотуха». Тогда, свернув НЭП и оказавшись на грани финансового банкротства, советские власти принялись «трясти» вчерашних предпринимателей-нэпманов: сотрудники ОГПУ врывались в квартиры, обыскивали, переворачивали все вверх дном, изымали все наличные ценности (золотые, серебряные изделия и украшения, камни, валюту и т. д.), а хозяина уводили с собой и держали в тюрьме, пока родственники или друзья не приносили выкуп в сумме, соответствовавшей представлению чекистов о богатстве предпринимателя. У наиболее состоятельных конфисковывали вообще всё, а самих отправляли на Соловки, иных расстреливали. Наума все же выпустили: был ли уплачен выкуп или он доказал, что взять нечего, – не знаю… Так или иначе, но о том его аресте даже и в семейных преданиях упоминать было не принято: само слово «нэпман» было смертельно опасным.
Этот принцип: «минимум информации вовне» был основой личной безопасности советского человека: меньше разговоров о твоем и твоих близких прошлом, о вашей частной жизни – меньше опасность, что в этом прошлом, в этой жизни начнут копаться, задавать вопросы, до чего так охоч был тот самый Первый отдел и его многочисленные осведомители (вопрос: «А что ты делал до 17-го года?» и теперь еще бытует в русской речи как ироническая идиома).
Но при такой принципиальной сдержанности (если не сказать скрытности) и детям не полагалось знать лишнего и многое оставалось «не для детских ушей». Дети же, вырастая, погружались в собственные заботы, и им уже было не до семейных тайн – даже тогда, когда стареющие предки готовы были ими поделиться. Теряя память о прошлом, люди становились вполне «советскими». Старики умирали, и с ними умирали знания об их жизни, об их времени, умирали и прежние представления о том, «что такое хорошо и что такое плохо». Ионины еще не были вполне советскими, даже мой отец, «номенклатурный совслужащий», в 1946 году посчитавший нужным вступить в партию. Но наше поколение – мы уже совершенно советские люди, безо всяких кавычек. Мы не только «под собою не чуем страны». Мы вообще люди без частной памяти: ее в нашем сознании заместили всеобщие мифы – о революции, о социалистическом строительстве, о Великой Победе и т. д. и т. п.
Много ли мы знаем о частной жизни 1920–1940-х годов? Много ли осталось частных свидетельств, записок, подробных дневников, семейных хроник той поры? Сравните с ХIХ веком… Впрочем, оно и понятно: запишешь в дневник, что думаешь о советской жизни, а дневник рано или поздно окажется на Лубянке – и пойдешь по статье 58-10 (позже – статья 70 УК РСФСР). В лагере я знавал такого бедолагу, севшего на шесть лет всего только за дневниковую запись.
Сам я, к сожалению, никогда не вел дневник: не тот характер, не тот темперамент, не та жизнь прожита. Но работа, какой я занят теперь, как раз очень похожа на чтение фрагментов из ненаписанного дневника, а в нем что ни страница, то упущенное знание или вопрос без ответа. Оказывается, я постыдно мало знаю о частной жизни самого близкого мне человека – отца, совсем-совсем мало знаю о дедах и уж вовсе ничего о родственниках, прадедах, пращурах. И в этом мне некого винить, кроме себя самого. Я ведь и сам всего только персонаж этой саги – нерадивый потомок, упустивший основной массив знаний о предках и пытающийся теперь понять хоть что-то, разглядывая немногие сохранившиеся крупицы. Не то чтобы я был равнодушен и нелюбознателен (хотя отчасти и это тоже), но как-то получалось в моей жизни, что я все время куда-то спешил и всюду опаздывал.
Вот ведь Наум, старший брат отца, в тот мой упомянутый приезд в Питер в начале восьмидесятых, зная, что я пописываю и даже публикуюсь, был готов говорить со мной хоть всю ночь напролет. О, сколько я узнал бы от него хотя бы за два-три часа вечерней беседы и о дореволюционной жизни Иониных, и о молодости моего отца, к тому времени уже покойного… Но нет, я тогда торопился на поезд, в Москве меня ждали какие-то срочные и неотложные дела. Наум что ж – вздохнул и развел руками, и его жена Мариша простодушно огорчилась: «А я думала, вы полночи проговорите, и все приготовила, чтобы постелить тебе потом на диване». «Ты стели, я скоро вернусь», – неуклюже пошутил я.
Может, и вернулся бы, но вскоре случился мой арест, тюрьма, лагерь… И в следующий раз я приехал в Питер только лет через шесть или семь. Ни Наума, ни Мариши в живых уже не было. Его последние годы и смерть стали как бы страшной ассонансной рифмой к судьбе его младшего брата Левы. Прожив шестьдесят лет с лишним в любви и счастье с красавицей женой, Наум в свои немощные восемьдесят шесть оказался при ней сиделкой: после инсульта Маришу разбил паралич. Она умирала, и у него самого не было уже сил ни ухаживать за ней, ни вообще жить. В какой-то день, когда ей стало совсем плохо, он вызвал «неотложку» и вышел на балкон, чтобы показать медикам, куда им идти, и когда машина приехала, он, человек довольно высокий, слишком перегнулся через перила и, видимо, потерял сознание и упал вниз… Впрочем, его дочь, которая вместе с ним ухаживала за матерью, говорила мне потом, что он сильно устал от жизни и хотел умереть. Кто знает, как это было на самом деле… Наум погиб 10 июля, Мариша умерла следом, 23-го.
По семейным преданиям, дело было так… В начале тридцатых годов никак не юный студент Ленинградского автодорожного института (ему уж было под 30) подрабатывал во внеурочное время шофером: развозил по магазинам и сам разгружал молоко в бидонах. Молока (как и всего другого) на всех не хватало, и покупатели, бывало, заранее ждали молочного благодетеля. В полуподвальном магазинчике на улице Чайковского студент-шофер несколько раз заметил в очереди девочку лет шестнадцати, потрясающе красивую, трогательно державшую за руку маленькую сестренку. (Берта Ионина, описывая в разговорах красоту «нашей Валечки», впрочем, уже повзрослевшей, восемнадцатилетней невесты, всегда пользовалась трюизмом: «прохожие оборачивались вслед» – но говорила это так спокойно, так убедительно, что сомнения не оставалось: да, оборачивались.) Через год-полтора «молочный шофер», впрочем, уже за рулем откуда-то взявшегося роскошного легкового автомобиля, нашел повзрослевшую красавицу и пригласил ее в свою машину… Так или иначе, дело сладилось, и, выйдя из той машины, они прожили вместе тридцать семь лет…
Да, все хорошо. Но в этой довольно обычной сентиментальной истории есть одна не вполне ясная деталь, которая в общей логике моего повествования чрезвычайно важна и, видимо, информативно нагружена: откуда взялась машина, в которую мой будущий отец пригласил свою будущую жену? Попробую понять… но, видимо, не вдруг.
Отец умер еще не старым, в 66 лет. После его смерти мама жила одиноко в скромной двушке в Сокольниках, оставшейся им с отцом после семейного размена (нам с женой была выделена прекрасная однокомнатная квартира на Преображенке). В своем последнем жилище отец спал на раскладном диване в проходной комнате. На этом диване он и умер во сне, как умирают праведники или просто уставшие жить старики.
Я навещал маму, конечно, много реже, чем следовало, неуклюже оправдываясь собственными семейными заботами, частыми журналистскими разъездами и прочей дребеденью. Мама была фельдшером и хоть уже получала пенсию, но все равно, как и многие предыдущие годы, ездила на работу в поликлинику на Бронной. Но дома поговорить ей было не с кем, младшая сестра жила в Ленинграде, с невесткой дружба не очень состоялась, сын… но где он этот сын. Понятно, когда я приезжал, маме хотелось поговорить, порасспросить… но и порассказать тоже. Впрочем, если речь заходила о прошлом, рассказывала в основном о жизни своих родичей Тимофеевых – об эвакуации, о моем детстве, о сестре Елене. Об Иониных говорить не любила: мне казалось (да и теперь я так думаю), она чувствовала себя чужой в той семье… На кухне мы пили чай, беседовали и посматривали на включенный телевизор. И вот однажды то ли в новостях, то ли в каком-то зарубежном репортаже показывали свадебный кортеж на ретроавтомобилях. «Ой, – сказала вдруг мама, – вот же автомобиль, в каком твой отец охмурял меня, девочку. Ну точно, точно такой же». Молодожены на другом континенте после венчания в церкви садились в древний, но отлично сохранившийся Buick 32-90 (хорошо знаю этот автомобиль, с него был скопирован советский ЗИС-101, и я что-то когда-то писал об этом). Тогда у мамы я поцокал языком, покачал головой… и мы заговорили о чем-то другом. Но вот теперь, когда наконец у меня дошли руки до бумаг отца, возник вопрос: почему об этом «бьюике» нигде ни единого слова?
Действительно, вот автобиография:
«В 1927 году большее время был безработным и работал на временных работах в автохозяйствах в порядке посылок биржи труда г. Ленинграда.
В 1928 году поступил на работу в Госремпром в г. Ленинграде шофером, где проработал до 1930 года, и уволился в связи с переходом на последний курс рабфака с отрывом от производства.
В 1930 году окончил рабфак и был зачислен в Ленинградский автодорожный институт, где проучился до 1933 года с отрывом от производства.
В 1933 году был послан институтом на практику в автобазу НКВД Л. О., где после практики мне предложили остаться работать, что я и сделал, т. е. остался работать в автобазе НКВД в г. Ленинграде, а учиться был переведен на вечерний факультет без отрыва от производства».
Так писалось в автобиографии. Где тут может быть «бьюик»?
Добрачная часть романа моих будущих родителей приходится на 1934 год. Об этом есть свидетельство маминой младшей сестры, оставившей свои очень интересные и важные воспоминания: «…Он уже работал, тоже совмещая с учебой, шофером. Возил какого-то начальника в Большой дом, в НКВД. И опять эту девочку видел на улице Чайковского. И уже из машины с ней заговорил… А эта девочка очень любила машины. И он, по-моему, брал у своего начальника какую-то [роскошную] марку машины. И она была окончательно покорена этой машиной. И очень скоро, в самом начале 18 лет, объявила родителям, что выходит замуж».
Очень мило. Но из всей этой информации самое важное, пожалуй, вот что: «Возил какого-то начальника в Большой дом, в НКВД». Какого начальника? Что, в НКВД было много роскошных «бьюиков»? Почему обо всем этом в бумагах нигде ни единого слова? Да и изустно ни у отца, ни в семейных преданиях эта тема никогда не возникала (воспоминания Елены записаны незадолго до ее смерти в конце 90-х).
С большой долей вероятности можно утверждать, что во время институтской практики отец «возил в Большой дом» не кого-нибудь, а самого Филиппа Медведя, начальника ленинградского НКВД. Долгие годы упоминать это имя было опасно. После того как в декабре 1934 года был убит Киров, Медведя отстранили от должности и арестовали, обвинив в халатности. А в 1937 году его и вовсе расстреляли, уже по какому-то совсем другому, должно быть надуманному – как в те годы обычно водилось, – обвинению. Я понимаю отца: скажешь, что работал под началом такого человека, и потом иди доказывай, что был всего только студентом-практикантом, что шоферов было мало и ты иногда должен был садиться за руль… ну и временами катал любимую девушку на служебном «бьюике». Ладно, тогда не взяли, не привлекли, не упекли – а очень даже могли бы! – и на том спасибо.
Я понял, что именно прошло совсем рядом с судьбой отца, когда уже теперь прочитал: «Медведь Ф. Д. активно участвовал в проведении кампаний раскулачивания, преследования “политических противников”. В Ленинграде руководил арестами и высылками сторонников левой оппозиции, репрессиями против “представителей эксплуататорских классов”. Пользовался поддержкой ленинградского руководителя, члена Политбюро и секретаря ЦК ВКП(б) С. М. Кирова. Как вспоминал Н. С. Хрущев, “он был, как говорят, ближайшим другом Кирова. Они вместе ходили на охоту, дружили семьями”. По воспоминаниям современников, был симпатичным человеком и жизнелюбом, устраивал приемы, на которых пел специально выписанный из Москвы Леонид Утесов. При Медведе в Ленинграде был построен знаменитый Большой дом – здание управления НКВД на Литейном проспекте. Филипп Медведь руководил деятельностью по внесудебному осуждению арестованных, при проведении паспортизации населения по личному указанию Кирова организовал массовую высылку из Ленинграда в Сибирь десятков тысяч “лиц непролетарского происхождения”»[4]. Вот такой вот медведь-людоед.
Я задавался вопросом: а зачем вообще отец пошел в эту систему, как оказался под этой аббревиатурой НКВД? Автомобили как профессию он выбрал смолоду: я видел в его правах водительский стаж – с 1924 года. В двадцатых он не раз работал шофером. Но вот человек хочет совершенствоваться в своем деле, получить высшее образование и поступает… куда? Передо мной сохранившийся в семейном архиве массивный, килограмма на два, картонный альбом с серебряным тиснением на толстом переплете: «ЦУДОРТРАНС НКВД СССР. Ленинградский Автомобильно-дорожный институт им. В. В. Куйбышева. VII выпуск инженеров-механиков автомобильного транспорта. 1931–1935 гг.». Фото отца на пятой странице. Вот и вся разгадка: в те годы подготовка кадров для отрасли (как и строительство и эксплуатация автодорог) была под контролем НКВД. А уж куда студента на практику пошлют, вряд ли он сам выбирал и вряд ли мог отказаться: шоферский-то стаж вот он, в бумагах – давай садись за руль.
Институт отец окончил в 1935 году. В 1937-м он уже начальник авторемонтной мастерской отдела связи АХУ НКВД Ленинградской области. Пошла карьера? Но нет, быстро, словно торопится, он расстается с этой системой и переходит работать на оружейный завод, где для инженера-автомеханика возможности карьерного роста весьма сомнительны. Почему он так поступил? Может, потому что это были годы ежовщины – 1937/38? Работая в структуре НКВД, он что-то почувствовал, что-то понял, чего-то испугался? Отец никогда не говорил со мной о тех временах, даже когда я повзрослел. В начале марта 1956 года он принес с партсобрания еще не публиковавшийся антисталинский доклад Хрущева: «Прочитай». Я прочитал: «Здорово! И что?» – «Да ничего, – сказал он. – Все совсем рядом прошелестело». И больше к этой теме никогда не возвращался.
Только теперь, вглядываясь в те времена, я понимаю, на какое же страшное двадцатилетие пришлись молодые годы моего отца и его ровесников – с 1917-го по 1937-й. Старая жизнь умирала – в прямом смысле этого слова: Ионин-старший, мой дед (1868 г. р.), предприниматель, коммерсант, умирал от рака желудка за стеной… нет, даже не за стеной, а за тонкой не до потолка перегородкой, с другой стороны которой стояла моя детская кроватка (пишу в мае 2020 года, мне 83). Перегородка делила на три части ту единственную комнату, которая после всех экспроприаций и «уплотнений» осталась бывшим владельцам всего этажа…
Старая жизнь умирала, правила новой жизни не вполне еще проступали за всеми этими «кампаниями раскулачивания», репрессиями против «представителей эксплуататорских классов», высылкой лиц «непролетарского происхождения» и, наконец, развернувшимся после 1934 года Большим террором, где уже даже и «классовый характер» слабо декларировался. Молодому человеку (если он достаточно умен, чтобы не быть комсомольским активистом) где искать свое место в этой колеблющейся, как марево, новой реальности?
Но молодость есть молодость. Любили, женились, собирались компаниями, спорили, выпивали, читали друг другу стихи и прозу, играли в карты, пели «под Вертинского»… Центром молодежной жизни того круга, к которому принадлежал отец, был гостеприимный дом его сестры Берты Иониной-Поляковой. У меня нет прямых свидетельств о жизни молодых Иониных в двадцатых годах, об их пристрастиях и препровождении времени, о некоем литературном (и не только) салоне, каким, по преданиям, была квартира Поляковых и где побывали многие молодые и не очень молодые литераторы того времени. Не осталось ни документов, ни воспоминаний. Но по каким-то во времени рассеянным репликам отца и мамы, братьев отца, самой Берты в моем сознании присутствует твердое убеждение, что многое в их жизни выросло из того времени и из той квартиры. Некоторые знакомства отца просто невозможно объяснить иначе. Ну вот, например, начавшееся в те годы многолетнее приятельство с замечательным писателем Иосифом Леонидовичем Прутом (отец называл его просто «Онька») – человеком фантастической судьбы и эталонной порядочности: он был одним из немногих, кто публично выступил в защиту Осипа Мандельштама после его первого ареста (в последний раз я видел И. Л. Прута на похоронах отца: он пришел, чтобы просто молча обнять меня). Или вот тоже оттуда Лева Шейнин – талант, негодяй, в тридцатые годы участвовавший в «разоблачении врагов народа» всеми принятыми тогда методами, страдалец, дважды арестованный и проведший годы в тюрьме и лагере, триумфатор юридической и литературной карьеры, бражник и бабник (отец, кстати навещал его дачу и без меня, и, по маминым горьким рассказам, приезжал оттуда «хорош»). Эти двое, конечно, «молодежь» из Бертиной квартиры. Какое все-таки взбаламученное время было, с неопределенными, разнонаправленными, взаимно пересекающимися судьбами и представлениями о добре и зле… Но квартира Поляковых много значила не только в судьбе отца, но и в моей жизни, а потому о ней немного подробнее.
Берта была замужем за известным и, как теперь сказали бы, «раскрученным» доктором-гинекологом. Квартира их была, можно сказать, у города на виду, в самом центре – Невский, 76 (угол с Литейным). Я-то застал уже только три, правда большие, комнаты. Если смотреть с Невского – подряд шесть больших окон на втором этаже (а в прежние времена сказали бы «в бельэтаже»). Не знаю, кто и что там теперь. В последний приезд в Питер (в прошлом году) мне показалось, что окна много-много лет не мыты, и за ними никого нет, пусто.
Но когда-то, в середине двадцатых, квартира была раза в два, если не в три, больше (в сторону Литейного, тогда пр. Володарского) и в ней кроме жилых комнат размещалась еще и частная клиника Евгения Леонтьевича Полякова (по крайней мере, в справочнике «Весь Ленинград» за 1924 год адрес доктора Полякова указан в том же угловом доме, но именно по проспекту Володарского). В эту клинику умненькая миниатюрная и очень женственная красоточка Берта Ионина пришла некогда работать медсестрой и осталась здесь до конца жизни – уже хозяйкой.
Начинались недолгие вегетарианские годы советской власти – годы НЭПа. Прошло несколько спокойных лет, но в конце двадцатых при сворачивании НЭПа доктора Полякова сильно «уплотнили»: ему остались те самые три комнаты, впрочем, обустроенные как отдельная квартира. Он тогда и частную практику продолжил, даже и работая уже в советских медицинских учреждениях: в ближайшей ко входу комнате, в той ее части, что к окнам, был выгорожен небольшой гинекологический кабинет. (Вообще, каждый раз упиваясь игрой великих актеров Карцева и Евстигнеева в «Собачьем сердце», я понимаю, что именно так и происходило «уплотнение» доктора Полякова. Но от профессора Преображенского его, видимо, отличало то, что он не мог позвонить некоему всемогущему «Александру Петровичу»… Впрочем, не думаю, что при своей мягкой интеллигентности бывший земский врач Евгений Леонтьевич Поляков вообще куда-то кому-то стал бы звонить и протестовать. Да и просто опасно было.)
Во времена более поздние сам я в квартире Поляковых любил бывать и бывал много раз. Она совсем не выглядела похожей на привычное нашему глазу коммунальное или «малогабаритное» жилище. Нет, советские люди так не жили. Скорее, могло создаться впечатление, что в результате многих и разнообразных «уплотнений», отсечений, сжатий в эти комнаты сдвинулось и теперь вынуждено тесниться здесь то, что прежде было содержанием и иных времен, и иных, куда более широких пространств. Некая резервация прошлого. Во всем. А с первого взгляда – в мебели, несколько разностильной, но неизменно старинной, добротной, основательной… Кто что вспоминает в прожитой жизни, а я до сих пор вспоминаю мебель квартиры Поляковых. В столовой одну стену полностью занимал огромный, как я понимаю музейной ценности, буфет черного дерева, и по всему его телу в каких-то нишах была разбросана пестрая коллекция глиняной дымковской игрушки. Над большим круглым обеденным столом под потолком… не годится слово «висела», нет, основательно размещалась дворцовая «екатерининская» люстра – когда ее включали на полную мощность, сразу возникало ощущение праздника и казалось, звучит тихий хрустальный звон. В спальной необъятная кровать с бронзовыми львами по углам спинок. Здесь же в углу секретер с зеленым сукном откинутой столешницы и множеством ящиков и полочек – не за таким ли (не за этим ли самым?) работал еще и Карамзин или даже сам Александр Сергеич? В «гостином углу» (гостиной после «уплотнения» не было, только угол выгорожен в столовой), тоже небось музейный, диванчик-рекамье, кресла красного дерева с высокой охватывающей седока спинкой, ломберный столик (Берта всю жизнь была увлеченная картежница-преферансистка). На стене фото знаменитостей, побывавших в доме, – Михаила Зощенко, Лидии Сейфуллиной, еще и еще каких-то писателей, чьих имен я не запомнил, – все с комплиментарными дарственными надписями хозяйке дома. Тишина, покой, добропорядочность. Случайному посетителю могло показаться, что время здесь остановилось, сжалось до размеров квартирного пространства, окуклилось… что, впрочем, совершенно не соответствовало действительности. Моя мама, например, когда до войны жила в Питере, редко бывала у Берты. «Сам адрес уже такой: кто шел мимо по Невскому, обязательно заходил. Там всегда было полно незнакомых, многолюдно и шумно. Не люблю», – вспоминала она позже.
Я же если не с первых дней жизни, то уж точно с первых шагов по земле охотно бывал в этой квартире… Еще до войны на многолюдных детских праздниках, когда во весь длинный коридор выстраивалась очередь из нарядно одетых маленьких мальчиков и девочек – в ванную мыть руки, перед тем как сесть вокруг огромного круглого стола, посреди которого уже стоял большой-большой торт, ярко освещенный той самой праздничной люстрой… И через годы уже старшеклассником не раз приезжал из Москвы – и во время каникул, и даже на один-два дня в выходные. И в один из таких приездов взрослая Бертина дочь Лина положила передо мной какую-то ординарную советскую поэтическую антологию, открыла заложенную страницу, и я прочитал: «Поля и даль распластывались эллипсом.// Шелка зонтов дышали жаждой грома…» и дальше, и дальше… и с тех пор и по сей день жизнь моя продолжается в мире, который открылся мне вместе с этой страницей… И студентом приезжал много-много раз. И с моим кузеном (тезкой и почти ровесником), и с нашими друзьями и подругами, молодыми литераторами и художниками, мы, видимо, так же богемно проводили время, как, должно быть, в этом доме было принято и за тридцать лет до нас…
Берта Ионина-Полякова была личностью незаурядной. Ее жизнь, ее художественный талант, ее предпринимательские начинания (в советское-то время!), ее любовные истории заслуживают отдельного подробного и пространного повествования, но я даже начинать боюсь: слово за слово уйдешь так далеко в сторону, что потом и вернуться не сумеешь.
В последний раз я пришел на Невский, 76 в тот свой приезд в начале восьмидесятых, когда и Наума навестил. Берта в дальней комнате второй год лежала парализованная – на той самой кровати с бронзовыми львами. Сын Лева давно был в эмиграции. Дочь Лина, которая ухаживала за матерью, и сама была больна: ей казалось, что ее преследует КГБ – «подслушивают и облучают». И поэтому щели и трещины на стенах, углы и бордюры на потолке, соединения труб отопления и даже местами пол – всё было залеплено разноцветным детским пластилином – по всей квартире.
Мы были там вместе с Наумом. Сидели в «гостином углу». Лина подала чай. Наум что-то рассказывал о Зощенко, я снял со стены портрет писателя, чтобы лучше разглядеть. Стена под портретом была залеплена зеленым пластилином. Лина молча взяла фото у меня из рук и повесила на место. Она была явно напряжена, и мы пробыли недолго. Решили пройтись немного пешком. Долго шли молча. «А знаешь, я виноват перед Зощенко, – сказал вдруг Наум. – В сорок седьмом я встретил его вот на этом самом месте, где мы с тобой идем. Тогда все делали вид, что с ним не знакомы: ждановщина. Увидят его издалека и переходят на другую сторону улицы. Вот здесь вот, через широкий проспект, демонстративно. Я тоже увидел его издалека… А мы были знакомы, он прежде бывал у Берты… но не виделись много лет. Я перешел на его сторону. Встретились, поздоровались. Я спросил, как он себя чувствует и чем я могу быть ему полезен. Даже прямо спросил, не позволит ли он мне дать ему немного денег (а я тогда как раз был при хо-оро-оших деньгах). “О, – вдруг сказал он, – Наум Борисович, купите у меня часы. Вот. Золотые”. Я растерялся: “Нет, ну зачем мне часы… я так”. “А так – нет, не надо, спасибо”. И мы разошлись… И только через несколько дней я ударил себя по лбу: дур-р-рак, дурак! Но что поделаешь, не идти же было к нему домой покупать часы».
«Золотуха», «ежовщина», «ждановщина», «сталинщина», думал я, идя рядом с Наумом. Судьба поколения. А ведь можно было и домой сходить… Но этого я ему не сказал.
Через месяц Лина позвонила в Москву сказать, что Берта умерла.
Отец был человеком творческим – строитель, созидатель, беспокойный улучшатель. В его бумагах в одной из характеристик я прочитал: «В 1941 году Ионин М. Б. сумел в тяжелых блокадных условиях в Ленинграде переоборудовать большое количество транспорта с бензина на твердое топливо и тем самым бесперебойно обслуживать завод № 7 без наличия на заводе бензина».
В Москве на своей автобазе он много построил. Не по характеру ему было пригнать трофейные автомобили и просто использовать, как они есть. Поэтому плюс к обычным автомастерским и «малярке» сразу после войны заработал уникальный по тем временам гальванический цех – и трофейные б/у автомобили засверкали заново хромированными бамперами, молдингами и др. И сам он живо радовался своим созидательным удачам и привозил меня, школьника, – посмотреть и порадоваться вместе с ним.
Когда в конце пятидесятых ему пришлось попрощаться с автобазой и по воле начальства он занялся в одном из закрытых (причастных к космическим проектам) КБ строительством жилья для сотрудников, он и этой работой увлекся от души. Часть квартала на левом берегу Яузы, чуть выше Преображенского моста – это под его руководством построено в шестидесятые годы. И несколько раз, когда я, уже вполне взрослый, ненадолго возвращался домой из своих странствий, он звал меня: «Поедем посмотрим, еще один дом поставили – красавец!» Но мне все было некогда.
Он и на свое жилище всегда смотрел глазами созидателя и улучшателя. Через несколько лет жизни в «министерских хоромах» на ул. Герцена нашего соседа (его звали Руднев Константин Николаевич) уже и самого назначили министром чего-то там важного, и они куда-то переехали. А в освободившиеся комнаты теперь могли вселить две или даже три семьи, и мы вот-вот оказались бы в многонаселенной, возможно, шумной коммуналке… И тут мой предприимчивый отец совершил исторический подвиг (возвышенный пафос уместен: таков реальный масштаб деяния). Не знаю, как ему это удалось (и сколько денег стоило), но, во-первых, он притормозил вселение новых соседей и, во-вторых, в течение буквально двух-трех недель во всех многочисленных и многоступенчатых московских инстанциях и службах (тут надо поставить три восклицательных знака – во всех!!!) получил соответствующие подписи и разрешения… и перепланировал и перестроил квартиру, разделив ее на две отдельные.
Нет, я не умею найти нужных слов: все это совершилось как одно единое действие, задуманное, подготовленное и выполненное в кратчайший срок целенаправленно и молниеносно. «Как выпад на рапире», сказал бы поэт. Ладно там подписи и разрешения – бумажки. Но ведь страшно подумать о том, что задумывалось и что произошло: центр Москвы, большой старинный жилой, живой дом, десятки жильцов, ни о чем не подозревающих, уходят, приходят, живут себе… и над ними в стенах четвертого этажа полная внутренняя перестройка: перемещаются стены, возникают новые комнаты и коридоры, строятся новые санузлы и кухни. Даже крыша в течение нескольких дней оставалась раскрытой. А если бы дожди – а внизу три этажа – квартиры, люди, мебель, вещи? Отец потом говорил, что в какой-то вечер, подняв глаза и увидев над собой звездное небо вместо крыши, он зажмурился от ужаса, вдруг осознав, что затеял… но отступать было некуда.
В конце концов все обошлось. Перепланировка с перестройкой благополучно состоялась, и мы снова стали жить в замечательной, теперь уже отдельной квартире. И тоже у нас было две комнаты: 20 метров – моя, и 40, альковом поделенная надвое, – родительская. Как я уже сказал, дом старый, еще дореволюционный, если вообще не XIX века, потолки высотой под пять метров, хоть жилую антресоль сооружай. И летними ночами кремлевские куранты отсчитывали нам четверти в открытые окна…
Мало о чем я жалею в былой жизни, а вот ностальгическая память о той квартире, о моей комнате, в которой я прожил все студенческие годы… и кто только не побывал у меня в той комнате, и сколько говорено, читано вслух, выпито, целовано… где они все? – память об этих годах нет-нет да тревожит душу, и кажется, что я и теперь был бы не прочь оказаться в той квартире и остаться жить. Но кто ж пустит…
Отец же, перестроив этаж (кстати, еще до того, как сделался строителем по должности), на этом не успокоился. Месяца два или три у нас в квартире работал некий местный микеланджело и по каким-то специальным, чуть ли не архивным дворцовым каталогам расписывал (надо сказать, отлично расписал) стены и потолки в столовой и спальне, а потолки там были, напомню, под пять метров высотой. Вряд ли отец при этом забывал о судьбе нашего предшественника в пироговской «бонбоньерке». Нет, конечно. Но, похоже, при обустройстве квартиры ни о будущем, ни о прошлом он особо не думал. Так увлеченного художника в момент творчества не заботит собственная судьба, а только общая гармония шедевра, который создается им здесь и сейчас.
Но вскоре после того, как были окончательно обустроены «хоромы» на Герцена, случился инфаркт. Подниматься на высокий четвертый этаж без лифта отцу стало и трудно, и опасно. В «почтовом ящике», где он работал, его ценили и берегли: взамен «хором» дали нашей семье замечательную трехкомнатную квартиру в новом доме (отец и построил) на Сокольнической слободке… Но нет, и здесь покой и гармония не состоялись. Прошло несколько лет, я привел в дом молодую жену, конфликт поколений оказался слишком острым, и отец великодушно отселил нас в однокомнатную квартиру, а они с мамой переехали неподалеку в двушку, о которой я уже вспоминал.
Насколько я могу судить, круг знакомых моего отца в Москве был не весьма широк. О министерском начальстве и сослуживцах я говорить не буду: хотя их фамилии я время от времени слышал дома и некоторые даже теперь хорошо помню (например, «управделами Загорулько»). Воочию я этих людей никогда не видел и, по сути, ничего не знаю ни про них, ни вообще о служебных буднях отца. Да, он иногда привозил меня на автобазу в Марьину Рощу, но там у меня был свой интерес: пишущая машинка в комнатке перед его кабинетом – огромный старый Underwood, дедушка Underwood с развернутой кареткой (тоже трофейный?). Молодая секретарша Тамара заправляла под валик чистый лист бумаги (во второй приезд я уже сам умел), уступала мне место, и все время, пока отец занимался своими делами, я печатал: одним пальцем сильно и быстро нажимал на какую-нибудь клавишу, и в ответ из «кассы» маленьких свинцовых букв словно нехотя поднималась одна, ударяла по черной ленте и тут же обессиленно падала обратно в «кассу», и так буква за буквой на бумаге возникало слово (вам знакома эта магия?). Что еще в моей жизни было связано с работой отца, с министерством?.. Да, пару раз меня привозили на детские «ёлочки» в главное здание на улице Горького, и на одном таком утреннике я был совершенно потрясен: музыкальный клоун скрипичным смычком играл на обыкновенной пиле – вот ведь как можно, оказывается!.. впрочем, больше я ничего не помню… Да, я в какие-то годы проводил часть лета в пионерском лагере министерства в Поречье под Звенигородом (о, про ту жизнь я много чего могу рассказывать, но, боюсь, будет не по теме). И хотя старшей пионервожатой в лагере была все та же Тамара, папина секретарша, к нему самому этот лагерь в моем сознании не имел никакого отношения. Словом, ни министерский пионерлагерь, ни утренники в министерстве, ни даже сама министерская автобаза, где он был начальником, ни уж тем более само министерство, это огромное и угрюмое серое здание на улице Горького (кажется, оно облицовано гранитом?) – все это в моем детском сознании никак не хотело (да признаться, и теперь не хочет) связываться с личностью и жизнью отца.
А вот совсем иначе в моем детском восприятии с жизнью отца соотносился, например, футболист «Спартака» Толя Сеглин… Кстати, если уж о нем заговорили. Историки спорта до сих пор вспоминают Сеглина как самого грубого защитника российского футбола всех времен. И в открывшемся сразу после войны чемпионате по хоккею с шайбой он тоже охулки на руки не клал: недавно мне попалось интервью (он умер глубоким стариком в начале двухтысячных), где он вспоминает, как «принял на плечо» своего друга Севу Боброва и в той же игре через пару минут получил от него клюшкой в лицо, и «шесть зубов разом вылетело». Понятно, что он, Сеглин, не забыл этот случай до старости… но ведь и я ту игру, ту стычку живо помню, словно сейчас перед глазами: и тяжело дышащий Бобров, и окровавленный Сеглин… Все и происходило у меня на глазах, в нескольких метрах от меня.
Отец ходил на все игры «Спартака». В первые сезоны (начиная с зимы 1946/47 г.) хоккейную «коробку» ставили на «Динамо» перед восточной трибуной. Война закончилась, народу нужны были зрелища. В любую погоду, в любой мороз зрители плотно заполняли огромную трибуну. Десять тысяч лиц, десять тысяч темных фигур выглядели со стороны как единый темный организм: он одновременно курил тысячи папирос и сигарет и то вздыхал единым общим вздохом, то свистел единым общим свистом, то взрывался единым общим воплем восторга. На эту темную массу я смотрел со стороны: по другую сторону хоккейной «коробки» была сколочена небольшая временная трибуна – человек, наверное, на сто – «для своих». На эту трибуну мы с отцом всегда и приходили. Толя Сеглин нам это «устраивал», отец для него был «свой».
Я не могу сказать, что Сеглин был другом отца – нет, то были совсем другие отношения. За победу в Кубке страны в 1946 году всем футболистам «Спартака» подарили по автомобилю – только-только запущенные в массовое производство на вывезенном из Германии заводе малолитражные «Москвичи» (Opel Kadett K38)… И вот два человека нашли друг друга: с одной стороны мой отец, директор автобазы, страстный любитель футбола и хоккея, преданный болельщик «Спартака», и с другой – ключевой игрок того самого «Спартака» Анатолий Сеглин, чей автомобиль нуждался в техобслуживании, а часто и в ремонте. Их взаимоотношения (назову их уважительными) продолжались несколько лет. Толя Сеглин, кстати сказать, вне игры был славный добрый мужик, и с тем же Бобровым они дружили всю жизнь. А мне, когда я чуть подрос, Толя подарил настоящие «канады», на каких и сам играл. Думаю, на катке стадиона «Красная роза», что был на Девичьем поле напротив клуба завода «Каучук», кроме меня, мало кто (если вообще кто-то еще) на таких катался.
Хоккей хоккеем, но по своей популярности в те годы ничто не могло сравниться с футболом. Если бы велся подсчет, чье имя чаще других повторяется в устной речи, первое место, думаю, занял бы не Сталин, а футбольный вратарь Хомич. Не знаю, что творилось в метро в сторону стадиона «Динамо» в дни важных матчей, но улицы, ведущие к стадиону, все были плотно забиты, и потоки машин то двигались с черепашьей скоростью, то вообще надолго останавливались (напомню: «Лужники» построили лишь в середине 1950-х).
Отец тогда ездил на довольно большом «мерседесе» (Mercedes-Benz 230 W143c) – на таком точно (или на том же?) мы позже увидели Штирлица в фильме «Семнадцать мгновений весны»[5]. Думаю, такой автомобиль отец выбрал (а он мог выбирать), чтобы побольше народу поместилось. И действительно, в дни «большого футбола» сзади, бывало, втискивались и четверо, и пятеро, и мне иногда приходилось ехать у кого-нибудь на коленях. Матч от матча состав пассажиров менялся: то брат Веня, живший в Москве, или кто-то еще из родственников, то кто-то из сослуживцев, а то и вовсе люди, объяснить появление которых в жизни отца я не умею… например, разбитной киевлянин Леня Гофман, пилот личного транспортного самолета Никиты Хрущева. Какое-то время Леня часто бывал у нас на Пироговке и однажды при каком-то техническом полете вокруг Москвы даже взял меня прокатиться на своем «дугласе» (мне было лет 10–11). (Вскоре Леню арестовали, но ненадолго. Выйдя, он рассказывал отцу, что его сутками заставляли стоять, не давали сесть: ноги так отекали, что сапоги лопались. Требовали компромат на Хрущева (Берия «копал»?). Леня всё выдержал, и его отпустили.)
Но при всем пестром разнообразии футбольных пассажиров двое в машине присутствовали обязательно: главный администратор Большого театра Жорж Новицкий (надеюсь, память правильно удержала фамилию) и сослуживец отца Л. Г. (единственный из министерских работников, кого я в течение многих лет часто видел и потому хорошо запомнил; почему я обозначил его инициалами, вскоре объясню).
В погожий летний день на футбол выезжала «вся Москва», и матч становился еще и неким «светским» мероприятием. В перерыве у нас с отцом было заведено идти пить томатный сок – он тогда только-только вошел в моду («непременно с перцем и солью: Микоян привез рецепт из Америки, там все так пьют»), и отец по пути приветствовал знакомых. К киоску с разноцветными воронкообразными колбами стояла очередь, и мы иногда опаздывали на второй тайм, но это ничего: ритуал есть ритуал и, не попив томатного сока, мы на трибуну не возвращались.
Почему у отца в машине каждый раз оказывался администратор Большого театра, я понятия не имею. Думаю, мы заезжали за ним по просьбе Л. Г., у которого был неохватный круг подобных знакомств (или, правильнее сказать, деловых связей). Так или иначе, но благодаря футболу и присутствию в «мерседесе» этого доброго человека я еще мальчиком увидел на сцене Большого и на всю жизнь запомнил Лепешинскую и Семенову, Мессерера и Чабукиани, услышал Лемешева, Лисициана, Ивана Петрова.
С Л. Г. отец приятельствовал долгие годы. У того была какая-то официальная должность в Управлении делами министерства, но все это пустяки, потому что его реальная деятельность, ее важность для нормальной жизни и работы всего Министерства вооружений СССР никакими должностями и регламентами не определялись. Л. Г., как я понимаю, был великий «блатмейстер». (У этого слова в русском языке отрицательный семантический ореол, и, хотя, на мой взгляд, это совершенно несправедливо, боюсь, как бы потомки достойного человека не обиделись, и потому обозначаю его инициалами.)
Некий мудрый американец, побывав в Советском Союзе, изрек: «Их система как-то работает только потому, что они не поставили под контроль всё»[6]. Действительно, если бы не блат, если бы не практика «ты мне – я тебе», «по знакомству», бартерный обмен товаров, услуг, возможностей – если бы не эта экономика физических лиц и рыночная смазка, то «плановую» советскую экономику намертво заклинило бы (в некоторых частных случаях так и происходило). Каждое большое предприятие, каждое крупное учреждение (министерство, завод, научно-исследовательский институт и т. д.) выдвигало на этот негласный рынок своих агентов, у которых мог быть самый широкий круг обязанностей – от поставок сырья и сбыта продукции («толкачи») до «выбивания» санаторных путевок для начальства и сотрудников («профбоссы») и т. д. Насколько я сейчас могу понимать, круг личных связей и полезных знакомств великолепного Л. Г. на этом «сером торжище» спокойно вмещал всю Москву и любые отрасли хозяйства. Он мог все… ну или почти все.
Впрочем, на этом всеобъемлющем рынке копошились агенты и помельче, и совсем мелкие – так сказать, любители, непрофессионалы. Директору автобазы в те времена полагался личный шофер (что довольно странно и смешно), но поскольку отец всегда ездил только сам за рулем, его шофер Федя Стеглов, симпатичный молодой мужик из мордовского села, много лет оставался кем-то вроде ординарца у нас в семье. Он ездил на маленьком «мерседесике» (четыре цилиндра, Mercedes-Benz 170V.).
И надо сказать, что с Федей мне несказанно повезло в жизни: у него, не знаю уж на какой основе, был прочный блат в театре Ленинского комсомола, что на Чеховской улице (сейчас – Малая Дмитровка, как и до 1944-го). Я совершенно не помню саму процедуру посещения театра, где и как я сидел, и лишь приблизительно могу сказать, в какие годы это происходило. Но темный зал и на освещенной сцене Гиацинтову, Бирман, Серову и сегодня вижу ясно и четко: они для меня разыгрывали свои спектакли, и я их принял в душу и запомнил. Да и пяток спектаклей, пожалуй, я и сейчас назову.
Мальчиком я верил театру простодушно и безоговорочно. Когда по радио услышал, что умер премьер Ленкома великий Иван Берсенев, последний трагик России, я подумал, что знаю, как это произошло: он выстрелил в себя и сказал: «Как хорошо… как хорошо…» Ну да, именно так он умер в спектакле, на котором я побывал чуть ли не накануне.
Много позже, уже совсем взрослым, я испытал точно то же чувство, услышав сообщение о смерти Михаила Астангова: я был уверен, что он умер во время спектакля «Перед заходом солнца» в театре Вахтангова. На спектакле я поверил в его смерть, и сообщение по радио лишь подтвердило: да, так и произошло. Ну может, не на том спектакле умер, так на следующем. Так д
Федя Стеглов вообще был добрым волшебником моего детства. Он не только возил меня в Большой и в Ленком, но и летом, приезжая на дачу, которую родители обычно снимали в Жуковке (теперь застроенной роскошными особняками, а в те времена обычной подмосковной деревеньке), сажал меня за руль, учил и давал попрактиковаться: мы уезжали купаться к Ильинскому мосту или просто ездили прокатиться по окрестным проселочным дорогам.
Ничто не дает подростку такой уверенности в своих силах, как рано полученное умение управлять автомобилем. Если отсчитывать от тех поездок с Федей Стегловым, то мой водительский стаж – ровно 70 лет (недавно срок последних водительских прав закончился, а новые уже не получить). И эти годы, пожалуй, и есть «срок мужества»: очень многое в мужской жизни возникает, длится и завершается одновременно – интерес к автомобилям, к женской красоте, стремление складывать стихи… ой да много чего другого!
Но еще задолго до летних месяцев в Жуковке, в военные годы Федя, этот сельский парень, говоря высокопарно, «навек подружил меня с книгой». Во время войны купить детские книги было негде. Но именно Федя принес откуда-то весть, что в соседнем с нами доме пожилая женщина продает детскую библиотеку своей выросшей дочери. Вернее, не продает, а готова поменять на мешок картошки (видимо, осень 1944 года). По счастью, мешок с картошкой нашелся сразу (как раз на автобазу привезли машину картошки для шоферов и механиков). И через день в том же мешке из-под картошки (конечно, уже постиранном, чистом) Федя Стеглов притащил и аккуратно вытряхнул на пол: и «Сказки» Пушкина, и «Рассказы для детей» Льва Толстого, и «Остров сокровищ», и «Кондуит и Швамбранию», и стихи Сергея Михалкова и Маршака, и много-много чего еще… например, «Труды и дни Михайло Ломоносова» Георгия Шторма с великолепными иллюстрациями Фаворского. И все это много лет потом читалось и по многу раз перечитывалось… Правда, одну книгу мама сразу из моей библиотеки изъяла и унесла к себе: «Пока еще рано». Сколько помнится, это был том «Жизнеописаний» Джорджо Вазари в прекрасном издании Academia тридцатых годов. Года через три я, конечно, и до «Жизнеописаний» добрался и, никому ничего не говоря, перенес их к себе в комнату. Навсегда. Через много лет во Флоренции в галерее Уффици, стоя перед картинами Тициана, Боттичелли, Джорджоне, я вовсе не испытывал такого душевного трепета, какой охватывал меня, взрослеющего мальчика, всякий раз, когда я открывал Вазари и не мог оторвать глаз от черно-белых иллюстраций… Здесь, пожалуй, надо вспомнить, что мои школьные годы как раз попали на то десятилетие, когда было введено раздельное обучение: мужские школы, женские школы. Я по природе человек незлобивый и многое могу простить даже советской власти, но это насилие над моим поколением – ни-ког-да!..
Закрывая тему о влиянии блата на становление личности ребенка в советское время, я, как это ни покажется неожиданным и странным, воспользуюсь случаем вспомнить о судьбе папиного двоюродного брата Яши Цыпкина. Дело в том, что в 1946 году папин друг Л. Г. где-то выбил для министерства несколько путевок в только-только восстановленный после войны и высоко вознесенный советской пропагандой пионерский лагерь «Артек» в Крыму. Одна из путевок досталась мне. А почему бы нет? Я ведь тоже носил пионерский галстук и умел салютовать правой рукой: «Всегда готов!» («к борьбе за дело Ленина – Сталина»). Даже и теперь помню свой восторг в тот день, когда меня приняли в пионеры. Написал и засомневался: а может, восторг этот нахлынул позже, когда меня приняли уже в комсомол? Впрочем, неважно, когда именно, а важно, что в детстве в какие-то моменты я ощущал этот восторг причастности и осознания, что я «такой, как все»… и в этом «как все» у меня совсем не последнее место.
В тот год «поехать в лучший пионерский лагерь страны», видимо, считалось модно и престижно. Например, одновременно со мной, но в старшем отряде присутствовали и царили на волейбольной площадке сын члена Политбюро Лазаря Кагановича (этого я успел запомнить хорошо) и еще кто-то из «детей того же уровня» (Маленкова? Хрущева? не помню фамилий). Видимо, из соображений «а мы что, хуже?» отец и его друг Л. Г. и меня отправили. Но, боюсь, я их огорчил: вернулся из «Артека» совсем скоро и без восторгов. Сам, конечно, виноват. Неприятности начались если не в дороге, то сразу по приезде…
Не могу сказать, что я люблю путешествовать. Туризм – байдарки там, рюкзаки, костры и т. д. – вся эта романтика никогда не казалась мне интересной и привлекательной. Но быть в дороге я люблю. Не самолетом лететь, не машиной ехать, а только в поезде. Вовсе не сторонним наблюдателем принимаю я разворачивающиеся за окном ландшафты или то, что глаз успевает схватить из проходящей мимо жизни деревень и городов. Глядя в окно, я всегда думаю: а вот если бы пришлось мне здесь в горах поселиться… или вот здесь на берегу лесной речки дом поставить… а как бы жилось мне в этом степном городишке? И ничего, всегда получается: всюду я мог бы оказаться, и всюду жил бы, и жил, применяясь к обстоятельствам. Вон живут же люди… В молодости, получив направление на работу в Находку, я специально отправился поездом Москва – Владивосток. Восемь суток перед глазами разворачивалась и разворачивалась бесконечная «панорама возможностей» – и где и кем я только не успел «пожить» за эти восемь суток. Думаю, жизнь была бы неполной, не решись я тогда на эту долгую поездку.
Не помню, был ли такой же взгляд на мир у девятилетнего мальчика, но два дня, что нас везли из Москвы в Симферополь в плацкартном вагоне, я проторчал в открытом окне в маленьком тамбуре перед дверью уборной. Мимо проплывали кудрявые зеленые леса, разноцветные заплаты обработанных полей и огородов, уходящие за горизонт серые степи, черные и коричневые донецкие терриконы, белые украинские мазанки под пирамидальными тополями и много-много еще такого, чего я никогда в жизни не видел. В результате сразу по приезде в лагерь у меня открылся острый конъюнктивит – ветром в глаза надуло, и я полуослеп. Мало того, в первые же дни северные дети набросились на дармовые, прямо с ветки, сливы. Их полно висело вокруг… зеленых (стоял месяц июнь). Весь наш отряд прошиб понос, но почему-то только меня одного в панике положили в изолятор с подозрением на дизентерию, и весь лагерь в тревоге следил за состоянием моего здоровья (страшно подумать, что было бы, если бы подозрения подтвердились). Родителям, конечно, сразу сообщили, и они тут же решили, что я довольно уже отдохнул. И пора домой. А забирать меня как раз и приехал Яша Цыпкин.
Яша привез меня в Симферополь. Вот тогда-то мы и проехали мимо «дома Иониных»… Яша с женой Ольгой (так я это понимал) жили на втором этаже двухэтажного дома, и к их квартире прямо со двора вела наружная лестница, как это часто водится в обыденных южнорусских жилых постройках. Я пробыл там, кажется, неполных два дня, и в памяти на всю жизнь остались два ярких впечатления. Начну со второго. На следующее утро по приезде, когда Яша и Ольга ушли на работу, я открыл входную дверь и увидел, что на нескольких нижних ступенях нашей лестницы тесными рядками, как голубиная стая на проводах, сидят все пацаны здешнего двора. «Москвич, спускайся к нам», – сказал старший – на пару лет, должно быть, постарше меня. «Пересядь», – сказал он кому-то, и мне освободили место на второй ступеньке. На второй или даже на третьей, потому что на первой стояла баночка с тушью и на белом листке бумаги лежали связанные воедино две иголки и коробок спичек. Старший только что сделал себе наколку на левой руке чуть повыше большого пальца. Теперь он стоял внизу перед нами, зрителями, как актер, достойно сыгравший свою роль: «Вот», – и он протянул мне под глаза покрасневшую и начинавшую опухать руку. Надо сказать, что в детстве при виде крови – например, случайно порезавшись, – я терял сознание. Но тут, хоть все во мне сжалось от ужаса, я не мог потерять лицо и спокойно прочитал вслух: «Кэт». «Это его маруха», – сказал кто-то из зрителей позади меня. «А у тебя есть девчонка? – спросил старший. – Могу наколоть».
Девчонка у меня была. Только она об этом не знала. Дома в Москве я давно уже по уши влюбился в Нинку с соседнего балкона. Нинка с родителями жила в следующем подъезде и тоже на пятом этаже. И их балкон – вот он, совсем рядом, перелезть можно. Она была чуть постарше меня – на год или около того. Всегда с высоко поднятой головой, независимая, быстрая в движениях. Когда выходила поливать цветы, меня она, конечно, на соседнем балконе не замечала. И уж тем более во дворе, где она лучше всех девчонок и через веревочку прыгала, и по классам скакала. А я в сторонке мечтал, что когда-нибудь – мало ли что случится – мы вдвоем окажемся в какой-нибудь пещере – как Том Сойер с Бекки Тэтчер… и о чем еще можно мечтать?
Совершенно очевидно, что Яша, уходя на работу, сказал пацанам, что я москвич и побывал в «Артеке» – словом, авторитет. И что же, теперь я скажу, что у меня нет девчонки и я отказываюсь принимать наколку? Но могу представить себе, что скажет мама, увидев распухшую руку с наколкой. «Ладно, – сказал я, – давай. Но только одну букву: ее зовут Нинка – букву Н. И не на руке, а вот здесь». Я небрежно сбросил тапок с ноги и показал на пятку. И он сделал мне наколку на левой пятке – «Н». Я, конечно, никому этот знак любви не показывал. Чуть похромал денек – и забыл. Год продержалась наколка или даже больше, но грубая кожа на пятке стирается, стерлась и любовь к Нинке, поливающей цветы на соседнем балконе. Такова жизнь.
Да, это второе незабываемое впечатление от пребывания у Яши в Симферополе. А первое… Вот честное слово, я в затруднении. Есть такие жизненные положения, попав в которые не знаешь, как сказать о них, чтобы не оскорбить воображение читателя. Я имею в виду отвратительные знаки человеческого неблагополучия – неряшливость, санитарную запущенность, покорное безразличие к тому, в каких условиях живешь. Но, с другой стороны, если говоришь о неблагополучии, что уж, давай покажи, как все было… И все-таки начну-ка я, пожалуй, сначала о чем-нибудь другом. Через много-много лет после я ходил матросом на большом морозильном траулере добывать камбалу в Беринговом море возле островов Прибылова (Аляска). На пятый месяц путины я получил телеграмму (радиограмму): «Отец лежит в больнице с инфарктом. Вениамин». Надо было немедленно ехать, и тут как раз оказалось, что один из сейнеров, работавших недалеко, отправляется на плавбазу, до которой было меньше суток пути, а там, глядишь, что-нибудь попутное подвернется и в Находку. Море было спокойно, и перебраться с судна на судно было нетрудно.
На сейнер меня перебросили уже под вечер, и очень скоро я почувствовал, что здесь неблагополучно: всюду на судне было грязно, в кубрике не прибрано, повсюду чувствовался специфический запах браги, а от боцмана и матросов разило перегаром. Команда пила. Так в море бывало: сдавая рыбу на плавбазу, покупали сахар и дрожжи (из-под полы) и варили самогон.
Когда пришло время ложиться спать, боцман указал мне место в кубрике. Постель была застелена, кто-то уже спал здесь до меня – да ладно, одна ночь, не до чистоплюйства. Я откинул одеяло… продавленное ложе было наполнено, как резервуар жидкостью, сотнями копошащихся тараканов. Вообще-то тараканы на судне не редкость, но здесь был настоящий тараканий питомник: кто-то просыпал на койку сахарный песок и на пиршество собрались, должно быть, тараканы со всего судна. Я загнул углы простыни и осторожно, стараясь ничего не просыпать, вынес и вытряхнул всё за борт. Вернулся в кубрик, аккуратно всё застелил… но пока я сходил в гальюн и умылся, постель снова наполнилась живностью. «Да ты ложись, они разбегутся, – сказал боцман. – Мы не обращаем внимания». «А избавиться от них нельзя?» – спросил я. «Можно, – сказал боцман. – Утопить вместе с посудиной». Словом, ту тихоокеанскую ночь я провел на палубе. Стоял месяц май, был штиль, и, сидя на канатной бухте, я угадывал созвездия Северного полушария. Когда-то после я прочитал, что какой-то сейнер погиб во время шторма, поскольку не вполне трезвая команда не успела хорошо задраить и занайтовать трюм… Вряд ли тот же самый сейнер, – кажется, совсем другого типа было судно. Но все равно, какая-то назидательная история получилась. Но я не виноват, ничего здесь не придумал. Что было, то было.
Итак, я о неблагополучии и, что печальнее всего, об утрате самого ощущения неблагополучия. В Симферополе в квартире, где я оказался после «Артека», на диване, где меня положили спать, неистовствовали клопы. Я плохо спал, но в темноте и полусне не понимал отчего. И только утром, оставшись в квартире один и как воспитанный мальчик начав прибирать постель, я приподнял диванный валик…
Через много лет я вспомнил и как-то заговорил с мамой о том своем визите в Симферополь. «Ольга сильно пила, – сказала мама. – Очень была неблагополучная». И, помолчав, добавила: «Война, оккупация – сломанные души». Мы разговаривали в начале восьмидесятых. Ни отца, ни Яши уже не было в живых. Еще в конце шестидесятых мерзавца П. разоблачили, было несколько громких публикаций в «Известиях». Яше предложили заново вступить в партию. Но он отказался. К тому времени он уже много лет жил и работал в ближнем Подмосковье: в один из приездов женился на подруге моей мамы, женщине спокойной, хозяйственной, известной в Москве портнихе. Она осталась одна после войны, и мама говорила, что они с Яшей вполне счастливы.
Двушка, о которой я уже несколько раз упоминал, не была последней квартирой отца, хотя он здесь и умер. Его последнюю квартиру я видел – на бумаге. Был уже готов проект дома, и вот-вот должно было начаться строительство, опять-таки на Сокольнической слободке. В этом будущем доме отец запроектировал себе двухкомнатную квартиру, до того, думаю, подобной никогда никто не видел. На втором этаже и с отдельным входом с улицы две комнаты метров по 20, но большие подсобные помещения, коридоры, кухня – а они по советским правилам «жилой площадью» не считались. По сути дела, был остроумно запроектирован особняк, встроенный в корпус городского дома. И отец, конечно, построил и получил бы эту квартиру, проживи он еще год-полтора…
Теперь, когда я близок к завершению рассказа об отце, мне предстоит самое трудное… Ну да, все счастливые семьи похожи друг на друга, а каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Счастливы семьи (и дети в этих семьях), где муж и жена нежно любят друг друга и, что называется, «живут душа в душу» (простите мне этот трюизм, но мне он кажется предельно точным). Наша семья жила иначе… Души отца и мамы жили совершенно порознь, в разных мирах. Да и не только души. Прожив вместе тридцать семь лет, последние лет пятнадцать они жили по разным комнатам. Хозяйство, конечно, было общим, и мама вела его образцово. И когда отец болел, она заботливо ухаживала за ним. Но при этом они все равно жили порознь. И телевизор у них у каждого был свой. И отдыхать они ездили порознь. И меня любили порознь и разговаривали со мной порознь. Хотя внешне все было вполне благопристойно. Отец заботился о семье, и дом всегда был «полная чаша», и мама при своей скромной зарплате фельдшера, мне кажется, ни в чем не нуждалась. Я не буду касаться здесь причин и подробностей разлада между родителями (да я, видимо, и знаю не всё). Мне всегда было их искренне жалко – и отца и маму, не порознь, а обоих вместе.
В последние годы жизни отец особенно тянулся душевно к семье младшего брата Вениамина. Вот там была полная семейная гармония. У Вени и Люси было общее дело, общая жизнь – их смешной и наивный кукольный театр люминесцентных, светящихся в темноте марионеток, с которым они многие-многие годы разъезжали по стране, выступая в детских садах и начальных школах. Театрик простодушный, и сами они были простодушные и добрые. Когда Веня женился на Люсе, у нее было трое малых сыновей от первого брака, старшему лет восемь (мужа посадили по какой-то бытовухе). Веня всех вырастил, всех определил в жизнь. И мой отец душой прилепился к этой семье. Часто бывал у них, помогал им, и они были ему рады. В день его рождения всей семьей стихи ему писали… Его прах и похоронен в их семейном захоронении на Донском кладбище – так он завещал. К тому времени там уже был захоронен прах Вениной тещи и их горбатенькой домработницы Нюши. А теперь на том камне вместе с именем отца еще имена и Вени, и Люси. И всех трех Люсиных сыновей, Вениных воспитанников.
Веня прожил дольше всех братьев Иониных – 89 лет.
Моя мама после смерти отца обменяла квартиру и переехала в Ленинград. И ее прах в одной могиле с ее родителями и младшей сестрой. В этой жизни мои родители много лет прожили вместе, а после смерти разошлись.
Яша Цыпкин как-то звал меня к себе: «Приезжай, много расскажу». В молодости я так и не выбрал времени… Теперь у меня много времени гадать, о чем же он хотел рассказать. Воображать. Пытаться реконструировать прошлое. Я поднял некоторые доступные публикации и документы, запросил историков. Вот что ответил один из них (В. С. Кропотов; даю с незначительными сокращениями и инициалом имени, произносить которое лишний раз не желаю):
Уважаемый Лев Тимофеев!
Подробными сведениями о Якове Наумовиче Цыпкине я не располагаю. Из того, что мне частично известно из материалов Крымского госархива (ГАРК) и фондовых материалов Евпаторийского краеведческого музея, сообщаю следующее:
Я. Н. Цыпкин (1910–1973). Член ВКП(б) с 1932 года. В мае-августе 1941 г. исполняющий обязанности, в августе-октябре 1941 г. – председатель Евпаторийского исполкома.
Участник Евпаторийского десанта. После разгрома десанта остался в оккупированной Евпатории… (ул. Русская, 4). По этому же адресу вместе с ним проживал в течение всей оккупации города П. Последний, будучи до войны секретарем Ак-Мечетского райкома партии, должен был в случае неудачного исхода десантной операции организовать подпольную работу в городе. Созданная П. подпольная группа, состоящая в основном из знакомых и соседей… (всего 8 человек), никакой реальной работы не проводила. Однако после освобождения города это не помешало П. заявить о себе как об организаторе подпольной работы в Евпатории. Им же был обвинен Я. Н. Цыпкин в пассивности и трусости. По ряду объективных и субъективных причин Я. Н. Цыпкин действительно никакой активной подпольной работы не проводил, так же как и П.
В конце 1944 г. по завершении проверки обкомом партии деятельности группы П. и при содействии последнего Цыпкин был исключен из членов ВКП(б).
В 1942 году его жену (проживала в г. Симферополь) с двумя сыновьями расстреляли на Красной Горке в Евпатории вместе с ее двоюродной сестрой и ее мужем – Жуковым…»
Всего в Крыму немцы убили около 40 тысяч евреев. Больше всего в декабре 1941 года – всех, от стариков до грудных младенцев. Но детей-полукровок не трогали. И только в июне 1942-го вышло распоряжение: дети, родившиеся в смешанных семьях, тоже должны быть убиты. Русских матерей можно не трогать, пусть живут.
Яшина жена была русская. Возможно, она попыталась спасти детей и укрылась у своей двоюродной сестры. Есть много свидетельств, как это происходило в то время. Видимо, кто-то донес.
Я не знаю ни имени Яшиной жены, ни имен его сыновей, моих ровесников, моих братьев. Яша никогда не заговаривал о них ни со мной, ни с моими родителями (по крайней мере, в моем присутствии). Их имен нет даже и в записке, написанной самим Яшей (прислано из Евпаторийского музея): «…В 1942 году мою жену с двумя сыновьями привезли из Симферополя и расстреляли на Красной Горке, вместе с ней были расстреляны ее двоюродная сестра с мужем по фамилии Жуков, это тот Жуков, который работал в исполкоме и прокуратуре».
Вот и всё. Я так и не съездил к Яше услышать, что он хотел мне рассказать. И поэтому больше ничего и не знаю. И теперь узнать негде.
Прожив по воле судеб долго, я теперь вижу: в жизни ничего не происходит случайно. Нет, я не собираюсь тут занудно морализовать и призывать молодых искать в каждой мимолетности некие экзистенциальные предопределения. Не потому не призываю, что, мол, нет никаких предопределений – есть они, есть! – но нам, простым смертным, если и бывает дано их увидеть, то совсем не сразу, а часто и вообще тогда только, когда жизнь прожита, где-нибудь уж после 80. И вот когда эта предопределенность становится тебе очевидна, особенно обидно понимать, что были в жизни случаи, когда ты, по молодости ли, по природной ли слепоте и глухоте, пропустил возможный поворот к необходимому и предопределенному и, сам не понимая этого, потом долго блуждал среди необязательного, случайного, суетного.
Такой обидный промельк возможной судьбы (конечно, только теперь так понимаемый) случился у меня ранней осенью 1957 года (или уже весной 58-го?), когда я, в ту пору третьекурсник, как теперь сказали бы, элитного Института внешней торговли (впоследствии экономический факультет МГИМО), сидя как-то на лавочке во дворе нашего дома (уж не помню, почему и зачем я там, во дворе на лавочке, оказался), разговорился со своим ровесником (тоже не знаю, что ему было там, во дворе, делать) третьекурсником педагогического института Толей Якобсоном. Мы жили в смежных домах и у нас был общий двор: я в доме 24 по Герцена (напротив театра Маяковского), а он – в доме, примыкавшем перпендикулярно к моему, – в Хлыновском тупике. Может, еще школьниками были как-нибудь мельком знакомы (что-то смутно помнится).
Так или иначе, теперь разговорились – два общительных молодых человека, видимо, чем-то заинтересовали друг друга и в конце концов даже поднялись ко мне на четвертый этаж. Может быть, пили чай на кухне или у меня нашлось что-нибудь посущественнее, часа два читали друг другу стихи – а потом он, посмотрев на часы, заторопился, сказал, что должен встретить жену, и мы расстались и больше не виделись… Хотя нет, я вышел вместе с ним (по каким-то своим делам), и он тут же на улице познакомил меня с женой Майей – невысокой, худенькой, как мне показалось, совсем юной. Если память мне не изменяет, он нежно называл ее Мартышка (или Майишка?). Нет-нет, мы еще раз мимолетно встретились с Якобсоном на улице через несколько лет, но об этом чуть позже.
Я, конечно, не мог предвидеть, что через несколько лет Анатолий Якобсон… впрочем, вот выписка из Википедии:
«С конца 1959 года работал учителем истории в школе № 689 (1-й Хорошевский проезд). С 1965 по май 1968-го преподавал историю и литературу в физико-математической школе № 2. Выступал как переводчик с английского, итальянского, французского, польского и испанского языков (Франческо Петрарка, Т. Готье, Верлен, Честертон, Сесар Вальехо, М. Эрнандес, Лорка, А. Мицкевич, Ованес Туманян и др.).
Занимался правозащитной деятельностью. Был редактором «Хроники текущих событий» (лето 1969 – осень 1972), выпустил ее номера с 11-го по 27-й (за исключением 15-го). Дружил с Ю. Даниэлем, Л. Алексеевой, А. Гелескулом, Н. Трауберг.
Автор работ о русской литературе – А. Блоке, Б. Пастернаке, А. Ахматовой, А. Платонове, В. Шаламове и др., – получивших высокую оценку А. Д. Сахарова, Л. К. Чуковской, М. М. Бахтина, М. С. Петровых, Д. С. Самойлова и др., публиковался за рубежом».
Не мог я знать этого замечательного будущего. Не мог я знать и того, что Толина жена Майя, невысокая, худенькая, только недавно по амнистии освободилась из лагеря, куда восемнадцатилетней девушкой попала с 25-летним сроком (вообще из-под расстрела – а некоторых подельников расстреляли) за участие в молодежном антисталинском «Союзе борьбы за дело революции».
Не мог я знать, что и Толина родня погибла кто в гитлеровских, кто в сталинских лагерях…
Конечно, не мог, не мог я знать будущего, но знаю теперь, если бы по молодости не был я душевно глуховат и не так занят самим собой, если бы задружился со студентом Толей Якобсоном (а он, видимо, глухоту благополучного молодого «внешторговца» почувствовал, и интереса к дальнейшему общению не возникло), может… Да нет, что там «может», наверняка судьба сложилась бы иначе, и то, что я в конце концов понял в жизни (а каждый понимает что-то свое), мне стало бы понятно много раньше.
Мы случайно столкнулись лет через десять на Арбатской площади возле кинотеатра «Художественный». «Как ты?» – «Шкраб. Преподаю историю и литературу». А что еще он мог сказать при нашем шапочном знакомстве? Шкраб… Боже, как скучно, неинтересно, должно быть, подумал я тогда. А ведь в студенчестве как вдохновенно всякие романтические стихи читал! И пожалуйста, шкраб… То ли дело у меня в эти годы: расплевался с пошлой внешторговской карьерой и прошел путину матросом океанского траулера, и потом в передвижном цирке успел поработать, и даже сколько-то на лесоповале по доброй воле потрудился. Но об этом я ему не стал рассказывать, да он и спрашивать не стал. Так и расстались навсегда.
О чем это я, друзья? Вы удивитесь, ради чего я затеял этот рассказ, но, может быть, поймете меня. Я написал его и разместил в Фейсбуке 30 апреля 2919 года, в день рождения Анатолия Александровича Якобсона. Если бы он, эмигрировав, в тяжелой депрессии не покончил самоубийством в Израиле в 1978 году, в этот день ему исполнилось бы 84 года. Я не помню всех стихов, что мы читали друг другу в те два часа, проведенные у меня дома. Но одно стихотворение я помню очень хорошо – потому что Толя читал его с такой страстью, с такой самоотдачей, словно сам вчера написал его. Это стихотворение «Весна» Багрицкого. Оно не имеет никакого отношения к тому, о чем я здесь рассказывал, но, может быть, оттого что Толя был по рождению и, видимо, по сути своей человеком весенним, он читал эти стихи так, что и теперь, по прошествии многих лет, далеко в другом столетии, увидев строки «Весны», я слышу молодой и яростный Толин голос:
Ну и так далее.
Теперь я точно вспомнил: наша встреча была не осенью – весной. Весной 1958 года. Вообще Весной: мы оба были третьекурсниками.
P.S. Разместив этот текст в Фейсбуке, я, как там водится, получил комментарии к нему. Два из них, с согласия авторов, предлагаю вашему вниманию:
Я Толю Якобсона помню всегда и всюду. У меня с ним тройственная связь. Он был ближайшим другом моих родителей – они оба были в него влюблены, а он в них. Он был моим учителем во Второй школе в 1966–1968. Боже, каким он был учителем! (Конечно, в эти три года он мне был никакой не Тоша, а Анатолий Александрович, даже когда приходил к нам домой.) И он был в самой середке московской диссидентской тусовки в 1968–1973, когда я, молокосос, тоже там с краешку терся. Он был человек фантастического темперамента (Сергей Ковалев в своих мемуарах назвал его «непрерывно действующим вулканом»), бурно талантливый и невероятно обаятельный. А как за женщинами ухлестывал! А как стихи читал – всегда, везде и при любых обстоятельствах! Кстати, в прошлом году вышел сборник избранных стихотворных переводов Анатолия Якобсона «Свободное дыхание печали».
Анатолий Якобсон преподавал у нас историю во Второй математической школе и читал лекции о поэзии в актовом зале. На эти лекции собиралось столько людей, не только школьников, что зал не вмещал их всех. Мы все помним это. Вот вам и шкраб. Упокой, Господи, его со святыми твоими!
Эти две пожелтевшие странички из блокнота с записью телефонной беседы с Б. Л. Пастернаком я считал утраченными во время обыска и ареста в 1985 году, но через несколько лет, уже освободившись из лагеря, случайно обнаружил их заложенными между листами какой-то давно не читанной книги – и тогда же опубликовал в моем самиздатском журнале «Референдум». Тираж журнала был всего несколько десятков экземпляров, и теперь, думаю, будет правильно, если я предложу этот текст вниманию более широкого круга читателей.
Когда-то давным-давно, в пятидесятых годах, я учился в Институте внешней торговли и был в числе активных устроителей студенческих вечеров, славившихся, впрочем, по всей Москве. Однажды во время подготовки к новогоднему балу мне пришла в голову мысль записать на пленку поздравления студентам от писателей, казавшихся мне значительными, и в разгар веселья запустить запись по институтской трансляции. Идея была технически обоснована: магнитофоны в то время только начинали входить в моду и были громоздки, у нас же в институте был неплохой лингафонный кабинет, и там было даже несколько различных моделей переносных американских магнитофонов. Техник этого кабинета был мой хороший знакомый, и мы с ним легко сговорились.
Как я теперь понимаю, подоплека замысла была не только в наших технических возможностях. Встречали-то мы 1957 год, а за плечами пятьдесят шестой был. Хрущев против Сталина. Венгрия. Кто мы такие? В какое время живем? Спросить нам не у кого было. Тянулись к старшим, а старшие или сами ничего не знали, или напуганы были, или высокомерно не хотели нам ничего говорить – впрочем, когда высокомерно, а когда и за нас боялись – еще неизвестно было, как события повернутся, в какую сторону качнется история…
Не помню, как и кем обсуждался список писателей, да и был ли сам этот список, или мы обращались к первому, о ком вспомнится. Нас было трое: я должен был говорить, спрашивать, мой друг Гера Голованов – фотографировать, а техник (память утратила фамилию) – записывать на пленку.
Сначала позвонили Константину Паустовскому, нашему кумиру той поры, автору «Золотой розы». Оказалось, что он в отъезде, в Тарусе, кажется. Потом почему-то в поле нашего внимания попал поэт Николай Асеев (кажется, магнитофонный техник любил его стихотворение «Не за силу, не за качество золотых твоих волос…», а Герка Голованов вспомнил что-то из «Синих гусар»). Позвонили. Я не знал отчества, запнулся, и помню хриплый и слабый голос Асеева: «Николаевич же…» Он болел, принять нас не мог, но мы сказали, пусть произнесет что-нибудь поздравительное по телефону – мы все равно сумеем записать, у нас техника отличная. И тогда он почему-то поздравил нас, студентов, своим стихотворением, написанным для новогоднего номера газеты родного ему города Курска. Помню строку: «Кланяюсь я Тускори и Сейму…» Но к чему нам, студентам, было знать о его поклоне этим двум курским речушкам, теперь не соображу. Помнится, мы все же запустили по институтской трансляции эти стихи, смысл которых и причина появления были ясны лишь нам троим из всего института.
После разговора с Асеевым мы каким-то образом оказались в номере гостиницы «Метрополь», где жил гостивший тогда в Москве известный кубинский поэт Николас Гильен (его стихи иногда читали на наших вечерах студенты, изучавшие испанский).
Альковный номер, камин, недопитая бутылка коньяку на камине, какой-то кланяющийся русский, какая-то яркая блондинка, во все время нашего пребывания простоявшая, индифферентно глядя в окно, словно ждала, когда мы уберемся, и черный Гильен читает нам по-испански стихи про то, что его родина, Куба, похожа на зеленую ящерицу. Помню, я с удовольствием отметил про себя, что мне известно, как будет по-английски каминная полка, на которой стояла ополовиненная бутылка коньяку. И все. Вместо поздравления, вместо рассуждений о времени мы унесли с собой «зеленую ящерицу Гильена» и не помню, нашли ли мы ей применение.
Пастернаку я позвонил из заиндевевшей телефонной будки у Никитских ворот (не знаю, почему не из дома звонил: боялся прослушки? боялся подставить родителей? поэт все-таки опальный…). Я был один: хотел предварительно договориться о визите. Рассказал о нашей студенческой затее, попросил уделить минут десять. Он сказал: «Вы застали меня в пальто и калошах, я сейчас уезжаю на дачу…»
Я хорошо помню это «в пальто и калошах», потому что тут же вообразил себе и пальто, и калоши, и именно в этом виде у меня, никогда так и не видевшего Пастернака, запечатлелся в памяти его образ. Но он не положил трубку и продолжил говорить. И что он такое говорил! Мне, случайному телефонному голосу, назвавшемуся студентом, а кем я там мог быть на самом деле – ему что, все равно было? Господи, что он говорил!
Я не помню, что именно я записал тут же, пока он говорил – медленно говорил, как-то тягуче, – а что сразу же, как только повесил трубку. Но заполнились эти две странички блокнота пастернаковским текстом еще прежде, чем я вышел из будки. Так что упущения, видимо, есть, может, где и строй фразы переврал, но от себя ничего не добавил и смысл сохранил точно. Вот то, что записано у меня на пожелтевших листочках, слово в слово, буква в букву:
На просьбу записаться на магнитофон Б. Л. сказал:
«Зачем это нужно? Это никому не нужно сейчас… Вот скоро выйдет сборник моих стихов – в феврале, марте. Тогда со мной можно будет ознакомиться более широко. Выйдет, может быть, и мой роман. Этот роман необычный. Не такой, как вы привыкли. Но не подумайте, что он какой-то особо левый. Нет. Просто это роман об интимных переживаниях человека, о его внутреннем мире. Поэтому он и по форме необычен…
Записывать меня на пленку нельзя: ничего половинчатого я сказать не могу, сказать правду – не имеет смысла. Не стоит обострять отношения, они и так очень плохи… Сейчас много разных людей – и плохих, и хороших. Всякие есть люди. Есть и тупоумные, но и они сейчас очень несчастны. Мы живем в очень тяжелое время. Сейчас надвигается какое-то интересное время. История пришла в движение. Это хорошо – под лежачий камень вода не течет.
Это не значит, что перестали замалчивать стихи. Совсем нет. Этот период, продолжавшийся два с половиной десятилетия, продолжается и сейчас… Но человек, который посвящает свою жизнь не квартирам, пеленкам и административной работе в Союзе писателей, а тому, чтобы смотреть в будущее, этот человек подчиняет себя такой задаче с молодости. Это и счастье, и трагичность.
Я думаю, что меня уже не помнят, не знает молодежь. Но все же вам от души желаю светлого, хорошего счастья…»
Вот и все, что у меня записано…
Не стану комментировать. Напомню только, что впереди и уже близко, близко были и Нобелевская премия, и судилище в Союзе писателей. И уже написаны шестнадцать строк гениального «Гамлета»:
Мне только однажды посчастливилось быть автором «Нового мира» при Твардовском. Году, кажется, в шестьдесят седьмом или восьмом там был напечатан мой очерк или, вернее, рассказ, стилизованный под очерк, озаглавленный «В селе Благодатном».
Этот жанр – беллетризованного физиологического очерка, традиционный для русской литературы, в ту пору переживал свое возрождение. Забытый было со времен Глеба Успенского, он вновь вошел в употребление в шестидесятые годы и оказался весьма удобен. Как ни странно, в условиях жесткой и жестокой цензуры в очерке иногда удавалось сказать больше, чем в художественном произведении. Трудно объяснить, почему так случалось. Если беллетрист хоть чуть выказывал критический настрой по отношению к существовавшим порядкам, бдительные цензоры (а за их спинами соответствующее управление КГБ) видели, вероятно, в его рассказах или повестях опасное разрушительное обобщение. А вот скромный очерк, казалось бы, на широкие обобщения не претендовал, и для его оценки могла быть использована приемлемая для цензуры формула «встречаются у нас еще порой кое-где…»
Скорее всего это была такая игра: все, включая цензоров, как бы договаривались считать обобщающий вымысел автора беллетризованного очерка всего лишь неким частным случаем, что и определяло более снисходительное отношение.
Впрочем, любая толерантность властей – хоть к сюжетному художественному вымыслу, хоть к очерковой прозе – имела свои границы, переступать которые что автору, что редактору было опасно: могли последовать и административные репрессии, и даже уголовное преследование. (Как это в конце концов и произошло и с «командой» Твардовского, и с некоторыми его авторами.)
В те времена, при невозможности какой бы то ни было политической оппозиции, «Новый мир», его редакция, авторы (вы легко вспомните эти великие имена) и симпатизирующие журналу читатели понимали себя оппозиционным сообществом или даже некоей культурно-критической партией. Впрочем, так же их понимали и идейные противники.
Понятно, что и «Один день Ивана Денисовича», и другие опубликованные тогда произведения А. И. Солженицына не могли появиться нигде, кроме как в «Новом мире». С другой стороны, сам факт какой бы то ни было публикации в «Новом мире» означал, что автор принадлежит к той же партии, что и Солженицын с Твардовским.
Теперь уж трудно вспомнить наверняка, но возможно, эти соображения и подтолкнули меня принести свой очерк именно сюда (да и вряд ли где еще его опубликовали бы). Полагаю, что в ту пору для меня важным было и то, что членом редколлегии, курировавшим отдел публицистики, был великий мастер беллетризованного очерка Ефим Дорош. Его очерки об обыденной жизни людей в некоем обобщенном райгороде были исполнены искренней любви и печали.
До простой и великой истины, что нужно «жить не по лжи», тогда еще мало кто дорос (солженицынский призыв прозвучал несколько позже), и мерой литературной правды было представление об искренности, впрочем, впервые сформулированное в оттепельную пору также на страницах «Нового мира».
Очерк, который я принес в редакцию, был о запрете, а значит, и об отсутствии какой бы то ни было предпринимательской инициативы на селе и изначально озаглавлен был пушкинской строкой: «Зима. Что делать нам в деревне?..» Но когда я пришел читать уже набранный текст (ныне забытое слово «гранки»), то увидел, что редакция сменила заголовок. «В наше время заголовок не может содержать слово зима: цензор воспринимает это как определение политической ситуации», – объяснила мне милейшая женщина (имя-отчество запамятовал, прошу извинить) по фамилии Лерер, бывшая тогда заведующей отделом публицистики и очерка. Я был счастлив уже самим фактом, что мой текст приняли в «Новом мире», и спорить не стал.
Очерк был опубликован. Как в те времена было принято, мне выдали его отдельный оттиск – в нескольких экземплярах, причем каждый был аккуратно заделан в голубую новомировскую обложку, – такой своеобразный партийный билет размером А4. Один экземпляр до сих пор где-то лежит среди неразобранных бумаг тех лет. И я до сих пор считаю себя рядовым членом партии, к которой тогда принадлежали А. Твардовский, А. Солженицын. Е. Дорош и многие другие. Если бы кому-то пришла в голову мысль официально зарегистрировать эту партию, то, думаю, было бы уместно назваться ей солженицынским призывом: партия «Жить не по лжи!». Эта партия и сегодня, слава богу, жива, и вы, конечно же, сможете назвать сами многих, кто в нее входит и поддерживает ее идеи. И тех, кто еще недавно входил в нее, но кого уже нет с нами – умерли или погибли, были убиты…
В следующий раз я был автором «Нового мира» через двадцать с лишним лет. Но это были уже совсем другие времена: то, что я там опубликовал, могло появиться в любом другом журнале, и вообще любая публикация стала делом совершенно обыденным – особо и рассказывать не о чем.
Итак, я жил тогда в Рязани… Бездельничал (получал армейскую пенсию, уволившись по здоровью) и пописывал фрилансером в местную комсомольскую газетку. Не знаю, о чем будет этот мой рассказ… Может, о поэзии, или о России, или, скорее, так, ни о чем. А вспомнилась мне эта история год назад потому, что в 1962 году, когда происходило дело, июнь был такой же холодный и дождливый, как прошлогодний (ну или близко к тому).
Конечно, мало кому нравится, но все же есть, есть люди, которые такую погоду любят. А некоторые даже готовы этой своей любовью поделиться с другими – в стихах. И вот именно такие стихи и были напечатаны в одном из июньских номеров газеты «Рязанский комсомолец» пятьдесят семь лет назад… и какого же наделали шуму! (Сожалею, фамилию автора я не удержал в памяти, впрочем, право, стихи того и не заслуживают.)
Итак…
Стихи как стихи, довольно посредственные. Так, молодежная самодеятельность. Ладно. Вышла газета, автор пришел в редакцию с бутылкой, но разлили не сразу, решили дождаться обеда. И тут же звонок из обкома комсомола: главного редактора к Первому на ковер – какие такие стихи в газете напечатаны?! (А туда, оказывается, уже звонили и «с третьего этажа», т. е. из обкома партии, и еще откуда-то, и еще…)
Главный редактор был где-то в отъезде, и замещал его мой друг, добрейший выпивоха Лева Филимонов. (Он и стихам добро дал, очень ему понравилось, что дожди «смывают переправы над обезумевшей рекой»: «Прямо “Медный всадник” какой-то!») И побрел Лева в соседний подъезд, к комсомольскому начальству (хорошо, с бутылкой повременили).
Возвращается бледный, лица на нем нет. Говорит, заходит в кабинет, а там их трое: и сам главный комсомолец, и тот, что «с третьего этажа» по идеологии, и человек в сером костюме – из КГБ. «На меня так орали, что я в окно видел: люди на другой стороне улицы головы поднимали, пытались понять, откуда крики». «Что орали-то?» – «Не помню… Отключился».
Впрочем, тут же вспомнил: орал только Первый. Идеолог «с третьего этажа» сурово поддакивал. А человек в сером вообще молчал, но в конце концов негромко, но внятно произнес только одно слово:
Нет, вам сегодня непонятно. А дело-то все в том, что той весной по всей Рязанской области богатейшие заливные луга, столетия снабжавшие первоклассным сеном крестьянскую скотину, были, по велению московского Самого, все до единого распаханы и засеяны кукурузой. А какая тут кукуруза, да еще в такую погоду? И сена нет. Предстоял голодный год – и скотине, и людям.
Ясное дело, Леву Филимонова, объявив ему выговор по партийной линии, понизили до литсотрудника. Главному редактору молодежки (кажется, его фамилия была Кожемяко и он потом сделал карьеру в центральной газете «Правда») пришлось оправдываться, что он и сделал, поместив на первой полосе своей газеты гневную статью, где трактовал в пользу партийности литературы и, цитируя злосчастные стихи, размазывал автора за безыдейщину.
Бутылку ту мы все же открыли, но не за обедом, а дождавшись конца рабочего дня, – тут же в опустевшей редакции. И еще за одной сбегали: «За кукугузу, будь она неладна», – чокаясь редакционными стаканами, каждый раз громко произносил Лева.
Ну вот о чем эта история? О том, что в России
Или история действительно об ответственности художника («с кем вы, мастера культуры»)? Дожди-то все же во вред были.
Или о том, что я вот так вот всю жизнь и во всем попадаю «не в кассу»: в любом климате и при любой погоде. Стихи-то, чего уж там, конечно, мои были.
В молодости я любил и рыбалку, и охоту. Подолгу жил в деревне, в далеком Шацком районе Рязанской области, где и рыбы, и дичи было полно и каждый молодой мужик был и рыбак, и охотник. Не знаю, как там теперь, впрочем, не стану привирать и широко руки расставлять, но скажу, что и недавно еще, лет 15 назад, хорошую щучку на пару килограммов я в тех местах вытаскивал на спиннинг…
Нет, теперь-то мне уж не до рыбалки. А вот охотиться я и вовсе перестал давным-давно, еще в конце шестидесятых. И мало сказать,
А вот продал то ружье в середине восьмидесятых и за хорошие деньги (у ружья была прекрасная репутация в окр
Но все это происходило уже потом, а прежде, в шестидесятых, охота была моим и моих сельских друзей постоянным, круглогодичным увлечением. Зимой – на зайца и лисицу: зайцы шли в тот же день под водку, а лисьи шапка и воротник уже и в недавнее время возникали где-то при семейных перетрясках старой рухляди. Пару раз кто-то из друзей получал зимой лицензию на отстрел лося, но, слава тебе господи, обе попытки оказались неудачны: собаки брали след, и мы видели следы копыт, но на самих лосей так и не вышли… В конце зимы – токовища: бывало, укрытия строили, но тоже: глухарь или тетерев редкая добыча. Весной, понятно, разнообразная утиная охота, токующий вальдшнеп. В конце августа – снова утки.
В сентябре-октябре у моих друзей бывало межсезонье. Но не у меня. У меня в это время наступал сезон охоты на диких голубей-горлинок. Надо сказать, что голубиная охота – занятие, почти полностью лишенное спортивного азарта. Это, можно сказать, просто добыча некоторого продовольствия. Серые горлинки по осени летают большими стаями, пасутся на опустевших хлебных полях, налетают и прямо-таки накрывают громадной серой стаей колхозный ток, долгими рядками рассаживаются на проводах вдоль дороги. Если удачно подошел, стреляешь, почти не целясь, и с большой вероятностью каждый выстрел оказывается добычливым.
Нюра Маслова, повар в школьной столовой, замечательно приготавливала дичь, и мне, лейтенанту-отставнику, жившему в то время на совсем небольшую армейско-инвалидную пенсию, это было очень кстати.
Так продолжалось до тех пор, пока не оказалось, что мне уж и вовсе не надо далеко ходить за голубями. На задах дома, где я жил и сочинял свои не помню уж какие тексты, на огородах, на беспризорном участке, каких в деревне было немало, кто-то посеял коноплю. Возможно, кто-то из приезжих городских – такое здесь бывало: весной приехал на день – посеял, ближе к осени снова на день приехал – убрал. Кто в этот раз был хозяин посева, не знаю: посеять-то посеял, а убирать так и не появился. Стебли поникли, конопля то ли уже осыпалась, то ли начала осыпаться, и это стало привлекать большую серую стаю голубей. Ну куда еще ходить на охоту!
Я как-то не сразу собрался, но вот однажды утром вышел из дома, сделал полсотни шагов, из-за куста сразу увидел огромную, плотную голубиную стаю, живым серым ковром покрывавшую конопляную делянку, тихонько поднял ружье и выстрелил, как обычно, не целясь.
Тут же, закрывая солнце, плотная серая голубиная туча с шумом поднялась и подалась в сторону леса. Серая стая улетела… а на земле передо мной бился и вскоре затих большой ослепительно белый, именно что ослепительной чистоты, белый-белый голубь… Моя добыча.
Вот и всё. Я не помню, как я поступил с этой дичью. Не могу сказать, что, мол, тогда испытал или теперь испытываю какие-то сильные чувства или тем более какие-то мистические озарения. Нет, ничего такого не было и нет. Мало ли – белый голубь в стае серых птиц… Но вот с тех пор я не сделал ни одного выстрела. Не знаю. Просто не хочется.
Когда в марте 1985 года арестовали папу, мне было 11 с половиной лет. Я мало помню цельных событий того времени, все больше обрывками, но довольно хорошо помню свои эмоции.
К тому моменту я училась в пятом классе. Год перед этим, в четвертом, я проболела почти весь – держалась непонятная температура, поднимавшаяся в середине дня. Училась я во вторую смену, поэтому в обычную школу мама меня не пускала, а в художественную с утра я ходила. Но к концу зимы меня вылечил известный тогда в Москве иглотерапевт Дима (упокой его, Господи; фамилию его мы никогда и не знали, да и ни к чему было) – и в третью четверть я пошла в школу. В классе меня забыли, а друзей у меня не было, поэтому в школе поначалу было очень неуютно.
Родители позволяли мне быть самостоятельной во многом, как казалось. С четвертого класса я сама ездила в художку (автобус, метро с пересадкой, троллейбус) и возвращалась сама (нужно было только позвонить из метро, что я приехала на «Юго-Западную» и иду на автобус). Ходила в магазин – и в ближайший, и в дальние, через микрорайон. Гуляла одна и с подружками, и в наш лес мы ходили без взрослых. И на приемы к Диме ездила сама. В остальном же родительское отношение было обыкновенным – понукать, чтобы рисовала для художки, чтобы убиралась в комнате, посуду там помыть, с Катькой посидеть или погулять. Мне кажется, что у меня не было с родителями особо доверительных отношений. Не помню, например, чтобы я обсуждала с ними, что мне неуютно в школе, но хорошо в художке. Я вообще не помню, чтобы я много говорила о чем-то. Я много читала, очень много. Но совершенно не помню, чтобы прочитанное обсуждалось.
Мы, конечно, не были обыкновенной советской семьей. Ни папа, ни мама к тому времени не ходили на работу – папа писал что-то дома, а зарабатывал репетиторством, а мама и вовсе не работала. Мы с сестрой были крещены и года за два до того летом ездили к отцу Георгию (Эдельштейну) на приход, в вологодскую деревню. И крестик я носила. Но все это никак явно не противоречило окружающей советской действительности.
Круг родительского общения был довольно невелик – и, как мне теперь кажется, входившие в него люди не имели привычки вести с детьми «взрослых» разговоров. Никто не объяснял мне, почему папа работает именно так. А может, я и не спрашивала – потому что не с чем было сравнивать. И не с кем. Мы жили в кооперативном доме, заселенном интеллигенцией – журналистами, преподавателями. Помнится, мамина безработность была как-то более тревожной. Наверное, вокруг не было неработавших мам. Откуда берутся деньги, я, наверное, тоже не знала. Но все это домыслы в конечном счете.
Но вот что точно – это что родители никогда «нами не сражались», не стремились противопоставлять нас существовавшим тогда порядкам. Несмотря на крещение, я была в третьем классе, как все, принята в пионеры – даже в первых рядах, как почти отличница. И учила клятву. И повязывала каждый день галстук. А как это согласовывалось с выученной молитвой «Отче наш» или со службами у отца Георгия… Не знаю. Но переодеваясь на физкультуру, я старалась, чтобы крестик не заметили. А впрочем, никого это особо не интересовало.
Но незадолго до папиного ареста мне впервые было сказано: «Не надо об этом говорить. Никому!» Мама сказала. Никому не надо было говорить об аресте Юлика – старшего сына отца Георгия. Юлик был иудеем («верующим евреем») и учил других языку иврит. И за это его арестовали.
Боюсь, в голове моей тогда была полная каша. Мало того что я – начитанная, образованная в христианской истории девочка – не могла понять, как сын священника – христианин! – стал иудеем. Мало того, что у нас часто гостила Юлька – падчерица Юлика, дочь его жены Тани (родители оставляли ее у нас, уходя на занятия, проходившие на квартире где-то недалеко). Загадочные отношения («он не мой папа!» – сказала мне Юлька, когда я впервые попыталась понять, кем она кому приходится) и сказочное слово «падчерица» – ничего этого в моем мире до того не встречалось. Мало этого – так теперь еще был какой-то арест. И тюрьма, наверное. И никому нельзя было говорить.
Я, конечно, не выдержала. И рассказала об этом лучшей подруге. Было у нас такое место – недалеко от автобусной остановки, но в стороне от всех людских тропинок лежала бетонная плита с люком теплоцентрали. Она была сдвинута немного, так что открывался спуск вниз, к шумящей горячей воде. Мы часто возле нее играли. И там-то я и рассказала. Про арест Юлькиного не-папы. Про эту неведомую, но злобную силу, которая не хотела, чтобы изучали иврит. Не помню, какими словами я это говорила. Но помню свою убежденность и недоверчивое сердитое молчание подруги… Кстати, не уверена, что тогда вообще шла речь об иврите как о конкретной причине ареста. Как в маминых объяснениях, так и в моих.
Нет, я много чего знала. Точнее, в моей голове было много информации. Но в знание я превращала ее сама, в меру собственных сил. Несколько лет подряд мы летом ездили в Рязанскую область к родительским друзьям, сельским учителям. Ставили палатки на высоком берегу небольшого Багринского озера и жили так месяц. Готовили на костре, ходили за грибами. А вечерами, когда мы, дети, отправлялись спать, взрослые слушали радио. «Голос Америки», «Свобода», Би-би-си – мне были знакомы эти названия. И голоса, и фамилии ведущих. В рязанских лесах глушилки иногда не добивали, и было хорошо слышно.
Дома родители тоже слушали радио. Вечером, когда предполагалось, что я уже сплю. Помнится, родители ко мне даже заглядывали, чтобы убедиться – спит. Но я же много читала. Порой и с фонариком. И с включенной лампочкой над кроватью, которую надо было успеть погасить. И даже на полу под дверью, в полосе света из коридора.
Шипение радио было сигналом – можно читать. Но иногда сквозь глушилки пробивались ясные голоса. И так – может, мне приснилось это, а может, и правда – я однажды услышала под конец какого-то отрывка: «Мы читали главу из книги Льва Тимофеева…»
А еще – вспомнилось мне сейчас – были папины рукописи. Точнее, машинописи. В которые я тоже совала нос, совершенно точно совала… Но ничего из этого не обсуждалось. Ничего. Это были их, взрослые дела. О них нельзя было спрашивать – потому что спросить означало выдать себя, подслушивавшую и подсматривавшую. Никак нельзя.
Я читала очень много. Бианки, Андерсен, Линдгрен, Дюма, Вальтер Скотт. Пеппи, Муми-тролли, три мушкетера, король Матиуш. Много-много хороших книг. Они всегда были в доме. В библиотеку я записана не была – наверное, потому что у папы были эти возможности по доставанию хороших книг.
А еще были школьные книги по чтению. И в них были другие истории. Например, про войну. Катаев, например. Сын полка. И про пионеров-героев. Кажется, на принятие в пионеры, а может, еще на какой праздник мне в школе подарили набор из пяти, что ли, книжечек про пионеров-героев. Я перечитала их множество раз.
Когда в марте 1985 года папа вернулся из магазина в сопровождении непонятных людей, и была суета и толкотня, и мама почему-то сказала, что мне надо уйти гулять… или в школу сходить за заданием – не помню, но на ухо она шепнула: «Позвони бабушке».
Меня проводил на улицу один из пришедших людей. Я знала, что это враги. И смотрела на него, как должен смотреть на врага пионер-герой – сжавши губы и ненавидя изо всех сил. Он проводил меня из подъезда и, кажется, пошел к машине. Я пошла во двор, потом обернулась – не следит ли он за мной – и рванула двором к магазину, где были телефоны-автоматы.
Когда я возвращалась, гордая выполненным заданием, издали увидела, как выходит из подъезда папа, окруженный этими людьми, как они садятся в машину. И мне стало ужасно горько, что я с ним не попрощалась.
Обыск шел весь день. Почему-то мне кажется, что уже вечером, когда я сидела за уроками, ко мне подошел один из них. И негромко, с укором, спросил меня, звонила ли я бабушке. Я сказала, что нет, сжала губы и стала ненавидеть. Он что-то еще говорил, кажется, что, мол, я пионерка, а пионеры не врут. Что-то точно говорил. А я ненавидела.
Потом надолго наступила пустота. Я не помню той весны и того лета. Совсем.
Судя по папиному письму из лагеря, когда он еще был в тюрьме в Лефортово, передач было две. Я точно помню, что с одной передачей – видимо, еще до суда – я ехала в метро, а потом в троллейбусе от Красных Ворот, а потом еще шла пешком. Кто собирал передачу, что в ней было – не помню. Помню, что надо было заполнять какой-то сложный бланк, а в нем указывать в граммах вес продуктов, которые передавались. Помню комнату, в которой все это надо было делать, и маленькое окошко, куда надо было все передать.
Кажется, потом было свидание. То, которое после суда. Суд был в сентябре. Мама заболела, сошла с ума, наверное, сразу от самого папиного ареста. Я чуяла это и не доверяла ей.
На свидании мама была странно суха и не отвечала папе, как будто они поругались. Я это заметила. С папой я старалась говорить бодро, чтобы он увидел, что я все понимаю. Но он все старался добиться маминого внимания. А она на него совсем не смотрела. Папа сказал, что ему нужно на этап собрать передачу. И отдал маме список – положил на стол, присутствовавший надзиратель его прочел и отдал маме. А мама сунула в карман.
А может быть, дело было иначе… Может быть, первую передачу я тоже относила после свидания. Но собрана она была, наверное, моей крестной Анитой Иосифовной – мамой того самого Юлика – не по папиной записке, а по ее собственному уже полученному опыту собирания передач. Кажется мне, что матушка (как мы ее называли) пыталась добиться от замкнутой и закрытой наглухо мамы, просил ли папа что-то конкретно…
Не помню, почему я стала искать ту папину записку. Может быть, мамино молчание меня задело – я же видела список! Может быть, было сказано что-нибудь про этап. Или про суд. Маме я не верила уже совершенно. И я стала искать. И нашла. Тот самый сложенный листок. В котором были названы вещи, необходимые на этапе. Много всего. Очень много. И я совершенно не знала, где все это взять. И откуда-то я знала, что вот этот день, когда я все нашла, – он последний. Что я ничего не успею. И папе не помогу. Я была в отчаянии. И дико злилась на маму.
Мамы дома не было. Аниты тоже. Но нам помогали и другие люди. Кроме бабушки и Аниты помогали соседи по подъезду, с которыми родители общались. Но я всегда была стеснительна и скованна, обратиться к взрослому мне было очень трудно.
Не знаю, почему я пошла именно к этим соседям – может, других не было дома. Но я пошла. И рассказала все дяде Володе с третьего этажа[8]. И записку показала. И, видимо, сказала, что сегодня – последний день.
Дядя Володя сказал мне, что нужно собрать, что получится. Я рассердилась, но пошла. Помню, что я что-то искала дома и не находила – какие-то папины вещи. Одежду, кажется, надо было найти. Наверное, нижнее белье. Еще были какие-то требования к посуде – и наша никак не подходила. Помню свое раздражение.
Но все же я многое собрала. Наверное, дядя Володя тоже что-то собирал. Что-то он точно мне добавил. Миску стальную вроде… А потом мы сели в машину. И дядя Володя отвез меня к Лефортово. Мы приехали уже в темноте. Кажется, мы успели в последний момент – комната для передач закрывалась. И окошко уже было закрыто. Но дядя Володя постучал. И что-то сказал открывшему окошко человеку. А может, и я что-то сказала. И тот взял у меня передачу. Почему-то мне кажется, что он даже вышел к нам, в эту комнату. И взял передачу у меня из рук.
Из папиного письма из зоны от 21 декабря 1985 года: «Обе Сонькины передачи в Лефортово были хороши и очень кстати – мне было тепло на этапе, и я был сыт».
Мама сходила с ума все сильнее, но в больницу ее положили только в марте 1986 года. Она пролежала там два месяца, и я возила ей через полгорода термос с чаем и какие-то вкусности… Но это, как теперь говорят, уже совсем другая история.
Экз. № 1
Герб СССР
Комитет Государственной безопасности СССР
Управление
16.03.1985 № 5/10-138
Начальнику Следственного отдела
Комитета Государственной безопасности СССР
генерал-лейтенанту юстиции
т. Волкову А. Ф.
В отношении Тимофеева Л. М.
В 1980–1984 годах на Западе получили широкое распространение антисоветские сочинения Льва Тимофеева «Технология черного рынка, или Крестьянское искусство голодать», «Ловушка», «Последняя надежда выжить», содержащие клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй. Они опубликованы в журналах «Грани», «Русское возрождение», «Время и мы» и неоднократно передавались радиовещательными станциями «Свобода», «Голос Америки».
В ходе розыскных мероприятий установлено, что автором указанных материалов является Тимофеев Лев Михайлович, 1936 года рождения, уроженец города Ленинграда, русский, гражданин СССР, беспартийный, женат, ранее не судимый, с 1980 г. член профессионального комитета литераторов при издательстве «Советский писатель», проживает в Москве – улица академика Варги (следует адрес).
Причастность Тимофеева к изготовлению названных пасквилей подтверждается материалами выдачи литературы в Центральной научной сельскохозяйственной библиотеке АН СССР, где он значится как получатель документов, использованных при подготовке «Технологии черного рынка…», перечень которых опубликован в журнале «Грани» № 120 за 1981 год.
Направляя опубликованные за границей пасквили Тимофеева Льва Михайловича и другие материалы, просим Вас решить вопрос о возбуждении в отношении его уголовного дела по части I статьи 70 Уголовного кодекса РСФСР.
Приложение: по тексту в одном пакете.
Штамп: Следственный отдел КГБ СССР
Вход. № 4/688
18.03.85
Начальник Управления КГБ СССР
генерал-лейтенант
1. Резолюция: тов. Расторгуеву В. Н. Прошу возбудить уголовное дело по ст. 70 УК РСФСР, провести расследование.
2. Резолюция: тов. Губинскому А. Г. Для исполнения указания руководства Отдела.
…Задержание произведено ввиду наличия данных о том, что Тимофеев Л. М. на протяжении ряда лет занимается изготовлением и распространением произведений, содержащих клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй СССР, т. е. на основании, указанном в пункте 3 статьи 122 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, и по тому мотиву, что, находясь на свободе, он может препятствовать установлению истины по делу либо скрыться от органов предварительного следствия. Тимофеев подозревается в совершении преступления, предусмотренного ч. I статьи 70 Уголовного кодекса РСФСР.
Производство задержания окончено в 12 час. 55 мин.
19.03.85.
Задержание произвел и протокол составил: начальник группы следственного отдела КГБ СССР подполковник
Подозреваемого Тимофеева Л. М. содержать в следственном изоляторе КГБ СССР.
Начальник следственного отдела
Комитета государственной безопасности СССР
генерал-лейтенант юстиции
Начальнику группы следственного отдела КГБ СССР
Губинскому Александру Георгиевичу
от Тимофеева Льва Михайловича
Мне предъявлено обвинение в сочинении мною литературных произведений: повести-очерка «Технология черного рынка, или Крестьянское искусство голодать», рассказа «Ловушка. Роман в четырех письмах», эссе «Последняя надежда выжить».
Поскольку я не считаю, что литературное творчество, сочинение литературных произведений может быть деянием уголовно-наказуемым, то решительно отказываюсь принимать участие в следствии в какой бы то ни было форме.
Подпись
19.03.85
Прокурор отдела Прокуратуры Союза ССР старший советник юстиции Чистяков и начальник группы Следственного отдела КГБ СССР подполковник Губинский в служебном кабинете отдела с соблюдением требований ст. ст. 123, 150–152 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР допросили в качестве подозреваемого: Тимофеева Льва Михайловича.
Допрос начат в 11 час. 35 мин.
Допрос проводился с перерывом с 13 часов 15 минут до 15 часов 20 минут и окончен в 16 часов 20 минут.
Начальник группы следственного отдела КГБ СССР подполковник Губинский в своем служебном кабинете с соблюдением и т. д. ‹…› допросил в качестве подозреваемого: Тимофеева Льва Михайловича…
Допрос начат в 11 часов 05 минут ‹…›
Допрос производился с перерывом с 12 часов 40 минут до 14 часов 45 минут и окончен в 17 часов.
Начальник группы следственного отдела КГБ СССР подполковник Губинский допросил в качестве обвиняемого: Тимофеева Льва Михайловича ‹…›
Допрос начат в 11 часов 45 минут ‹…›
Допрос производился с перерывом на обед с 12 часов 45 минут до 14 часов 50 минут и окончен в 16 часов 45 минут.
Мне было спокойно в следственной тюрьме. Да и в лагере потом было спокойно.
В первые часы после ареста и в первые несколько дней я очень остро чувствовал свое новое положение. Жизнь резко изменилась. Но еще более резко изменилось восприятие жизни. Конечно, я заранее знал, что меня могут арестовать, и мы с женой обсуждали такую возможность, но одно дело болезнь, хоть болезнь и смертельная, а все надеешься, и другое дело смерть. Впервые я понял, что значит
Я умер, и все лучше понимал это, по мере того как меня пытались допрашивать, по мере того как меня обыскивали, отнимали металлические предметы: нательный крест, часы, авторучку, даже брюки мои отняли, найдя в них запрещенную металлическую застежку, и выдали мне обесцвеченные многими стирками старые зэковские портки на веревочной завязке – впрочем оказавшиеся очень удобными, как пижама, – я их проносил все девять месяцев пребывания в Лефортове.
Я умер. Но уже и после смерти прежняя жизнь не отпускала меня, и во сне я держал на руках своих детей, ласкал жену – так постоянно, так осязаемо, что сознание подсказывало какие-то как бы реалистические обоснования: это меня на день отпустили домой, – и пробуждение в жизнь было такой же четкой реальностью, как и реальность сна: я как бы запросто переходил из пространства в пространство.
В первые дни в тюрьме написаны вот эти стихи:
Конечно же, я тревожился за моих близких. Я знал, что им сейчас много хуже, чем мне, а вскоре и вовсе стал интуитивно ощущать тяжелую болезнь жены (как-то среди ночи я проснулся от кошмарного сна: мне приснилось много свежего кровавого мяса – кажется, это была человечина, как в фильме А. Германа), потом же и прямо узнал о болезни: в коридоре суда и после, на свидании, увидел жену, утратившую разум, понял, что дети будут расти и без отца, и без матери.
И при всем при том мне было спокойно и в следственной тюрьме, и потом, в лагере. Я не знаю, как это объяснить, но я всегда знал, что все, что происходит со мной и с моими близкими, – все это страшное горе, надо воспринимать как
Но тут же я хорошо понимал и свою двойственность, свою слабость: моя душа, мое нравственное чувство – это было спокойно, но постоянно было возмущено мое социальное сознание – я постоянно осознавал бессмысленность, тупое отсутствие логики, животный автоматизм в действиях тех, кто меня арестовал, мучал идиотскими вопросами на следствии, устраивал собачью комедию суда – и потом сторожил, открывал и закрывал множество тяжелых замков, обыскивал по четыре раза на дню, запрещал сесть или, наоборот, встать, вталкивал в камеру или выталкивал из камеры. Зачем все это? Ради чего? Неужели все только из-за того, что я позволил себе
И когда я понимал это, признаюсь, успокаивалось и мое социальное сознание; значит, я хорошо думал, значит, я правильно думал, если все эти мерзавцы так встревожены… Но тут же тревога, возмущение возникали вновь: ну хорошо, но ведь не из мерзавцев же только состоит мир, как же могут все эти люди, все эти писатели, артисты, деятели кино, просвещенцы и просветители, все эти блестящие писатели и говоруны – как же могут они говорить и писать, когда я вот здесь сижу за десятью замками, за пятью стенами, охраняемый двумя или тремя десятками мерзавцев, и все только за то, что я позволил себе
И вот теперь я никогда не взялся бы за это повествование, если бы речь шла только о горе, пережитом мной и моими близкими, это нам
Смешно даже говорить об этом – смешно и страшно…
Но в Лефортове страшно не было. В Лефортове скоро стало спокойно и привычно: в двери камеры открывался черный квадрат кормушки, появлялось комсомольское лицо молодого надзирателя, и он указывал ключом или просто пальцем:
– Фамилия?
– Тимофеев.
– Имя, отчество?
– Лев Михайлович.
– На вызов.
На вызов – это значит на допрос: по металлическим, но ковровой дорожкой застеленным мосткам тюрьмы, по коридорам следственного корпуса, где в окнах простое стекло и можно на ходу успеть увидеть часть сквера, прохожих, детей, играющих в классы, – и в глухой темный коридор, в кабинет следователя.
(Подполковник Губинский допрашивает Тимофеева)
Допрос начал в 14 часов 40 минут.
Допрос окончен в 17 часов 55 минут.
Люди, знакомые с процедурой допроса в советских следственных органах, с некоторым недоумением отметили несуразицу в указанной здесь и в других протоколах продолжительности допросов. Действительно, указано, что допрос занял три часа, тогда как, видимо, хватило бы и получаса, чтобы задать все вопросы, отраженные в протоколе. Дело, однако, в том, что следователь вовсе не торопился. Озвучив вопрос и не получив ответа, он долго и неумело печатал на пишущей машинке, видимо, заносил вопрос в протокол, потом перебирал бумаги у себя на столе, читал в них что-то, задумывался, словно «изобретал» новый вопрос, или даже вообще переставал заниматься собственно допросом, вставал из-за стола и, открыв дверцы шкафчика, стоявшего за его письменным столом, занимался там какими-то своими делами, вовсе не обращая на меня внимания. И только через некоторое время, закрыв дверцы и вернувшись на место, он брал в руки бумаги и озвучивал следующий вопрос. Очевидно, мое молчание превращало допросы в абсолютно глупую формальность с заранее предрешенным финалом. И мы оба все понимали.
Вообще все это следствие от начала и до конца, все это была циничная и пошлая игра: при очевидном произволе и беззаконии с серьезным видом соблюдалась видимость правосудия и формально исполнялись все должные процедуры. Впрочем, раз уж я оказался в тюрьме, меня такой формальный подход следователя вполне устраивал: вскоре я научился относиться к допросам как к «сеансам медитации» – осмысливал прочитанное или стихи сочинял в уме.
В тюрьме, к слову сказать, была замечательная библиотека, сформированная в значительной степени за счет книг, конфискованных еще в конце тридцатых годов у «врагов народа». Истрепанный список и книги на замену (два-три названия) приносили в камеру, кажется, раз в две недели.
А стихи… Как жить в тюрьме, если стихи не писать? При постоянном оскорбительном унижении стихи помогают трезво осознавать свое положение и сохранять достоинство и оптимизм. Да и вообще стихи – лучший способ обращаться мысленно к тем, кто на воле, к близким, к любимой. Вот, к примеру, стихотворение, сочиненное от начала и до конца во время одного из допросов и записанное сразу по возвращении в камеру:
(Подполковник Губинский допрашивает Тимофеева)
Допрос начат в 11 часов 20 минут
Уже в этих строках, судя по тексту, написанному вами в 1980 году, усматривается ваше негативное, если не сказать враждебное, отношение к существующему в нашей стране социалистическому строю. Для какого круга читателей предназначалась эта написанная вами статья под названием «Грузинские деньги и нищая Россия»?
Чем вы можете объяснить такое сходство в рукописи и написанной вами статье?
Допрос производился с перерывом на обед с 12 часов 45 минут до 14 часов 40 минут и окончен в 17 часов 40 минут.
Заключенных Лефортовской тюрьмы в шесть утра будят надзиратели – громким стуком в дверь или криком в раскрытую вдруг кормушку: «Подъем! Подъем! Кончай ночевать!..» Но еще раньше будит далекий звук первого трамвая и плотный и непрерывный вороний крик.
Я никогда прежде не был в районе тюрьмы и теперь, освободившись, все никак не соберусь туда съездить. Но знаю и так – и говорили, и из коридоров следственного корпуса видно – рядом парк, где-то далеко есть еще и кладбище, на кладбище – церковь, и иногда во время прогулки оттуда слышен мягкий звон, и зэки, вышагивающие, или бегающие, или делающие зарядку в своих тесных прогулочных двориках, останавливаются и прислушиваются, да и те, кто в судьбе своей отчаялся настолько, что даже на прогулке перестал двигаться и сидит на лавочке потерянно, и эти поднимают голову на церковный звон, прислушиваются…
Но громче всего, заглушая все, звучит вороний крик.
Ворона – главная птица для заключенного. По ней можно движение времени чувствовать: замолчали вороны – значит, день к концу, скоро отбой, закричали вороны – значит, вот-вот по тюремному коридору застучат кормушки и в твоей камере кормушка со стуком откинется и закаркает в нее надзиратель: «Подъем! Подъем! Подъем!»
Я в общем-то хотел говорить о том, как много птицы значат в мире заключенного, о воробьях, которых мы зимой, в лютые пермские морозы, подкармливали в слепенькое окошечко рабочей камеры внутрилагерного карцера, о синице, которой на зоне доставалось последнее сало из редкой и скудной зэковской посылки (посылка полагается только по прошествии половины срока, один раз в год, пять килограмм весом – если не лишит начальство. Запрещены в посылке: масло, колбаса, кофе-какао. Сало можно, но синицам нельзя соленое, и соль нужно вымачивать).
Я хотел говорить о птицах, но и здесь вот ворона, главная птица, лезет вперед, заглушает всех других. В Лефортове ворона – лефортовский соловей, а привезут вас в пермский лагерь, в Кучино, и там прежде всего ворону услышите – кучинский соловей, как будто иной гармонии зэку от начальства и не положено.
Но бывали дни, когда и ворона радовала, трогала душу – не криком, нет – но самим своим существованием, тем, что вот она, жизнь, живая плоть.
В лагере в апреле, в марте ли – не помню точно, но в апреле, должно быть, две вороны стали вить гнездо на высокой березе. Вить, пожалуй, тут не самое точное слово: на самой верхушке голой еще березы они
Все началось с тех толстых прутьев, положенных поперечно – фундамент!
Потом пошли прутья более мелкие, но видно было, что не просто
Как только гнездо было готово, они, подменяя друг друга, принялись насиживать яйца, не слетая с гнезда даже в самые жестокие дожди и ветры, даже в позднюю, уже по первым листьям, метель – вызывая этим наше зэковское одобрение.
А вскоре береза зазеленела, гнездо скрылось из глаз – и что там с этой семьей было дальше – трудно сказать. Но в начале июня запрыгал по веткам соседних берез любопытный вороненок – их ли вороненок или из соседнего перелеска залетел чужой, а их – через заборы в перелесок улетел – кто знает? Птицы здесь свободно летают, по ним охрана не стреляет…
Зимой же главной птицей становится сорока – она как-то теряется летом, а зимой, на снегу, ярко видна, и видно, какая это красивая птица, какое у нее перо с радужным переливом… Особенно эта сорочья живописность видна тогда, когда долго просидишь в карцере и месяц или полтора ничего, кроме темно-серых шершавых бетонных стен, нет перед глазами, а выходишь – яркий снег, солнце, густая голубая тень от барака – и сорока на заборе, подвижная, веселая птица – и никакого ей нет дела до колючей проволоки, до охранника, скрючившегося от холода на своей вышке, – и сорочьи перья переливаются на солнце. Хорошо!
Герб СССР
Всесоюзная Ордена Ленина
и ордена Трудового Красного знамени
Академия сельскохозяйственных наук
имени В. И. Ленина
Центральная Научная
Сельскохозяйственная библиотека
Старшему следователю
следственного отдела КГБ СССР
тов. Осину Н. И. 08.04.1985 № 22
На Ваш № 19-340 от 28.09.1984
Тимофеев Л. М. пользовался Центральной научной сельскохозяйственной библиотекой ВАСХНИЛ в 1977 и 1978 гг., что установлено по регистрационной тетради.
В 1977 году имел читательский билет № 25425 в читальном зале и № 2769 на абонементе.
За давностью лет читательский формуляр и контрольные листки не сохранились, поэтому определить, как часто пользовался Тимофеев Л. М. библиотекой, не представляется возможным. По тетради регистрации читателей, пользующихся спецфондом, установлено, что в 1977 году Тимофеев Л. М. посетил читальный зал 2 раза: 2 июня 1977 года взял 12 книг; 3 июня 1977 года взял 6 книг.
Спецфонд ЦНСХБ работает с литературой «для служебного пользования» согласно «Инструкции о порядке учета, обращения и хранения документов, дел и изданий, содержащих несекретные сведения ограниченного распространения». М., 1974 г.
Представители других организаций допускаются к работе с изданиями «для служебного пользования» при наличии письменного запроса тех организаций, в которых они работают, с указанием темы работы и с разрешения дирекции библиотеки. Полученные разрешения действительны в течение года («Инструкция…» п. п. 5, 4, стр. 12, 5, 8, стр.13).
За давностью времени (1977 год) отношение на Тимофеева не сохранилось (срок отношений – 5 лет, требований читателей на литературу – 1 год), однако в тетради учета читателей спецфонда имеется запись за 1977 год п. п. № 45, 47 о том, что 2 июня Тимофеев Л. для получения книг предъявил отношение редакции журнала «Молодой коммунист».
Просмотром книжных формуляров выявлены книги, которыми Тимофеев Л. М. пользовался. Список литературы прилагается (на двух листах).
Директор ЦНСХБ А. Яйкова
Я не умею снять недоумение, которое возникнет у читателя, когда он сопоставит дату этого письма с датой самого первого документа дела, где говорится, что мое авторство уже тогда было вычислено с помощью материалов выдачи литературы в ЦНСХБ.
Чтобы не нагружать и не затягивать повествование излишними подробностями, здесь я опускаю протокол допроса обвиняемого от 11 мая 1985 года. В течение трех часов, как всегда не торопясь, с продолжительными паузами, тщательно готовя каждый следующий вопрос, следователь Губинский с помощью косвенных улик (и при моем молчании) сам себе убедительно доказывал… и, надо признать, вправду убедительно, что именно я являюсь автором текстов, которые вменяются мне в вину.
В окна лефортовских камер вставлено не стекло, а непрозрачный, как бы покрытый морозным узором, пластик – в солнечные дни в небольшой камере на троих довольно светло. Если камера на южную сторону, то заметно, как солнечное прямоугольное пятно перемещается по стене. Но прямых солнечных лучей нет, самого солнца нет.
Нет его и на прогулке. Система прогулочных двориков – на крыше тюрьмы. Стены двориков высоки, дворики маленькие, с ту же камеру размером, редко чуть больше, гулять же надзиратели стремятся вывести пораньше, начинают прогулки еще до завтрака – чтобы пораньше, к обеду, «прогулять» всю тюрьму и самим пораньше освободиться и сесть играть в домино во внутреннем тюремном дворе. (И будут играть до ночи, и сменяться, и придут другие, и тоже сядут играть, и при этом станут так стучать фишками, что не дадут спать измученным обитателям тех камер, что выходят окнами во двор.)
Понятно, что утром в прогулочном дворике солнце освещает только-только верхушку трехметровой стены да еще колючую проволоку, которой забрано все пространство над головой. Этот проволочный потолок в крупную колючую клетку – «небо в арифметику» – сооружение совершенно бессмысленное, поскольку на три метра все равно не подпрыгнешь, да и надзиратель ходит по мостику над головой, смотрит, – но действует психологически: одного раздражает, другого давит, третьего и вовсе подавляет. Вот этой-то паучьей сети над головой и достается все утреннее солнце, о котором внизу с тоской мечтает заключенный.
Меня арестовали в марте, и первые месяцы я вообще не видел солнца. Но в начале июня установились ясные дни, прогулки случались иногда и ближе к полудню, когда солнце уже заглядывало и в прогулочный дворик, и можно было скинуть рубаху и майку, и тоскующее бледное тело прямо-таки ощутимо впитывало солнечное тепло и радиацию.
Прогулка – главное событие дня заключенного.
Через пару месяцев я научился скандалить, если вызов к следователю грозил сорвать прогулку, и, бывало, добивался, что меня водили гулять и одного, если к моему возвращению с допроса сокамерники уже погуляли.
В середине июня, в июле было и вовсе хорошо: мне была назначена судебно-психиатрическая экспертиза в Институте им. Сербского (в знаменитых «Серпах», куда обязательно возят всех политических и где выбирают, срок ли дать в лагерь или без срока – в спецпсихушку), а у медиков прогулочные дворики побольше – с травкой, с цветочной клумбой, со скамеечками возле дачного столика. И прогулка чуть больше тюремной – с полтора часа. И хотя не каждый день выпускали на прогулку, а всего два раза в неделю, но общее количество поглощенного солнца было намного больше. Оголившись до пояса, а то и до трусов, все эти полтора часа зэки оздоровлялись: кто бегал по круговой асфальтовой дорожке, кто делал зарядку, а кто и просто лежал на лавочке загорал. Я даже начал если не темнеть, то розоветь за те шесть-семь солнечных прогулок, что выдались на мою долю за тридцать пять экспертизных дней.
Остаток лета – снова в Лефортове – я провел в одной камере с весьма привилегированным узником – с сильно проворовавшимся бывшим министром из Узбекистана, и его, а значит, и нас, его сокамерников, выводили гулять ближе к полудню, и тут я опять хватил немного солнца – так что за лето я все же чуть загорел, и осенью в бане верхняя половина тела была чуть темнее нижней.
Говорят, солнечные лучи способствуют образованию в человеческом организме какого-то важного витамина, влияющего на целостность зубов и волос, на остроту зрения. Не знаю. Но моего тюремного загара, видно, было недостаточно: уже в декабре, когда меня привезли в лагерь, у меня тут же выкрошились зубы – один и другой, и сильно ослабло зрение.
(Губинский допрашивает Тимофеева)
Допрос начат в 10 часов 15 минут
Что вы можете показать в этой связи?
Вам предъявляется указанная книга Г. В. Дьячкова и ксерокопия изготовленного вами очерка «Технология черного рынка…». Поясните, с какой целью вы допустили приведенные клеветнические измышления на политику Советского государства по отношению к крестьянам?
Как видно из сборника «Вопросы ленинизма» И. В. Сталина (Госполитиздат, 1952 год, стр. 626), эти цифры подтверждают обратное, то есть то, что продолжающийся подъем промышленности и сельского хозяйства в 30-х годах привел к новому росту материального обеспечения трудящихся. Эти цифры также являются подтверждением тому, что внутренняя политика Советского государства в указанный период времени была направлена на удовлетворение потребностей тружеников села ‹…›
Вам предъявляется сборник «Вопросы ленинизма» и предлагается дать показания о цели допущенных вами извращений относительно политики Советского государства на селе.
Я сокращаю текст этого довольно занудного и долгого допроса. Думаю, характер, метод и суть следствия и обвинения уже ясны: я среди прочего виновен в том, что, имея перед глазами некоторые цифры и факты, трактую их и оцениваю иначе, чем Сталин и советские ученые-пропагандисты. В протоколе далее следуют еще несколько подобных «изобличающих» вопросов… при моем молчании, конечно.
И хорошо, что молчал: смешно было бы мне в тюрьме КГБ доказывать следователю, что товарищ Сталин врет как сивый мерин и в 1933 и 1937 годах никаких таких «пудов зерна» в степных зерновых районах не было, а в 1932/33 годах в стране вообще был голод (теперь знаем его как «голодомор»), унесший жизни не менее трех миллионов человек.
Да я и не слушал особенно, что там следователь гудит. Как я уже писал, на допросах я думал о чем-нибудь своем или писал стихи (в уме).
Вот стихотворение, написанное, сколько помнится, как раз на том допросе, когда следователь цитировал Сталина:
Допрос производился с перерывом на обед с 12 часов 20 минут до 14 часов 45 минут и окончен в 16 часов 30 минут.
В Лефортово меня много бросали по камерам, и я посидел со многими сокамерниками, арестованными по уголовным статьям. Среди них были и министр, и бывший полковник милиции, и университетский доктор технических наук, и веселый азербайджанец-мошенник, и неудачливый унылый фарцовщик. Всех их роднило одно: хотя они порядочно ругали своих следователей, своих преследователей, все-таки они их уважали – и поменялись бы с ними местами с великим удовольствием (а некоторые и занимали подобные места прежде, до ареста). Поругивали они и государственные, и общественные порядки, но в целом эти проблемы мало их занимали. Значительно больше их тревожило собственное положение.
Их мучила совесть. Но это не были высокие мучения совести, когда человек в отчаянии сравнивает свою жизнь с идеалом, нет, это были весьма частные всплески нравственного чувства, заставляющие всхлипывать и стонать: «Как я ошибся! Если бы время вернуть вспять!»
Узбекский министр хлопкоперерабатывающей промышленности Вахаб Усманов, с которым я провел в камере два месяца (впоследствии, будучи уже в лагере, я узнал из газет, что он приговорен к смерти и расстрелян), в заключении совершенно опустился: то он целыми днями лежал, отвернувшись к стене, стонал, плакал, то мы, его сокамерники, должны были по его просьбе по нескольку раз в день пытаться угадать, какой приговор его ждет. То есть даже не какой приговор, а какой срок – о расстреле, понятно, и вспоминать нельзя было.
Мы придумали специальную игру: по счету «три!» на пальцах выбрасывали какое-нибудь число, и Вахаб, пересчитывая мои выпрямленные пальцы и пальцы нашего третьего сокамерника, или заряжался надеждой, если выходило не больше семи-восьми лет, или впадал в полное уныние и становился всерьез зол и раздражителен, если получалось больше десяти. Мы старались беречь его и помногу не
Его настроение сильно зависело и от того, с какой интонацией и какой по чину следователь вел последний допрос. Когда где-то там, в недрах следственного корпуса, куда его уводили почти ежедневно, с ним разговаривал какой-нибудь генерал от юстиции, скажем начальник следственного отдела прокуратуры или его заместитель, – Вахаб возвращался в камеру веселый и обнадеженный: раз им занимается такой высокий чин, значит, ему придают большое значение, значит, еще и он «наверху», причислен к тому же разряду, что и сам генерал, с которым он, кажется, был знаком еще на воле, – и он надеялся, что ворон ворону глаз не выклюет…
Когда же шли обычные, рабочие допросы, которые вели разные там капитаны и майоры, когда приходилось сдавать припрятанные где-то там дома драгоценности, принимать на себя все новые эпизоды со взятками и хищениями, он падал духом, начинал часто вызывать тюремного фельдшера, просить сердечные капли.
Если ему казалось, что дела его идут совсем плохо, он вспоминал, что отец его мусульманин, а дед был даже духовным лицом, и начинал громко и гортанно молиться. Молитвенное настроение продолжалось до следующего визита генерала. Генерал, видимо, обнадеживал, и Вахаб возвращался повеселевший, свое молитвенное состояние вспоминал с улыбкой и об Аллахе говорил чуть ли не покровительственно, как о знакомом министре соседней республики.
Когда Вахаб был весел и разговорчив, то особенно охотно говорил о других высокопоставленных узбеках, которые были арестованы по обвинению в коррупции и о которых он какими-то путями узнавал – через следователя или от своих подельников во время очных ставок, что они тоже тут, в Лефортове. Так он, радостно потирая руки, говаривал, что, всего скорее, расстреляют его приятеля, бывшего первого секретаря Бухарского обкома партии. «На нем пять миллионов!» – говорил Вахаб и растопыривал свою короткопалую пятерню. (Опять-таки впоследствии от кого-то из его мелких подельников, с кем разговорился через перегородку в «воронке», я узнал, что на самом Усманове было
В камере у Вахаба было только два занятия: он или играл в шахматы – до десяти партий в день, или писал доносы, говорят, он повязал вслед за собой человек четыреста. Доносил он на всех, кто когда-либо ему давал или кому он давал. Все по его доносам оказались взяточниками и ворами – начиная с председателей колхозов, с которыми он имел дело, и кончая первыми секретарями ЦК партии Узбекистана – и умершим к тому времени Рашидовым, и живым Усманходжаевым. (Не это ли последнее обстоятельство и решило судьбу Вахаба. Генерал появлялся всегда после особенно важных доносов.)
По-русски Усманов писал и говорил плохо, и писать доносы помогал ему с подозрительной готовностью наш третий сокамерник, некий «технический интеллигент со степенью», сидевший якобы за фиктивные договоры и взятки, каким-то образом завязанные с иностранцами. На прогулках этот «доброхот» и Усманов тихо переговаривались, отойдя от меня в дальний угол дворика, хотя в камере мы жили довольно дружно, и передачами поровну делились, и ларек заказывали в один общий котел, но при всем при том считалось, что я чужой. Они – хоть и воры, хоть и провинившиеся, хоть и уголовники (так они себя, сожалея: «с кем не бывает!», но все же сознавали) – советские люди, я же отщепенец.
Я как-то было обиделся на их секреты, попытался протестовать, и тогда наш третий, «добровольный» усмановский помощник, спокойно объяснил мне, что, узнав содержание доносов, я могу нанести ущерб советской власти. Я, признаюсь, оторопел. Как именно я нанесу ущерб, это он не вполне представлял себе, поскольку ехать-то мне предстояло в лагерь строгого режима, потом в ссылку, но вдруг как-то смогу.
Даже здесь, в камере тюрьмы, они были советские. Проворовавшись, ожидая приговоров, ругаясь со следователями – они были советские. А я не советский. Чем же я-то нанесу ущерб? Тем, что буду
– Зачем тебе это нужно? – спросил как-то не то Вахаб, не то «технарь».
– Что именно?
У них в воображении была как бы картинка с фокусом: повернешь – есть человек, еще повернешь – пустое пространство, исчез человек. Так вот в этом повороте картинки, где для них мир был полон благ, в картиночном мире, где они жили до ареста распорядителями благ, в этом мире было место и министру, и следователю, и уголовному преступнику, вору и не было места мне – и только потому, что я мог раскрыть их некую
– Зачем тебе это нужно?
И я действительно не умел ответить на этот вопрос так, чтобы они меня поняли. И не знаю, отвечает ли на него эта моя книга. Это ведь как повернешь картинку…
Уже выйдя из лагеря, я имел возможность говорить с одним из следователей по делу Усманова. Он сказал, что наш третий сокамерник, этот «проворовавшийся технарь», был на самом деле их сотрудником, «подсадной уткой». Вообще об Усманове и его деле я подробно написал в книге «Зачем приходил Горбачев» (М.: изд-во «ПИК», 1992).
(Подполковник Губинский и капитан Круглов – вдвоем допрашивают жену обвиняемого Экслер Наталью Евгеньевну)
Допрос начат в 10 часов 45 минут.
В целом первое из предъявленных мне писем написано Тимофеевым Л. М. в связи с его впечатлениями от поездки на Кавказ.
Должна сказать, что основные идеи, которые были изложены Тимофеевым Л. М. в «Технологии черного рынка…», он изложил ранее в большом очерке (я не помню его названия), который он во время работы в редакции «Молодой коммунист» пытался официально опубликовать в каком-то журнале – то ли в «Новом мире», то ли в «Дружбе народов». Работу его приняли, но затем в публикации отказали. Тогда Тимофеев Л. М. сократил эту работу и сделал попытку опубликовать в другом журнале (не знаю в каком), но там ее так же не приняли. Затем он еще раз сократил ее до двух столбцов газетного текста и отнес в редакцию газеты «Комсомольская правда». Работу приняли, и муж был счастлив, что его идеи могут быть публично высказаны. Это он считал очень важным для общественной мысли в то время. Свою публикацию он считал нужной не для того, чтобы «приобрести на этом имя», а для общественной пользы. Однако через некоторое время и в этой публикации в газете ему было отказано. О том, что это делалось не «для популярности» автора, свидетельствует и размер предполагаемой газетной (по сути) заметки, на которой не сделаешь себе «имени», даже если бы у мужа и было такое желание. А иных целей, кроме как довести свои мысли до читателя, он никогда и не преследовал.
Допрос окончен в 16 часов 20 минут.
Здесь я опускаю протокол допроса обвиняемого 29 мая 1985 года. Следствие, видимо, было близко к завершению: все обвинительные сентенции по поводу моих текстов, которые следователь считал необходимым сформулировать и зафиксировать, чтобы потом повторить в обвинительном заключении, он уже озвучил и зафиксировал в протоколах предыдущих допросов. В этот же раз почему-то в течение долгих пяти часов (против обычных трех) следователь в своей обычной неспешной или, вернее сказать, занудной манере обращал в пустоту (а как еще сказать об этом при заведомо нерушимом молчании обвиняемого, равнозначном его отсутствию) свои вопросы, смысл которых неизменно сводился к неуклюжему и безграмотному канцеляризму: «Назовите лиц…» Назовите лиц, у которых хранятся черновики или экземпляры ваших сочинений… Назовите лиц, от которых вы получили изданные за границей антисоветские книги и журналы… Назовите лиц, которые изготовили ксерокопии… Назовите лиц… назовите лиц… назовите лиц… С настойчивостью вороньего карканья. В пустоту. Смешно. Теперь, спустя много лет, смешно. Тогда смешно не было.
(Губинский допрашивает Тимофеева)
Допрос начат в 14 часов 25 минут.
Вы также в прошлом были журналистом и публицистом, ранее писали стихи, в 1980 году уволились из редакции журнала «В мире книг», к этому времени написали и передали для публикации на Запад свой антисоветский пасквиль «Технология черного рынка, или Крестьянское искусство голодать», а затем другое антисоветское «эссе» «Последняя надежда выжить. Размышления о советской действительности», под своим именем в которых порочили советский государственный и общественный строй. Кроме того, у вас с женой (нигде не работающей) двое детей, из которых одна школьница и носит нательный крест, в доме вы держите собаку, а в личной библиотеке имели энциклопедический словарь под редакцией Брокгауза и Эфрона в 86 томах. Все это свидетельствует о том, что данная пьеса-диалог имеет автобиографический характер и ее автором являетесь вы. Подтверждаете ли вы это?
На допросе 20 марта сего года свидетель К-в (здесь и впредь в подобных случаях – фамилия и инициалы. –
Свидетель Н-я на допросе 6 июня с. г. показала: «После ареста Левы Наташа говорила, что она во время работы мужа над каким-то произведением неоднократно убеждала его прекратить работу над ним, предупреждала, что добром не кончится, однако он на ее слова не реагировал. По словам дочери, она плакала, умоляла его прекратить это опасное занятие, но все было безрезультатно. Наташа так мне говорила, что если бы Лева не передал эту книгу, то есть написанное им сочинение, за границу, то ему бы ничего не было, он нормально жил бы с семьей, а со своей писаниной он добился только ареста».
Что вы можете сказать относительно приведенных вам показаний свидетелей, которые повторяют написанное вами в пьесе?
Допрос окончен в 16 часов 10 минут.
Я молчал на допросах, на вопросы не отвечал. Но, описывая здесь один из предыдущих допросов, я, пожалуй, не вполне точно выразился, что молчание, мол, было равнозначно отсутствию и я был занят отстраненной медитацией или сочинением стихов. Нет, уши-то у меня были открыты, и все глупости и пошлости следователя я вынужден был слышать… впрочем, чаще всего пропуская мимо внимания. Но все-таки в некоторые моменты для меня, не особо умеющего в обычной жизни сдерживать выражение эмоций, молчание было довольно мучительно. Ничего, привык, конечно, и вот до этого последнего допроса как-то терпел, не реагировал. Но здесь дело коснулось моей частной жизни, моей семьи, моих близких, и я не выдержал. Только так можно объяснить появление следующего документа.
Начальнику группы
следственного отдела КГБ
подполковнику Губинскому А. Г.
от подследственного
Тимофеева Льва Мих.
Вчера, 11 июня с. г., во время допроса вы грубо и неквалифицированно идентифицировали меня, автора пьесы «Москва. Моление о чаше», с героями этой пьесы. При этом вы приписали мне те нравственные изъяны, которыми я, как автор, наделил литературного героя. Каждому, мало-мальски знакомому с основами литературоведения понятно, что при таких методах анализа, когда литературное произведение понимается как самооговор автора, Достоевский как автор «Записок из Мертвого дома» и Толстой как автор повести «Дьявол» должны быть обвинены в убийстве, так как оба эти произведения имеют автобиографические черты.
В связи с выявившейся таким образом некомпетентностью следствия настаиваю на проведении литературоведческой экспертизы, где среди всего прочего должен быть выяснен вопрос о принципиальной возможности в рамках уголовного дела идентифицировать личность автора и персонажа литературного произведения.
Прошу приобщить мое заявление к делу.
Лев Тимофеев
(Заявление об экспертизе было оставлено без ответа. –
(Капитан Круглов допрашивает Экслер Н. Е.)
Допрос начат в 14 часов 00 минут.
Допрос окончен в 16 часов 25 минут.
В связи с моим плохим самочувствием прошу допрос перенести на другое время.
Этот допрос, сам вызов на допрос – самая большая подлость гэбэшников во всем этом «расследовании». Наташа в то время была тяжело больна. Она заболела за два месяца до ареста: еще в январе ее после тяжелого гриппа, как она сама говорила, «накрыло». Психиатр, впоследствии лечивший и наблюдавший ее, объяснял нам: то были наследственные и возрастные проблемы, резко обострившиеся в атмосфере постоянной тяжелой тревоги, постоянного ожидания моего ареста (эта атмосфера как раз и предъявлена в пьесе, которую мне инкриминировало следствие и которая в более поздней редакции была названа «В ожидании звонка»). Ухудшение состояния происходило постепенно, но особенно стремительно после моего ареста. И если при первом допросе Наташа как-то еще держалась, то через два месяца, к моменту, когда последовал второй вызов, полностью утратила способность адекватно воспринимать и понимать происходящее. Я, конечно, ничего не знал ни об ухудшившемся состоянии жены, ни о вызовах ее на допросы. Знали ли о ее болезни следователи? Безусловно, знали. Как впоследствии выяснилось, наша квартира была буквально нашпигована аудио– и видеожучками. Мало того, были и иные, так сказать, «персонализированные» методы следить за жизнью нашей семьи в подробностях. Какую же информацию, какие же показания рассчитывали получить мерзавцы, потащившие на допрос тяжелобольную женщину?
(Здесь, однако, необходимо сказать, что, упомянув «персонализированные» методы отслеживания нашей жизни, я, конечно же, не имею в виду никого из моих тогдашних друзей и соседей – не только их порядочность не вызывала и не вызывает сомнений, но и вообще и Наташа, и дети, может быть, смогли пережить это тяжелое время только благодаря их постоянной и всесторонней помощи и поддержке.)
Когда при аресте я уходил из дома, когда меня
Это Евангелие было у меня отнято почти сразу же, часа через три-четыре после того, как меня привезли в Лефортовскую тюрьму. Сказали, что я могу получить его через следователя – так это у них было рассчитано…
Тогда же, при первом обыске в тюрьме, у меня отобрали маленький серебряный нательный крестик. Или даже нет, крестик отобрали не во время самого обыска, а минут через десять-пятнадцать, когда повели в баню. Обыск-то проводили младшие чины, прапорщики, которые по бороде моей, видимо, приняли меня за священника, и что-то, должно быть, дернулось в их душах, не посмели снять крест. В бане же, когда я уже стоял голый, налетел какой-то младший офицер с нарукавной повязкой ДПНСИ (дежурный помощник начальника следственного изолятора), обругал прапорщиков – крестик сняли, сказали, что они люди подчиненные, что существуют положения, по которым в камере запрещены металлические предметы, но что, если будет ходатайство следователя… А следователь чего ради будет за меня ходатайствовать?
Так и остался я без крестика и без Евангелия… Но все-таки следователю я об этих изъятиях сказал и спросил, нельзя ли получить обратно. В то время следователь еще, видно, надеялся установить со мной какие-то выгодные для него отношения – на каждом почти допросе он как бы невзначай заговаривал о людях, которые, оказавшись в моем положении, все же отделывались легким испугом, признавая свою вину и раскаиваясь, – или год-другой ссылки получали, или пару лет в психушке общего типа отсиживались – и выходили на волю, и уезжали за границу… Вот ведь я арестован, идут допросы, а западные радиостанции продолжают передавать мои очерки и статьи, так не хочу ли я воспользоваться авторским правом и хотя бы приостановить передачи?..
Так или иначе, он написал специальное письмо начальнику тюрьмы, в котором якобы ходатайствовал о разрешении мне иметь в камере крестик и Евангелие. Но увы… начальник тюрьмы дней через пять ответил отказом, сославшись на какие-то инструкции. Следователь как бы даже несколько огорчился… и тут же нашел выход из положения: поскольку Евангелие передано ему, он будет давать читать здесь, в кабинете…
Конечно, все это разыгрывалось как комедия. Я должен был почувствовать душевную расположенность следователя ко мне, его готовность помочь. Он надеялся на установление
Но нет. Это все было совсем не так. Не то что я его за человека не считал – нет! Просто мир его был для меня
Я довольно много выписал – скажем, переписал всю Нагорную проповедь целиком и, вспомнив монашеский труд переписчиков, готов был и дальше писать и писать… Но к тому времени следователь совершенно потерял терпение, а может, и вовсе надежду установить контакт со мной, стал раздражителен, его напускная вежливость все чаще стала слетать с него, и в конце концов он сказал, что его начальство не разрешает ему более предоставлять мне Евангелие… А мне и ладно, я уже к тому времени много переписал.
Скоро же к этим листочкам переписанного Слова прибавились иные тексты, Словом вдохновленные, я имею в виду статьи и письма В. А. Жуковского, каким-то чудом сохранившиеся в тюремной библиотеке, и в частности, потрясающая по своей просветленности «Внутренняя жизнь христианина». И все это было
Все эти записи были со мной более полугода – я их и сам читал, и давал читать сокамерникам, и некоторые переписывали их себе и уносили с собой на этапы, в лагеря, вместе с обычными для каждого зэка бумажками, на которых начерчен план будущего дома и расчет прибыли от пасеки или теплички: каждый зэк мечтает по освобождении заняться строительством и хозяйством… И успокоиться душой.
Провез я эти записи по этапу, читал их в Пермской пересыльной тюрьме и окончательно утратил только при поступлении в лагерь: там у меня забрали все мои записи «на проверку» и отобрали теперь уже не металлический, а даже кипарисовый крестик, который на этап передали друзья. И больше я не видел ни записей, ни крестика – через некоторое время молодой опер с сонными глазами идиота прочитал мне акт, что записи и крест уничтожены. «А как уничтожили?» – спросил я его. – «Сожгли».
И я подумал, что это хорошо, что они так боятся и Слова, и Креста: видимо, чувствуют, что там, где Слово и Крест – их нету. Тоже ведь понимать надо, они ведь тоже борются за выживание – слепые, слепыми ведомые…
Вот две справки, которые были запрошены следователем и приобщены к уголовному делу:
РСФСР
Министерство просвещения
Рязанский городской отдел
народного образования
Ордена «Знак почета»
школа № 2 им. Крупской
14 июня 1985 года
Дана настоящая справка в том, что по имеющимся в средней школе № 2 архивным данным Солженицын А. И. был принят в школу с 25 августа 1957 г. (приказ Рязанского гороно № 51 от 26/8-57 г.) учителем астрономии и проработал здесь до 25 декабря 1962 года.
Директор школы
Т. Варнавская
Дана настоящая справка в том, что по имеющимся архивным данным в средней школе № 2 г. Рязани в 1956/1957 учебном году в 9 «В» классе обучалась Экслер Наталья Евгеньевна, 1940 года рождения, проживающая по адресу: г. Рязань, ул. Каляева д. 43 кв. 1.
По окончанию 9 класса переведена в 10 класс.
Директор школы
Т. Варнавская
Две эти справки присутствуют в уголовном деле как некие чуждые документы, с обвинением никак не связанные и без каких бы то ни было комментариев. Но я-то, конечно, знал, почему они там оказались. Знал это лучше следователей, которым, видимо, их собачье чутье что-то подсказывало… но что именно, они этого так и не поняли, не докопались. И слава богу. Вот письмо, которое при обыске у нас дома, по счастью, не попалось на глаза гэбэшникам:
Очень давно, в 1958 году, я училась в Рязани, в 10 классе, во 2-й средней школе. В нашем классе Вы преподавали астрономию.
Я помню, как Вы в первый раз вошли в наш класс в сопровождении директора школы.
Я слышала, конечно, до этого, что в школе появился новый учитель «из лагерей», но для меня значение этого было так смутно, что, пожалуй, я была готова к появлению где-то в коридорах школы человека в полосатой одежде немецких концлагерей. И когда Вы вошли в класс, то на этом и кончилось то смутное дурацкое ожидание встречи. И то, что вы «из лагерей» – это сведение осталось как-то ни к чему. Жили мы с мамой вдвоем, переезжали из города в город, из театра в театр, все связи с родными были потеряны, и хоть мама и говорила, что кто-то из родных «сидел» и кто-то из знакомых «сидел», но понять хоть что-то из ее рассказа было невозможно – ни понять, ни почувствовать – поэтому личной боли, личной тайны не было, не было и желания знать, вопросов не было (да и кто бы ответил на эти вопросы?).
Потом меня расспрашивали, какой Вы.
Я рассказывала, как Вы впервые вошли в наш класс… Малость моего рассказа смущала слушателей: за ним ничего нет – учитель и плохая ученица. Спрашивали, что рассказывали Вы нам о лагере и что читали нам из своих произведений (?!). Раздражала слушателей моя тупость – мне говорили: «Как вы могли плохо учиться у такого человека? Как можно было не понять, не почувствовать, у кого учишься?» Видимо, если бы я была отличницей по астрономии, то это бы хоть как-то уравновешивало ожидания.
Смущало и несоответствие судьбы: ведь дано же было это знакомство – ну и что? Это раздражало. Отзвука как бы не было. Я и сама думала: зачем же это было, если нет отзвука? Для чего было?
И вот как аукнулось.
Мой муж, Тимофеев Лев Михайлович, написал большой очерк о жизни русской деревни и пытался его опубликовать. Очерк вроде бы нравился, но его не брали, не взяли в одном толстом журнале, в другом. Лева показал очерк в тонком журнале, там тоже понравился, сказали сократить. Лева сократил. Не взяли. Показал в газете – там собирались сделать большую публикацию на два номера. Не пошло. Сказали сократить. Сокращал, сокращал. Осталось тезисов два столбца. Это все тянулось долго невозможно. Каждое сокращение через Левины муки. Я возмутилась, увидев, что в результате у него осталось. Но он сказал, что я ничего не понимаю, что важно опубликовать хоть два столбца, а потом, зацепившись за них, пройдет весь очерк, что два столбца – это очень важно, хоть ему еще не все ясно в самой проблеме.
Столбцы набрали, но уже из номера сняли, а Леве объяснили, что «наверху» кто-то сказал, что если «это» напечатать, тогда за что же редакция получает зарплату?
Лева работал в (комсомольском) журнале «Молодой коммунист». ‹…› А очерк все его мучил, и какие-то проблемы, затронутые в очерке, но не решенные еще, не продуманные, все возвращали его к нему. И он замучил меня экономическими разговорами. И даже купил мне учебник политэкономии, чтобы я хоть что-то смыслила.
Ему казалось, что идеи эти носятся в воздухе, что где-то кем-то они уже высказаны, он сомневался, «не изобрел ли он велосипед».
И вот только-только его приняли в кандидаты, только стали утихать разговоры об этом, споры, полное неприятие или недоумение одних, уверенность других… К нам вдруг зашла соседка по дому – она захлопнула свою дверь, ей некуда было деваться, и она попросилась посидеть у нас.
Мы недавно жили в этой квартире, никого в доме еще не знали, ни с кем не были знакомы, но эта милая соседка как-то на улице подошла к нам – ей понравилась моя маленькая Сонька, вернее, не сама Соня, а ее имя, оказалось, что у нашей соседки ее младшая любимая сестра Соня была неизлечимо больна… Потом у нас в семье отсчет времени так и значился: «Когда Гюзель захлопнула дверь».
Тогда все и аукнулось.
Поговорили о чем-то, я звала ее заходить еще, но она сказала грустно, что они с мужем буквально на днях уезжают совсем… Тогда многие уезжали, и мне всегда это было больно. Гюзель сказала, что уезжать они не хотят, но вынуждены, но почему вынуждены, она говорить не хотела, разговор прекратила и заторопилась уходить. Я не отставала: «Почему вынуждены?» Она сердито спросила, хоть слышала ли я, что Солженицына выслали? Но продолжать не стала и сказала, чтобы отделаться: «Я вам потом расскажу». Когда? Если через неделю они уедут? И почти вдогонку я ей сказала, что я у Вас училась. И тут все повернулось.
У нее лицо стало другим, и она сказала, что ее муж – Андрей Амальрик.
Я слышала о нем. Один знакомый рассказывал о гнусном фильме об Амальрике. Что там было? «Да все скрытой камерой, видно плохо, все смазано, тускло, но гнусно ужасно». И после этого фильма, а его показывали в каком-то институте, мой знакомый очень хотел прочесть, что же такого написал Амальрик, что за ним охотились со скрытой камерой.
Почему я тут же стала просить Гюзель познакомить Леву с Андреем? Почему я решила, что это необходимо для Левы? Не знаю. Знала – необходимо. Она отговаривалась занятостью, сборами, отъездом. Потом пообещала зайти вечером и ушла… Когда пришел Лева и я рассказала ему неожиданную новость, он страшно испугался. Сказал, что никуда не пойдет и ни с кем знакомиться не будет, что это провокация. Все подстроено. «Это не может быть, – говорил он каким-то угасшим голосом, – как ты не понимаешь, что это элементарная провокация». – «Для чего?» Я ревела, и было очень стыдно, я видела, что он действительно не пойдет, не сдвинется, так и будет сидеть и повторять, что это провокация. И свет в комнате был какой-то тусклый, и струганые доски лежали на полу – Лева собирался строить стеллаж в пустой пока квартире, и тоска такая была…
Почему я знала, что надо идти? Почему он так испугался?
Заглянула заплаканная Гюзель.
Лева сказал мне: «Только на десять минут». И пошли. Мы пробыли долго.
Это была их тайная квартира – они ее наняли по случаю у каких-то незнакомых людей и приезжали сюда, только убедившись, что нет слежки. Здесь они были уверены, что к ним не нагрянут «с визитом», не поставят скрытую камеру.
Андрей никак не мог понять, почему Гюзель сказала мне, кто они такие. Почему? После их-то жизни, после такого опыта, после всего? Как она могла сказать совершенно незнакомым людям? Ей сильно попало. Но ведь она и не мне сказала, она просто откликнулась на Ваше имя.
Но Амальрику ни тогда, ни потом, когда перед их отъездом мы познакомились у них с Юрием Орловым, ни Орлову идеи Левы не показались так уж интересны. Или идеи эти были еще не продуманы до теперешней их ясности. Но дело было не в одобрении. Здесь оказался просто важен факт знакомства, факт общения – понимания того, что вот ведь есть люди, которые позволяют себе жить и думать свободно, независимо – вот они, с ними можно поговорить, до них можно дотронуться. Но самое главное было то, что Амальрик подарил нам «Архипелаг ГУЛАГ». Так уж вовремя случился этот подарок, который и совсем освободил Леву.
Вот так все аукнулось.
И Лева начал работать над «Технологией черного рынка». Теперь он додумал все до конца. Проблема была ясна, ясен механизм «черного рынка», ясен механизм советской экономики. Но его еще долго мучило сомнение, не изобрел ли он велосипед, казалось тогда, что идеи эти должны носиться в воздухе и когда-то где-то должны быть уже высказаны. Но кому бы он ни показывал свою работу, об этом, главном, не говорили, предлагали свои какие-то идеи, которые казались им важнее, и советы давали от этих своих идей и словно не замечали проблем самой «Технологии…».
Муж очень нервничал. «Неужели не понятно? Не ясно?» А советы все шли и шли – от каждого свои – наболевшие, но никакого отношения к работе не имеющие. Он уже отчаялся получить адекватный отзыв… И вдруг он от кого-то узнал о Вашем очень добром, очень взволнованном отзыве о «Технологии черного рынка» – кому-то в частном письме пришел отзыв – это был самый счастливый день. Странно, но и здесь отзывы после этого изменились, словно всем что-то стало известно, – работу стали понимать и советов уже не давали.
Для меня это было неожиданно, но после «Технологии», только закончив работу, Лева принял таинство крещения.
Вот так все аукнулось… И спасибо, что
Вот и все. Получилось так длинно, а я просто хотела сказать Вам, что помню Вас и что имя Ваше очень много значит в нашей жизни.
С уважением,
Наталья Экслер
Это письмо написано Наташей задолго до ее болезни и моего ареста, но не было отправлено за отсутствием реальной возможности для этого. Как я уже сказал, оно не было обнаружено во время обыска, а то заняло бы свое место среди вещественных доказательств и несколько бы расширило тематику допросов – моих и жены. Но поскольку эта повесть имеет характер уголовного дела, которое я сам возбуждаю перед судом общественного мнения, письмо это становится важным документом и его необходимо приобщить к другим материалам дела.
Начальнику следственной группы
подполковнику Губинскому А. Г.
от обвиняемого Тимофеева Льва Михайловича
31 июля 1985 года мне окончательно предъявлено обвинение в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 70 УК РСФСР. Мне вменяется в вину написание следующих литературных произведений, содержащих будто бы заведомую клевету на советский общественный и государственный строй и написанных с целью нанесения ущерба этому строю: «Технология черного рынка…», «Ловушка», «Последняя надежда выжить», «Москва. Моление о чаше». Поскольку речь идет о литературных произведениях разных жанров (повесть-очерк, рассказ, эссе, пьеса), казалось бы, что в обоснование обвинения должен быть произведен строгий анализ указанных текстов с целью выяснения жанрового задания, жанровых возможностей и степени их реализации, что только и делает возможным уяснение смысла и адекватное восприятие каждого произведения в отдельности. Однако такой анализ следствием проведен не был, что привело к искаженному толкованию указанных произведений; о характере этих искажений я и буду говорить ниже.
1. Заявленное еще во вступлении как произведение исследовательское, повесть-очерк «Технология черного рынка…» трактуется как заведомая клевета на советский строй. Такая трактовка, а вслед за ней и обвинение, строится на нескольких вырванных из общего контекста – даже не фразах, а словах, которые в таком виде обретают смысл, обратный тому, какой они имеют у автора…
Разберем хотя бы один конкретный пример. В обвинении мне вменяется определение советской системы как «диктатуры страха», в этом определении усматривается заведомая ложь, имеющая целью нанести ущерб советскому общественному и государственном строю, то есть действия явно политического характера. Между тем в тексте у автора слова эти находятся в центре развернутого суждения: «Советская система – диктатура бездарности, диктатура страха, который бездарность испытывает перед талантом. Именно страх перед открытыми рыночными отношениями,
Конечно, талант с бездарностью легко не разведешь. Тут на первый-второй не рассчитаешься. И того, и другого начала в каждом из нас предостаточно… Важно, какому из них легче выжить,
Всякое непредвзятое толкование этого суждения показывает, что оно имеет целью не политические оценки и определения (что вменяется мне в вину), а является попыткой социально-психологического обобщения, которое может быть подвергнуто сомнению или даже аргументированно отвергнуто специалистами, но уж никак не является заведомой клеветой.
Так выдернутые из текста слова искажают мысль автора. И это происходит неоднократно. Материалы дела показывают, что это неслучайно. Создается впечатление, что следствие вообще недостаточно подготовлено к восприятию и пониманию научной экономической и социологической литературы, цифровые и фактические данные которой положены в основу системы доказательства идей, высказанных в повести-очерке «Технология черного рынка…».
(Далее обвиняемый точно так же убедительно показывает некомпетентность и тенденциозность трактовок других текстов, инкриминируемых ему следствием. Полагаю, все это было очевидно уже при чтении протоколов допросов, и теперь, чтобы не утомлять читателя необязательными повторами, я посчитал разумным сократить документ.)
‹…›
В свете всего изложенного выше, я ходатайствую о назначении экспертизы моим произведениям, которую я прошу произвести в следующем порядке:
1. Экспертная комиссия социологов должна проанализировать систему аргументации и выводы повести-очерка «Технология черного рынка, или Крестьянское искусство голодать».
Эксперты должны ответить на следующие вопросы:
а) Обоснованы ли выводы, сделанные мной из цифровых и фактических данных, приведенных в работе и почерпнутых главным образом в советской научной литературе?
б) Каков конечный социально-экономический вывод автора?
2. Экспертами-литературоведами должны быть подвергнуты анализу рассказ «Ловушка», эссе «Последняя надежда выжить», пьеса «Москва. Моление о чаше».
Перед экспертами должны быть поставлены следующие вопросы:
а) Каковы идейно-композиционные принципы каждого из этих произведений в отдельности?
б) В какой степени возможно идентифицировать автора этих произведений с их персонажами?
Прошу приобщить это ходатайство к материалам уголовного дела.
Подпись.
Заявляя ходатайство, я, конечно, прекрасно понимал, что никакой экспертизы не будет. Но так уж, видимо, устроены некоторые пишущие люди, что воспринимают события, в том числе и те, что с ними самими происходят, как некий литературный текст, разворачивающийся по законам внутренней гармонии, присущей именно этому тексту. И вот как раз острое ощущение дисгармонии во всем происходящем и подсказало мне необходимость такого ходатайства. Оно должно было присутствовать в общей картине событий. В ходе «уголовного процесса» с предрешенным финалом никакие мои ходатайства, конечно, никакого «гармонизующего» значения иметь не могли. Все было предрешено заранее.
об отказе в удовлетворении ходатайства обвиняемого, поддержанного его защитником
‹…› Приведенное ходатайство обвиняемого Тимофеева, поддержанное его защитником Власовой К. В., не подлежит удовлетворению по следующим основаниям.
В процессе расследования преступной деятельности Тимофеева приняты все предусмотренные законом меры всестороннего полного и объективного исследования обстоятельств дела. В результате собраны достаточные доказательства вины Тимофеева в объеме предъявленного ему обвинения, а именно в том, что, будучи враждебно настроенным к Советской власти, действуя в целях ее подрыва и ослабления, он проводил в 1977–1984 годах антисоветскую агитацию и пропаганду.
Имеющиеся в деле материалы достаточны для правильного рассмотрения его в суде.
Из текста ходатайства обвиняемого усматривается, что, настаивая на осуществлении дополнительного следственного действия, связанного с назначением социологической и литературоведческой экспертизы, он преследует цель выяснения обстоятельств, не имеющих значения для дела. Оценка доказательств произведена в строгом соответствии с требованиями ст. 71 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР.
На основании изложенного производство дополнительного действия, о котором ходатайствует обвиняемый, не вызывается необходимостью.
Руководствуясь требованиями ст. ст. 131 и 204 УПК РСФСР,
обвиняемому Тимофееву Льву Михайловичу и его защитнику Власовой Ксении Владимировне в удовлетворении ходатайства отказать.
Начальник группы следственного отдела КГБ СССР
подполковник Губинский
Чтобы логически завершить тему, я написал протест «надзирающему прокурору» (был там и такой) по поводу отказа провести экспертизу, но никакого ответа, конечно, не последовало… Пожалуй, здесь как раз и уместно вспомнить, что в процессе кроме персон, уже названных поименно, участвовали еще двое: некто «надзирающий прокурор» Захаров и назначенная КГБ «защитник» Власова. Но никакого надзора со стороны первого или защиты со стороны второй я вспомнить что-то не могу. Да и в документах дела никаких следов деятельности этих двоих что-то не обнаруживается.
12 августа 1985 года первый заместитель генерального прокурора СССР государственный советник юстиции 1 класса Н. А. Баженов своей резолюцией «Утверждаю» на обвинительном заключении по уголовному делу № 53 по обвинению Тимофеева Льва Михайловича в совершении преступления, предусмотренного частью I статьи 70 Уголовного кодекса РСФСР подвел наконец итог почти пятимесячному «следствию».
Обвинительное заключение – пространный документ, повторяющий в основном те доводы обвинения, что знакомы нам по протоколам допросов, и в этом издании повести я считаю разумным не утомлять читателя повторами – тем более что все обвинения мы еще раз встретим в приговоре, без которого нам никак не обойтись.
Но все же из обвинительного заключения стоит, пожалуй, привести здесь показания свидетелей обвинения – чтобы увидеть, чем еще подтверждается вина особо опасного государственного преступника Тимофеева.
А вот чем:
«‹…› показаниями свидетеля Ж-ва, что в сочинении «Ловушка» Тимофеев использовал некоторые фактические данные, относящиеся к развитию колхоза «Красный каучук» Шацкого района Рязанской области, а в описании образа героев повествования – отдельные моменты биографии свидетеля, однако интерпретировал эти данные в ложном, порочащем советскую действительность свете. Ж-в на допросе заявил: «Я возмущен тем, что факт из моей биографии Л. М. Тимофеев использовал при написании явно клеветнического пасквиля «Ловушка» и опубликовал его в зарубежном антисоветском издании. Я никак не ожидал от Тимофеева, что он таким непорядочным образом может использовать наши беседы с ним». (Том I л. д. 158–165.)
Ни о каком Ж. в «Ловушке» нет ни слова. И сюжет «романа в трех письмах» к нему никакого отношения не имеет.
Далее…
Из протокола допроса свидетеля И-ва:
Показания, изобличающие обвиняемого. «…Таким образом, в образе В. Хренова Тимофеев, на мой взгляд, изобразил Ж., однако многие факты исказил. Так, например, случаев самосожжения партийных или советских работников, аналогичных описанным Тимофеевым, мне неизвестно…»
В обвинительном заключении есть и еще несколько подобных «свидетельских показаний», которые я здесь опускаю…
Хотя, пожалуй, вот только еще одно «свидетельство»:
Из протокола допроса свидетеля М-ва. Показания, изобличающие обвиняемого: «Ознакомившись с зачитанными мне выдержками из работы Тимофеева Л. М., я хочу заявить, что возмущен содержанием этого пасквиля. Для человека, писавшего это, как мне кажется, вообще нет ничего святого. Он совершенно не знает жизни крестьян, подтасовывает факты, пытаясь представить их быт и труд в «черном цвете», не замечая ничего хорошего в сельской жизни, клевещет на действительное положение сельского труженика. Таким своим сочинением он не только не оказывает помощи крестьянам, «раскрывая им глаза» (как он, возможно, думает) на их положение, но и оскорбляет их, порочит перед всем миром, лицемерно выступая под личиной их заступника».
Словом, все в этом духе.
Обличили, обвинили, доказали. Дело уходит в суд… Но поскольку эта повесть апеллирует к другому суду, к суду общественного мнения, то здесь все же следует упомянуть тех, кто поставил свою подпись под этим позорным обвинением, – так, для их потомков, чтобы знали, чем были заняты их деды и прадеды.
Вот эти люди поименно:
– начальник группы следственного отдела КГБ СССР подполковник А. Г. Губинский
– старший помощник начальника следственного отдела КГБ СССР полковник юстиции В. Н. Расторгуев
– замначальника следственного отдела КГБ СССР генерал-лейтенант юстиции А. Ф. Волков
Итак, суд. Опять-таки чувство гармонии подсказывает, что мне на этих судебных заседаниях делать нечего…
Из протокола судебного заседания по делу № 46/85
18 сентября 1985 г.
‹…› Председательствующий объявляет состав суда, а также сообщает, кто является обвинителем, защитником, секретарем, разъясняет подсудимому и другим участникам процесса их право заявить отвод всему составу суда, кому-либо из судей, прокурору, адвокату, секретарю.
Подсудимый Тимофеев:
– Я хочу сделать заявление. Мое дело сфабриковано. Данный суд не правомочен разбирать мое дело. Я рассматриваю это как террор, как расправу надо мной.
Мое дело подсудно суду общественного мнения.
Я требую удалить меня из зала суда. Я не хочу и не буду повиноваться суду.
Председательствующий делает замечание Тимофееву о нарушении порядка в зале судебного заседания.
Подсудимый Тимофеев перебивает председательствующего и не дает возможности разъяснить права; предупрежден.
Председательствующий делает второе замечание подсудимому Тимофееву, который перебивает, лишает возможности выполнить требование УПК РСФСР о разъяснении ему прав.
Подсудимый отказывается встать, кричит, стучит пакетом о скамейку.
Председательствующий делает третье замечание подсудимому Тимофееву, нарушающему порядок в зале судебного заседания, и предупреждает об удалении из зала.
Подсудимый Тимофеев:
– Я требую удалить меня из зала судебного заседания.
Продолжает кричать…
Судебная коллегия удаляется на совещание для вынесения определения.
Определение вынесено и оглашено.
18 сентября 1985 года Судебная коллегия по уголовным делам Московского городского суда в составе: председательствующего Миронова Л. К., народных заседателей Калининой В. И. и Кроль В. Г., с участием прокурора Дюковлева В. В., адвоката Власовой К. В. при секретаре Цыганковой Т. К., рассматривая в открытом судебном заседании дело по обвинению Тимофеева Л. М. по ст. 70 ч. I УК РСФСР, установила:
подсудимый Тимофеев Л. М. в судебном заседании нарушил распорядок судебного заседания, не подчинился распоряжениям председательствующего, на замечания не реагировал, требовал удаления его из зала суда, утверждал, что суд некомпетентен рассматривать его дело.
Выслушав мнение адвоката и заключение прокурора, предлагающего удалить Тимофеева Л. М. из зала судебного заседания, суд считает, что Тимофеев подлежит удалению из зала судебного заседания, так как он нарушает порядок, несмотря на неоднократные предупреждения председательствующего.
На основании изложенного и руководствуясь ст. 263 УПК РСФСР, суд определил:
удалить Тимофеева Л. М. из зала судебного заседания, судебное разбирательство продолжать в его отсутствие.
Председательствующий
подпись
Народные заседатели
подписи
Я, нижеподписавшийся, 18 сентября 1985 года участвовал в судебном заседании Московского городского суда по делу Тимофеева Л. М., 1936 года рождения, обвиняемого по ст. 70 ч. I УК РСФСР. Экспертиза в суде назначена согласно определению судебной коллегии по уголовным делам Московского городского суда от 18 сентября 1985 года в связи с сомнением в психической полноценности испытуемого ‹…›
После того как Тимофеев Л. М. был введен в зал судебного заседания, на обращение к нему суда, не вставая, заявил, чтобы его удалили из зала судебного заседания.
При беседе с ним узнал врача Института Сербского, поинтересовался, почему был вызван к нему психиатр.
Сознание его не нарушено, он полностью ориентирован в окружающей обстановке. Жалоб на здоровье не высказывает, себя считает в настоящее время психически здоровым. Сказал, что он ознакомился с актом экспертизы института и считает, что вынесение в отношении него судебно-психиатрического заключения вполне объективно.
По поводу предъявленного ему обвинения виновным себя не считает, иронизирует по этому поводу. О своем поведении в зале судебных заседаний демонстративно заявляет, что его не должны судить за его «литературные произведения», что в период следствия его ходатайство о проведении экспертизы по его трудам якобы не проводилось, и суд, по его словам, «не должен был принимать дело к производству».
Мышление его последовательное. Психических расстройств (бреда, галлюцинаций) не отмечается. В настоящее время каких-либо признаков болезненного расстройства психической деятельности у Тимофеева Л. М. не отмечается. Поведение его в суде следует рассматривать как нарочито-демонстративное.
В связи с поставленными судом вопросами даю следующие ответы:
1) Тимофеев Л. М., как не обнаруживающий в настоящее время каких-либо болезненных расстройств психики, может отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими.
2) По своему психическому состоянию Тимофеев Л. М. может участвовать в судебном заседании.
Судебно-психиатрический эксперт
Института им. В. П. Сербского к.м.н.
Фокин А. А.
Суд длился два дня. Как будет ясно из приговора, допрашивали свидетелей (в том числе и больную Наташу – не пощадили, мерзавцы), слушали прокурора и адвокатшу, отряженную мне КГБ. Я же после удаления из зала заседаний весь день и половину следующего провел в темной и тесной, полтора на полтора метра камере, в подвале суда. Но на чтение приговора меня все-таки повели наверх, в зал заседаний.
Судебная коллегия по уголовным делам Московского городского суда в составе председательствующего Миронова Л. К., народных заседателей Калининой В. И. и Кроля В. Г. при секретаре Цыганковой Т. К. с участием прокурора Дюковлева В. В. и защитника Власовой К. В. рассмотрела в открытом судебном заседании дело по обвинению Тимофеева Льва Михайловича, родившегося 8 сентября 1936 года в г. Ленинграде, русского, беспартийного, с высшим образованием, женатого, имеет двоих детей 1973 и 1980 гг. рождения, не работающего, ранее не судимого, проживающего в Москве, ул. академика Варги, дом 24, кв. 41, в преступлении, предусмотренном ст. 70 ч. I УК РСФСР.
Изучив материалы судебного следствия, выслушав судебные прения и последнее слово подсудимого (и тут соврали, никакого последнего слова не было. –
На протяжении 1977–1984 годов Тимофеев в целях подрыва и ослабления советской власти проводил антисоветскую агитацию путем изготовления в Москве клеветнических, порочащих советский государственный и общественный строй письменных материалов, которые направлял за границу для использования антисоветскими подрывными центрами в проведении враждебной пропаганды против СССР.
Так, Тимофеев написал с целью распространения антисоветский материал под названием «Технология черного рынка, или Крестьянское искусство голодать», в котором содержатся заведомо ложные измышления в отношении положения колхозников и рабочих. Данный материал переправил за границу, где он был в 1980–1981 годах опубликован в реакционном журнале «Русское возрождение» №№ 11, 12, 13 и 14 и в издающихся зарубежной антисоветской организацией НТС журналах «Посев» № 12 и «Грани» № 120, а также неоднократно передавался на СССР радиостанцией «Голос Америки».
В то же время и в тех же преступных целях Тимофеев написал антисоветский клеветнический материал «Ловушка. Роман в четырех письмах», в котором также заведомо ложно опорочил советский государственный, общественный строй и социалистическую экономику. Этот материал также переслал на Запад, где он опубликован в 1981 году в журнале «Грани» № 122.
В 1982–1983 годах Тимофеев в целях подрыва и ослабления советской власти изготовил для распространения антисоветский клеветнический материал, озаглавленный «Последняя надежда выжить. Размышления о советской действительности», в котором вновь возвел заведомо ложные измышления, порочащие государственный и общественный строй СССР, заведомо клеветнически исказил внешнюю и внутреннюю политику нашего государства. Этот материал переслал за рубеж, где он опубликован в антисоветском журнале «Время и мы» №№ 75, 76, 77 за 1983–1984 годы. Содержание этого материала транслировалось на СССР враждебной радиостанцией «Радио Свобода».
В то же время с целью распространения Тимофеев написал клеветнический материал под названием «Москва. Моление о чаше», в котором с враждебных позиций оклеветал советский государственный строй. Материал опубликован в зарубежном журнале «Время и мы» № 79.
В судебном заседании Тимофеев допрошен не был, т. к. неоднократно нарушал порядок во время судебного заседания, не подчинялся распоряжениям председательствующего, на неоднократные замечания и предупреждения не реагировал, продолжал нарушать порядок и был удален из зала суда. Суд считает, что предъявленное обвинение нашло полное подтверждение в судебном следствии, а Тимофеев виновен в совершенном преступлении.
На предварительном следствии, в частности, в своем собственноручном письменном ходатайстве после ознакомления с материалами дела, Тимофеев, по существу, признал, что материалы под названиями «Технология черного рынка…», «Ловушка…», «Последняя надежда выжить…», «Москва…» составил он.
К уголовному делу приобщены в качестве вещественных доказательств тексты указанных материалов из антисоветских журналов: «Посев», «Грани», «Русское возрождение», «Время и мы», и автором материалов указан Л. Тимофеев.
Допрошенная в судебном заседании в качестве свидетеля Экслер – жена Тимофеева, показала, что перечисленные материалы написаны Тимофеевым.
В квартире Тимофеева обнаружены и изъяты рукописные и машинописные тексты, которые, по заключению эксперта, имеют смысловое и дословное совпадение с текстами материалов, изготовленных Тимофеевым и опубликованных в зарубежных антисоветских журналах. Эти рукописи и вставки в машинописные тексты отпечатаны на машинке «Эрика», принадлежащей Тимофееву, обнаруженной на его квартире и приобщенной к делу в качестве вещественного доказательства.
Автороведческая экспертиза исследовала исполненные Тимофеевым рукописные и машинописные тексты и по совокупности признаков подтвердила авторство Тимофеева материалов: «Технология черного рынка…», «Ловушка…», «Последняя надежда выжить…», «Москва. Моление о чаше». Заключения экспертизы оглашены и исследованы в судебном заседании, доводы экспертов обоснованы, а выводы правильны.
В квартире Тимофеева обнаружен, изъят и приобщен к материалам дела зарубежный антисоветский журнал «Время и мы» № 77 за 1984 год, в котором опубликован материал, изготовленный Тимофеевым, под названием «Последняя надежда выжить…». Это обстоятельство свидетельствует о связи Тимофеева для передачи изготовленных им материалов за рубеж.
Свидетель Г-в в судебном заседании показал, что со слов жены Тимофеева ему известно о публикации Тимофеевым своих работ за рубежом.
Свидетели Ж-в и И-в показали, что в материале под названием «Ловушка…» использованы некоторые фактические данные развития колхозов, но многие факты искажены и порочат советскую действительность.
Оценивая содержание материалов, изготовленных Тимофеевым, учитывая определенную направленность действий Тимофеева на публикацию материалов за рубежом в антисоветских журналах и использование этих материалов для враждебной против СССР пропаганды, следует признать, что Тимофеев преследовал цель подрыва и ослабления советской власти. Совокупность изложенных доказательств дает основание сделать вывод о полной доказанности совершенного Тимофеевым преступления и правильности квалификации его действий по ч. I ст. 70 УК РСФСР.
При назначении меры наказания суд учитывает характер и степень общественной опасности содеянного, личность Тимофеева и обстоятельства дела, смягчающие и отягчающие ответственность.
Тимофеев ранее не судим, на иждивении имеет двоих детей, до 1980 года занимался общественно-полезным трудом. Вместе с этим суд учитывает повышенную общественную опасность совершенного им тяжкого преступления и считает необходимым назначить наказание, связанное с лишением свободы и ссылкой.
В стадии предварительного следствия Тимофеев обследовался стационарной судебно-психиатрической экспертной комиссией, которая пришла к категорическому заключению о его вменяемости в отношении совершенного преступления. В акте экспертизы, оглашенном в судебном заседании, подробно изложены доводы и убедительно мотивирован вывод. В судебном заседании эксперт врач-психиатр обследовал Тимофеева с учетом его поведения и данных истории болезни и дал заключение о том, что Тимофеев отдает отчет своим действиям, может ими руководить, по своему психическому состоянию может участвовать в судебном заседании. Свой вывод эксперт подробно мотивировал и представил заключение.
На основании изложенного и руководствуясь ст. ст. 301–303 и 312 УПК РСФСР, суд
Тимофеева Льва Михайловича признать виновным в преступлении, предусмотренном ст. 70 ч. I УК РСФСР и назначить наказание в виде лишения свободы сроком на шесть лет со ссылкой на пять лет с отбыванием наказания в исправительно-трудовой колонии строгого режима. Срок отбывания наказания исчислять с зачетом предварительного заключения с 19 марта 1985 года.
Меру пресечения оставить заключение под стражу.
Вещественное доказательство – пишущую машинку «Эрика» № 4486599 как орудие преступления конфисковать.
Взыскать с Тимофеева Льва Михайловича в доход государства судебные издержки в сумме 10 (Десять) рублей.
Приговор может быть обжалован и опротестован в Верховный суд РСФСР в течение семи суток со дня его провозглашения, а для осужденного Тимофеева Л. М. в тот же срок, но со дня вручения ему копии приговора.
Председательствующий:
подпись
Народные заседатели:
подписи
Ох как же много в своей жизни я полетал во сне! По-всякому – и с разбегу взлетая над обрывом, кувыркаясь в воздухе, свободно управляя своим телом, как рыба в воде, и с места, воспаряя одним только напряжением воли, и на дальние расстояния, глядя «с птичьего полета» на землю и на людей внизу (знакомых и незнакомых), и в помещении, поднимаясь без какого бы то ни было усилия под крышу. Просыпался всегда в счастливом восторге: «Господи, я же летал во сне! Благодарю тебя, Господи!»
Нечасто, но особенно хорошо и счастливо леталось в тюрьме и в лагере (раза два всего… впрочем, и было-то мне уже под и за 50) – и каждый раз, просыпаясь, я понимал, что эти сны – подсказка из подсознания, что не все потеряно, что еще многое произойдет. И правда, произошло многое!
В одиночной камере в Лефортово незадолго перед отправкой в лагерь мне приснился побег не побег, не знаю, что это было. На каком-то зеленом холме стоял пустой вертолет, и я забрался в кабину и, не заводя мотор, одним только усилием воли слегка сдвинул вертолет с места, и он покатился с холма… и взлетел. И так же усилием воли я управлял им в воздухе и летал над каким-то пустым полем… И так же одним только усилием воли я повернул вертолет назад к холму, посадил и проснулся счастливый. В тюремной-то камере.
А еще один полет приснился по пути в лагерь, в Пермской пересыльной тюрьме. Этот сон я помню особенно хорошо. Впрочем, тут и не было полета как такового. Помню и не только потому, что сон тут же превратился в стихотворение, но и потому, что никогда ни до, ни после я не ощущал такой легкости, такой бесконечной, неоглядной дали, всеобъемлющего яркого света, восторга свободы. Не то что смотрел и видел, а именно ощущал, все это было во мне. Такой «внутренний полет». Вот… единожды в жизни. И опять-таки в тюрьме.
Натанька родненькая! Миленькие мои девочки! Вот я на месте, и вот мой адрес, если его у вас еще нет: 618263 Пермская обл., Чусовский р-н, п/о Копально, пос. Кучино в/с 389/36. Теперь жду не дождусь ваших писем. Пишите всё-всё о себе, письма длинные-длинные, подробные-подробные. Чем больше подробностей, даже мелочей, тем лучше: и как каждый день у каждой из вас проходит, и во что Катька играет, и что Сонька рисует, и какие уроки задают в школе, и где в гостях были, и с кем дружите и как дружите, и как бабушка поживает, и как мамочка. Пишите всё как есть – и хорошее, и плохое. И плохое тоже обязательно пишите обязательно – чтоб и я поплакал вместе с вами. Обязательно обо всем пишите… Всякий, кто захочет мне написать, доставит мне огромную радость…
Ну что же о себе? Я сбрил бороду, и под ней оказалась некрасивая, ну просто отвратительная физиономия – надменное лицо эпохи упадка Рима… Но вообще-то я в порядке – в соответствии с обстоятельствами. Обе Сонькины передачи в Лефортово были хороши и очень кстати – мне было тепло на этапе, и я был сыт. И еще с гордостью и умилением думал, какая у меня самостоятельная девочка… Только вот беспокоюсь, как бы тебя в другую сторону не занесло: не обижай Катьку, не обижай бабушку, не обижай мамочку. Чем быть обидчицей, лучше не быть самостоятельной. Для тебя это сейчас самый опасный грех – почувствовать себя выше других. Прости, что я назидаю, но сам за тебя боюсь…
Ладно. Вот теперь мои новые просьбы: сразу по получении письма нужно выслать мне бандероль (вес до 1 кг), в которой будет электробритва и одна пара шерстяного белья. Пара – это рубашка и кальсоны, но кальсоны вообще-то у меня есть в достатке. Было бы хорошо получить две нижние рубашки, но, кажется, они по отдельности не продаются. Ладно, как получится, так и хорошо. Но именно нижнее белье – другого ничего не надо. Если останется место по весу до 1 кг – то можно положить сухофрукты, но любых не надо, а получше – курагу, что ли…
Перевели ли вы мне тогда в Москве деньги? Если перевели – хорошо, я их и отсюда получу. Если нет, то, пожалуйста, переведите сюда рублей 30–40. Думаю, что это последние траты со мной связанные – впредь постараюсь сам зарабатывать.
Теперь о свидании. Видимо, оно возможно будет уже к концу января. Но не знаю, право… Видеть вас мне огромное счастье: я все живу тем нашим свиданием в Лефортово, все вспоминаю, как Катька двигалась, что Сонька говорила, что Натанька – и всех вместе меж двух ладоней глажу – и то ведь всего-то полтора-два часа, а здесь целых три дня вместе… но подумать о вашем путешествии – двое суток в одну сторону поездом, да еще автобусом час, как не более, а если мороз сильный? А если с автобусом перебои? – думать о такой вашей поездке мне как-то страшно. Может быть, отложить до лета? Но, с другой стороны, что там будет летом? Кто как себя чувствовать будет? Бери, пока дают… Не знаю. Напиши мне, Натанька, как ты к этому относишься, что думаешь и сообразуйся только со своим состоянием. (Да есть ли теплое, в чем ехать? Тебе-то можно было бы в моем полушубке – думаю, в этих местах его непрезентабельность не будет зазорной?) Пока не получу твоего письма, заявки на свидание делать не буду. Пиши.
Целую вас, милые мои, и жду писем. От Наташи, от Сони (почаще), от Кати (уже пора), от бабушки Лены (хоть одно большое (ее взгляд на детей), от бабушки Вали.
С Новым годом вас. Кто-то будет Дедом Морозом?
И с Рождеством Христовым. Господь с вами.
Лева.
Здравствуй, моя большая маленькая девочка! Три письма я написал отсюда мамочке, а четвертое вот – тебе. Как ты там? Ни от мамочки, ни от тебя нет ни письмишка. Что же я без ваших писем? Так, ничего, кусок тоски. Живу все воспоминаниями о нашем лефортовском свидании, и все возвращает их сознание, все возвращает. И еще во сне вас вижу. И молюсь за вас…
Оттого что нет писем, нет ощущения, что вы меня слышите, поэтому и желание поговорить в письме – а хочется-то очень, прямо всю тетрадку бы исписал – желание это как бы уходит в песок… Как там моя Катенушка? Читает? Пишет? Песенки сочиняет? Здоровы ли вы все? Что мамочка? Что бабушка? Что твоя «художка»? Знаешь, я постоянно в сознании проделываю этот путь с тобой в «художку» – и теперь понимаю, что это были, может быть, самые счастливые часы в моей жизни – когда ты там рисовала, а я ходил вокруг, ездил по своим делам – а сознанием с тобой рядом был… Что в школе? Думаю, какие бы отметки тебе ни ставила историчка-начальница, историю надо знать на «отлично» – тем более, чем более несправедлива будет к тебе учительница. Ты просто должна стать специалистом-историком… Очень мне в жизни не хватает твоих картинок – напиши хоть словами в письме, что и как рисуешь, в какой технике, какие сюжеты? С кем дружишь и как? Где бываешь? Что матушка Анита? Что Мишка? Пиши мне, родная, почаще и поподробнее. Хорошо бы каждую неделю: встала в воскресенье утром – и отчет за неделю…
Не знаю, успеет ли мое письмо к Наташенькиному дню рождения – если успеет, поздравь за меня и сделай от моего имени подарок – картинку, как мы с тобой в зоопарке гуляем (или другую какую-нибудь).
Целую вас, родные мои! Живу вами и молюсь за вас постоянно. Пишите.
Лева.
P.S. Я уже писал, что жду бандероль (электробритва, пара теплого тонкого белья, изюм, курага) и перевод (30–50 руб.) телеграфом.
Я и раньше не испытывал и теперь не испытываю ненависти ко всем этим тюремным и лагерным чинам, ко всем этим прапорщикам, лейтенантам, майорам, которые меня обыскивали, конвоировали, стерегли, загоняли в камеру или в цех, закладывали гремящие засовы и замыкали тяжелые двери. Мучали тем, что лишали необходимой теплой одежды или не давали спать, лишали писем или не давали увидеться с детьми и с женой, стремились оскорбить мелкими запретами… Нет, я никогда не испытывал ненависти к ним. Но сейчас, когда я вынужден говорить о них, я ощущаю глубокое омерзение…
Я видел, как они убивают людей… Убивать сразу они теперь боятся. И поэтому потихоньку, постепенно подталкивают человека к смерти… Но об этом как-нибудь после.
Они живут по ту сторону забора. Из зоны видны крыши их домов. Слышны голоса их детей и жен, а иногда громкие и нетрезвые голоса их самих, гармошка, или Пугачева, или даже тяжелый рок… Осенью из-за забора доносятся запахи уксуса и пряностей – места здесь лесные, хвойные, мшистые, видать, тут много рыжиков и белых, и зазаборные запахи нам, зэкам, дают знать, что там наступила пора солить и мариновать грибы на зиму.
Зимой звуки жизни по ту сторону становятся глуше, как бы утопают в сугробах – разве что долго и громко буксует застрявший где-нибудь грузовик, и, прислушиваясь, гадает зэк, не нашего ли брата, заключенного, вез воронок, и вот теперь застрял, и коченеет теперь человек в промерзшей клетке – и за час, за два задубеет совсем, пока выволокут машину трактором и погонят дальше.
Если встать на кучу шлака, которая к марту поднимается возле котельной на промзоне, то можно увидеть детей, катающихся на санках и на лыжах, женщин с детскими колясками… Но долго на куче шлака стоять нельзя. Могут заподозрить, что ты изучаешь местность за забором, готовишься к побегу. Несостоявшемуся «шпиону» Диме Д-му (восемь лет строгого режима, из них три тюрьмы – якобы за попытку шпионажа в пользу неопределенной иностранной державы: служа в армии, фотографировал любительским аппаратом в расположении части, вину свою признал и получил
Попытку побега Диме приписали зря. Бежать тут некуда, да и невозможно, да и никто никогда не пытался. Нет, не побега нашего боятся менты – боятся, что хотя бы
Это так положено: держать в плену не только тело, но и взгляд. Здесь не хватает горизонта: взгляд все время упирается в высокий трехметровый забор из кривых грубо побеленных досок – справа беленый забор, слева забор, сзади, спереди – кругом забор. По верху забора еще и путанка проволоки под высоким напряжением. За забором видны верхушки ближайших перелесков, и в первое время по приезде в лагерь после тюрьмы и на эти-то чахлые елки да березки глядишь – не наглядишься. Кажется, в этих перелесках жизни куда больше, чем в крышах поселка, где, должно быть, единственное двухэтажное здание – казарма роты охраны, оттуда целый день раздаются марши, строевые команды и учебная стрельба… Если Дима побежит, они его поймают.
И только в одном месте за забором – там, куда летом садится солнце, на северо-западе – виден далекий холм, покрытый редким вырубленным лесом. Туда-то вечером и ходит погулять тоскующий взгляд зэка – и больше некуда, кругом все побеленный забор – и сегодня, и завтра, и на пять, и на десять лет все один и тот же забор. Кругом забор. Куда ни посмотришь – забор. Перед забором – запретная зона, «запретка», ряд колючей проволоки, за которой – еще и до забора не дойдешь – смерть твоя: по зэку, вышедшему на запретку, охрана стреляет без предупреждения.
Я советский политзаключенный. Когда меня вызывает начальство, то, входя в кабинет, я обязан представиться: «Осужденный такой-то… статья такая-то… срок такой-то…» Срок у меня шесть лет лагерей строгого режима и пять лет ссылки… Шесть лет забора.
По углам зоны, высоко на сваях над забором, торчат четыре будки – в них круглосуточно, каждые два часа меняясь (а в морозные дни чаще), дежурят автоматчики. Оружие у них новое, вороненое, хорошо чищенное и смазанное – оно выглядит живым и современным на фоне мертвенной побелки забора и возле тусклых, каких-то потусторонних лиц самих автоматчиков. Оружие – барин, а эти – его холопы… Большинство из них – должно быть, восемь из десяти – из Средней Азии, или с Северного Кавказа, или из Тувы, из Бурятии. Одевают их плохо – видимо, чтобы не уснули на вышках, и поэтому в морозы они постоянно пляшут, громко стуча сапогами по дощатому полу вышек – так громко, что мешают спать в карцере, он расположен под одной из вышек… Так и живем мы под стук сапог да под строевые песни из-за забора.
Но еще и кроме забора меня охраняют. Я под надзором. Ежедневно меня четыре или пять раз обыскивают, обшаривают карманы брюк или бушлата, залезают за голенища сапог, заставляют снять шапку, заглядывают под подушку в спальной секции, под матрас, даже полотенце на спинке кровати перетряхивают.
Обыскивают надзиратели-прапорщики – вдвоем, втроем, офицер рядом стоит смотрит, а в спальной секции и сам лезет в мою тумбочку, роется в письмах – полученных и написанных для отправки, лезет рукой глубоко в вату матраса… Глаза тусклые, сонные или красные с похмелья…
Идешь на работу – обыск, на обед – обыск, с обеда – обыск, с работы – обыск. Приходишь с работы в секцию и узнаешь, что без тебя и тут шмонали и вся тумбочка перерыта, книги, тетради – все на койку выброшено, заправленная было постель разворочена…
Сюда на зону из тюрьмы меня привезли поздней ночью, и, хотя приехал я сюда после девятимесячного содержания в камере, после этапа и пересыльной тюрьмы – и всюду были постоянные обыски, изъятия, запреты – и здесь меня тщательно, догола раздели, обыскали, отняли,
Иногда, когда оглядываешься назад во времени, кажется, что и держали-то здесь только для того, чтобы постоянно обшаривать, ощупывать, оглаживать – словно для этого мы и нужны им были, чтобы постоянно быть у них под рукой для удовлетворения этой их омерзительной потребности – ощупать, залезть к тебе под мотню… Я все время ощущал себя в плену у мерзавцев. Зачем я им нужен был? Что они искали? Почему они держали меня за этим забором с автоматчиками, с собаками, с обшаривающими мерзавцами? Неужели только за то, что я позволил себе думать и писать?
…Меня арестовали дома, в Москве, утром 19 марта 1985 года. Дети и жена спали. Я ходил гулять с собакой, по пути зашел в магазин. У меня гостил мой давний знакомый, и я купил довольно много всего к завтраку – и с полной сумкой в одной руке, с поводком, натянутым собакой, в другой я и вошел в подъезд. Тут-то они меня и ждали.
Собственно, в тот момент, когда я вошел в подъезд, здесь никого не было, но едва за мной закрылась дверь, тут же изо всех темных углов, из ниши под лестницей, от лифта – отовсюду вдруг появились люди, и на площадке, наверху того пролета лестницы, по которому мне предстояло подняться к лифту, стоял их начальник. Я был внизу с покупками и с дворнягой Тютей и смотрел на него вверх. Мне предстояло подняться к его ногам… Я пошел к почтовым ящикам и стал доставать газету, достал, плохо соображая, но все же просмотрел…
«Здравствуйте, а мы к вам…» Тут только я сделал вид, что его увидел. Но это была, конечно, слабая игра. Их было человек пятнадцать. Группа задержания. Я был особо опасный государственный преступник… И они вошли, втиснувшись в два лифта. И потом вошли, втиснувшись, черным потоком влились в двери квартиры, в судьбу моей семьи. Младшая дочь, четырехлетняя Катя, обрадовалась: сколько гостей сразу!
Нет, у меня нет к ним ненависти – только омерзение.
Папа! Я пишу тебе самое плохое: мама больна. Может быть, ты еще в Москве на свиданиях это заметил. Мама больна, и позавчера ее тетя Катя и дядя Витя отвезли в психоневрологический диспансер. У мамы расстроены нервы. Она в диспансере пробудет два месяца. Сегодня у нее была бабушка. Вчера приехала матушка Анита, и мы с ней завтра пойдем в церковь. Вчера, сегодня, завтра…
Мама написала для меня письмо. Просила приехать, но нельзя, детей не пускают.
Мы с бабушкой, все в порядке. Катя сейчас играет с соседским Левой у нас.
Папа! Бандероль мы отправить не могли, так как мама спрятала письма и не давала мне прочитать. И я ничего не знала…
Теперь школа. Все в порядке. Сегодня мальчишек поздравляли с Днем Советской армии. Игры были одинаковые, их девчонки всем купили. Игры для дошкольного и младшего школьного возраста. Это шестиклассникам! С уроками все в порядке.
Художка. Все нормально. Сейчас рисуем композицию на космическую тему, на конкурс в Австрию (международный). Я делаю смешную «планету летающей посуды», где инопланетяне летают в посуде: в кастрюлях, в утятницах, в сковородках и в ложках.
Все в порядке.
Катя здорова, поет мало. Писать, читать не собирается. У нее шатаются два нижних зуба – первые!
Папа, ты волнуешься, что письма не дошли. Но они идут долго, свое первое письмо я написала через неделю после получения твоего первого.
Матушка Анита отправила тебе письмо и открытку. На всякий случай повторяю главное: могу ли я сама с кем-нибудь приехать на свидание в весенние каникулы, хочешь ли ты, чтобы это было личное свидание, тогда уточни число. Сразу же перечисли, что можно и нужно везти с собой – так, чтобы после свидания тебе передать. Если личное, что специально ты хочешь из еды?
Катенька уже спит. Мы тебя целуем.
Соня.
Левушка, еще раз, не волнуйся за Наташу, сейчас уже гораздо лучше, хуже было все это время без помощи. И для детей, и для тебя сейчас так лучше, ты уж поверь. Очень много тебе писала, надеюсь, что получишь. К сожалению, потом такого «урожая» не жди, без меня одна Сонечка так не раскачается – придется довольствоваться малым. Береги себя. Это главное. Не знаю, можно ли давать тебе телеграммы, но попробую. Дело в том, что хочется запросить относительно бандероли… Привет тебе от бабушки, она очень много помогает все это время.
Целую,
Анита.
Родные мои, любимые! Получил, видимо, все ваши письма… То, что Наташу положили в больницу, внесло ясность в мои представления о вашей жизни, до сего дня мучительно неопределенные. Что же делать, надо все принимать, как есть. Милая наша матушка Анита, спаси тебя Господи с твоей добротой. Пиши мне не обязательно заказные – пока вот получаю. Конверты и бумагу не присылай – все есть… Разговор о свидании неактуален, вернемся к нему несколько позже…
Если еще не отослали бандероль, то нужда в теплых вещах отпала, – по крайней мере, до следующей бандероли (через 6 месяцев). Не горюйте, не так уж и важно. Я ничуть не мерз, все есть и без того…
Что же еще? Сонюшка, письма твои хороши, но только тогда, когда не просто пишешь: «в художке в порядке», «в школе нормально»… Теперь, когда мамочка в больнице, пиши особенно подробно и часто – но уж раз в неделю обязательно! Приветы не передаю персонально, но, само собой разумеется, тем, кто вам помогает, мой поклон и признательность – и родным, и соседям, и друзьям.
Целую вас, родные мои.
Пишите, пишите и пишите.
Лева.
Дорогой Лев Михайлович!
Пишу тебе наконец, узнав недавно адрес. Должен кое-что сообщить. Может, ты это знаешь, а скорее – нет.
Дело в том, что Наташа очень сильно больна, причем давно. Сейчас она уже три недели в психбольнице, будет там еще месяц. Дело идет на поправку, она начала набирать вес, врачи надеются, что все будет в порядке. Попав в больницу, она снова стала общительной, радуется встречам, любит вспоминать Озеро. Мы навещаем ее регулярно, она много и охотно ест, разговорчива. Нормальна во всем, кроме двух «пунктов». Об этом подробнее.
В этот, столь неприятный для нас год мы общались с ней вплоть до лета, поддерживали ее как могли. А потом она исчезла. Не звонила, не открывала дверь. Мы думали, она уехала. Увидели ее только раз, в сентябре, она была очень холодна, замкнута. Потом опять был большой перерыв. Соня и Катя приезжали в гости довольно часто, но она сама от общения уклонялась. И так было до начала марта.
Теперь о болезни. Сначала, не в силах жить с тем горем, которое на нее свалилось, Наташа вытеснила из себя сам факт твоего преступления закона, и она вообразила, что все это большая игра, в которую втянуты
В таком состоянии она была на суде и после. Ты с ней во время свидания в Лефортове виделся уже с
В конце декабря она попыталась вскрыть себе вены, но все, к счастью, обошлось. Дети в это время были под Вологдой у матушки Аниты, а Наташа, очнувшись, под Новый год бросилась туда, хотя вначале собиралась приехать к нам. Уехала налегке, но, Бог хранит, добралась благополучно, даже не заболела. Кинулась она туда под воздействием галлюцинаций: видела девочек мертвыми, струсила. Девочки, естественно, были в порядке, она вернулась и – пошел новый этап болезни.
Вытеснив тебя и то, что с тобой произошло, из своего сознания, она должна была найти себе другую поддержку. И нашла. Появилась мысль, что жив ее отец и его надо найти. С этой идеей она приставала к Елене Николаевне, с которой возобновила отношения, ранее прерванные. И вот в конце февраля она стала проявлять свою ненормальность уже перед посторонними: приставала к какому-то старику в вашем доме, уверяя, что он ее отец.
Елена Николаевна и до этого считала, что ее надо лечить. А тут, при помощи соседей, ночью, ее отвезли в психиатрическую больницу (обычную, у метро «Калужская»). Там мы ее и увидели в первый раз с сентября, слабую, худую, постаревшую, но какую-то успокоенную. Условия у нее хорошие: чистота, врачи внимательны. Поговаривают о назначении ей пенсии на год. Она была общительна при нашем свидании, но насчет тебя и папы несла чепуху. Путалась в противоречиях и не могла из них выбраться.
Через неделю, 8 марта, она была уже много лучше, но оба «пунктика» были при ней. Хочет лечиться, стала лучше относиться к врачам. Ждет встречи с детьми, собирается «прибрать в доме», то есть привести в порядок (до этого была разруха).
Девочки с бабушкой Еленой Николаевной. Она (бабушка) от ответственности и внутренней энергии даже помолодела. Хозяйничает, суетится. Представляешь? Но настоящий глава дома – Соня. (Лева, в своем воспитании ты был совершенно прав.) Она очень повзрослела, командует в доме ответственно и разумно. Ходит на занятия в художественную школу, хорошо учится, не болеет (не время). Катя стала совсем большой красивой девочкой – общительна и кокетлива. Пока в доме есть все. Не беспокойся.
Зная твои письма, Лева… О свидании с Наташей и детьми ты пока не думай!
P.S. Елена Николаевна написала письмо на съезд с просьбой о послаблении тебе. Результатов пока нет.
Главное, береги себя, не делай новых глупостей!!!
Целую! И целуем!!!
(подпись неразборчива)
Родные мои, любимые мои девочки! Как вы там? Натанька, солнышко мое, ты-то как там? Все время думаю о тебе. Что же ты, родная моя? Как же это душа твоя так затуманилась и от меня отдалилась? Возможно ли? Ведь я давно уже на многое в этом мире смотрю твоими глазами, а уж о себе самом точно в твоих понятиях думаю. Ты жизнь моя. Видно, все-таки как-то душа твоя замерзла и плохо меня ощущает, если такое отдаление, отделение было возможно. Но я, родная моя, уверен, еще потеплеет у тебя. И молюсь, и верю, что так будет… Может, напишешь? Не надо много – хоть две-три строчки…
Получил я от вас и еще письма, и бандероль, и деньги. Хорошо! Больше всего меня порадовала Катькина песенка – хожу и пою себе: «Жили были два кота, съели каши два горшка», – и вроде все у меня прекрасно, пока пою. Жаль только песенка короткая, быстро кончается. А поэтому, если хотите, чтобы мне жилось лучше, шлите еще и еще Катькиных песенок…
Милая наша матушка Анита, спасибо и за письма, и за бандероль, и за деньги – да только ли за это! Бандероль замечательная… Спасибо, что заботишься о детях…
Что же о себе? Живу. Здоров. Теперь, после бандероли, в пределах обстоятельств никаких материальных нужд нету. Все нормально. Голова постепенно возвращается к мыслям о XVIII веке, о Радищеве, о Пушкине. Начал читать об этом… Но душа занята только вами, родные мои. Что там бабушка Лена? Я очень хорошо понимаю и чувствую, что весь дом на ней, и сил, видимо, не остается… Поклон ей низкий.
Лева.
Милый мой, дорогой Левушка! Такой я себя перед тобой чувствую виноватой – и в том, что раньше мало писала, и в том, что плохо старалась для Наташи, раз мои старания так мало дали… И в том, что не все смогла предвидеть, а то бы раньше проявила больше энергии и по отношению к Наташиной болезни, и в заботах о тебе, о то ведь и бандероль вышла, по-моему, «типичное не то». Но никак раньше было не вырваться, то я болела, то Мишка. Мы ведь с тобой тут даже про свои дела забыли – хорошо, Таня есть. Хотя, конечно, я туда уже дважды успела съездить. Должна сказать, что и среди бурятов есть неплохие люди[10].
Если в ответе Соне ты подтвердишь, что все получено, я тебе скоро еще напишу. А пока что о главном. Наконец вот решились Наташу положить в больницу. Мы все знали, что это надо было сделать давно, с самого начала, но сперва боялись за тебя, а потом надеялись на лекарство-время… В результате мы ничего не добились, а только запустили болезнь, а из-за этого и о тебе почти ничего не знали, ведь даже ни слова о твоей просьбе относительно бандероли не могли добиться.
За Наташу не беспокойся, дома для нее было значительно опаснее. А теперь здесь бабушка, соседи помогают, да я ведь не забуду, только разорваться не могу… Наташа уже звонит домой, и голос намного спокойнее… Трудно сейчас что-либо предвидеть, но я не очень думаю, что она и после больницы захочет к тебе приехать – разве что чудо.
Конечно, одну с детьми мы ее все равно не отпустим и тогда. Но пока что мы с тобой будем договариваться о свидании с Соней. Либо со мной, либо с кем-нибудь посолиднее, но весной можно Соне к тебе приехать…
Милый ты мой, думаем – и о тебе, и обо всех твоих, что можем – делаем (ведь Наташа почти месяц была зимой с нами в деревне и в городе, и за весь этот год она так хорошо не выглядела… но что же поделаешь, если она у тебя такая нестойкая). К сожалению, видно, чтоб чем-то помочь внутренне другим, надо и самим большего стоить…
В общем, ты больше думай о себе, надо тебе выдюжить.
Девочки твои в порядке, ни разу, можно сказать, не болели, одеты, обуты, накормлены. Стали совсем большими, взрослеют прямо на глазах. А вот насчет писать – Катю ты сам не научил, а Соне все некогда. Но и она завтра-послезавтра собирается тебе писать… Поздно, мы все ложимся, Кате уже почитала Биссета, и она вот расписалась на письме. Обнимаем.
Анита.
В лагере надо жить. Надо выжить.
Как бы ни было у тебя на душе, надо утром выйти на улицу и сделать зарядку. Надо обтереться холодной водой. Надо улыбнуться товарищам и сказать им: «Доброе утро!» Надо отойти в сторонку и прочитать молитву.
Надо жить. Надо выжить…
В лагере не было голодно. Но пища была грубая, тяжелая, однообразная – каши да каши да капуста. Свежего, витаминного – ничего. И поэтому с первой весной, с первой травкой начиналась охота за витаминами. Лучше всего в ход шла крапива – ее на зоне было довольно много по подзаборным окраинам… Но тоже ведь все становится проблемой.
Чтобы нарвать крапивы, нужно время – хоть пять минут. А когда? Если ты на промзоне в цеху за станком работаешь, то в рабочее время не уйдешь, менты заметят, составят акт о нарушении – либо ларька лишат, либо очередного свидания, либо наберут три-четыре акта и в карцер посадят… Так когда же за крапивой? Если начался перерыв на обед – все. Построились и пошли… Значит, все-таки надо как-то исхитриться, чтобы в рабочее время незаметно, когда мент отлучился, рискуя, выскочить, да в дальний угол промзоны смотаться, да нарвать свежих верхушечных листьев – в носовой платок завернуть да в карман спрятать, а лучше в тот же платок да в сапог, чтобы на шмоне по выходе из промзоны не отобрали – в сапоги все же не каждый раз залезают.
Если все это удалось, если горстка крапивных листьев в платке – тут тоже свои заботы начинаются: при съеме на обед вставай в строй первым – надо успеть пораньше до барака добежать и за те пять минут, что до звонка на обед остаются, успеть кипятком из титана крапиву ошпарить, обжигаясь, тут же ее порезать, в кружку сложить, тут и сигнал на обед. Но крапива уже готова – ароматная, крепкая зелень – хочешь, в суп клади, а хочешь, со вторым, где каша да два-три крошечных кусочка мяса, как две-три строгалинки от бефстроганова…
Ели мы и цветы одуванчиков. Просто срывали головки и жевали. Они сладкие и нежные.
Пытался я как-то сделать салат – из подорожника, мать-и-мачехи, листьев одуванчика и крапивы. Было не то чтобы очень вкусно, трава есть трава – но зато зелено и свежо… Но больше я такой салат не делал, потому что оказался он очень сильным биостимулятором. А в лагере тоже не всякую энергию стимулировать надо.
Ближе к осени удавалось иногда набрать горсть рябины – хотя то, что на ветках, раньше нас птицы склевывали. Нам же доставалось уже то, что на земле, в траву осыпалось. Ничего, горсть наберешь, помоешь – сладость!
Были на зоне и грибы. В одном месте на промзоне рядовики какие-то, в другом, недалеко от столовой, можно было молодых навозников набрать, в третьем, возле ментовской дежурки, луговых опят. Но грибов, понятно, было совсем немного – за лето раза три удавалось нам небольшую кастрюльку потушить, мы их тушили с луком и заливали разведенными в кипятке плавлеными сырками, которые иногда случались в лагерном ларьке…
Вообще-то рассказывать обо всем этом немного неловко – нам со всякой этой крапивой и грибами сильно повезло – на других зонах ничего этого нет: голая земля, асфальт. У нас же зона была небольшая, но довольно зеленая – десятка, наверное, три или четыре деревьев, много травы, которую осенью мы, зэки, косили после основной работы на производстве – в порядке работ «по благоустройству территории». Куда шло сено – неизвестно, куда-то его за зону увозили.
Но была на зоне и своя живность: на отдельной территории, за особым забором – небольшой свинарник голов на пятьдесят. Хозяйничал тут литовец Генрих Яшкунас – человек фанатично преданный всякой живой твари (он был «истинный» марксист, уже многолетний зэк – и не по первому сроку! – сидевший за то, что обличал правящих марксистов как «неистинных»). Преданность Яшкунаса делу (не марксизму, а свинарнику) постоянно создавала какую-то напряженную атмосферу вокруг свинофермы. Дело в том, что обычному зэку на свиней решительно наплевать – хоть они все передохни, тем более что мясо шло за зону на ментовское потребление. И бывало, у работящего Яшкунаса с ленивыми помощниками доходило чуть не до драки…
Работа на свинарнике, со стороны-то глядя, и мне нравилась, и когда пошел слух, что Яшкунаса увозят, его срок уже к концу шел, я начал интригу через тогдашнего очередного Яшкунасова помощника – чтобы он сказал по начальству, что вот-де есть человек, который не прочь… Но интрига была грубо пресечена: уполномоченный КГБ, мордатый мужик с тонким бабьим голосом и толстой бабьей задницей – фактический безоговорочный начальник зоны, перед которым и майор-начальник вытягивался и честь отдавал, а прапорщики и вовсе деревенели, – вот этот вот самый уполномоченный, без которого ничья судьба в лагере не решалась, сказал тому моему ходатаю, что меня на ферму пускать нельзя. «Этот писатель, – сказал он, не скрывая своего презрения, – выйдет из зоны и начнет мемуары писать». Как же они там с этой фермы воровали, если он боялся и через много лет (да еще выживу ли!) каких-то разоблачений.
Все-таки слово – великая сила! Вон как в страх-то вгоняет. Но и страдать за него приходится – не попал я на ферму, куда и шел только потому, что там, за тем же заборчиком, еще и тепличка была, да и вообще было это место чуть подальше от ментовского глаза, а значит, летом можно было бы и грядку свою вскопать и посадить что-нибудь, у человека, держащего тепличку, и семена были… Ничего, заел я свою эту беду горстью рябины, да и забыл про нее. Тем более что скоро меня и раз посадили в карцер, и другой, и третий, а еще раньше и длительного, трехдневного свидания с семьей лишили – и пошли
Но нет, все равно надо было каждое утро вставать на зарядку. Обтираться холодной водой. Улыбаться товарищам. И ждать весны, чтобы сорвать первый пучок крапивы.
В лагере надо жить. Надо выжить.
Сонюшка родная, девочки мои любимые – и маленькие, и старенькие. Письма ваши – не знаю, все ли, – но получаю регулярно. Меня они и огорчают, и радуют. По письмам чувствую, что хоть и тяжело вам приходится, но ничего, тянете. Так ли? Как там бабушка Лена справляется – дай ей Бог силы и здоровья! Единственное, чего не хватает в твоих письмах, Соняша, – подробностей о Наташе. Как она там? Что говорят врачи? Впрочем, в последней открытке есть обещание написать побольше. Подожду… Но я все получаю письма – и от тебя, Соняша, и от матушки Аниты, и даже от Леши получил письмо (получил и, читая, почувствовал, что становлюсь слаб на слезы, если и не заплакал от радости, то был близок к тому…) – так вот, от вас получаю, а вам о себе – ничего… Ну что же, родненькие мои девочки, попробую вот о себе побольше.
Что же я? Я совершенно здоров… Когда я впервые обрил бороду, то показался себе очень старым и противным – может быть, потому что борода – это «грим» значительной, вернее значимой, старости, а тут значительность сошла с бородой и мыльной пеной, а старость осталась и было непривычно. Но ничего, теперь я к этой физиономии в зеркале привык – вполне в соответствии с возрастом и положением. Даже и не такой уж старческой кажется. А когда матушка Анита прислала такую замечательную электробритву и я гладко и без раздражения выбрит – то и вовсе спокойно гляжусь в зеркало… Я сыт. Питаюсь не хуже, чем в подмосковном пансионате «Чайка» (хуже, чем там, я вообще никогда и нигде не питался!). Одет достаточно тепло, а после матушкиной бандероли уж тем более не замерзну. Да и наступила весна. К слову, климат здесь прекрасный, здоровый. И воздух чистый, уральский…
И уж тем более вы не должны тревожиться за мое душевное здоровье. Словом, я здоров вполне. Жизнь должным образом упорядочилась. Ежедневно я стараюсь часа по два заниматься. Читаю по-английски. Можно даже сказать, занимаюсь английским серьезно – и после стольких лет перерыва занимаюсь с неожиданным удовольствием – видимо, мои занятия русским языком дали новый вкус и к английскому. Вообще за последний год я очень много читал – от Гомера до Леви-Стросса… Последнее, что прочитал – в сборнике английских пьес (на английском), который, к сожалению, был у меня в руках всего несколько дней, с удовольствием прочитал семейную драму того Шеффера, который написал нашумевшую пьесу о Моцарте – ту, что так не понравилась мне у Товстоногова. Но все же, прочитав, подумал: вам бы, милые, их проблемы семейные! Сейчас наслаждаюсь Шервудом Андерсоном (на английском же) – вот безоговорочно прекрасный писатель, но до Чехова, понятно, сильно не тянет…
Книги я здесь могу получать только через книжные магазины – наложенным платежом. Правда, здесь возможности довольно широкие, в принципе можно получить книги из любого магазина страны – скажем, я недавно получил толковый английский словарь Хорнби (не большой, к сожалению, какой я запрашивал, а учебный – но для моих нынешних нужд пока и этот хорош). Но, понятно, не все доступно. Вот очень был нужен недавно вышедший томик Романа Якобсона (кажется, в «Прогрессе»), понимаю, дефицит, и не знаю даже, какой магазин мог бы выслать. Но вместе с тем, скажем, «Контексты» или «Проблемы структурной лингвистики» и многие другие хорошие книги сюда поступают регулярно. Словом, книги есть, а значит, и есть что делать, а поэтому я исподволь начинаю подбираться к пушкинской теме…
Пишите, пожалуйста, нет ли пропуска в ряду моих писем (они пронумерованы все), и возьмитесь нумеровать свои. Целую вас, любимые мои! О многом, Соняша, хочется еще сказать тебе, но это уже в следующем письме.
Л.
Девочки мои любимые! Вот горькое известие: мне было объявлено, что я лишен длительного свидания – то есть того самого, о котором так мечтал и на которое ждал вас всех. Не то чтобы этого нельзя было предвидеть, но все равно горько. Так что ехать вам не надо. Понимаю, что вас это тоже огорчит, но что же делать, если за все, что происходит в моей жизни, огорчениями и горем приходится вам расплачиваться. Что же делать… Как ни трудно, а будем учиться все принимать с благодарностью – даже и само горе. Что же писать… Живу. Работаю. Зимой работал кочегаром, сейчас вот ремонтирую те печи, которые топил зимой. Впрочем, пришлось на несколько дней затопить снова, так как после десяти дней летней (до +25°) погоды задул северный ветер, выпал и лежит снег. Ладно, что-то не пишется мне сегодня… Как ты там, Натанька, горюшко мое? Соняшины письма весьма информативны, спасибо, родная, последнее было о посещении Наташи в больнице…
Катечка, любименькая, читаю я с огромным удовольствием и то, что ты мне пишешь, и следующее свое письмо я напишу тебе, а пока вот:
Целую вас, родные мои.
Лева.
Милые мои девочки! Сначала по делу: вы, должно быть, уже прочитали о лишении меня свидания. Горько, но поучительно: в моем положении нельзя ничего хотеть, нельзя ни о чем мечтать – слишком сильны разочарования. Что же, научусь и этому… Теоретически остается еще возможность короткого свидания (т. е. два-три часа). Даже если эта возможность осуществима (в чем я совсем не уверен) – надо ли? Не знаю, Натанька, смотри сама. Здесь условия такого свидания еще менее располагающие, чем были в Лефортове, – мы не сумеем даже коснуться друг друга, между нами будет стекло. Я, понятно, был бы счастлив посмотреть на тебя и Соньку (Катьку везти уж точно не нужно), но не уверен, стоит ли нам пускаться в это рискованное предприятие – гарантий, что увидимся, нет никаких, положение можно проверить только самим фактом приезда. Тут не нужно специальных дат и договоренностей – ехать можно в любое время. Везти ничего не нужно – ничего не передашь (разве, может быть, два футляра для очков). Приедешь и здесь напишешь заявление – только еще раз: смотри по самочувствию, наличию денег… и еще: в случае неудачи не будет ли это дополнительной травмой? Боюсь за тебя, родная моя. Я, пожалуй, с облегчением узнал бы, что вы отказались от самой мысли о поездке. Да и возможность эта равна и теперь, и летом, и осенью. Смотри…
Ладно, будет об этих делах – они не наши, не в нашей воле, внешние. Лучше я поздравлю вас всех с рождением Кати-девочки. Я хорошо помню, как это было шесть лет назад и как я был счастлив – на всю жизнь. Когда родилась Сонька, это было иначе. Сонька была, явилась как бы сама по себе, сама собой разумеющаяся, свыше данная – и нам только принять эту данность оставалось. Катька – иначе. У меня тут такое ощущение, что это мы предъявили свою волю и нам ответили, нам было дано…
Что-то давно от вас нет писем – последнее от Соньки то, в котором о визите в больницу, да еще телеграмма. О том, что Наташа дома, узнал из матушкиного письма – а ваши-то где?
У меня все по здешней норме – здоров, работаю. Как я уже писал, работаю в котельной кочегаром – и пока эта работа очень актуальна, поскольку холодно и еще не вполне сошел снег – все-таки Урал. Читаю. Учусь. Думаю…
Натанька, миленькая, без тебя там, по ту сторону переписки, большое зияние, в которое душа моя постоянно оступается. Что я без тебя?
Я, миленькая моя, как бы и не расставался с вами – все душа вас гладит и ласкает. Понимаю, что вы-то чем дальше, тем больше расстаетесь со мной, и понимаю, что это неизбежно – иной, чем у меня, круг жизни, круг впечатлений. Я не в обиде – напротив, хотел бы, чтобы вы полноценно по возможности жили. Была ли перед глазами у тебя молитва, которую я сочинил еще год назад и которую повторяю постоянно: «Благодатная Мария, снизойди светом Твоим к Наташе с детьми, укрой их покровом Твоим, укрепи души их, отведи страдания и болезни, дай им радость любить Тебя и служить Тебе Красотой и Любовью»?
Что там Елена Николаевна? Как она вытянула все на себе? Не заболела ли? Кланяюсь ей низко.
Сонюшка милая, как бы это мне внушить тебе на расстоянии, что летом надо работать. Ты, дружок, сильно повзрослела, но не все взрослые, которые до старости, – дети. А взрослый человек – это такой, который отвечает за свои поступки перед своей совестью. И чем раньше почувствуешь это, чем раньше совесть начнет мучать за безделье – тем лучше. Но к собственной совести прислушаться надо. Если постоянно заглушать ее удовольствиями – и совесть угаснет. А что ты тогда такое будешь делать? Я почему-то верю в твой разум, верю в твою волю. Возьми в толк: людей, наделенных талантом, но пренебрегающих этим даром, Господь карает куда более сурово, жестоко, чем просто бесталанных. Берегись, родная моя. Научись быть серьезной. Боюсь за тебя.
Ладно, любимые мои, кончается бумага, а я ничего не сказал о матушке Аните – да она сама все знает и понимает. Бабушке Вале и ленинградским родственникам привет и поклоны.
Целую вас.
Лева.
Левонька, миленький, родненький!
Вернувшись из больницы, я увидела совершенно измученную, землистого цвета, бабушку, совершенно издерганную Соньку и Катьку, которая затаенно, постепенно, не сразу поверила, что это я – ее мама. На другой день она старалась привести в дом всех своих подружек – показать, что у нее есть мама. Если кого-то нельзя было привести, она стояла под окном и кричала: «Мама!» – я выглядывала в окно, и этого ей было достаточно.
С Сонькой была просто катастрофа: после твоего отъезда у нее немедленно пропал цвет в работах, было все грязно и тускло, работала еле-еле. Потом пропала линия. Я не знала, что делать, не знала, надолго ли это. И не знала, чем помочь ей. Да не могла я и раньше ей помочь ничем. Сейчас уже все чуть сдвинулось. Делаю ей хвойные ванны. Она поспокойнее. Возвращается и цвет, и линия. И ее все это радует. Она уже чувствует каждую удачную свою работу, и ей это в радость и спокойствие, и в удовольствие, но все же приходится заставлять.
Не знаю, что писать тебе. Даже сердце болит от невозможности написать все-все. Да и физически после больницы писать очень трудно. Похожу по квартире и опять пишу строчечку.
Письма твои получила все. Идут они примерно две недели.
Посылаю тебе Катькины песенки. Она все поет и пританцовывает. И научилась кататься на велосипеде. Научилась очень быстро и была счастлива. Вчера был ее день рождения.
Начала писать 26 мая, а сегодня 27-е. Отправляю, не дописав про день рождения, а то прособираюсь. Уже хорошо, что писать начала, а то после таблеток больничных писать очень трудно.
Целую, миленький.
Наташа.
Уже 28-е – иду опускать тебе письмо и поведу Катьку в поликлинику – оформляю ей медкарту для школы – пойдет в подготовительный класс, а то ей дома скучно.
Писать тебе так странно, я будто бы и не расставалась с тобой – ты рядом и все знаешь и без писем.
Целую.
Дорогой Лева,
с огорчением узнал, что твои девочки к тебе не едут. Жаль, потому что ты бы порадовался за них и успокоился – как порадовались и успокоились мы, когда приехали поздравить Катюшку с днем рождения. Праздник удался на славу – было много детей, и торт со свечками, и масса всяких шипучих лимонадов, и, главное, обстановка праздника – улыбающаяся Наташа, красавица Соня в вышитой белой блузке и красной юбке – невеста из гоголевской сказки! Елена Николаевна на кухне в боевой готовности. В доме чисто и светло, книги и рисунки Соняши на стенах… Пишу тебе не для того, чтобы «отчитываться», а чтобы ты почувствовал изменившуюся атмосферу дома, связанную в первую очередь с улучшением Наташиного состояния. Впрочем, она, надеюсь, тебе сама напишет. Забыл сказать, что наш Алешка с восторгом и завистью изучал Сонины дипломы и медаль из Японии. Ты знаешь о них? – За конкурс рисунков!
Письма твои читал…
Держись, Лева. Желаю тебе мужества и сил. И здоровья – это тоже важно. (Насколько это может от тебя зависеть, говоря твоими словами, «по обстоятельствам».) Все тебя помнят и присоединяются к моим пожеланиям. Домашние тебе кланяются.
Жму руку.
Алексей.
Вот они выхватили тебя днем с рабочего места, наскоро приговорили – минутная формальность – и, захватив в жилом бараке твою кружку и ложку, вдвоем, втроем обступили, повели, потащили.
И все встречные знают, куда тебя ведут. Спрашивают: «Сколько дали?» – «Тринадцать». Тринадцать суток ШИЗО (штрафного изолятора), карцера.
Это в зоне еще особая зона. За нашими заборами еще особо забором выгорожена. Совсем глухо отгорожена от мира. И домишко слепой – на окнах деревянные бельма понавешаны.
Темная камера. Стены – грубо застывший наляпанный бетон, бетонная «шуба». Холодно. Сыро. Стены сырые, с потолка капает, и на полу вдоль наружной стены собирается лужа… голые нары – и те днем подняты к стене, закрыты на замок. Днем – от подъема до отбоя – сидеть можно только на бетонной тумбе с деревянным кружком-сиденьем и облокотиться можно только на бетонный холодный стол – но надолго не облокотишься, от холода начинают ныть суставы.
Тут всякая мелочь становится значима… Мне вот, к примеру, везло. Из четырех длительных карцерных сроков три я провел в камере, где одни нары (а всего их в камере четверо) – так вот, одни нары из четырех были недавно отремонтированы и их почему-то упустили покрасить. А красят жесткой нитрокраской, поверхность становится гладкой, стеклянной, холодной. А ведь ни матрасика, ни хотя бы бушлатика под себя постелить – ничего этого у тебя нету, только тоненькая хлопчатобумажная одежонка на тебе – ложись на голые нары и спи. Да хорошо ли уснешь на этом холодном стекле… Но те некрашеные нары были иные – струганое сухое
Газета, да и любая бумага – спасение в карцере. Хорошо тем, кто получает много писем. Газеты-то в карцер не доставляют, а вот письма приносить обязаны по мере их поступления. И вот мне как-то за двенадцать или тринадцать дней карцерного сидения пришло семь писем от родных и друзей. К концу этого срока я ложился спать, позасунув развернутые письма под майку, и было мне тепло и спокойно. Любимые грели меня.
Но сама возможность иметь в камере хотя бы клочок бумаги зависит и от того, насколько крепко тебя
Если сильно
И наоборот, если велено им отпустить пресс или только начали прессовать и еще не сильно закрутили, то шмонать будут не очень жестко, можно и газетку притырить и еще коротких проволочек из цеха натащить, чтобы на ночь ими приторочить куртку к брюкам – и получится такой комбинезон, спальный мешок – пусть из тонкой бумажной ткани, но в него уже можно с головой залезть и надышать немного – все легче.
Здесь в карцере, как нигде, ощущаешь ничтожество своей телесной оболочки. Я слышал, как в соседней камере в голос плакал старый закарпатский крестьянин Иван Новак (мальчишкой он был мобилизован немцами: теперь десять лет строгого режима – старику). В карцере ему было нестерпимо холодно. Он плакал. Менты смеялись в коридоре, заглядывали в глазок его камеры…
Плоть здесь ничтожна… Время, проведенное в карцере, это время чистого духовного опыта. Нигде и никогда не бывает так светло, как здесь. Нигде и никогда не чувствуешь так близость Света, к которому и обращена молитва… Никогда и нигде не дается тебе такая ясность мышления и миропонимания.
Здесь являются высокие слова. Вся бетонная поверхность стола, покрашенная все той же стекловидной краской, исцарапана надписями – по-грузински, по-литовски, на иврите. Что там – жалобы, стоны? Да нет, вряд ли. Вот по-русски: «И будут поносить вас и гнать всячески несправедливо злословить за Меня… Претерпевший же до конца спасется».
И еще:
Поэтический дух Ахматовой посетил кого-то в камере…
Вообще-то старик Новак оказался в ШИЗО по какой-то, не помню уже, случайности. Стариков, сидящих «за войну», начальство не прессует. С них что взять, они материал послушный. Их здесь держат просто из принципа «ничто не забыто, никто не забыт» – они и на воле никому не помешали бы. Многие из них в момент ареста были на руководящих должностях, были в партии – нормальные советские люди. Иное дело – «семидесятая статья», политические, эти не когда-то, сегодня активны. Эти себя не виноватыми – правыми считают. Эти и после суда при своих взглядах. Вот этих-то и таскают по карцерам, обламывают. И чем крепче человек стоит, тем больше над ним звереют…
Я никогда не могу понять, что им от меня надо.
Кто я такой? Почему оказался в лагере? Почему теперь в карцере?
Я писатель. Я думал и писал. Мне казалось, я кое-что понял в жизни страны, в жизни общества. Я сказал об этом вслух. Я могу понять, что мои идеи не каждому близки. Но ведь это только идеи! Они подкреплены доказательствами. Они опубликованы, их прочитали и услышали по радио тысячи читателей и слушателей – их теперь нельзя убить в карцере. Их можно только опровергнуть другими идеями.
Но нет, мои идеи здешнее начальство не интересовали. Никто из них, кажется, и не знал, за что я сижу. Им сказали только, что я особо опасный преступник. Они знали только, что я не раскаиваюсь, я упорствую в своих
«Вы не хотите стать советским человеком», – заявил мне как-то майор, начальник лагеря. Это был приговор. И кому там важно, что именно я доказывал в своих книгах. Известно, что я закоренелый преступник – всё! Меня начали прессовать.
Самое страшное – не карцер. Ну померзнешь немного – ничего… Они знали, что именно для меня самое страшное, они лишили меня длительного свидания с женой и детьми (это за год трое-то суток максимум – длительное! – да и тех политическим не дают, сутки, двое от силы). Я ждал этого свидания. Жена была больна. Мне казалось, я смогу повлиять на ход ее болезни…
Уже через много дней после замполит зоны – маленький прыщавый старлей с университетским значком на груди – спокойно сказал мне, что свидания меня лишили именно потому, что я его
Я не испытывал ненависти к нему – только тоску и омерзение…
Мне с женой и детьми дали короткое свидание – три часа разговора через пыльное стекло. Я даже младшую дочь не смог взять на руки. Даже дотронуться до них не мог – только до пыльного стекла перед ними…
А потом пошли карцеры, карцеры. Из меня пытались сделать «советского человека». Выпустить меня отсюда способным думать и говорить по-прежнему они не могли. Не имели права. Это была бы их недоработка… Машина крутилась, и сопротивляться ей или искать компромиссов было моим личным делом. Только моим личным делом. Решительно никого не интересовало, останусь ли я жив. И это было только мое личное дело. Однажды в карцере я тоже выцарапал стихи на бетонной поверхности стола:
Милый Левонька!
Мы тогда остались и ночевали рядом с тобой, уехали утром. И для детей, и для меня это было очень важно. Катька сказала: «Бедный папочка – живет за забором». Сонька окрепла и успокоилась. Говорят о тебе с радостью – печаль и тоску высказать еще не умеют, всё отзовется потом.
Ездили по гостям, к друзьям на дачи…
Никто не представляет себе тебя бритым, а нам ты очень понравился. Всё вспоминаем, какой ты.
Миленький, напиши поподробнее, что приготовить для бандероли. О шерстяном белье я поняла, постараюсь. Что еще? Приготовила рукавицы теплые и носки – нужны?
Сонька сказала после нашего свидания: «Вы оба так светились, что мы с Катькой были не нужны» – обиделась. Говорит: «Я вас такими не видела». Миленький, родненький, жаль-то как, что она раньше нас не видела такими, но как хорошо, что все же увидела, и отметила, и запомнит.
Я все живу радостью нашего свидания. Все вижу тебя. Нашла блоковский «Сиенский собор» и все повторяю. А Жуковского у друзей нет. Поспрошаю еще. Сегодня Троица. Наш праздник. Я знаю – ты с нами сегодня. И очень это чувствую. Так светло.
Оля по молодости своей сказала, что будешь ты старый через пять лет. Разве старый? Дожить бы.
Сонька стала писать маслом. Купила ей краски и холсты. Ей очень понравилось. Акварелью тоже работает. Было вяловато и сухо, но должна освободиться.
Сегодня уже 23-е – Духов день, и сегодня получили письмо от тебя. Не сердись, милый, что не пишем. Соня не пишет – я для этого есть, а для меня странно еще писать – ты с нами постоянно, надо привыкнуть писать.
Целуем, родненький.
Наташа.
Это Катькина песенка – ей матушка подарила пингвина. Целуем.
Девочки мои любимые, Натанька! После свидания я только на следующий день немного успокоился, и тогда вдруг стало горько – именно вдруг. Какой-то короткой, острой конвульсией – но прошло, а осталась – и до сих пор – радость, что вы были, что я вас видел, что вы такие красивые, умные – и, конечно же, радость, что ты, любимая моя, смотришь здоровой. Надеюсь, подробности вашего обратного пути уже идут ко мне в письмах?.. На этой же неделе получил я и письма – твое, от матушки Аниты два, от Леши, Соняшины открытки – и всюду Катькины письма и песенки – все получил, прочитал пять раз и хожу счастливый, пою Катькину песенку:
Правда, что бы? Сегодня выходной, идет дождь. День большой-большой, и много сделать можно. Я вот отчитал свой ежедневный час по-английски (в будни вечером, в воскресенье утром) – и что бы еще сделать из изделия сегодня? Все чаще возвращается сознание к «Онегину»… Скажи, пока ты болела, я и думать не мог, что сумею писать о Пушкине. Так, брезжило что-то в душе, как тоска. Но вот ты здорова – и сознание мое как бы освобождается от спазма… что мне сейчас важно? Самое интересное и важное сейчас – подумать о композиции, о композиционных принципах, о структуре романа. Почему об этом? Потому что размышления о том, как построено то или иное произведение искусства, какова его конструкция в целом – работа, без которой нет материала ни для того, чтобы понять назначение частностей в самом произведении, ни для того, чтобы сопоставить, сопрячь все произведение в целом и с чем-то вне его, ни для того, чтобы и нашу жизнь сопоставить, сопрячь с пушкинским текстом.
А надо сопрячь!
Каждое произведение искусства хоть немного, но по-разному воспринимается читателем, зрителем, слушателем. Почему? Откуда берется сама эта возможность для разного восприятия? Не содержится ли она не только в различии воспринимающих, но и в неисчерпаемости каждого произведения. И если да, то в чем секрет этой неисчерпаемости? Кому или чему эта неисчерпаемость адресована? Откуда она берется, если художник – такой же человек и оперирует тем же языком, что и зритель, читатель, слушатель?
(Здесь я должен заранее просить прощения у читателя: дальше пойдет текст сугубо специальный и для многих, может быть, скучный. Я было думал отказаться публиковать его, хотел сократить это письмо, но понял, что мне жаль этих филологических размышлений. Сидел вот в бараке за столом, думал, писал. Заходили дежурные надзиратели, заглядывали через плечо – чем это я таким занимаюсь?)
Конечно, когда Сонька начинает свою картинку, она не создает ничего, что можно было бы назвать словом «композиция». Даже набросок самый первоначальный – не скелет какой-то, который потом обрастет «мясом», но уже и цвет, и пластика линий и форм, и угадывающееся значение, угадывающаяся связь с чем-то вне самой картинки… Но композиция – это не цвет, не пластика, не значение, но
Понятно, что когда к нам в гости приходят Леша с Галей, вы же, если здоровы, не видите в этом визите двух скелетов. Но в кабинете врача, даже если врач – твой друг, ты становишься не Соней, не Наташей, не Катей, а лишь функционирующим организмом, подлежащим анализу, мысленному расчленению, и тут отдельно исследуется и скелет, и состояние внутренних органов, и работа мышц, и работа мозга. И я, врач, должен буду сделать это, даже если ко мне придет мой любимый Леша. И я, литературовед или просто внимательный читатель, должен это сделать, даже если передо мной мой любимый роман Пушкина.
Я хорошо знаю, что всякое сравнение хромает. Но и не сравнивать мы не можем – так вот и работает наше сознание: то анализирует и расчленяет, вникая в глубину явления (в нашем случае – произведения искусства), то сравнивая, сопоставляя, сопрягая явление с чем-то вне его. Для этой-то работы и нужен определенный набор понятий, как для плотника – набор инструментов. И самые общие из аналитических понятий –
Так вот, первым интересующим меня вопросом композиции «Евгения Онегина» будет – или нет, был, есть и будет – вопрос о финале романа. Помнишь, чем он кончается?
Почему – вдруг? «Онегин» уже куда как хорошо прокомментирован. Все знают, что такое двойной лорнет и кто такая Нина Воронская – сия Клеопатра Невы, но о финале продолжают спорить, и конца не видать. Почему же – вдруг? Да потому, что это решительно противоречит всем законам композиции, по которым создается произведение определенного жанра – роман, есть, оказывается, такие законы, и мы их должны понять.
Вдруг можно закончить элегию – небольшое стихотворение, в котором поэт изливает чувства своей страдающей души: «Не правда ль, ты одна. Ты плачешь. Я спокоен… Но если…» – и никто поэту не попеняет, что чувства его смутны, а стихотворение как бы без конца. Чувства есть чувства, какие уж здесь четкие границы… Вдруг можно закончить поэму или вовсе не заканчивать и предложить читателю «бессвязные отрывки», как сам автор определил композиционную особенность «Бахчисарайского фонтана»…
(На самом деле это лишь игра автора с читателем – и в незавершенность, и в нечеткость – мы увидим, что произведение искусства всегда и четко, и завершено.) Но роман! Он даже игры такой не позволяет. У романа должен быть конец. Финал – важнейшая структурная часть романа. Роман без конца не роман. Уже в пушкинскую пору – да нет, много раньше! – все знали, что роман нельзя легкомысленно закончить «вдруг» – вдруг можно или прервать его, оставить незаконченным или… Или это совсем не роман.
Хорошо знал законы жанра и сам Пушкин. Знал, что
Дело не в том, чтобы до конца довести игру в кошки-мышки, которую каждый романист затевает с читателем в лабиринте сюжета, но в том, чтобы читателю стало вполне ясно, ради чего игра была затеяна: или чтобы «при конце последней части всегда наказан был порок, добру достойный был венок», или – пусть уж! – «порок любезен и в романе, и там уж торжествует он», но важно, чтобы автор четко и ясно высказал свою этическую идею. Так понимались законы жанра в предпушкинскую пору. Роман прежде всего факт искусства, но «при конце последней части» он становится фактом морали. Как произведение искусства (как и картина, как и симфония) он обращен к чувству прекрасного, к чувству гармонии, но как факт морали он должен преподать читателю понятие того, что такое хорошо и что такое плохо. Роман – школа. Школа жизни. Романист – учитель. Учитель нравственности. В этой роли его ждал читатель. К этой роли писатель сознательно готовился, в совершенном исполнении этой роли была цель его творческой деятельности. Писатель учил, писатель учился. (Здесь я пытался вспомнить соответствующую мысль из трактата «О романе» из книги «Литературные манифесты западноевропейских классицистов» – и не вспомнил.)
Строго говоря, столь же четкая, хотя, может быть, не столь широкая нравственная цель предполагалась и у всякого иного литературного жанра. Литература понималась как занятие общественно значимое – значимое впрямую, а не только тем, что воспитывает чувство прекрасного, как живопись или музыка. В XVIII веке и ранее, едва ли не со времен Петрарки, само понятие жанра уже содержало жанровое задание и представление о цели и об адресате. Предполагалось, что язык художественного произведения в той мере подчинен законам логики, в какой подчинен им и язык морали. И поэтому перевод с языка на язык вполне возможен – что же трудного, если логика едина, едина и причинно-следственная связь событий в книге и в жизни – и чем ближе к жизни (к Натуре, как тогда говорили), тем лучше. И поэтому речь литературного произведения просто обязательно переводилась на язык политики, морали, на язык межличностных отношений. Ода – царю, герою, вельможе; послание – другу; трактат – ученому собеседнику; сонет, элегия – любимой, или самому себе, или потомкам; роман – широкому кругу читателей, ожидающих получить уроки жизни.
Так понимать литературу могли только лица, верившие во всемогущество разума, верившие, что жизнь строго подчинена законам логики, что этим же законам подчиняется и труд художника. Всегда можно было спросить, ради какой цели, ради какой мысли писатель брался за перо. Определенная посылка неизбежно приводила и к выводу столь же определенному; скажем, герои романа, которые вели себя добродетельно, разумно, получали плату счастьем, страсти, пороки неизбежно влекли за собой наказание, горе. Вот потому-то и важен был финал. Именно в финале из лабиринта доказательств писатель выводил читателя вместе со своим героем к свету Истины, к сиянию истины, разума, который для людей того времени был синонимом абсолютного Блага. Разумное – значит нравственное… Все это вот и прояснялось «при конце последней части».
Со временем понятие блага становится более разнообразно, но значимость финала в романе остается неизменной. («В качестве позиции, с которой ориентируется картина мира в целом, могут выступать Истина [роман классический], Природа [просветительский роман], Народ; наконец, эта общая ориентированность может быть нулевой [это означает, что автор отказывается от оценки повествования]». – Ю. Лотман. Структура художественного текста. М., 1970. В дальнейшем Лотман-I. Прибавим сюда романические ценности: Свободу, Любовь – и поставим под сомнение «нулевую ориентированность», которая скорее должна пониматься как «минус-прием» или как ориентация в системе, недоступной тому или иному наблюдателю.) Эта значимость финала отмечается и до сих пор: «Если начало текста в той или иной мере связано с моделированием причины, то конец активизирует признак цели. / От эсхатологических легенд до утопических учений мы можем проследить широкую представительность культурных моделей с отмеченным концом при резко пониженной моделирующей функции начала» (Лотман-I, с. 263).
Или вот еще пространная цитата из совсем уже недавнего труда: «Финал – вот что заставляет рассказчика подбирать такие функции и такие последствия, которые отвечают семантическому смыслу данного произведения, жанра, направления и т. п. Равная вероятность актуализации логических возможностей развитого действия существует лишь до тех пор, пока мы останемся на уровне антропоморфных действий. Как только мы переходим на уровень сюжета, она исчезает». (Г. К. Косиков «Структурная поэтика сюжетосложения во Франции». – В кн.: «Зарубежное литературоведение 70-х годов». М.: «Наука», 1984, с. 197).
Словом, если всю эту заумь попытаться выразить попроще, то можно сказать, что ради финальной идеи и пишется роман, и если в жизни человек имеет свободу выбора поступать так или иначе, то у литературного героя такой свободы нет и у автора такой свободы для героя нет. Конечная идея требует развития сюжета всегда в определенном направлении, требует определенной композиции сюжета. То, что нам казалось столкновением героев и характеров, превращается в столкновение этических понятий. Казавшийся необъятным мир романа – если мы оглянемся на него от последней строчки классического финала – становится лаконичной, удобной для восприятия нравственной формулой… но
Иначе говоря, финал как категория художественной структуры, как средство перевода художественной речи на язык теоретических понятий настолько значим, что пушкинское «вдруг» в конце «Онегина» заставляет каждого, кто изучает роман, разгадывать эту композиционную загадку. Ладно, миленькие мои. Вот я начал с утра, а теперь уже к вечеру – устал так долго писать с непривычки. Что же еще? Тут, конечно, приходит в голову много побочных мыслей – и о композиции Соняшиных картинок, и об особенностях композиции лепных игрушек – частично это уже обсуждал Лессинг в «Лаокооне»… Когда-нибудь поговорим.
Как там, Соняша, твои труды?
Всем приветы и поклоны.
Целую вас, родные мои.
Лева.
В слепом домишке лагерного штрафного изолятора – тюрьмы внутрилагерной – всего шесть камер. Шесть камер, крошечная баня на одного человека (а запихивают сюда и по трое) и еще просторная дежурка для надзирателей. Здесь, вдалеке от строгих глаз начальства (у них ведь тоже свои проблемы), надзиратели любят собираться ночью, посидеть попить чайку, потравить анекдоты – все это с громким ржанием, от которого вздрагивает и просыпается забывшийся в карцере трясущийся от холода зэк.
Из шести камер три камеры для карцера, две – для ПКТ (помещение камерного типа – строжайший тюремный режим, строже обычной тюрьмы), да еще рабочая камера – небольшой цех. Назначено ли зэку полгода ПКТ или неделя-другая в карцере – он обязан работать. И на работу выводят в эту самую рабочую камеру. ПКТ, как правило, выводят в первую смену, карцер во вторую.
Когда сидишь в карцере, то возможность выйти в рабочую камеру – благо. Тут можно найти даже пару сигарет – есть такие укромные места, о которых не то чтобы менты не знали, но в которые им добираться каждый раз лень – они ведь тоже люди с советской психологией и, создав видимость работы, больше того пальцем не двинут – то-то и зэку благо, а то бы вовсе невпродых было.
Сигареты оставляют ребята, сидящие в ПКТ, им и курить разрешается, они и газеты в камеру получают. В тюрьме закон: чем строже режим у человека, тем больше ему внимания от товарищей. А уж строже карцера режима не бывает. Карцеру – само уважение.
Когда в декабре 1985 года я только еще приехал на зону и здесь, в штрафном изоляторе проходил десятидневный карантин, то первое человеческое слово я услышал из дырки отхожего места. «Здравствуйте!» – прошептали мне оттуда. Я поздоровался и представился. «Вы прибыли на 36-ю политическую зону, – тихо, но с напором шептали в ответ. – Я Алексей Смирнов, москвич, сижу по 70-й статье за издание “Хроники текущих событий”. Сейчас нахожусь в соседней с вами камере в карцере, уже больше месяца безвыходно. Последний раз добавили десять суток срока за то, что одна пуговица на куртке была расстегнута. Издеваются… но не во мне дело. Чем вы можете помочь товарищам, сидящим в ПКТ? Там писатель Борис Черных. У него больная печень. Передачку можно оставить в прогулочном дворике в снегу…»
Он ничего не просил для себя. Он говорил о сидящих в ПКТ – Борисе Черных (пять лет лагерей и три ссылки за создание «Вампиловского педагогического товарищества» в Иркутске), о ленинградском историке и поэте Ростиславе Евдокимове (шесть лет лагерей и четыре ссылки за издание бюллетеня, пропагандирующего независимые профсоюзы). Он ничего не просил для себя, хотя сороковой день сидел в камере, где одна стена была покрыта густым инеем. Уже потом он мне рассказывал, что ему было не так уж плохо, потому что удалось хлебным клеем склеить одеяло из трех газет, которые Черных и Евдокимов оставили ему в рабочей камере.
Сидел он в камере не один, а с молодым парнем из Киева, с Сергеем К-о (десять лет лагерей за одно свидание с американским военным атташе. Американец малость не расчухал и решил, что парня можно завербовать «явочным порядком», и послал ему в городишко, где Сергей тогда временно жил, письмо, написанное тайнописью, с инструкциями. Письмо так и пролежало невостребованным, да парню и в голову не пришло бы, что он завербован, – пока не вскрыли письмо «заинтересованные лица». Тайнопись проявили – К-о получил десять лет). Так вот, Сергей, с которым я в свою очередь тоже в карцере сиживал, очень хвалил Смирнова за находчивость: и при газетах всегда были, и курево было, и даже пару раз чайком побаловались – дали знать на зону и с деталями в цех было прислано… «С ним хорошо сидеть», – говорил Сергей, и это высшая похвала для зэка. А может быть, и вообще высшая похвала для человека в этой жизни.
Хорошо сидеть было и с Борисом Ивановичем Черных. Мы сидели с ним несколько месяцев в ПКТ уже через год после моего приезда на зону и его первого «пэкатэшного» срока. На Новый год – 1987-й – мы себе не только чаю заварили, но даже торт сделали (крошка ларечного печенья, маргарин, пыль какао с сахаром, ссыпавшаяся с дешевых карамелей, яблочное повидло. Чай же нам – пару хороших заварок! – опять-таки в укромном месте рабочей камеры оставил азербайджанец Алиев, бывший в то время в карантине после возвращения из Чистопольской тюрьмы (к сожалению, я так и не успел с ним хорошо познакомиться: вскоре после того, как я вышел из ПКТ на зону, посадили его). Ему же этот чай тоже достался в порядке зэковской взаимовыручки – кто-то на этапе сунул: человек, возвращающийся из
Вообще, на нашей политической зоне никто не голодал еще и потому, что хорошо была поставлена взаимовыручка. И если менты прессовали кого-то и упорно, месяц за месяцем лишали ларька, все остальные со своих ларечных покупок отделяли должную часть – и жил человек не нуждаясь. Душой этой взаимовыручки был католический священник о. Альфонсас Сваринскас – многолетний зэк, тянувший уже свой третий срок (на этот раз за издание журнала «Комитета в защиту верующих» – семь лет лагерей и пять ссылки). Он внимательно следил, чтобы у каждого из нас была пачка маргарина, банка повидла, флакон подсолнечного масла, горсть дешевых конфет… В рамках предложенных обстоятельств никто не сидел одиноко, сложа руки и понурив голову, – хоть и были все люди разных мировоззрений. Наша правота, наше сопротивление было еще и в том, что мы стремились выжить не каждый по отдельности, но все вместе. И в этом один поддерживал другого. И если была хоть малейшая возможность, никого не оставляли в одиночестве.
И когда кто-то погибал, в этом не было вины его лагерных товарищей. Туда, за край, уходили люди, удержать которых у нас просто не было возможности…
Может быть, мне и здесь повезло. Говорят, на других зонах было иначе. Говорят, политзэки были разъединены, а иногда и вовсе вражда разъедала зону, не знаю. По отношению к нравственному климату 36-й политической зоны в те времена, когда я здесь сидел, в моих словах нет ни тени идеализации. Все так было, как я говорю. Повторяю: за край уходили только те люди, удержать которых у нас просто не было возможности.
Начальнику Главного управления
исправительно-трудовых учреждений
МВД СССР
от Экслер Натальи Евгеньевны (адрес)
Я, жена Тимофеева Льва Михайловича, находящегося в заключении в лагере 389/36, не имею никаких известий о нем с 9 сентября с. г. На телеграмму, посланную в лагерную медсанчасть, я не получила ответа.
Прошу помочь мне узнать, что с моим мужем.
Когда я раньше спрашивала начальника лагеря, почему не приходят письма, то он отвечал, что последнее письмо отправлено такого-то числа. Но когда отправлено последнее письмо из дошедших писем, я и сама знаю. Меня тревожит, почему так долго нет писем. Они не доходят? Или мой муж не может писать?
Если не доходят, то почему?
По последнему письму за 9 сентября я поняла, что два недошедших до этого письма (за август и сентябрь) были посвящены рассуждениям чисто литературным (мой муж – литератор и был занят изучением творчества Пушкина до ареста). Имеет ли право заключенный делиться в письмах семье своими размышлениями о литературе? Если цензорам что-то непонятно в этих размышлениях, то причина ли это для конфискации писем?
Прошу Вашего содействия. Прошу разобраться, по каким причинам были задержаны письма (заказные). Может быть, с ними ознакомятся более грамотные цензоры, которым будут доступны размышления о Пушкине, которые способны понимать, что это действительно размышления о литературе, о законах творчества, что за ними нет никаких намеков и второго смысла.
И мне, и моим детям очень важно знать, имеет ли мой муж хоть малую возможность продолжать свои занятия литературой и посвящать нас в свои литературные интересы.
Это о конфискованных письмах. Но я тревожусь, что мой муж вообще лишен возможности писать письма и подвергается в лагере притеснениям. И не только отсутствие писем это подтверждает.
По произволу лагерного начальства нас лишили положенного в этом году личного свидания. Начальник лагеря Долматов сказал, что он не помнит, за что именно лишен свидания мой муж, и отказался говорить на эту тему. Опер Журавков заявил мне, что мой муж грубит, не выполняет норму и нарушает режим. И все оказалось ложью. На общем свидании мой муж рассказал, что до того, как он подал заявление о личном свидании, у него не было ни одного замечания, но сразу после заявления начались мелкие придирки (вышел вне строя – замечание, раньше почему-то не замечали, надел не тот лагерный бушлат – замечание – раньше ходил так же, но не обращали внимания). Разве это не показывает бесчеловечного стремления лагерного начальства под любым предлогом не дать свидания и этим унизить, оскорбить надеющегося узника… И в этом вопросе я еще раз прошу Вашей помощи и контроля. Я прошу положенного личного свидания.
Почему по произволу лагерного начальства наши дети лишаются возможности три дня в году побыть вместе с отцом? А не три часа смотреть на него через стекло.
И еще. Насколько мне известно, при каждом лагере существует помещение гостиничного типа, где могут останавливаться родные, приехавшие на свидание. Я попросила поместить меня с детьми в такую комнату. Начальник лагеря отказал. И только после моего обещания ночевать с детьми на улице нас поместили в нежилую, грязную, промозглую комнату. При этом опер Журавков заявил, что если бы не дети, то меня-то они уж точно оставили бы на улице. Если мы родные человека, осужденного за свои убеждения, то дает ли это право на бесчеловечное обращение с нами? У них служба, но и служить можно с достоинством, не опускаясь до лжи и хамства. Если эти люди не отказывают себе в удовольствии поиздеваться над женщиной с детьми, то какие же у них возможности для жестоких издевательств над людьми, которые находятся под их неограниченной властью?
Может быть, все-таки в Ваших силах помочь нам всем?
Подпись
Когда после суда меня привезли в лагерь, Михаил Денисович Фурасов был уже очень болен, и все понимали, что болен он безнадежно: он горстями ел снег, чтобы хоть как-то избавиться от вкуса мочи, который он постоянно ощущал во рту, почки уже вовсе отказывались работать.
Это был очень тихий, очень вежливый человек. Интеллигент, кандидат технических наук… Зэки, которые любят обмениваться для чтения своими приговорами и знают все о судебных делах каждого, установили специальный приз – пачку чая – тому, кто скажет, за что сидит Фурасов. Это была тайна. Его дела никто не знал. Была у него статья 70 (в ее украинской версии), но говорить о подробностях он не хотел: «Я давно признал свою вину. Теперь надо выжить и выйти отсюда».
Выжить в лагере люди пытаются по-разному. Можно в «седьмом кабинете», в кабинете уполномоченного КГБ, этого хозяина зоны, распорядителя наших судеб, дать понять, что ты готов к долгим содержательным беседам. Это, конечно, за зону не выведет, но освободит от мелких придирок, и бандерольку в срок получишь, а придет время – и посылку, да и свидания не лишат, как строптивых лишают, а дадут длительное, «личное», на положенные трое суток, да еще могут и дополнительное, льготное разрешить, опять трое суток с семьей… Да и работу дадут полегче, а то и вовсе художником или даже нарядчиком поставят…
Нет, Михаил Денисович хоть и был до робости тихим зэком, но никакими льготами не пользовался. Напротив, трудно сказать за что, но его спокойно и верно
И действительно, менты, кажется, и не злились на него…
Когда-то, года за полтора до меня, он приехал на зону здоровым человеком. Делал зарядку, бегал по утрам по небольшой лужайке возле медчасти, обтирался холодной водой. Но зимой простудился – то ли выгнали его в ботинках мокрый снег убирать, то ли заставили шлак на холодном ветру грузить, и его, распарившегося от работы, и прохватило – как именно простудился, он и сам не помнил. Простуда дала осложнение на почки. Врач посмотрел, дал какие-то таблетки, но от работы не освободил, хоть от таблеток лучше не стало.
Прошло месяцев пять, если не больше, прежде чем его повезли в больницу, или, как здесь говорят, «на больничку». Там – когда иного завсегдатая «седьмого кабинета» держат в больнице и по месяцу, и по полтора, отпуск ему устраивают, отдых – Фурасова продержали всего две недели, лечить не лечили, но анализы сделали. Врач посмотрел анализы, сказал: «Теперь мы знаем, что с вами», но опять как-то странно – лечить не стали, а отправили назад, в зону.
Вот и все. Лечение закончилось, не начавшись. Давали, как и прежде, какие-то таблетки, но толку от них не было. Казалось, что лагерное начальство, а из-за их спин и врач со спокойным любопытством смотрят, как развивается болезнь и как движется человек к краю. Движется и движется, и они его туда подталкивают и подталкивают полегоньку…
Фурасов работал не то чтобы на трудной, но на достаточно нудной операции: за маленьким станочком нарезал он метчиком еле видимую резьбу в крошечном латунном контакте – зона делала детали для электроутюгов, которые собирали где-то на другой зоне.
В цеху гуляли сквозняки. Фурасов сидел целый день, сгорбившись за своим станочком, укрывши больные почки бушлатом. Из-за станка не встань, не отдохни – сразу замечание, а то и наказание – или ларька лишают, или заставят вне очереди снег на жилой зоне убирать после работы.
Уставал Денисыч сильно, к концу рабочего дня опухали ноги, но даже и в свободное время хоть бы прилечь на койку нельзя, запрещено. Вечерами в бараке за большим столом, где люди читали или играли в шахматы, он сидел рядом с нами, положив голову на руки и тяжко забываясь. Так он ждал отбоя, после которого можно было наконец лечь по-настоящему.
Но ночью Фурасов спать не мог. Он постоянно просыпался. Мучили почки, мучила мигрень, мучил отвратительный застоявшийся вкус во рту – хотелось полоскать рот чистой водой, хотелось пить чистый растопленный снег, и он вставал, бродил по бараку, заходили дежурные менты (и по ночам нет покоя!), громко топая, светя фонариком на лица спящих, и Фурасов выслушивал их змеиные, свистящим шепотом замечания.
Болезнь развила в нем обостренное чувство пользы. Весной он первый находил на зоне пучок свежей крапивы и, ошпарив кипятком, съедал его. В ларьке из наших жалких зэковских восьми рублей, положенных на всё про всё (хотя ему, кажется, регулярно разрешали потратить еще пятерку – «производственные» за выполнение нормы и за безупречное поведение – словно знали, что это не остановит его движения к краю), из этих жалких денег он каждый раз выкраивал что-то на свежие (на самом деле всегда полугнилые, бросовые) овощи – редьку или лук. (Нужды нет, что их-то как раз почечному больному и нельзя – где уж там! – другого-то свежего нет ничего, а хочется.)
Иногда вдруг он задавал вслух вопросы, которые диктовал ему не разум, но диктовала его болезнь: «Почему они не завозят в ларек молочные продукты?»
Он надеялся выжить и выйти отсюда. Он был совершенно одинок, и, хотя ему было уже пятьдесят, он рассказывал, что решил было жениться, но вот помешал арест. Но он еще надеялся. Он говорил мне, что скоро выздоровеет и снова начнет делать зарядку и обтираться холодной водой. Он спрашивал у меня, сколько может стоить домик – пусть какой-нибудь развалюха – в сельской местности. Кажется, из своего почти символического заработка (и того половину «законно» забирает «хозяин» – начальник зоны) – из этой малости он ежемесячно откладывал что-то, пятнадцать ли, двадцать ли рублей – на будущий дом. Он надеялся купить развалюху и дать ей ремонт… сидеть ему было еще пять лет, и он надеялся.
Добило его, кажется, общее для всех ежегодное распоряжение о переходе на летнюю форму одежды: с началом лета бушлаты носить запрещалось. Наступал июнь, начальству – сытым, здоровым – показалось, что уже достаточно тепло, и последовал приказ: телогрейки снять… Как-то завернул северный ветер, пошел дождь – но приказ есть приказ: кто вышел в бушлатах-телогрейках – тех от ворот промзоны назад, да еще и со взысканием за получившееся опоздание да за ослушание. Так и с Фурасова в этот ветер и дождь сорвали бушлат. И еще его к краю подтолкнули, теперь уже совсем близко…
Недели через две, что ли, я проснулся ночью оттого, что кто-то в секции сильно храпел. Вообще-то в лагере храпунов хватает – люди все немолодые и больные. Я, к слову, долго спал рядом с человеком, который громко – громче, чем храп, – скрипел зубами. Скрипел на всю секцию, где спали тридцать человек, и я к нему всех ближе спал, и ничего, привык. Но тут был такой храп, что я проснулся. Храпел Фурасов. К нему уже склонился его сосед: «Он не храпит – хрипит без сознания…» Побежали за дежурным, послали за врачом.
Врач пришел, да хоть он и будь на зоне – к больному в секцию не придет, хоть пусть умирает человек – несите в медсанчасть.
В ночных сумерках, почему-то не зажигая света, двигались темные тени над хрипящим Фурасовым. Положили на носилки. Понесли. Исчезли.
Утром увезли его «на больничку». А на следующий день он умер.
О смерти Фурасова начальство прямо не сообщило. Но когда через день кто-то спросил по-хитрому, не умер ли Фурасов, дежурный чин окрысился: «Ну и что, что умер, и на воле люди умирают». Так люди узнали, что Михаил Денисович до своего домика не дожил.
В день, когда Фурасова еще только увезли в больницу, меня как раз посадили в карцер – не помню уж точно, как было сказано, за что – кажется, за голодовку, которую мы объявили, протестуя против сдрючивания бушлатов с окоченевших зэков.
Вышел я из карцера больной и пошел на прием к лагерному врачу – к длинному, довольно спокойному баскетбольно-спортивного вида парню лет тридцати пяти, пошел не только за таблетками, но еще и в надежде узнать, как умирал Фурасов, каков окончательный диагноз.
Врач – словно чувствуя вину – даже разговорился, против ожидания свободно. «Он ведь был почечный, а почечные дела не предсказать. Я на “скорой” работал, знаю». Оттого он и разговорился, что ему надо было распространить, вбить нам в сознание определенный взгляд на смерть Фурасова.
Я слушал и помнил, что этот вот долговязый не давал уже слабеющему человеку освобождения от работы – до последнего дня не давал! – и еще за три дня до смерти заявил, что Фурасов практически здоров – так Денисыч и захрипел в ночь после обычного рабочего дня. «За станком умер», – говорили зэки… И вот сидел я рядом с этой тусклостью и опять чувствовал не ненависть, а тоску. «Мы ведь тоже тут мало можем», – так он говорил, и я думал, что вот сидит врач, какую-то там клятву Гиппократа они, что ли, дают – да и не в клятве дело! – ведь вот когда-то хотел лечить людей, на «скорой» работал, спас, должно быть, не одного… и вот теперь пошел сюда работать, не лечить – но если уж и не убивать прямо, то, по крайней мере, смотреть равнодушно, как одни равномерно, спокойно, не торопясь, подталкивают человека к смерти, а другие руководят этим подталкиванием, и стал тоже подталкивать («мы ведь тоже тут мало можем») – и вот нет Фурасова.
За что? Что он такое сделал? Что мы все такое сделали?
Я сидел и слушал его, и у меня даже желания не появилось сказать ему что-то резкое. Тоска! Но вот мой товарищ Борис Черных, тот не выдержал – в рожу ему закричал: «Убийца!» И отправили Черных в карцер, хоть сам он в то время грипповал и был в жару, не сразу, к вечеру пришли в секцию, вынули из постели больного, насильно одели, выволокли. Это было уже совсем рядом. Это уж и меня возмутило – и меня туда же, в карцер, больного с температурой, чтобы не возмущался.
Смерть Фурасова, двое больных в карцере – зона была возбуждена: «Менты обнаглели!» На следующий день пятнадцать человек не вышли на работу – забастовали… Начальство ответило по-своему: распихали людей по карцерам, приехали еще и начальники сверху – чуть не бунт на зоне! – всех выслушали, всем поугрожали, но и покивали головами, пообещали разобраться, расследовать – и ничего. Глухо. Как было все, так и осталось.
После всех карцерных передряг вышел я на зону уже в январе. Пошел было работать на знакомое кочегарское место. Но почувствовал, что не могу, что еле доволакиваю смену. Сердце, что ли, от полугода малой подвижности сдавать стало? А кому пожалуешься? Врач выслушал – иди, здоров!.. И вот тут-то я подумал, не меня ли будут теперь спокойно и неторопливо подталкивать к тому краю, за которым исчез Фурасов? А пока меня не было на зоне, исчез за этим краем и старик Бутлерс – тоже до последнего дня работал. И еще один несчастный – язвенник Пушкарь, взаправдашний северокорейский шпион…
Не моя ли очередь?
Сидеть-то мне еще четыре года с лишком, не считая ссылки.
Уже много позже я не то чтобы узнал, но слух был, за что именно сидел Фурасов: он будто бы искал неизвестные факты биографии Брежнева. И находил. И что же это за факты такие? Видать, страшным делом занимался тихий Михаил Денисович! Не оттого ли его так быстро и свалили за край?
Учреждение ВС-389
618801 п. Половинка, Чусовского района
Пермской области
10/12-86 г.
№ 44/5Э-2
Москва (адрес)
Гр-ке Экслер Н. Е.
Ваше заявление, адресованное начальнику ГУИТУ МВД СССР и поступившее в наш адрес, рассмотрено. Вся переписка вашего мужа Тимофеева Л. М. ведется согласно § 31 п. 5 Правил внутреннего распорядка ИТУ, все его письма и письма родственников, прошедшие цензуру, вручаются и направляются адресатам. Во всех случаях о конфискации писем составляются акты, о чем он уведомляется.
На вашу телеграмму в адрес медсанчасти учреждения Вам дан ответ за № исх. 9-Т от 10.11.86 г. (квитанция № 25 от 13.11.86).
Осужденный Тимофеев Л. М. очередного свидания за 1986 г. лишен обоснованно 30.04.86 г. за неподчинение требованиям дежурного наряда.
Комната для приезжих при учреждении ВС-389/36 имеется.
Начальник учреждения
Н. В. Хорьков
Вх. Э-2
В ЦК КПСС,
Генеральному прокурору СССР
тов. Рекункову
от секретаря правления Союза писателей СССР
лауреата Гос. премии СССР
поэта Евтушенко Е. А.
Ко мне обратилась жена журналиста Тимофеева Льва Михайловича, находящегося в заключении в 36-м пермском лагере. Одной из причин его ареста была его книга по экономике, где Тимофеев ставил многие острые вопросы черного рынка, дефицита, коррупции, экономической несуразицы – словом, все те явления, которые раньше замалчивались, а ныне находятся в центре внимания наших ведущих газет, открыто подвергаются острейшей критике – порой ничуть не менее остро, чем это делал Лев Тимофеев. Перестройка должна включать в себя и пересмотр подобного рода дел. Тимофеев работал ранее в таких ведущих журналах, как «Молодой коммунист», «В мире книг», широко печатался в «Юности», в «Новом мире», в «Дружбе народов», и, надеюсь, его перо еще могло бы послужить на пользу нашему обществу.
Помимо этих соображений есть соображения гуманные. Здоровье Тимофеева подорвано, он страдает хроническим заболеванием печени, а лагерь – не лучшее место для выздоровления. Тимофеев – отец двух детей, и это тоже надо учесть. Наконец, надо учесть и то, что у меня и у других писателей, выезжающих за рубеж, не без ядовитой иронии все время спрашивают: «Разве можно верить вашей перестройке, если Тимофеев, ставивший о ней вопрос одним из первых, все еще находится в заключении?» Пребывание Тимофеева в лагере мешает нашей борьбе за мир, контактам с западной интеллигенцией, без участия которой такая борьба невозможна.
Учитывая все эти обстоятельства, прошу Вас пересмотреть дело Тимофеева и освободить его.
Евг. Евтушенко
В ЦК КПСС,
Генеральному прокурору СССР
тов. Рекункову
от Экслер Натальи Евгеньевны
(адрес)
Я, жена Тимофеева Льва Михайловича, осужденного Московским горсудом 19 сентября 1985 г. по статье 70 УК РСФСР на 6 лет лагеря и 5 лет ссылки, прошу пересмотреть дело моего мужа.
Задолго до того, как была объявлена гласность как новый стиль жизни страны, Тимофеев Л. М., не дожидаясь официального разрешения на эту гласность, разрешения на обдумывание, исследование, да просто – на крик возмущения, отчаяния, недоумения от всего, что происходило в стране, попытался исследовать в своих работах те факты и проблемы, которые в то время тщательно замалчивались, словно их и не было (они были и есть – об этих проблемах говорят и пишут сейчас широко).
С его работами можно было соглашаться или не соглашаться, коль скоро их читали и они оказались опубликованными без ведома автора, но его осудили за эти работы как уголовного преступника.
Он писал, когда лишь крупицы правды просачивались в печать. Одни правду не пропускали, другие правду говорить боялись.
Сейчас так и пишут «боялись», и это никого не удивляет, в этом нет ничего зазорного, все знают – было опасно.
Работы Тимофеева, написанные в то время, это свидетельство его гражданского мужества, его боли и тревоги за страну.
Он не побоялся – написал.
Его арестовали 19 марта 1985 года. Он не принял участия в следствии и отказался присутствовать на суде, так как совершенно убежден, что литературные произведения нельзя судить уголовным судом.
В любое время, в гласное или безгласное, но публицистика не может считаться уголовным преступлением.
Я прошу реабилитировать Тимофеева Л. М.
Сейчас он находится в 36-м Пермском лагере, я знаю, что условия его жизни специально ужесточаются, он постоянно преследуется и подвергается наказаниям. Ему 50 лет, он не отличается отменным здоровьем, и я боюсь трагичного исхода. Процент смертности в этом лагере невероятно высок: как мне стало известно, из 75 заключенных за два с половиной года там умерло 10 человек.
При рассмотрении дела прошу принять во внимание заявление трех свидетелей: Г-ва, Л-й и мое…
То, что я, жена Тимофеева Л. М., выведена как свидетель обвинения, названа первым из свидетелей, якобы подтверждающих вину Тимофеева, меня очень встревожило.
Еще за месяц до ареста мужа я заболела (тяжелое осложнение после гриппа – бессонница, галлюцинации), я осознавала свою болезнь и обратилась за помощью к психиатру – кандидату мед. наук Т-му (адрес). Он назначил лечение, но арест моего мужа (через месяц) был непосильным потрясением, и я перестала осознавать свою болезнь – бред и галлюцинации стали для меня реальностью.
Психиатр Т-й советовал моей матери, не откладывая, положить меня в психиатрическую больницу. Необходимость этого сознавали все друзья и знакомые, но всех останавливало то, что нашим детям, девочкам 4 и 11 лет, было бы невыносимо тяжело вслед за исчезновением отца пережить исчезновение матери.
Но госпитализация была необходима, и, с явным опозданием, меня все же увезли, и я пролежала в психиатрической больнице № 14 с 20 февраля по 26 апреля 1986 года. Мне дали инвалидность третьей группы.
Теперь я могу сказать, что все происходящее на следствии и суде вплеталось в бредовые видения и представлялось нереальным.
То, что следователь КГБ Круглов С. Б. не захотел заметить моей явной болезни, это, должно быть, неудивительно. Но адвокат Власова К. В. тоже знала о моей болезни, говорила моей маме, что меня надо лечить, сама же на суде была пассивна – это можно объяснить только тем, что адвокат была назначена следствием.
В своей болезни я даже не могла осознать необходимость адвоката, не то что искать его.
Вот почему меня встревожило, что я выведена в ответе прокуратуры как свидетель обвинения…
Теперь, находясь в здравом уме, я должна сказать, что я действительно читала работы мужа, но мне кажется, что одного этого еще недостаточно для того, чтобы являться свидетелем обвинения, ибо мой муж подписывал свои работы и не скрывал своей фамилии.
Прошу пересмотреть дело Тимофеева Л. М.
Подпись.
Герб СССР
Прокуратура СССР
Отдел по надзору за следствием
в органах государственной безопасности.
103793 Москва К-9, Пушкинская 15-а 09.02.87
№ 13/29-85
Москва (адрес)
гр-ке Экслер Н. Е.
На Ваше заявление, адресованное в Прокуратуру СССР, сообщаю, что Ваш муж – Тимофеев Лев Михайлович, осужденный по ст. 70 ч. I УК РСФСР, на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 февраля 1987 года помилован и освобожден от дальнейшего наказания.
Прокурор отдела
Советник юстиции
И. К. Титов
Из воспоминаний дочери Екатерины (зимой 1987 года ей было шесть лет):
«У нас был такой черный телефон, с тяжелой трубкой, на черном диске были выдавлены и закрашены белой краской не только цифры, но и буквы. Когда папа еще был дома, телефон звонил часто. Когда папу посадили, телефон иногда звякал один раз, чтобы мы не забывали, что нас прослушивают, но в основном он был отключен. Не из розетки. Вроде как за неуплату.
Зимой мама, наверное, оплатила телефон, и изредка нам кто-нибудь звонил. Однажды поздно вечером (был уже февраль и в окно было видно, как закручивается вокруг фонарей снег) телефон зазвонил. Нёнька (Соня, старшая сестра) читала. Мама на кухне курила и мыла посуду. Мама подошла к телефону. Вдруг всполошилась, побежала одеваться, что-то сказала Нёньке и уехала. Кого-то выпустили из тюрьмы. Мама ехала узнать про папу.
Без мамы дома всегда немного менее уютно. Нёнька углубилась в книжку, я играла.
Вдруг наша собака Тютя вскочила со своего места и зарычала свирепо, залаяла и снова зарычала. Мы испугались, хотели ее успокоить, но она все рычала и лаяла. В дверь позвонили. Тютя зашлась лаем, шерсть у нее на загривке стояла дыбом. Нёня посмотрела в глазок и открыла. Тютя с бешеным оскалом кинулась в дверной проем… А там папа. “Фу”, – сказал он Тюте. Она узнала голос. Она вся поникла и, совершенно уничтоженная, ходила за папой, робко виляя хвостом. Ей было стыдно, что не узнала. Она учуяла тюремный запах, когда папа вышел из такси перед подъездом, и рычала все время, пока он поднимался на лифте.
Я тоже не сразу его узнала.
Нёня бросилась звонить туда, куда уехала мама, но мама и сама уже ехала домой, потому что там ей сказали, что и папу тоже выпустили…
Вот так папа вернулся».
«В последние дни средства информации Запада сообщают об освобождении в нашей стране ряда политических заключенных. Но отрадное известие это содержит подробности, которые вызывают недоумение, а порой похожи на прямую дезинформацию. Как освободили? Отвечают: Указами Президиума Верховного Совета от 2 и 9 февраля. О чем Указы? О помиловании. Причем, неоднократно и настоятельно повторяется – кому-то нужно это повторять! – что заключенные писали прошение о помиловании и что их помиловали. То есть перековались политзэки, раскаялись, запросили пощады.
Не могу сказать за всех освобожденных, но что до меня, то здесь прямое недоразумение. Я не только никого никогда не просил о помиловании (т. е. о прощении вины), но и самой-то вины за собой не знаю и не знал никогда прежде – и об этом заявлял неоднократно с момента ареста.
Нет, политзаключенному не все равно, как и при каких обстоятельствах его освобождают. Кому заключение страшнее всего, тот вообще не станет публично заявлять свои убеждения. За это – лагерь, тюрьма. Многие и молчали. И молчат. А и в лагере-то сидели по 70-й, печально известной статье в большинстве своем те, кто не стал молчать – совесть не позволяла. Чего бы теперь-то свобода так уж вздорожала, что дороже совести?»
Так начинается мое открытое письмо в газету «Известия», орган Верховного Совета СССР. Полностью его можно будет прочитать в следующем разделе этой книги, в повести «Последний диссидент». Там же будет рассказано, какой резонанс вызвало это письмо и как оно повлияло на мою дальнейшую жизнь. Здесь же скажу только, что, оказавшись на свободе, вернувшись домой в Москву, я остро ощутил ту самую «дисгармонию сюжета», о какой говорил уже выше, объясняя мотивы своего поведения во время следствия. Теперь же потребность гармонии заставила меня сразу после освобождения написать несколько текстов, в которых я наглядно доказывал полную несостоятельность предъявленных мне обвинений, юридический абсурд «помилования» невиновного человека и требовал пересмотра дела и полной реабилитации.
И вот что еще было важно: сколько-то из нас, политзэков, вышло на свободу… но в тюрьмах и лагерях оставались еще наши товарищи, сидевшие по тем же политическим статьям. И необходимо было публично требовать их немедленного освобождения.
Кроме открытого письма в «Известия» я отправил развернутые доказательные требования пересмотра моего дела и полной реабилитации в Президиум Верховного Совета СССР (формально тогда высший орган власти) и Генсеку КПСС – фактическому верховному правителю страны.
Ответ на все свои обращения я получил только один и совсем не оттуда, куда писал.
Вот этот ответ:
Герб СССР
Прокуратура Союза ССР
103793, ГСП, Москва К-9
Пушкинская 15-а 09.07-87 № 13/28-85
101000 г. Москва
(адрес)
гр. Тимофееву Л. М.
Сообщаю, что Ваше заявление, адресованное в ЦК КПСС, рассмотрено Прокуратурой СССР.
Материалами уголовного дела установлено, что Вы были обоснованно осуждены Московским городским судом 19 сентября 1985 года за совершение преступления, предусмотренного ст. 70 ч. I УК РСФСР.
Ваша вина в совершении преступления подтверждается показаниями свидетелей, заключением автороведческой экспертизы и другими материалами уголовного дела. Мера наказания была назначена судом с учетом повышенной общественной опасности совершенного тяжкого преступления, отягчающих и смягчающих ответственность обстоятельств.
В связи с Вашим заявлением о прекращении впредь противоправной деятельности Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 февраля 1987 года Вы были помилованы и освобождены от дальнейшего отбывания наказания.
Оснований для принесения протеста в порядке надзора на состоявшееся по делу судебного решения не имеется.
Ваше заявление о полной реабилитации оставлено без удовлетворения.
Прокурор отдела по надзору
за следствием в органах госбезопасности
советник юстиции
И. К.Титов
Я мало что знаю о собственной жизни. Я плохо вижу. В ежедневном течении явлений и событий мне дано увидеть только поверхность, только внешнюю сторону, только само движение, но суть происходящего остается закрытой – тайна!
Сколько должно пройти времени, чтобы хоть чуть приоткрылся смысл происходящего с нами сегодня, – годы? десятилетия? века? Или должна завершиться вся История в целом, чтобы в ней вполне определились смысл и гармония каждой отдельной жизни?
Почему мне удалось сделать эту книгу? Не знаю. Не понимаю. До сих пор никогда никто из осужденных за «антисоветскую агитацию и пропаганду» не имел возможности опубликовать свое «дело» так полно, как это дано мне. Кем дано? Не знаю.
Обычно тома подобных «уголовных дел» лежат где-то в секретных архивах Комитета государственной безопасности, и никогда никто из бывших политзаключенных не получал к ним доступа. И я-то не чаял когда-нибудь увидеть свое «дело», думал, в лучшем случае внуки прочтут и поймут наше время и нас самих, а скорее и вовсе будут эти документы заблаговременно уничтожены. И поэтому, когда вскоре после освобождения из лагеря я пришел в Мосгорсуд и написал заявление с просьбой ознакомить меня с моим «уголовным делом», я действовал совсем без простодушных надежд. Я совершенно сознательно ждал отказа. Мне были важны мотивы, по которым откажут. Я хотел начать «дело об истребовании “дела”». И вдруг: «Можно, приходите – читать будете здесь, в Мосгорсуде…» Это было едва ли не самое большое потрясение в жизни. Даже освобождение из лагеря меня не так удивило.
Что нужно увидеть за этим? Попытку соблюдения законности? Или просто где-то что-то в механизме сломалось, что-то заклинило, какая-то шестерня не туда заскочила? Время покажет. Но мне было дано, и я не имею права этим не воспользоваться…
Я не раз задумывался, кто я такой. И чем старше я становился, тем менее заносчив был мой ответ. И вот как-то в лагере я, кажется, понял вполне. Мне вспомнилось, что некогда Он послал людей в недалекое селение привести молодого осла: «Скажите, что он надобен Господу». Вот я себя и чувствую тем ослом, которого отвязали и повели – для чего-то он надобен Господу. Я иду и не задумываюсь, куда и для чего именно. Все равно не понять – тайна!..
Все, о чем подробно рассказано было в предыдущем разделе книги, имело, однако, и свою предысторию, и свое продолжение.
Уже в новейшее время, в начале 2000-х журналисты наградили меня ником (прозвищем, кликухой) «Последний диссидент», и я принял его без обиды, даже с некоторой гордостью. Вернувшегося из горьковской ссылки академика Сахарова журналисты спросили, считает ли он себя диссидентом. «Если под этим словом вы понимаете честность и независимость, то скажу, что хотел бы считать себя диссидентом»[11]. Вот здесь у нас речь и пойдет о некоторых обстоятельствах жизни одного из последних советских диссидентов, моей жизни.
Завидую людям, умеющим вспомнить подробности и детали событий многолетней давности. Для моей памяти 30 с лишним лет – расстояние, с трудом преодолимое, а во многих случаях и непреодолимое вовсе. Конечно, некоторые подробности, бывает, всплывают весьма четко и ярко, но в большинстве случаев, увы, могу вспомнить лишь канву событий, а подробности и уж тем более мелкие детали ускользают. Поэтому здесь будут не только воспоминания, но и документы, некая «повесть в документах» или даже в комментариях к документам – к тем или иным архивным материалам, свидетельствам современников или публикациям в СМИ. Да и время, отведенное мне судьбой и обстоятельствами на эту исповедь, таково, что я не дерзаю дать широкую картину эпохи «перестройки и гласности»: основная часть повествования вообще будет посвящена лишь одному 1987 году.
Я не был причастен к диссидентскому сообществу в его золотую пору, в шестидесятые-семидесятые годы. Некую общественную роль, которая, видимо, и может быть названа диссидентством, я принял на себя лишь в начале февраля 1987 года, когда вместе с большой группой политзэков вышел по горбачевской «помиловке» из лагеря п/я 389/36 в поселке Кучино Чусовского района Пермской области, теперь чаще поминаемого как «Пермь-36». О том времени речь и пойдет.
Но сначала, пожалуй, надо отступить на пару лет назад и поговорить о двух недоразумениях, которые присутствуют в некоторых документах, упоминающих о моем аресте. Первое из них, на мой взгляд, весьма серьезное, находим в рассказе известного историка Роя Медведева: «К концу 70-х годов в Советском Союзе репрессии против диссидентов усилились. Самиздат начал сходить на нет, но число книг и статей, публикуемых за границей анонимно или под псевдонимами, увеличилось… В общем потоке были замечены статьи и очерки о трудном экономическом положении советской деревни, которые вскоре увидели свет в книге «Технология черного рынка, или Крестьянское искусство голодать». На обложке книги стояла фамилия Лев Тимофеев. В диссидентских кругах о таком авторе не знали, и все решили, что речь идет об очередном псевдониме. Видимо, так решили и эксперты из КГБ, которые начали искать автора, близкого к деревне. Однако определить автора оказалось непросто, а он выпускал в свет почти каждый год новую книгу. Появился роман Льва Тимофеева «Ловушка», пьеса «Моление о чаше», еще одна публицистическая книга «Последняя надежда выжить. Размышления о советской действительности». В начале 80-х годов эти тексты часто передавали радиостанции «Голос Америки» и «Свобода».
Автора публикаций КГБ обнаружил только в конце 1984 года, когда оказалось, что он публиковал свои статьи и книги под собственным именем… В диссидентских кругах позднее говорили, что Лев Тимофеев был «найден» не в результате анализа его текстов, а по доносу осведомителя.
Поиски Льва Тимофеева оказались очень долгими. КГБ чувствовал себя уязвленным. Когда авторство удалось установить, Тимофеева арестовали. ‹…› Суровый приговор не вызвал горячих откликов – обстановка в стране мало чем напоминала обстановку и настроение середины 60-х. ‹…› Ядро диссидентского движения было разгромлено…»[12].
Об откликах на арест (или об их отсутствии) вспомнить важно… но чуть позже. Сначала же о предположении, что автор был найден и арестован «по доносу осведомителя». Нет, для такой догадки нет никаких оснований: хочу думать, что среди моих друзей и знакомых не было стукачей. Говорю так не потому, что наивно прекраснодушен. Просто, если бы таковой оказался и донос решал бы дело – посадили бы раньше: написав «Технологию черного рынка…», я и рассказывал о ней друзьям, и давал ее читать, и в самиздат она ушла довольно быстро. После же того, как в 1980 году она была опубликована на Западе, ее сразу же начали читать «по голосам». На 11-м этаже нашего панельного дома в Теплом Стане, в квартире, глядевшей окнами на запад, и мне иногда удавалось даже с помощью маломощной «Спидолы» ухватить сквозь глушилку обрывки собственного текста. Замечательно красивым мягким баритоном неторопливо, придавая повествованию эпическую широту и размах, рассказывал диктор Юрий Мельников-Шлиппе (Georg von Schlippe) о горестной судьбе рязанской крестьянки Аксиньи Егорьевны…
«Знаете, сколько Львов Тимофеевых в стране? В одной только Москве и области несколько сотен – и каждого поворошить надо было, пока до вас добрались», – многозначительно сообщал мне следователь в Лефортове (здесь и если где дальше встретится, эти персоны я именами собственными не обозначаю: все они на одно лицо и без имени). Не то чтобы следователь держал меня за дурачка, который поверит, – ему и наплевать было, поверю я или нет. Важно было выстроить картину как бы законной юридической процедуры, «производства уголовного дела»: есть факт тяжелого преступления (антисоветские книги и журналы – вот они, на столе у следователя), проведены широкие и глубокие розыскные мероприятия (просвечены, а возможно, и допрошены сотни Львов Тимофеевых – от старцев до младенцев), в результате установлен и схвачен особо опасный государственный преступник (в застиранных тюремных портках, подпоясанных не ремнем, а двумя короткими бечевками, чтобы не повесился в камере, – вот он угрюмо сидит за своим отдельным столиком в кабинете у следователя в Лефортове)…
Не стану строить догадки, почему арестовали только через пять лет после обнародования первой из инкриминированных мне работ. Скажу только, что не было необходимости кого бы то ни было «ворошить». И услуги стукача были ни к чему. Найти автора было очень просто: в «Технологии…» есть ссылки на «спецхрановские» документы Центральной Сельскохозяйственной библиотеки в Москве. Факт моей работы с этими документами зарегистрирован (кажется, кроме меня, они никогда никем и востребованы не были). Доступ к «спецхрану» я получил по письму из журнала, в каком тогда работал. Письмо, по тогдашним правилам, так и осталось лежать в библиотеке – и фамилия, и место работы в нем указаны. Что еще особенно искать-то? В конце концов, как мы уже знаем из предыдущего раздела книги, эти изыскания в «спецхране» и были указаны в приговоре как факт, подтверждающий мое авторство… Искусство же ломать комедию с соблюдением «процедурной законности» при полном беззаконии, по сути, было и, насколько можно видеть, до сих пор остается обычной практикой российских спецслужб…
Я, конечно, никогда не стремился обязательно попасть в тюрьму. Написав заведомо крамольный текст, я все-таки соблюдал некоторые элементарные меры безопасности: сделал две фотокопии, несколько раз ходил в соседний лесок, разводил костер и, оглядываясь по сторонам, доставал из рюкзака и бросал в огонь черновики – и смотрел, как ветер развеивает по снегу черный пепел сгоревших рукописей (дело было ранней весной). Почему я совершал эти довольно бессмысленные поступки (ну кому нужны черновики!), теперь объяснить невозможно. Наверное, потому, что был обыкновенным советским человеком – никаким не диссидентом.
Большую часть жизни я прожил в советской общественной системе (50 лет мне исполнилось уже в лагере) и был продуктом системы, ее частью. Экономист по образованию, журналист по роду деятельности. Последнее место работы до ареста – редакция журнала «В мире книг». Еще раньше – комсомольский журнал «Молодой коммунист». Обычный советский человек. Семьянин: жена, двое детей. С рождением первой дочери, назанимав денег, купил кооперативную квартиру в Теплом Стане и долго за нее расплачивался. Денег от зарплаты до зарплаты едва хватало, а часто и вовсе не хватало. В иные дни и трешку взаймы перехватить считал удачей. Ни машины, ни дачи. Круг общения – нормальная советская интеллигенция: коллеги – журналисты средней руки, школьный учитель истории, школьный учитель литературы, врач-психиатр… Ни с кем из диссидентов даже и знаком не был… Ничего крамольного. Правда, время от времени кто-нибудь из друзей давал почитать самиздат, а изредка даже и «тамиздат» – обычный в то время набор: Авторханов, Джилас, Оруэлл и т. д. Еще пытался услышать «голоса», обрывочно, с трудом пробивавшиеся сквозь мощные глушилки. По радио в основном и узнавали правду о том, что происходит в стране: о диссидентах, об арестах, судах, приговорах; слушали тексты заявлений, чтение самиздата, вникали в анализ экономики.
Еще на кухне под водку со скромной закуской слушали и рассказывали анекдоты про Брежнева, спорили (или соглашались) с друзьями (все с теми же журналистами, учителями, врачом)… Словом, жил я обычной советской жизнью. К тому времени (к началу 70-х) в нашем кругу все без исключения уже хорошо понимали всё, что происходит в стране, и каждый из моих друзей мог бы написать книгу о том, до какой степени советская система противоречит даже элементарному здравому смыслу, насколько она античеловечна. Все понимали, под каким прессом живем… И что же? Дальше кухонных разговоров это понимание редко когда шло.
Что же вне кухонь-то сразу замолкали? Почему я не написал хотя бы на десять лет раньше то, что в конце концов написал? Что мешало? Страх? Да нет, не только страх… или не столько страх. Ну ведь есть же у каждого человека некие принципы, ради которых он, даже страх испытывая, готов на жертвы, не так ли? Вопрос: а стоит ли? Ну, скажешь, что изменится? Кто тебя услышит? Прежде других услышит тебя Первый отдел[13]. Нет, ты хотя бы телевизор включи, посмотри и послушай: перед тобой такая махина, колосс, и что ты «смельчак-одиночка», задирая голову, снизу пропищишь ему? Сядешь наверняка, – а толку в твоем героизме? Такой вот в сознании у каждого был барьер неуверенности, непреодолимой немоты, ощущение беспомощного одиночества[14].
Другое дело, если ты не один: преодолевать этот барьер, это чувство одиночества как раз и помогали диссиденты-правозащитники в 60–70-е годы, академик Сахаров, ну и, конечно, Александр Солженицын (в моем случае – он прежде всех иных) со своим «ГУЛАГом» и другими книгами. В какой-то момент и я начал видеть: вот говорят люди правду, и их читают, слушают. Можно же! – и сам решился… и присоединился к этой, как теперь сказали бы, виртуальной демонстрации инакомыслящих. Но на демонстрацию не ходят, прячась за псевдонимом. Назваться чужим именем мне казалось как-то постыдно.
Понимаю, что все это сейчас звучит несколько дерзко, или отчаянно, или высокопарно – не знаю… Но как еще объяснить чувствования, решения, поступки, которые могли стоить, а иным и стоили, жизни. Да ведь и сегодня люди решаются на такие поступки, на такую жизненную позицию – и иным это действительно стоит жизни… А так-то, кажется, все вроде просто, обыденно: в один прекрасный день с утра позавтракал, сел за письменный стол и начал писать книгу. Три месяца – и готово… И происходит перелом судьбы, начинается другая жизнь.
Ну вот теперь можно об откликах на арест…
Историк (и сам диссидент со славным прошлым) Рой Медведев, конечно, прав: ни с кем из диссидентов я не общался и в момент моего ареста в диссидентских кругах никто ничего не знал обо мне. Одно дело виртуальная (или, пожалуйста, духовная) общность и другое – личное знакомство и общение. Это сегодня увидел за окном демонстрацию, вышел из дома, примкнул к соответствующей колонне – и пожалуйста, ты уже, считай, в той или иной партии… Или нашел в Сети единомышленников – и пошло общение, договаривайся о встречах… В советские же времена была опасность, что уже первый, с кем поделишься мыслями, будет или стукач, или вовсе штатный гэбэшник. Да что там – еще и поделиться не успеешь, еще только сам подумаешь – и готово! У нас в лагере сидел человек со «значащей» фамилией – Бедарьков. Простой работяга, слесарь, он получил свой срок за антисоветские мысли, записанные в дневник, а дневник в его тумбочке нашла уборщица в рабочем общежитии, открыла, прочитала и отнесла «куда надо». И сел мужик (а ей, поди, премию выписали).
Мне, правда, представился случай личного знакомства с заметными персонами диссидентского сообщества, но произошло это как-то не вовремя что ли, преждевременно, не был я еще готов к такому повороту судьбы. Мы жили в Теплом Стане в кооперативном доме одного академического института, и вот в начале 1976 года по соседству, буквально на нашей лестничной площадке, у нас за стенкой, кто-то из добрых людей предоставил временное убежище известному диссиденту Андрею Амальрику, автору книги «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?», ставшей политическим бестселлером на Западе. О том, как произошло наше знакомство, подробно рассказано в предыдущем разделе этой книги. Это знакомство хоть и подтолкнуло меня (вот оно, преодоление «барьера немоты») взяться через некоторое время за написание «Технологии…», но в товарищеское общение сверх вежливого «здрасте-здрасте» или соседского обращения «за спичками и солью» так и не переросло.
Почему я своевременно не «зацепился» за открывшуюся тогда счастливую возможность? Почему не стремился к частому общению с Амальриком, почему не познакомился с кем-то из его друзей? Ведь даже как-то столкнулся у него с Юрием Орловым, другим известным диссидентом, и с ним перемолвился – а разошлись без последствий. А было это солнечным майским днем 1976 года – и тогда на кухне у Амальрика они с Орловым почти наверняка обсуждали недавно возникшую гениальную идею создания Московской Хельсинкской группы[15]. Но нет, ничего этого я не знал… да и знать не хотел. Не диссидентом был, сотрудником «Молодого коммуниста». Так, обменялись несколькими словами, и я ушел. Не был готов еще.
А ведь пройдет несколько лет, и я глубоко проникнусь идеями Хельсинкского движения, идеями «простодушного недоверия» в отношении советского правительства: «Вы декларировали обязательства соблюдать основные свободы и права человека? Отлично! Мы проследим, чтобы декларация была реализована. И даже поможем в этом»… Мало того, именно мне с товарищами придется в конце восьмидесятых возрождать разгромленную к тому времени МХГ.
Ладно, в конце концов (к 1978 году) все психологические барьеры были преодолены, и вот она, «прорывная» книга: «Технология черного рынка…», прорыв в собственной судьбе. Что дальше? Амальрика за стенкой уже нет – в эмиграции. Юрий Орлов и вовсе в тюрьме. Вокруг советская власть – как была, так и есть… Показал рукопись друзьям. Кто-то поцокал языком и, косясь на телефон, молча показал большой палец. Кто-то так же молча пожал плечами и покрутил у виска указательным пальцем: мол, зачем все это, какой толк от твоих писаний – мы что, без тебя все это не знали? Знали и знаем, помалкивали и помалкиваем. Ты-то куда лезешь?! А кто-то и вовсе тем же указательным пальцем погрозил: мол, мерзавец, только о себе думаешь, ладно, ты написал и готов за все отвечать, но ведь могут потащить не только тебя, но и нас, тех, кто читал, еще пришьют создание организации… а о своей семье ты вообще-то подумал? Всем будет лучше, если эти свои писания ты уничтожишь теперь же.
Господи, посмотришь на все на это, послушаешь – и впадешь в глубокую депрессию… О том, как я дал прочитать работу одному профессору, известному своими «смелыми» (с намеками!) статьями в толстых журналах, и через несколько дней получил рукопись назад, тщательно упакованную и заклеенную в газеты, – мол, извини, не прочитал, времени не было, – написан рассказ «Нелегальное общение с Д. Д.»[16].
И все-таки нашлись люди, которым моя работа показалась достаточно значительной и нужной, и в конце концов я попал на Нагатинскую набережную, в тесную квартирку Игоря Николаевича Хохлушкина, которая в течение многих лет была местом встреч инакомыслящих разных оттенков (достаточно сказать, что здесь один из последних «квартирных» концертов перед отъездом дал А. Галич). С И. Н. мы встречались несколько раз – и у него дома, и в столярной мастерской при музее им. Бахрушина, где он в то время работал. Переговаривались записками, которые тут же сжигались в пепельнице. Именно через Хохлушкина пленка с текстом «Технологии…» ушла за границу. Через некоторое время после этого именно он, вглядываясь в крошечное письмецо, размером чуть ли не с почтовую марку, прочитал мне весьма благоприятный (понятно, окрыливший меня) отзыв Солженицына[17]. Кому было адресовано письмецо – не знаю. Подозреваю, что Игорю Ростиславовичу Шафаревичу, математику, члену-корреспонденту академии, известному своими антикоммунистическими взглядами. По крайней мере, через некоторое время Хохлушкин сообщил, что Шафаревич тоже прочитал «Технологию…» и хотел бы посмотреть на меня.
Был назван адрес, назначено время, и как-то вечером я поехал – это где-то на Ленинском проспекте, во дворах, в районе универмага «Москва». Шафаревич – моложавый, доброжелательный, любезный – провел меня в ближнюю ко входу комнату и плотно закрыл дверь… Увы, видимо, я ему не понравился, и разговор продлился недолго. Он сказал, что социальная картина русской деревни дана у меня удовлетворительно, но вот о духовной жизни ничего не сказано… А я что – я о чем знаю, что видел, о том и писал, а о чем не ведаю, о том и писать не могу… На том, помнится, и расстались – и никогда больше не виделись.
Вскоре после этого визита Хохлушкин дал мне прочитать машинописную статью, подписанную инициалами И. Ш., в которой суждения о неких событиях (теперь уж не помню, о чем именно речь шла) связывали их исключительно с национальной принадлежностью участников. Видимо, мое отношение к этому тексту должно было определить и судьбу наших личных взаимоотношений. Идеи, высказанные в статье, показались мне сомнительными и уж точно непродуктивными. И вообще-то малоинтересными. На том мы с Хохлушкиным расстались и тоже никогда больше не виделись. Думаю, что ни он, ни Шафаревич моего ареста не заметили. Ну или это было им совсем не интересно.
Написав «Технологию…» (еще до того, как она была опубликована на Западе), я уволился из редакции журнала «В мире книг»: не хотел подставлять людей, со мной работавших, и прежде всего милейшую Валю Голубчикову, начальницу нашего отдела, за два года до того приютившую меня после изгнания из «Молодого коммуниста». Нет, Валя меня не прогоняла. Прочитав одной из первых рукопись, она произнесла с печалью: «Ну вот, я в этом журнале («В мире книг») такой глубокий окоп себе выкопала, думала, что в безопасности, и на тебе, прямое попадание!» Мог ли я после этого оставаться?!. Почти пять лет до ареста я зарабатывал репетиторством: готовил абитуриентов по русскому языку и литературе (спасибо моему другу, замечательному учителю и литературоведу Льву Соболеву – натаскал меня и помогал неоднократно).
Но вот пришел день – арестовали и ровно через полгода судили. Никаких протестов, никаких пикетов возле суда, как это бывало в начале 70-х, теперь, конечно, не было. Не диссидент: публицистом-одиночкой был, таким одиночкой и в лагерь поехал…
Только много позже я узнал, кто и как откликнулся на мой арест. Трогательным, сочувственным текстом на «Радио Свобода» отозвалась диктор и обозреватель Ирина Каневская – моя давняя, еще до ее эмиграции, знакомая. В парижской «Русской мысли» с доброжелательным анализом моих работ (в связи с арестом) выступил философ и эссеист Борис Парамонов. И наконец, вскоре после суда и приговора в очередном номере журнала «Посев» обо мне, о моей книге написал Сергей Довлатов. И вот тут-то и возникло еще одно недоразумение, которое хотя бы теперь, через тридцать с лишним лет, мне хотелось бы снять.
В своей очень доброй, комплиментарной статье Довлатов почему-то называет меня сыном генерала инженерных войск: «С юных лет ему были доступны все стандарты отечественного благополучия». С этого, видимо, и пошло. И уже в наше, относительно недавнее, время Александр Исаевич Солженицын в своем «Зернышке…», говоря о тех годах, упомянул среди прочего и о моем аресте – и снова в этом же смысле: «…Что именно с апреля 1985 (так советская печать урочит сейчас начало изменений) в СССР что-то новеет, – от нас не было видно никак. Как раз тогда арестовали и осудили на 6+5 Льва Тимофеева, ещё одного отчаянного переходчика из правящей касты в гибнущий стан. Режим в лагерях сатанел, если это ещё возможно. На полгода кинули в одиночку Ирину Ратушинскую. Всё так же бессильны были наши попытки спасти Ходоровича…».
Нет, конечно, никоим образом и никогда не имел я отношения к «правящей касте». Конечно, представление о том, что я оттуда, «сверху» придавало некоторый социальный колорит и даже особый смысл тому, что вот я «пошел против своих», стал антисоветчиком и за это арестован. Но это всего только недоразумение. Был, был я знаком с некоторыми из детей высокопоставленных советских чиновников: нет, не так они были воспитаны, в диссиденты никто из них не стремился, их вполне устраивали тогдашние порядки. Когда в конце семидесятых, потрясенный чтением первого тома «Архипелага», я предложил этот, до тряпичного состояния зачитанный экземпляр одному своему приятелю – как раз из «правящей касты» (впрочем, парню неглупому и доброму), он отказался: «Не хочу затемнять картину мира, в котором живу». Светло ему было. Что ж, каждому свое…
«Правящая каста» – это не про нас. Мой папа был всего только простым инженером, хоть и выбившимся на руководящие должности на предприятии, где работал. К советской действительности относился весьма и весьма критически… А мама проработала фельдшером в районной поликлинике вплоть до выхода на пенсию. Сам же я, как говорил выше, всю жизнь жил «от зарплаты до зарплаты» – кроме тех лет, когда и зарплаты не было. Так что представление о том, что мне «были доступны все стандарты отечественного благополучия» – увы, к большому сожалению, всего только недоразумение.
Да ладно, не в этом, конечно, пафос сочувственной статьи Довлатова. А чтобы понять в чем, надо прочитать, как он ее по-довлатовски заканчивает: «Лев Тимофеев – один из первых диссидентов, арестованных уже при новом генеральном секретаре Горбачеве. Кстати, в судьбе этих людей, Льва Тимофеева и Михаила Горбачева, прослеживается нечто общее: оба принадлежат к одному поколению, оба закончили московские вузы в эпоху послесталинской оттепели, и, наконец, оба много занимались сельским хозяйством. Горбачев курировал его по линии ЦК, а Тимофеев с гневом и болью писал о том, до чего довело деревню партийное руководство».[18]
Ну вот, с недоразумениями разобрались и теперь можно двинуться к февралю 1987 года, ко времени освобождения большой группы политзаключенных из лагеря «Пермь-36».
К 1987 году режим в лагерях и впрямь все больше «сатанел». За границей, в эмигрантских кругах об этом знали – и сочувствовали зэкам, и старались следить за судьбой каждого. Парижская «Русская мысль», «Вести из СССР» Кронида Любарского (Мюнхен), выходивший во Франкфурте «Посев» и другие издания в каждом номере давали материалы о ситуации в лагерях и тюрьмах, о положении заключенных, о судьбах отдельных зэков. Откуда добывалась информация, бог весть, но добывалась. Понятно, что пытались связаться с родственниками, друзьями. И порой информация получалась весьма подробная. Теперь уже, работая с документами для этой повести и просматривая в Ленинке подшивку парижской «Русской мысли», я наткнулся в номере от 16 января 1987 года вот на такую заметку: «Лев Тимофеев в пермском лагере. Из пермского лагеря № 36 в сентябре 1986 г. был отправлен в Чистопольскую тюрьму Алексей Смирнов. За протест против перевода А. Смирнова в Чистополь Лев Тимофеев был посажен на шесть месяцев во внутрилагерную тюрьму – ПКТ. На запрос жены о свидании с ним лагерное начальство ответило, что Л. Тимофеев лишен двух очередных свиданий – в декабре и апреле следующего года. Бандероли, которые семья посылает Льву Тимофееву в лагерь, не доходят.
Пятидесятилетний журналист Лев Тимофеев был арестован в марте 1985 года и приговорен к шести годам лагерей и пяти годам ссылки за самиздатские эссе, публиковавшиеся в журналах “Грани”, “Русское возрождение”, “Время и мы”. Сейчас они объединены в вышедшей недавно в издательстве “Эрмитаж” книге “Последняя надежда выжить”. Тимофеевский анализ социальных основ советского государства – одна из вершин самиздатской публицистики. Очень близко к ним примыкают и его очерки, печатавшиеся в советских журналах – “Новом мире” и “Молодой гвардии”»[19].
Слава богу, за все время в тюрьме и лагере здоровье ни разу не подвело меня серьезно – и несколько месяцев в ПКТ прошли без сколько-нибудь тяжелых последствий: похудел, но все же не заболел. А вообще-то сказать, если у человека были сколько-нибудь серьезные проблемы со здоровьем, то при длительном лагерном сроке опасность не выжить – не то что во внутрилагерной тюрьме, а и вообще в лагере – становилась вполне реальной[20]. Хотя, конечно, с шаламовско-солженицынских времен какие-то изменения в ГУЛАГе произошли: зэки в общем-то не голодали (у нас в лагере, по крайней мере), баня была еженедельно и чистое белье давали по банным дням (правда, на этапе я так обовшивел, что нательное белье после «прожарки» так и осталось рябым, в следах от погибших насекомых).
Люди все разные, и в тюрьме, в лагере эта разность, может быть, проявляется как нигде. Наиболее ранимых, чутких, – особенно тех, кто склонен к реакциям бурным, взрывным, – ежедневный, ежеминутный «пресс» тяжело подавляет. Сергей Адамович Ковалев как-то рассказывал об одном своем солагернике, который тяжело страдал, потому что «ни на минуту, ни на секунду не забывал, что пребывает в лагере… Срок был немалый, но он все равно вел счет дням: вот еще на день меньше осталось». А если вдруг добавят срок (сколько угодно случаев, добавляли)? Таких неволя ломает, уродует психику и вовсе может убить. Самоубийство, попытки самоубийства здесь совсем не редкость: во внутрилагерной тюрьме я сидел в камере, где за год до того повесился на трубе водяного отопления молодой импульсивный армянин (фамилию запамятовал, может, кто из солагерников напомнит?). По лагерному преданию, его, приговоренного к отправке в Чистопольскую тюрьму, за что-то избили надзиратели и парень не выдержал. Люди, сидевшие в соседней камере, все это слышали.
Не так тяжело, пожалуй, переносили неволю те, для кого арест и срок не были неожиданностью, кто заранее знал, на что идет. Можно, оказывается, как-то научиться воспринимать постоянное давление как чисто внешнюю стихию. И кому это удается, тех лагерная жизнь не столько травмирует, сколько, напротив, формирует у них некую особо прочную сердцевину личности, а это меняет даже и внешний облик человека, пластику его движений, его лицо. «Бывший политзэк» – это почти всегда проба высокого качества личности (и мужчин, и женщин). Здесь я не называю никаких фамилий, но в моих дальнейших записках, в документах, которые я буду цитировать, фамилии будут, и читатель, полагаю, еще не раз убедится в справедливости такой апробации. Впрочем, дело, может быть, вовсе не в лагерно-тюремном опыте, а в том, что люди «по жизни» слабые редко оказываются на дороге, которая заведомо должна привести в тюрьму и лагерь.
Так или иначе, но после испытания лагерем человек, конечно, меняется. Нет, все-таки слово «испытание» здесь не вполне уместно. Не знаю, я не ощущал неволю как испытание. Во все время заключения я никогда не чувствовал себя ни «героем-мучеником», ни просто мучеником. Пережив глубокое потрясение в момент ареста, глубокое, но краткое, именно в момент… ну, может быть, во весь первый день при аресте… я воспринимал все, что в дальнейшем происходило со мной, день за днем, месяц за месяцем, как нормальную обыденность: в этих условиях я оказался, здесь я живу и буду жить, сколько придется. Да, я в неволе. Да, я подчиняюсь режиму, распорядку дня, необходимости выполнять некоторую работу, впрочем, не слишком тяжелую и совсем не сложную (для здорового не тяжелую и не сложную, но не дай бог заболеть). И в этих условиях надо не выживать, не бороться за выживание, а просто жить – смотреть, слушать, понимать, помнить любимых, иметь счастье читать их письма. По вечерам и по выходным читать книги, делать записи, давать работу разуму. И не впадать в бешенство или в отчаяние, когда тебе сообщают (с садистической ухмылкой), что конфискованы письма, которые ждешь с такой тоской и тревогой за близких, – и ты еще долго не будешь знать, как они там, или когда молча изымают твои «воскресные записки», результат работы (как тебе кажется, удачной, вдохновлявшей тебя работы) последних месяцев. Словом, жизнь в лагере – это вынужденная аскеза, при которой надо научиться если и не подавлять желания и чувства, то сдерживать их проявление. Иначе – взорвешься, погибнешь.
Когда 7 февраля 1987 года я вернулся домой, к семье, в первый же вечер кто-то из друзей приехал с фотоаппаратом: «Таким, как сегодня, ты уже не будешь никогда. Сейчас ты тюремный, лагерный, но вот сегодня пообщаешься подольше с детьми, примешь ванну здесь, в московской квартире, ляжешь спать с женой в чистой постели… и завтра встанешь совсем другим – с другим лицом. А вот этого сидящего перед нами лагерника уже никогда не будет». Фотографии сохранились: действительно, таким я уже никогда потом не был. Аскеза закончилась.
Существует словесный портрет, набросанный западным журналистом, бравшим у меня дома интервью через несколько дней после освобождения – и тут уже другой человек, не тот, что на фото: «Тимофеев худ, но не выглядит изможденным. На нем коричневый пуловер с V-образным вырезом, полосатая рубашка и мешковатые черные брюки. Он только начал отпускать бороду и при этом все еще короткострижен. Взгляд быстрый, живой. По-русски ли, по-английски говорит, тщательно подбирая слова. Беседуя, он потягивал не то коньяк, не то чай»[21]. (Я предупреждал, что буду цитировать такого рода документы: интересно, как человек увидел вчерашнего зэка. Думаю, про коньяк или чай он присочинил для живописности: в присутствии коллег-журналистов я всегда старался вести себя сдержанно и уважительно.)
И все-таки какое-то время я, конечно, продолжал еще оставаться лагерником – и не только потому, что волосы не успели отрасти. Вернувшись домой, я остро ощущал композиционную незавершенность той исторической повести, действующим лицом которой я не по своей воле оказался… Конечно, важно, кем ты был и как вел себя в момент ареста. Очень важно и как ты вел себя в тюрьме и лагере. Но не менее важно, каким образом ты вышел на свободу и каково при этом твое «общественное лицо».
Нас освободили по горбачевской «помиловке». Помилование – форма прощения и предполагает соответствующую просьбу: я, мол, виноват, но простите меня, я больше не буду. Не знаю, обращался ли кто-нибудь из зэков именно с такой просьбой. Я – нет, не обращался. А между тем советские СМИ в феврале 1987 года широко давали именно эту версию: диссиденты писали прошения – и их помиловали. Особенно усердствовали пропагандисты, чьи речи были адресованы Западу: мол, вы вот кричали о невиновности этих преступников, а они сами признали вину и пообещали впредь отказаться от преступной деятельности.
В лагере я мечтал: когда выйду в ссылку (отсидев шесть лет, если срок не добавят), займусь чистым литературоведением, буду писать о Пушкине, о своем любимом «Евгении Онегине» – я ведь еще и до посадки начал, и в лагере что-то такое продолжал, и в письма жене вставлял кусочки (сразу помногу нельзя: после Синявского они на этот счет бдительны, чуть что заподозрят – сразу конфискуют). Нет, не из соображений безопасности мечталось о нейтральном литературоведении: просто мне казалось, что все, что я хотел и мог написать на темы социальные, я уже написал… Но вот же – вернулся не в ссылку, домой и не через шесть лет, а всего через два года. Свободным? Как сказать… Оплеванным вернулся, «опущенным». Того гляди на улицах будут пальцем показывать: «Эти ребята сдались… милости запросили… барахло ребята оказались». А ведь я убежденный зэк: хорошо знал, как, почему и зачем оказался в лагере.
Я всегда был (и по сей день остаюсь) вне групп и партий. Но в те дни (и, как оказалось, на несколько последующих лет) я остро почувствовал свою общность с теми, с кем пребывал за одним лагерным забором. И даже с теми, с кем никогда не виделся и даже не был знаком, – например, с писателем Анатолием Марченко, погибшим в Чистопольской тюрьме в результате голодовки за два месяца до нашего освобождения. Ну и, конечно, с теми, кто еще там остался, – выпустили-то не всех! Они там, а я здесь разгуливаю…
И тогда я сел за стол и написал открытое письмо в «Известия». Не знаю, насколько мое письмо оказалось эффективно как инструмент общественного воздействия на власти, но мою собственную судьбу оно направило вполне определенно. Не лагерь сделал меня активным диссидентом, не книги, написанные прежде, а именно это письмо: оно обязывало, сказанное слово побуждало к действию. И хотя письмо не раз уже публиковалось, все же и здесь приведу его (с некоторыми сокращениями).
В последние дни средства информации Запада сообщают об освобождении в нашей стране ряда политических заключенных. Но отрадное известие это содержит подробности, которые вызывают недоумение, а порой похожи на прямую дезинформацию. Как освободили? Отвечают: Указами Президиума Верховного Совета от 2 и 9 февраля. О чем Указы? О помиловании. Причем неоднократно и настоятельно повторяется – кому-то нужно это повторять! – что заключенные писали прошение о помиловании и что их помиловали. То есть перековались политзэки, раскаялись, запросили пощады…
Нет, политзаключенному не все равно, как и при каких обстоятельствах его освобождают. Кому заключение страшнее всего, тот вообще не станет публично заявлять свои убеждения. За это – лагерь, тюрьма. Многие и молчали. И молчат. А и в лагере-то сидели по 70-й, печально известной статье в большинстве своем те, кто не стал молчать – совесть не позволяла. Чего бы теперь-то свобода так уж вздорожала, что дороже совести?
Будучи арестован два года назад за свои литературные работы (и только за литературные работы), я был приговорен к 11 годам лишения свободы – 6 лет лагерей и 5 ссылки ‹…› Что же, к любому надо быть готовым, как готовы были те, кто прошел здесь раньше и кто навсегда остался в тюремных и лагерных кладбищах – только за последние два года с небольшим только на одной нашей 36-й зоне умерли 12 человек – это там, где всего-то не более 70 заключенных!
И вдруг все решительно меняется. В конце января в пермском лагере № 36, где я отбывал срок, появился прокурорский чиновник, который от имени Президиума Верховного Совета заявил мне (и других по одному вызывал и говорил), что через две-три недели я буду освобожден и буду дома. Без прошения о помиловании. Без признания своей вины. Прямо вот так вот и сказал: две-три недели… Неслыханно!
Я литератор, публицист, был арестован за свои убеждения. И нынешнее освобождение
Что говорить, я рад освобождению. Не только потому, что снова с детьми и женой. Я рад освобождению (а знаю, что и многие другие мои товарищи по зоне тому же рады) потому, что это может и должно означать отказ от политики жесткого подавления сверху всякой не только критической, но и просто аналитической мысли – отказ от политики, так тяжело угнетавшей творческие возможности нашего общества ‹…›
Вот почему я пошел навстречу просьбе того благовестившего чиновника и написал в Президиум Верховного Совета: «Прошу освободить меня от назначенного мне срока заключения. Не имею намерения наносить ущерб советскому государству, как, впрочем, не имел такого намерения никогда прежде».
Я пошел навстречу социальному миру и сотрудничеству. Пошел, сохраняя свои убеждения. Пошел, потому что знаю, что разнообразие убеждений и мнений и прежде было нужно обществу и теперь не менее необходимо… И вот теперь кому-то хочется, кому-то выгодно распространять унизительный и, может быть, даже провокационный слух, что все не так ‹…›
Я говорю об этом не потому, что вот я оскорблен лично и требую удовлетворения. Нет. От меня не требовали отказа от моих убеждений, и я, сознавая, что живу в государстве чиновников, в конечном счете готов смириться и с той чиновничьей лексикой, которая использована в Указе, – может, там пока и слова-то нет иного, кроме как «помиловать» – пусть!
Нет, оскорбительно не это и не это заставило меня писать. Оскорбительно, что освобождены не все политические заключенные. Многие – самые чуткие, самые душевно ранимые, – предчувствуя вероятность провокации, отказались писать что бы то ни было даже в самой компромиссной форме. Они остались в тюрьмах. Они справедливо ждали от Президиума Верховного Совета последовательного и полного уважения, уважения без условий. И пока не дождались. В московской Лефортовской тюрьме – Алексей Смирнов, Валентин Новосельцев, Валерий Сендеров… В минской или гродненской – Михаил Кукобака… В тбилисском изоляторе – Вахтанг Дзабирадзе, Гурам Гогбаидзе. В Вильнюсе – Альфонсас Сваринскас… В Чистополе – Иосиф Бегун… А сколько всего по стране? Унизительно то, что даже и этого мы не знаем точно.
Во многих случаях пока и вообще нет речи об освобождении. Так, неясна судьба «полосатых» (по каторжной одежде) узников особого режима 36-го пермского лагеря, где среди иных находится писатель Леонид Бородин. Неясна судьба организатора христианского просветительского семинара Александра Огородникова, отбывающего возле Хабаровска в уголовном лагере свой (третий подряд, без выхода хоть на день на свободу) многолетний срок. Неясна судьба преподавателя иврита Юлиана Эдельштейна, заключенного в уголовный же лагерь по ложному обвинению.
Вот почему я обращаюсь через «Известия» к Президиуму Верховного Совета. Пока не освобождены безусловно все политические заключенные, немало остается оснований у тех, кто хочет воспринимать и наше освобождение лишь как маневр. Да и нам остается сомневаться: а не правы ли они?
Уважение государства к свободе убеждений может быть только полным – и тогда уважение будет взаимным. Сотрудничество может быть только искренним – и только тогда оно плодотворно.
Я готов к сотрудничеству. Я ищу социального мира. Я жду освобождения тех, кто пошел на страдания ради своих убеждений. Этого ждут и у нас в стране, и в мире.
Бывший политзаключенный
Лев Тимофеев, литератор
Вынужденный P.S.
Через несколько дней после того, как это письмо было написано и отправлено, стало ясно, откуда пошли унизительные слухи. Начальник управления информации МИД СССР Г. Герасимов на брифингах начала и середины февраля упорно вбивал в головы западным журналистам, что освобождение политзаключенных произошло в ответ на их «прошения о помиловании», в ответ на «отказ от противоправной деятельности».
Заявляю вполне определенно: наше освобождение есть факт торжества как раз тех самых идей, за которые люди сознательно шли в тюрьмы и лагеря. Именно тех идей! Представить же это, напротив, как подавление, как нравственное поражение инакомыслия хотят те, кто сажал нас и два года, и пять, и пятнадцать лет назад. Они и теперь мыслят репрессивными категориями. Насколько же они определяют политику, покажет ближайшее будущее.
20 февраля 1987 года
гор. Москва
Лев Тимофеев.
Написал – и отнес в известинскую экспедицию. А через некоторое время и постскриптум туда же доставил. Каким-то образом письмо довольно быстро получило хождение по рукам, о нем заговорили на Западе и по «голосам»… Через год или два тогдашний главный редактор «Известий» Иван Лаптев, встретив меня на каком-то из многих тогда общественных мероприятий, сказал, что письмо из экспедиции ему доставили сразу же и что у него даже была мысль опубликовать его (ой ли?), но «сверху» сказали, что не надо… Что ж, значит, и «наверху» прочитали – и это хорошо: слово никогда напрасно не произносится, оно всегда в ушах застревает.
И все-таки я надеялся, что мое письмо будет иметь воздействие на советские власти – не напрямую, конечно, но через западное общественное мнение, которое на свои-то правительства очень даже может влиять. А уж те могут и советским «партнерам» хотя бы нравственный счет предъявить: мол, врете, господа…
Попало это письмо тогда же и на глаза Александру Исаевичу Солженицыну, который некоторое время спустя вспомнил о нем все в том же своем «Зернышке…»: «В начале февраля освободили разом весь заклятый политический лагпункт под Пермью, 42 зэка. (Но дали каждому подписать, что они приняли помилование. Лев Тимофеев заявил о лживости «миловать» безвинных.)»
Вот так я вышел на свободу. И огляделся вокруг.
Ближе к весне 1987 года стало вполне очевидно, что освобождение «политических» не просто частный ход в мелкой игре. Времена меняются. В поисках выхода из экономического и социального тупика власти готовы поступиться (на время? сколь надолго?) некоторыми принципами коммунистической доктрины. Например, Совет министров СССР в январе принял сакраментальное постановление «О порядке создания на территории СССР и деятельности совместных предприятий с участием советских организаций и фирм капиталистических и развивающихся стран» – считается, что это постановление положило начало образованию частных предприятий… В Риге не то на РАФ, не то на ВЭФ рабочий коллектив выбрал себе директора – из нескольких кандидатов: не из райкома или министерства прислали, но разрешили самим выбрать – прецедент, демократия… «Инакомыслящему» академику Андрею Сахарову, которого еще недавно в горьковской ссылке во время голодовки привязывали к кровати и, вставив распорку в зубы, кормили насильно, теперь дали выступить в Кремле на международном форуме «За безъядерный мир, за выживание человечества», и он говорил о необходимости сокращения вооружений, о сокращении армии, о безопасности атомных электростанций… Союз писателей СССР «реабилитировал» Бориса Пастернака (умершего в 1961 г.) – отменил его исключение из союза. Действо, конечно, не менее глупое и пошлое, чем само исключение: не извинились, не назвали публично мерзавцами тех мерзавцев, кто когда-то травил великого поэта, – просто вернули покойника в списки. Ну да ладно, пусть хоть так, если по-другому не умеют…
Все это, конечно, не потому, что на Старой площади поняли преимущества демократии или оценили мудрость Сахарова или гений Пастернака. Нет, просто коммунистические власти вынуждены были искать благосклонности Запада. Понимали, что без западной помощи, без западных денег, без западного участия в экономике не выбраться из того глубокого кризиса, в какой они загнали страну. Потому и о реформах, о гласности заговорили. Ну поэтому, понятно, и политзэков выпустили.
Вопрос, сколь надолго такая политика (и сколько нам быть на свободе), в те дни возникал у нас постоянно. Пока же наше небольшое диссидентское сообщество, само его существование служило своеобразным катализатором, а иногда и витриной происходящих в СССР процессов. Весной 1987 года некоторые из нас сделались, как теперь сказали бы, заметными медиаперсонами: Лариса Богораз, Сергей Григорьянц, о. Глеб Якунин давали интервью постоянно. И ко мне обращались западные корреспонденты: комментарии к «перестройке и гласности» Запад хотел получить от людей «вне системы». Моя же персона среди прочего была, видимо, удобна тем, что говорю по-английски. Впрочем, из-за границы постоянно звонили и русскоговорящие – эмигранты, сами недавние диссиденты; еженедельно – Алик Гинзбург из парижской «Русской мысли», чуть ли не еженощно – Люда Алексеева («Голос Америки», Вашингтон), время от времени – Маша Слоним (Би-би-си, Лондон), ребята из «Радио Свобода», располагавшегося тогда в Мюнхене.
Витрина витриной, но обыденная жизнь текла своим чередом: надо было как-то жить, что-то есть, обеспечивать семью, устраивать быт. Если я определил жанр этих записок как повесть, то, значит, мало вспомнить общественные события и перечислить имена участников: надо дать некоторое представление и о тогдашнем быте, о домашней обстановке, в какой мы жили, о психологическом климате.
Повесть-то повесть, но повесть в документах, и к документу я снова обращусь, к корреспонденции в те годы известного русско-нью-йоркского журналиста Владимира Козловского, побывавшего у нас в 1987 году. В то время, можно сказать, Россия «была в моде», и западным людям интересно было знать про нас все, внимание привлекали даже и любые мелочи жизни, мелочи быта. (Например, ученый и журналист Алекс Гольдфарб, побывавший в том же году в Москве после 12 лет эмиграции, в своей многополосной и весьма содержательной корреспонденции в New York Times Magazin подробно рассказывает среди прочего и о сломанном мусоропроводе на кухне у А. Д. Сахарова, – видимо, и это интересно было людям…)[22]
Итак, Владимир Козловский у нас в гостях:
«Лев Тимофеев, которому 51 год, живет с женой Натальей, двумя дочерьми и кошкой Марфушей на окраине города в облицованной книгами трехкомнатной квартире. Пока Тимофеев – бородач среднего роста с весьма умными глазами – говорил с кем-то по телефону по-английски о репрессиях, я обошел с блокнотом его гостиную… (простим ньюйоркцу «западное» представление о предназначении комнат в трехкомнатной квартире московской типовой «панели». –
На балконе – присыпанный снежком зеленый женский велосипед, три зеленых же ведра, универсамовская каталка, чайник коричневого цвета и какие-то банки. На этом фоне диссонансом выглядел портативный компьютер «Кэнон». (Нет, компьютер был «Toshiba-1000», элементарный, еще без какого бы то ни было «софта», просто железка для дискет. –
Добавим к описанию квартиры старую потертую и продавленную мебель, доставшуюся от родителей по наследству, давно не менявшиеся обои на стенах – там, где стены видны, между самодельными книжными стеллажами (доски для самодельных стеллажей были добыты из мусора на соседних стройках), – и будет довольно, чтобы иметь самое общее представление об обычной квартире москвича, «служащего по литературной части». По крайней мере, квартиры моих друзей того времени, – а в этих квартирах будет происходить большинство событий, о которых дальше пойдет речь, – выглядели примерно так же. И собирались в них иногда на наши «сходы» и по двадцать, и по сто человек, и даже больше[24]. (Уже когда этот текст был написан, кто-то из друзей, читая рукопись, поинтересовался: а где же были жена и дети во время наших собраний? Да здесь же и были, куда им, бедным, деться.)
На какие деньги жили? Я уже говорил, что до ареста в последние годы хоть и не работал нигде в штате (чтобы не подвергать риску коллег – знал, что рано или поздно посадят), но неплохо зарабатывал: готовил абитуриентов к экзаменам по русскому языку и литературе. Успешно готовил, большинство поступали, а хорошая репутация – лучшая реклама в этом деле. Среди коллег-репетиторов, с которыми иногда обменивался клиентами (например, я порекомендую историка, историк – меня, литератора), у меня даже было почетное прозвище (вот тут-то правильнее сказать кликуха) Профессор. Занятия проходили все в той же «гостиной» – комнате метров 18, где стены были заняты стеллажами с книгами («Ой, сколько литературы!» – первый раз войдя сюда, как-то воскликнула одна простодушная девушка, пришедшая готовиться к экзамену по литературе). В группе бывало от трех до шести человек.
Тогда, в первой половине восьмидесятых, семья наша жила не богато, но и не бедно… Теперь же, в 1987-м, после лагеря, увы, этого заработка быть не могло: репетиторский бизнес был полулегальный, нигде не зарегистрированный – а я теперь был под плотным надзором. Бывало, приходит ко мне гость, хоть просто знакомый, хоть даже родственник, а на лестничной площадке тут же возникает (в глазок видно) участковый милиционер, или человек в штатском, или сразу оба. Понятно, начни я занятия, меня сразу же прихлопнут, да еще пострадает и тот, кто придет заниматься: станут на допросы тягать, возьмут на заметку – ничего хорошего.
Нет, мы, конечно, не голодали: друзья помогали. Не московские друзья (у этих и у самих ничего не было), а те, что в Нью-Йорке и Париже, – кто несколько сот долларов пришлет с оказией, от кого привезут компьютер (стационарный, какой здесь можно дорого продать в один из возникавших тогда во множестве кооперативов). Ну да и какие-то небольшие гонорары за книги и статьи стали поступать по тем же каналам.
Надо взять в толк, что 100 долларов в то время – большие деньги. Зарплата школьного учителя со стажем была 60, много 80 долларов (по рыночному курсу). Но и цены на продукты были таковы, что на 100 долларов наша семья (двое взрослых, двое детей) могла прожить целый месяц. Конечно, мы продавали доллары не по официальному курсу (60 копеек доллар), а находили возможность обменять хотя бы рубля по три, а иногда и дороже. Долго искать покупателя не приходилось: хотя официально валютные операции были строго запрещены (вплоть до уголовного преследования) и никаких обменных пунктов, понятно, не было, люди все же почувствовали новые веяния, некоторые начали собирать чемоданы – и вот они-то покупали доллары охотно.
Деньги деньгами, но для освободившегося зэка не менее, если не более, важно было обрести социальный статус. У нас в стране ведь как: на вопрос «Ты кто?» следует достать из кармана соответствующие «корочки», удостоверение. Каков документ, таков номинал твоей личности. Между тем весной 1987 года в кармане у меня кроме паспорта (хорошо хоть прописали без проволочек) была лишь справка об освобождении: с бандитской физиономией стриженого лагерника на фото, понятно, документ не ахти какой «сильный» и вообще дающий право лишь некоторое время ходить без работы. А ведь если мент остановит (например, улицу перейдешь не там, где нужно), то первым делом спросит: «Ваши документы?», – и тут с этой моей справкой ничего хорошего ждать не приходится.
Много лет я был членом Союза журналистов СССР, но сразу после водворения в Лефортово следователь сообщил: «Кстати, из СЖ вас исключили». Коллеги-журналисты оперативно отмежевались. Никогда не интересовался, было ли решение об исключении зафиксировано на бумаге, а вот сейчас подумал: если было на бумаге, то какие там формулировки, как они меня называли – ведь еще до суда, до установления вины, до приговора? Да нет, вряд ли была процедура: скорее всего, просто вычеркнули, как будто и не было никогда.
Тогда же исключили и из Комитета литераторов при издательстве «Советский писатель» – была такая «тихая гавань», для тех, кто в писательском союзе не состоял, но зарабатывал литературным трудом: фриланс-журналисты, переводчики, авторы эстрадных скетчей и т. д. Комитет литераторов как раз и давал своим членам этот самый пресловутый социальный статус, а с ним и «производственный стаж», столь важный при начислении пенсии – если доживешь до старости[25].
Понятно, что теперь мне, пусть хоть и помилованному, но все же «особо опасному государственному преступнику», путь в эти профессиональные сообщества был закрыт наглухо. Но ведь и не дворником же устраиваться, не истопником (а и устраивались кто помоложе, работали). Двое-трое друзей-журналистов попытались было поговорить со своими главными редакторами: мол, знаем его как квалифицированного человека… да нет, что там, бесполезно: имя на слуху… Лишняя головная боль кому нужна?
И тогда кто-то вспомнил, что есть такой статус, в большинстве случаев фиктивный (как бывают фиктивные браки или фиктивные прописки) – «литературный секретарь». Нанимать себе литературных секретарей (что-то вроде литературной домработницы) имели право члены Союза писателей СССР. Тут все как положено: заключался соответствующий договор, где-то он регистрировался, существовал даже какой-то профсоюз (кажется, и впрямь тот же, что и у домработниц) – и всё, никто не подкопается: ты уже в системе, в своем праве. В паспорт можно соответствующую справку вложить.
Круг диссидентов был, конечно, узок, но круг симпатизирующих, сочувствующих им интеллигентов – весьма и весьма широк. Друзья срочно включились в поиски человека, который мог бы оформить меня секретарем. В процессе этих поисков я почему-то оказался дома у Натана Эйдельмана, сколько помнится, на первом этаже скромной типовой «панели» где-то в районе Бутырки. У него у самого вакансия литсекретаря, кажется, была занята, но он готов был помочь и радушно обещал порасспросить вокруг.
Впрочем, дело скоро сладилось – с помощью всё того же добрейшего моего друга Льва Иосифовича Соболева, много помогавшего мне и до ареста. Моим «нанимателем» стала мама Левиного приятеля и коллеги Саши Осповата – Вера Николаевна Кутейщикова, литературовед, замечательный специалист по латиноамериканской литературе, доктор наук и автор многих книг. Вера Николаевна не только любезно согласилась на мое «секретарство», но съездила со мной в соответствующую организацию, где мы (постояв немного в одной очереди с домработницами) и оформили нужные бумаги.
Я вспомнил об этом, казалось бы, внешне незначительном, но для меня тогда чрезвычайно важном событии прежде всего для того, чтобы с благодарностью назвать имена людей, которые не побоялись оказать столь важную помощь и поддержку только-только вышедшему из лагеря «особо опасному».
Я уже рассказывал, как в конце 70-х иные интеллигенты опасались иметь дело с автором крамольного текста. Да и позже страх сохранялся не меньший: например, уже в 85-м один из моих близких друзей, услышав о моем аресте, поторопился сжечь отданные ему на хранение рукописи… Всяко бывало, и дело, конечно, не во временах, а в людях. Счастлив, что мне в большинстве случаев приходилось иметь дело с людьми добрыми, чуткими, бесстрашными.
Словом, так или иначе, быт устраивался. Но эти заботы, конечно, никак не могли отвлечь от происходивших в стране очевидных перемен, от связанных с ними общественных вызовов.
Несколько раз начинал писать эту главу… и откладывал в сторону. Трудность в том, что здесь неизбежно придется говорить о взаимоотношениях некоторых моих товарищей. О разнице взглядов и оценок, о различии в жизненных позициях. Сразу скажу, все, с кем мне приходилось сотрудничать в нашей диссидентской и правозащитной работе, – все без исключения люди очень и очень достойные… но совершенно разные: и характер, и общественный темперамент, и судьбы – все разное. И конечно, каждый из них, каждый из нас имел тогда, в 1987 году, свой, не всегда совпадающий с другими, ответ на извечный русский вопрос – что делать? Однако по порядку…
16 мая 1987 года в Москве произошло событие весьма примечательное: во французском посольстве на Якиманке состоялся протокольный завтрак, который дал тогдашний премьер-министр Франции Жак Ширак в честь четырнадцати диссидентов. В истории страны это была первая встреча на таком уровне и в таком составе. Думаю, в этом мероприятии надо усматривать не только жест уважения и поддержки со стороны Ширака, но и некий рабочий интерес. Когда в стране начинаются политические сдвиги, естественно предположить, что увеличится значение и влияние оппозиции. Между тем в СССР единственной сколько-нибудь заметной, хоть как-то обозначенной оппозицией были диссиденты. Обозначенной в основном фактом репрессий: бывший политзэк у нас всегда оппозиционер (и наоборот: реальный оппозиционер рано или поздно окажется в тюрьме, если вообще жив останется).
Естественно, что французскому премьеру, одному из лидеров европейской политики, интересно было познакомиться с нами, посмотреть на наши лица, послушать, что и как мы хотим и умеем сказать. И мы действительно что-то такое там говорили, вежливо (протокольно) благодарили за моральную поддержку. Что же касается нашего намерения повлиять на события в стране – об этом разговора не было: по крайней мере, никто ни о каких явных политических устремлениях вслух не высказывался. Да и были ли у кого-то из нас такие устремления? Сомневаюсь… Но у меня-то точно не было. Так в чем же оппозиционность?
Французский историк и философ Ален Безансон некогда дал предельно точное определение советской государственной и общественной системе: логократия – система, стабильность которой обеспечивается неким словесным каркасом и словесной оболочкой. Вроде бы и ничего нового: всегда и всюду «в начале было Слово». Особенность логократии, однако, в том, что значение слов в этом каркасе-лексиконе может сильно отличаться от общепринятого словарного. Ну вот, например, газета «Правда», где никакой правды, но одна лишь безудержная пропагандистская ложь (это очень точно описал Оруэлл).
Однако со временем лживые словеса перестают работать, загнивают, разлагаются, и острый запах тотальной лжи шибает в нос даже самым доверчивым. А в конце концов и самим организаторам лжи. Я уже замечал ранее, эти лингвистические ножницы возникают даже и в сознании властей предержащих. Горбачев и Шеварднадзе понимали (или, по крайней мере, так говорили), что «все прогнило», но отбросить словесную завесу, выдернуть из жизни прогнивший словесный каркас (доктрину) им было не по уму. Или силы духа не хватало. И тогда они попытались спасти систему введением новых слов. Ну например, слов «перестройка», или «гласность», или еще каких других, каким они хотят придать опять-таки свои, директивные значения.
Отлично! А нельзя ли перехватить инициативу и вернуть этим «новым» словам их исконный, словарный смысл? Гласность? Очень хорошо! Посмотрим, как будет выглядеть ваша «гласность» без кавычек, в прямом значении слова, по Далю. (Всё тот же принцип «простодушного недоверия», какой за десять лет до того имели в виду создатели Московской Хельсинкской группы.)
Первый, с кем мы обсуждали идею независимого, неподцензурного журнала был Сергей Григорьянц. Мы познакомились в апреле и, гуляя по улицам (все-таки вне стен надежнее), говорили о необходимости издания, которое стало бы основой для объединения вчерашних политзэков (слово «оппозиция» мы не произносили, но, по сути, именно оно имелось в виду). Начали обсуждать в апреле и вдвоем, а потом и с другими товарищами, и к началу лета приступили к делам вполне конкретным.
О начале издания журнала «Гласность» было объявлено жарким днем 3 июля 1987-го на пресс-конференции, проходившей в небольшой московской квартире у Сергея Григорьянца (типовая панельная «трешка» на северной окраине Москвы – точная копия моей, о какой говорилось в предыдущей главе). Народу набилось много, было душно, окна приходилось держать открытыми, и если посмотреть из окна вниз, то можно было увидеть некое оживление и у подъезда: «Советские журналисты, хотя они и были приглашены, на пресс-конференцию не явились. У дома… ко времени начала пресс-конференции появились агенты в штатском, которые пытались не допустить иностранных корреспондентов. Однако, когда С. Григорьянц спустился вниз, корреспонденты были пропущены»[26].
Собралось десятка полтора репортеров да плюс десяток «заинтересованных лиц» – и бывшие политзэки, и диссиденты, пока еще не успевшие побывать в тюрьмах. В своих выступлениях перед журналистами соредакторы нового издания Григорьянц и я упирали на то, что наша затея не есть привычный самиздат. Журнал адресован широкому кругу читателей и будет распространяться совершенно открыто[27]. Пожалуйста, мы готовы даже и в цензуру предоставлять каждый очередной номер. Сергей Григорьянц, который был, несомненно, лидером и главным «мотором» этого, как теперь сказали бы, издательского проекта, уже отнес, по нашей договоренности, соответствующее уведомление в ЦК КПСС и побеседовал с неким чином в Комитете по делам печати (учреждение как-то длинно называлось). Нет, мы не разрешения просили, мы лишь уведомляли: журнал будет выходить, хочет того «начальство» или не хочет.
В декларации, опубликованной в первом номере «Гласности», среди прочего говорилось: «Немалая часть населения страны с предубеждением относится к публикациям в традиционных официальных изданиях. Теперь эти люди увидят, что у нас в стране возможен независимый печатный орган. Это будет серьезным доказательством начавшейся демократизации и оживит духовный климат нашего общества в большей степени, чем десятки и сотни декларативных заявлений…»[28]
Смысл и значение этой нашей открытости сразу поняли и разнесли по миру коллеги из западных СМИ. Событие невиданное! Радиостанция Би-би-си: «Завтра в Москве выходит первый номер независимого журнала “Гласность” под редакцией бывшего политзаключенного Сергея Григорьянца…» Агентство Ассошиэйтед Пресс: «Группа выпущенных на свободу политзаключенных и диссидентов устроила проверку новой политике гласности, проводимой в СССР…», «Радио Свобода»: «Один из основателей журнала Лев Тимофеев сообщил, что цель этого издания заключается в обсуждении широкого круга вопросов, включая проблемы религии и экологии»[29].
На первый взгляд могло показаться, что мы наивные чудики: посадят сразу же. Но нет, затея хоть и выглядела наивной, на самом деле была довольно глубоко прочувствована и точно просчитана: мы прекрасно понимали, на что идем. Конечно, к тому, что посадят, надо быть готовым: никто из нас не сомневался, что в стране лишь очередная временная оттепель, но если даже мы успеем под эту демагогию о гласности сделать пять выпусков… хотя бы даже три выпуска – это будет небывалый прецедент! А дальше – история покажет…
Но «издательский проект» и сам журнал – это не все, что задумывалось. И вообще не главное. Журнал – всего только инструмент, возможность и повод собрать вместе, в единую общность тех, кто на деле имел опыт реального и деятельного противостояния коммунистической системе. Не в партию собрать, нет, на политическую партию никто не нацеливался – для прямой политической борьбы еще не время было. А вот реанимировать «хельсинкскую идею», воссоздать общественную группу, которая стала бы въедливо наблюдать (теперь говорят: «мониторить»), как исполняются широковещательные декларации властей.
Пусть будет небольшая группа, но люди известные, имеющие общественный авторитет. Например, Лариса Богораз, вдова Анатолия Марченко, участница знаменитой «восьмерки», вышедшей на Красную площадь в августе 68-го года, или вот Сергей Ковалев, отсидевший за «Хронику текущих событий», бывшую если не первым, то наиболее заметным и важным неподцензурным изданием 70-х, или священник Глеб Якунин, отбывший срок за обличение связей церковников с КГБ и защиту прав верующих… да хоть бы и сам академик Андрей Сахаров и его жена Елена Боннэр. Этих людей знала вся страна, да и в мире их безупречные имена были хорошо известны.
Если иметь в виду цели и задачи нашего начинания, то речь, по сути, шла о возрождении Хельсинкской группы… Но в названии лучше использовать новые реалии… скажем, ту же гласность. Пусть это будет некий клуб авторитетных мнений – Клуб «Гласность». И пусть в каждом номере журнала «Гласность» будут суждения и оценки этих, как теперь назвали бы, «лидеров общественного мнения». О подавлении прав и свобод в стране. О войне в Афганистане. О гибельной экономической политике и т. д. Вот это и будет настоящая
Теперь, спустя много лет, работая над этой повестью и читая документы той поры, я не устаю удивляться, насколько мы были наивны… и насколько полно власти были осведомлены не только о наших конкретных действиях (действия-то, понятно, были на виду: «наружка» КГБ опекала нас плотно), но и о наших намерениях. Не спасали ни записочки, сожженные в пепельницах и раковинах, ни беседы в ванной при открытых кранах, ни другие «примочки» конспирации. О наших планах все было известно. Вот, например, пассаж в одной из бумаг, ходивших тогда из одного высокого кабинета в другой: «Григорьянц и его “редакция” делают попытки собрать разрозненные группы так называемых инакомыслящих. Действуя осторожно, приспосабливаясь к перестройке, они пытаются провоцировать партийные и государственные органы, чтобы дать пищу тем кругам на Западе, которые хотят опорочить процессы обновления всех сторон жизни нашего общества. Они хотели бы получить отклик на свои материалы не только на Западе, но и внутри страны»[30]. Ну может, и не весьма точно чиновник оценивает наши намерения, но, в общем-то, довольно близко к тому, что мы и сами могли бы о них сказать.
Так или иначе, журнал состоялся. На упомянутой пресс-конференции журналистам было сообщено, что первый тираж «Гласности» (№ 1 на 60 страницах) составил 50 экземпляров, перепечатанных на машинке и переплетенных вручную. Объявили, что следующий выпуск предполагается 15 июля 1987 года.
Я не буду здесь подробно говорить о содержании журнала, о литературном качестве, аналитической глубине или информативной ценности его текстов (к слову, все это было на вполне приемлемом для самиздата уровне) – совсем не в этом ценность начинания… Ну и, конечно, журнал «Гласность» был не первым и далеко не единственным «самиздатским» периодическим изданием той поры. Многие пытались реализовать себя, предъявить свои способности, свое особенное видение мира. Но журналы эти были, в большинстве своем, литературные или тематические, адресованные узкому кругу друзей-читателей. Тиражи их были мизерными, и распространялись они в лучшем случае в пределах одного города. Ну и, понятно, сколько-нибудь заметной политической оппозиции себе не позволяли[31]. Иное дело «Гласность». Журнал изначально был общественно-политическим и адресован был urbi et orbi.
Как правильно заметил цитированный выше чиновник, мы «хотели бы получить отклик на свои материалы не только на Западе, но и внутри страны». И получили. Вот только одно, лаконичное, но очень точное и яркое свидетельство: «В 1987 году я распространял среди студентов КрасГУ журнал “Гласность”. Тогда его публикации будоражили народ и приводили своими фактами и позицией в шок. Тогда тот журнал был “бомбой”, люди начинали думать, а не верить слепо коммунистам. Игорь».[32] Думаю, если бы тогда была возможность провести опрос, таких откликов было бы много.
Не буду я здесь говорить и о дальнейшей, иногда благополучной, иногда весьма трагичной судьбе и самого «издательского проекта», и людей, которые с ним были связаны. Об этом неоднократно и подробно писал Сергей Григорьянц.[33] Я же после выхода в свет первых номеров участия в судьбе журнала уже не принимал (в силу некоторых обстоятельств, о которых чуть позже), и потому мой дальнейший рассказ будет главным образом о пресс-клубе «Гласность»…
Но, уходя от прямого рассказа о журнале, я все-таки хотел бы на прощание привести одну пространную корреспонденцию той поры, которая дает весьма точное представление, о какой «гласности» вообще шла речь и как в этот контекст вписывалась наша деятельность:
«8 ноября 1987. Москва. На прошлой неделе здесь были четко продемонстрированы границы гласности. В субботу на пресс-конференции Анатолий И. Лукьянов, секретарь ЦК КПСС, объявил сотням советских и иностранных корреспондентов, что партийный руководитель Москвы Борис Н. Ельцин попросил об отставке. Отвечая на вопрос из зала, Лукьянов сказал, что Ельцин выступил с критикой на недавнем пленуме. И поскольку его критика не была принята, он попросил об отставке.
Иностранные корреспонденты разослали эту информацию в свои редакции по всему миру. Она появилась на англоязычной ленте ТАСС. Но через несколько часов после пресс-конференции советские журналисты получили по телеграфу следующее отрезвляющее указание ТАСС: «Категорически рекомендуется не публиковать его (Лукьянова) ответ на вопрос о первом секретаре московского городского комитета партии (Ельцине)». До сих пор ни одна советская газета не ослушалась этой рекомендации…
Этот случай, кажется, показывает, что существует деликатесная гласность для зарубежного потребления и порционная гласность специально для домашних потребителей.
Даже Михаил С. Горбачев, автор гласности – политики возросшей открытости, – не выходит за пределы принятых ограничений. Это было продемонстрировано в понедельник: его речь, посвященная 70-летию советской власти, далеко не соответствовала ожиданиям ни здешней интеллигенции, ни западных историков.
Мало того, установив границы гласности для подконтрольных СМИ, правительство бросило взгляд на независимые издания. В частности, были подвергнуты преследованию редакторы журнала, как раз и названного «Гласность», неподцензурного издания, начавшего свою жизнь поздней весной этого года.
30 октября милиция арестовала и задержала на время двух ведущих редакторов журнала, Сергея Григорьянца и Льва Тимофеева. Ранее, в том же месяце, два других сотрудника были задержаны и обвинены в нарушении закона, а именно: в использовании принадлежащего государству типографского оборудования.
Григорьянц и Тимофеев, которые безуспешно добивались официального разрешения на издание журнала, уверены, что преследования будут продолжаться и впредь, пока они не прекратят издание или пока их не арестуют и не предъявят им официальные обвинения».[34]
Думаю, корреспонденция очень четко показывает, что в то время понималось под словом «гласность», и какое место в этой ситуации занимал журнал «Гласность».
Однако вернемся ко времени, предшествующему началу издания журнала. В предложенном мной и принятом Григорьянцем названии были и провокация, и охранный маневр: как это – широковещательно заявить об открытости и гласности и тут же задавить «Гласность»? Но мало этого: идея, как мы помним, была также в том, чтобы журнальная, журналистская гласность была дополнена и развита до гласности политического уровня и значения – до создания механизма общественного контроля за деятельностью властей, что, по сути дела, стало бы фактом легализации пусть пока слабой, почти эфемерной, но реальной политической оппозиции. Реализовать идею можно было только при участии в проекте значительных, авторитетных имен. Вот эти-то мечты и оказались нереализуемы с самого начала.
Григорьянц вспоминает: «Отдельная история, ее тоже надо рассказать, была с формированием редакционной коллегии. Когда я задумал журнал, я решил, что это должен быть общий диссидентский журнал с разными направлениями, так же как “Хроника текущих событий” говорила о разных людях, как Фонд Солженицына помогал разным людям, как “Бюллетень В”. И я решил собрать семь человек: отца Глеба Якунина, из еврейских активистов Виктора Браиловского, а также Сергея Адамовича Ковалева, Лару Богораз и Льва Тимофеева. Звал и Андрея Дмитриевича, но он сразу сказал: статьи я дам, на пресс-конференцию приду, но если я буду в редколлегии, все скажут, что это журнал Сахарова, а это не так. Все остальные согласились. Прошла неделя, мы собрались опять, и первым, заикаясь, отец Глеб сказал, что его вызвал к себе митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий и категорически сказал, чтобы тот не смел идти в “Гласность”. А отца Глеба вернули тогда к служению. Все это свидетельствовало о том, что митрополит пользовался прослушкой и не стеснялся этого совершенно. Потом Виктор Браиловский сказал, что он посоветовался и “наши” сказали, что нечего еврею лезть в русские дела. Я говорю: “А как же Толя Щаранский?” – “Пример Натана считается отрицательным”. После этого Сергей Адамович сказал, что издание такого радикального журнала политзаключенными может повредить Горбачеву в его борьбе с реакционерами в руководстве партии и он считает участие в таком журнале неправильным. Лара сказала: “Сережа – мой друг, как он сказал, так и я, куда веревочка, туда и ниточка”. Оставался один Лев Тимофеев, но делать из него редколлегию было бессмысленно. Таким образом, редколлегии у нас не было…»[35]. Добавим сюда, что и Сахаров на пресс-конференцию не пришел и никаких статей для журнала не написал…
На совести автора этого текста следует оставить и обороты типа «я задумал журнал», «я решил собрать», и его пренебрежительное высокомерие по отношению к людям, которых он здесь вспоминает, и мотивы их отказа участвовать в проекте. Этот текст я попросил прокомментировать С. А. Ковалева. «Ничего такого не помню, – сказал он. – Глупость какая-то… Горбачев… Что мне был Горбачев?.. Да никогда ничего такого быть не могло»… Что же до Ларисы Богораз… это уж я сам скажу: «веревочка… ниточка», – господи, глупости какие-то несусветные. Я тогда же разговаривал с Ларисой Иосифовной о возможности ее сотрудничества с «Гласностью». Она действительно отказалась, но сослалась на причины существенно более серьезные, чем те, о каких здесь говорится, и просто-таки дико звучащие для любого, кто помнит Л. И. Вообще, полагаю, что стилистика цитированной реплики Григорьянца сама по себе дает представление об ее авторе и способна объяснить нежелание сотрудничать с ним.
В конце концов сейчас дело не в причинах, важен сам факт: намерение собрать группу наиболее влиятельных диссидентов вокруг журнала реализовано не было. Между тем все понимали, что такое объединение необходимо – и тогда все уже упомянутые здесь товарищи (мы – товарищи в прямом, словарно-далевском смысле) и еще человек 10 диссидентов объявили о создании пресс-клуба «Гласность» – сообщества «инакомыслящих», предполагавшего, что мы будем обращаться к стране и миру через посредство всего корпуса журналистов, регулярно собирая их на пресс-конференции или иным способом распространяя с их помощью свои документы.
Возрождение принципов Московской Хельсинкской группы? Да, и более того: со времени создания МХГ прошло 10 лет с лишним, ситуация в стране изменилась, теперь у нас куда больше возможностей. И надо сказать, мы этими возможностями воспользовались в полной мере.
Диссиденты пребывали еще в лагерях, тюрьмах и ссылках, когда в 1986 году в Вене на очередной встрече стран – участниц Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе советская делегация предложила провести в СССР международную конференцию по правам человека. Предложение было не весьма конкретным, – так, вообще, без определения сроков и повестки дня, такой символический жест советских «старцев»: они, мол, будучи людьми цивилизованными, не боятся этой темы и даже, наоборот, готовы хоть и в Москве организовать соответствующую дискуссию.
Отлично! Власти готовы символически, а мы-то, вчерашние политзэки, сегодня, в 1987 году, на деле готовы организовать такую встречу. Для них это пропагандистский маневр, для нас – время действовать. И пресс-клуб «Гласность» готов взять на себя организацию если и не самой конференции, то, по крайней мере, широкомасштабного подготовительного семинара, на котором будет очерчен круг гуманитарных и правовых проблем у нас в стране, требующих, на наш взгляд, незамедлительного обсуждения и решения.
В мае 1987 года на встрече с Шираком было 14 диссидентов-оппозиционеров, каждый сам по себе. Теперь, при подготовке и проведении такого семинара, оппозиция получала возможность оформиться как нечто единое.
Я говорил в начале, что у нас будет «повесть в комментариях к документам». Но в этой главе – только документы. Они настолько красноречивы – сюжет, язык, стилистика, подписи (точнейшая картина времени!), что комментариев не требуют. Разве что некоторые пояснения в сносках. Итак…
Секретно
Экз. № <нрзб>
ЦК КПСС 04.12.87 № 2451
Группа лиц во главе с Тимофеевым Л. М., 1936 года рождения, числящимся литературным секретарем по договору члена Союза писателей Кутейщиковой, и Григорьянцем С. И., 1941 года рождения, без определенных занятий, пытается провести 10–14 декабря сего года в Москве так наз. семинар независимых общественных организаций стран – участниц Хельсинкского процесса по гуманитарным вопросам.
Предполагается организовать работу 10 секций: международного доверия и разоружения, социально-экономических прав человека, национальных проблем, свободы веры, свободы слова и независимости прессы, контактов между людьми, гуманитарных аспектов экологии, прав инвалидов, юридического обеспечения прав человека, общественной защиты прав личности. Возглавить секции намереваются Григорьянц, Ковалев, Богораз-Брухман, Чорновил, Айрикян и другие, в прошлом судимые за антисоветскую деятельность и помилованные в текущем году Указами Президиума Верховного Совета СССР. Председателем «подготовительного комитета» объявил себя Тимофеев.
Распространяется «обращение», в котором устроители семинара демагогически заявляют, в частности, о необходимости создания международных гарантий, обеспечивающих государствами-участниками (Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе) своих обязательств в области прав человека, а также «выработки методов международного контроля за выполнением решений по гуманитарному аспекту СБСЕ». Тем самым, по существу, идет перекличка с позициями западных делегаций на венской встрече.
Есть основания полагать, что замышляемая акция уходит корнями за рубеж. Высказали намерение принять участие в «семинаре» представители Международной Хельсинкской федерации по правам человека, Хельсинкские комитеты Австрии, Голландии, Дании, Италии, Норвегии и Швеции. Институт за соблюдение Хельсинкских договоренностей, движение за мир и демократию, институт религии и демократии (США), «правозащитные» организации и группы Канады, Мексики, Бразилии и прочих государств. Особую заинтересованность в этой связи проявляют антисоциалистические элементы из польской «Солидарности», чехословацкой «Хартии-77», группы «Мир и права человека» (ГДР), а также отщепенцы из числа бывших советских граждан, проживающие за рубежом.
Тимофеев, Григорьянц и другие пытаются вовлечь в «семинар» единомышленников из групп «Демократия и гуманизм», «Доверие», «Дружба и диалог», просионистски настроенных лиц, националистические элементы, реакционных церковников и др.
Вопросы подготовки «семинара» постоянно муссируются на сборищах названных лиц в Москве с участием иностранных корреспондентов. В общении с ними члены пресс-клуба «Гласность» не скрывают стремления к объединению антиобщественных элементов в нашей стране и своих притязаний на ведущую в этом роль.
В целом очевидно, что речь идет о подготовке провокации, которая по замыслу организаторов и их зарубежных инспираторов в любом случае должна принести дивиденды: если «семинар» удастся, то это придаст вес «Гласности» и создаст своего рода прецедент; если же проведение будет пресечено, то будет повод поднять антисоветскую шумиху, тем более что эта затея приурочена ко дню прав человека 10 декабря и совпадает со сроками проведения советско-американской встречи на высшем уровне.
В этих обстоятельствах предлагается действовать следующим образом:
– На обращение устроителей «семинара» в исполком Моссовета насчет аренды помещения дать отрицательный ответ, пояснив, что впредь до разработки соответствующего законодательства действует постановление исполкома Моссовета от 11 августа 1987 года, принятое в интересах обеспечения государственного и общественного порядка, в котором, в частности, предусматривается обязательство соблюдать Конституцию СССР, другие законодательные акты. К тому же пресс-клуб «Гласность» не зарегистрирован официально, и непонятно, по какому праву он претендует на организацию международных мероприятий. Можно полагать, что при отказе от аренды помещений «семинар» будет собран на частных квартирах, однако пропагандистский аспект в этом случае будет значительно снижен;
– Аналогичную мотивировку следует применить при отказе в выдаче виз тем иностранным гражданам, которые запросятся на «семинар». Нельзя исключить вместе с тем, что определенное число иностранцев прибудет в качестве туристов и что в сборище примут участие некоторые западные журналисты, аккредитованные в Москве;
– Учитывая, что одна из главных целей устроителей «семинара» состоит в том, чтобы спровоцировать скандал, воздержаться на данном этапе от мер пресечения в их отношении;
– Если устроители не примут во внимание решение Моссовета, дать им предупреждение по линии прокуратуры о противоправности подготавливаемого мероприятия.
Вместе с тем возникает вопрос не только об административных, но и о политических методах нейтрализации деятельности подобных антиобщественных элементов. Как показывает первый опыт <нрзб> демократизации, наиболее перспективной оказывается кропотливая индивидуальная работа, проводимая советскими, партийными и общественными организациями, в том числе по месту жительства, с применением в случае необходимости дифференцированного подхода с разоблачением в средствах массовой информации подлинного лица «правозащитников» и т. п.
Особенно важно в этом отношении скорейшее завершение разработки законодательства о самодеятельных объединениях и ассоциациях, с тем чтобы ввести их деятельность в четкие конституционные рамки.
Просим рассмотреть.
Э. Шеварднадзе
Л. Зайков
В. Чебриков
А. Яковлев
Копия
Секретно
Экз. <нрзб>
<нрзб> 87 г. № 2594-Ч
ЦК КПСС
В соответствии с принятым решением осуществлены меры по противодействию реализации антиобщественными элементами поддержанного империалистическими спецслужбами и зарубежными подрывными центрами замысла о проведении провокационной акции – так называемого семинара независимых общественных организаций стран – участниц Хельсинкского процесса по гуманитарным вопросам и создании на его основе постоянного органа контроля за соблюдением прав человека в СССР.
В целях локализации этой политической провокации в Москву не были допущены представители ряда зарубежных антисоветских формирований, проживающие на Западе отщепенцы из числа бывших советских граждан, члены польской «Солидарности», группы «Мир и права человека» (ГДР), а также инспираторы националистических и иных антиобщественных проявлений Айрикян (Армения), Чорновил, Горынь, Гель (Украина), Садунайте (Литва) и некоторые другие.
Принятые меры позволили в определенной степени сузить круг участников так называемого семинара, не допустить организационного объединения враждебно настроенных лиц с антисоциалистическими элементами в других соцстранах и сорвать попытку постоянно действующего центра в Советском Союзе. Не получив разрешения на использование государственных помещений для проведения «семинара», провокаторы разошлись по частным квартирам и образовали ряд секций: международного доверия и разоружения, социально-экономических прав человека, национальных проблем, свободы веры, свободы слова и независимости прессы, контактов между людьми, прав инвалидов, юридического обеспечения прав человека, общественной защиты прав личности, культуры и прав человека. Возглавляли их Тимофеев, Григорьянц, Богораз-Брухман, Ковалев, Гамсахурдиа, Огородников и другие, в прошлом судимые за антисоветскую деятельность.
В целом им удалось втянуть в провокационную акцию около 180 советских граждан (в том числе свыше 40 человек из 30 других городов страны). Большинство из них, как установлено, ранее принимали активное участие в противоправной деятельности, за что привлекались к уголовной ответственности, поддерживали и поддерживают контакты с зарубежными подрывными организациями. На частных квартирах, где собирались «секции», присутствовало более 30 аккредитованных в Москве иностранных корреспондентов, несколько дипломатов, а также приехавшие в качестве туристов представители Международной Хельсинкской федерации по правам человека, «правозащитных» организаций и групп США, Франции, Швеции, Финляндии, чехословацкой «Хартии-77».
Сборища на частных квартирах имели антисоветскую направленность. Так, например, Тимофеев (пресс-клуб «Гласность») в своем выступлении подчеркнул: «Семинар должен показать мировой общественности наличие в СССР большого числа людей, недовольных социалистическим строем, и то, что человек в советском обществе бесправен». Крочик (группа «Доверие») призывал к созданию в стране «свободных профсоюзов». Огородников («Бюллетень христианской общественности») утверждал, что «СССР – тоталитарное государство», высказался за необходимость борьбы за расширение роли церкви в политической и общественной жизни страны. Новодворская (группа «Демократия и гуманизм») заявила: «Необходима политическая ненасильственная борьба с правительством СССР. Основная цель нашего движения – постоянная оппозиция правительству. Требование многопартийной системы в стране». Мясников (бюллетень «Гласность») говорил, что «половина населения СССР проживает в нищете, в стране несколько миллионов безработных и существует рабский труд, 25 % населения не имеет жилья. В СССР якобы не соблюдается ни одного конституционного права».
Выступления ряда участников содержали призывы добиваться неограниченного права на выезд и въезд в страну, отказ от воинской службы, свободную передачу любой информации за рубеж. Обсуждались также вопросы противодействия органам советской власти, политике КПСС, создания механизма влияния на выработку внутри– и внешнеполитических решений правительства.
Участниками сборищ обсуждались и дальнейшие намерения, в частности превратить «семинар» в постоянно действующий орган по координации деятельности антиобщественных элементов, националистов, церковников и сектантов, просионистски настроенных лиц; образовать из числа редакторов неофициальных печатных изданий национальную секцию Международной федерации журналистов; организовать распространение независимого журнала «Референдум»; подготовить документы по работе каждой из секций и передать их за рубеж для использования в пропагандистских кампаниях против СССР.
Установлено, что посольства США, ФРГ, Нидерландов, Швеции и других стран в ходе подготовки и проведения сборища поддерживали постоянную связь и в определенной мере направляли деятельность организаторов и инспираторов. Более того, как стало известно из анонимных конфиденциальных источников, посольства капиталистических государств координировали эту свою деятельность между собой. Для этого были выделены специально сотрудники посольств. Например, в посольстве США такую роль выполнял второй секретарь Т. Грэм.
В целом провокационная акция осталась малозамеченной советскими гражданами. Однако не вызывает сомнения тот факт, что ее организаторы продолжат свою подстрекательскую деятельность.
Отделом пропаганды и международным отделом ЦК КПСС совместно с МИД и КГБ СССР предусматривается выработать дополнительные меры по разоблачению враждебного провокационного характера деятельности организаторов и участников указанной акции.
Л. Зайков
В. Чебриков
Э. Шеварднадзе
А. Яковлев
А. Добрынин
А. Лукьянов
Документ, как и предыдущий, датирован концом декабря 1987 года. Это письмо одного из участников семинара, члена группы «Дружба и диалог» Игоря Назарова, адресованное товарищу, эмигрировавшему незадолго до того[37]. Надеюсь, читатель обратит внимание на то, как в письме, среди прочего, очень точно описано изменение мировосприятия человека – от робости, неуверенности, до восторга осознанного освобождения.
Неделю назад кончился Московский междунар. семинар по гуманитарным проблемам. На мой взгляд, это (то есть факт, что семинар состоялся и прошел успешно) одно из самых значительных событий в России лет за 50–60. У вас, я думаю, будут подробные документальные материалы семинара, а я со своей стороны могу описать впечатления, полученные мной. Мне посчастливилось присутствовать на всех трех общесеминарских «сходах» (два пленарных заседания и одна дискуссия) и принять участие в работе двух из девяти работавших секций (обе «наши»: одна – Ю. Г., другая – Генина)[38]. Секрет такой моей «загруженности» прост – я занимался озвучиванием «больших помещений»: так как пленарные заседания вынужденно проводились на квартирах, приходилось в одной из комнат ставить микрофон, а в остальные тянуть динамики.
Итак, по порядку. Первое пленарное заседание и, соответственно, открытие семинара было запланировано 10.12 на 17.00 в одном из банкетных залов (Галина идея)[39] недалеко от к/т «Марс». Все организаторы и тех. группа должны были собраться у к/т «Марс» в 15.00. На это же время на всякий случай были приглашены и корры.
Подхожу я со своим рюкзаком, где у меня полный комплект аппаратуры, к к/т чуть раньше 15.00. Иду, а внутри слегка муторно, так как с ГБ я еще очно не встречался, к встрече готовлюсь, ну и, конечно, этого слегка боюсь. Подхожу и еще издали начинаю считать «Волги», «Москвичи» и «УАЗики». Насчитал не так уж и много: пять или шесть всего. Времени до встречи еще минут 10–15, но перед к/т, кроме гэбэшников (да и их человек пять), никого. Подождал у находящегося рядом гастронома минут 10. Приметил за это время одного из наших, он скрывался внутри магазина. Затем «наступил себе на горло» (все-таки страшновато было) и пошел к к/т прямо на гэбэшников. Прошел мимо них раз, посмотрел афишки, прошел второй… Никому я не нужен; да и наших никого. Вернулся к магазину, встал там за группой мужичков, по виду грузчики из магазина. Говорят между собой что-то о том, что вот-де евреи тут должны собираться, дескать, давай подождем, посмотрим… Видел я, как до этого подходил к ним милиционер. Он, видимо, их и проинформировал.
Пошел я еще раз вокруг к/т и догадался зайти в кассы. А там был Гена. Потом подошли еще двое, подождали еще минут 20 и пошли к банкетному залу, а там столпотворение: сплошные иностранные машины, корры, телевидение, участники и организаторы, гэбэшники – толпа человек 50. Зал, оказывается, срочно закрыла появившаяся накануне санэпидстанция.
Тимофеев и другие члены оргкомитета дают тут же на улице интервью телекомпаниям, параллельно все на видео снимает и ГБ (я эту камеру уже у них видел и на Арбате, и у Моссовета, когда кришнаитов разгоняли). Кутерьма, так как срочно выставляется дежурная группа предупреждать прибывающих к 17.00, что все состоится на частной квартире, одновременно все время боятся потерять друг друга из вида, чтобы не «загребли» под шумок кого-то. Ну и, наконец, оргкомитет уезжает первым давать пресс-конференцию. Я, конечно, со своим рюкзаком с ними.
В квартиру, хоть и большую, набилось человек, наверно, 100[40]. Корров – человек 30, а то и больше плюс телевидение. В 19.00, когда все собрались, Тимофеев открыл семинар. Народ в основном стоял, сесть было просто некуда. И когда Лев Мих. поздравил всех с началом и предложил минутой молчания почтить память тех, кто погиб, но своей смертью сделал то, что стало возможным провести семинар и говорить о правах человека, было общее удивительное чувство единения, скорби и восторга. Как бы прорыв в некий более высокий слой. Я вообще первый день на уровне слов почти ничего не воспринимал. Выражаясь словами Ртищева (который также присутствовал)[41], был в состоянии экстаза.
Затем Лев Мих. предоставил слово Богораз, затем выступал Ковалев, затем координаторы секций давали адреса своих «явок», затем говорил чрезвычайно симпатичный чех из «Хартии-77» Ян Урбан, один из немногих, кому удалось «прорваться» сквозь «гостеприимство» Союза. В общем, работа семинара началась. Домой все уехали нормально, если не считать того, что весь семинар за Тимофеевым ездил эскорт в машине без номеров, а координаторам секций (кого застали дома) было сделано предупреждение, что проведение семинара незаконно. Эти меры воздействия оказались эффективными лишь для координатора экологической секции из Ленинграда – Троня, а координатора секции национальных движений Айрикяна и др. человека (не помню точно имени) арестовали во Львове. Об оперативности работы корров в этот день красноречиво свидетельствует хотя бы следующий факт. Где-то часов в 20 стало известно, что по дороге на семинар арестовали А. Лащивер[42]. Об этом сказали им. И в этот же вечер в передаче для полуночников «Голос Америки» это уже передал.
Чувство эмоционального подъема, которое сопутствовало работе семинара, наиболее сильно было выражено именно в первый день. Я думаю, нигде еще в Союзе (разве что за исключением тюрем и лагерей) одновременно не собиралось столько народа, для которого иметь открытые глаза и сердца важнее всего и превыше страха. Я в первую ночь семинара от эмоционального перевозбуждения даже спал плохо.
Затем начались будни семинара. Сначала секция Гены: «Социализм и экономические права». Ощущение праздника не проходило. Присутствующим иностранцам синхронно переводила небом посланная нам переводчица – Метка[43]. Замечательная югославка, которая в Союзе на учебе (она, кстати, согласилась сейчас вести наш ‹…›). А когда начала работу секция Ю. Г. «Международное движение за доверие», во время начала работы которой Ю. Г. зачитал доклад из истории группы «Доверие», то все опять испытали ничем не повторимое чувство подъема и воодушевления.
Вместе с тем и работы было много: надо было компоновать доклады, подчищать свои выступления, а главное – готовить заключительные документы работы секций, являющиеся конгломератом всех высказываний и выступлений. (За время работы семинара выяснилось, что число соратников и сторонников гораздо больше, чем думалось до этого. Просто появились знакомые, которые теперь ими останутся надолго. Семинар позволил выглянуть за пределы «своего болота», узнать другие мнения и подходы к проблемам страны, проблемам прав человека. Было отрадно видеть и было для меня большой радостью познакомиться со многими очень чистыми, на мой взгляд, людьми: Ковалевым, Тимофеевым, Богораз, о. Якуниным и др.)
А 13.12, в воскресенье, была общая дискуссия. Опять банкетный зал закрыли, опять частная квартира и опять море народа – советского и иностранного. Народа, правда, побольше – человек 150. Мнения в дискуссии были высказаны самые разные (мы Вам материалы переправим), были и небольшие перепалки (типа диссиденты – отказники), но атмосфера воодушевления и подъема не пропадала. Как мне кажется, выступали и закамуфлированные сотрудники ГБ, на тему: а стоит ли крови погибших эта борьба за права человека? В частности, на дискуссии Киселев рассказал, как во время работы секции инвалидов, координатором которой он является, привезли автобус благополучных инвалидов, которые стыдили Киселева и Ко за низкую неблагодарность и пр., а потом этих инвалидов этим же автобусом развезли по домам.
В понедельник еще работали разные секции: в частности, секция Ю. Г. вырабатывала заключительный документ. А во вторник, в канун Хануки, заключительный аккорд – последнее пленарное заседание на кв. у Тимофеева. Народу, прямо скажем, поменьше – человек 60, но тем не менее под аплодисменты присутствующих после заключительных слов и интервью всех координаторов (кроме Григорьянца, который демонстративно ушел после пресс-конференции) Тимофеев закрыл семинар.
Конечно, все страшно устали. Но вместе с тем чувствовалось общее удовлетворение от совместно проведенной большой и удачной работы. Многие просто сдружились за это время. Некоторых полюбили. Думаю, одним из всеобщих любимцев стал Ян Урбан и еще Метка. У меня самые приятные впечатления также от Ковалева и Тимофеева. Думаю, наличие среди девяти координаторов Ю. Г. и Г. позволило поднять общий уровень духовности оргкомитета и семинара в целом.
С семинаром связаны и несколько пересечений дат. Здесь и Ханука, и восстание декабристов, и День защиты прав человека, и 39-я годовщина подписания «декларации». А в первый день, когда все стояли на крыльце закрытого банкетного зала, на небе было знамение: над заходящим солнцем (а день был морозно-ветреный) стоял красный столб. Оля Кустря[44] обратила на него внимание. Кстати, кришнаиты молодцы: поучаствовали, и активно, в работе семинара. А председатель Хельсинкской европейской ассоциации, выступая на дискуссии, сказал, что они приехали к нам учиться и считают семинар своим членом. Многие высказывали восхищение… Похоже, даже власти в нерешимости, что делать дальше.
Вот сумбурный и, наверно, не совсем информативный отчет о семинаре. Материалы сейчас в стадии обработки и оформления. Затем будут размножаться. Вас, конечно, не забудем».
Теперь надо вернуться немного назад и взглянуть вокруг.
Как всё начиналось… Несколько раз детально проговорив между собой идею семинара (тоже не дома беседовали, но гуляя во дворике соседнего детсада), мы с Ларисой Богораз пошли приглашать А. Д. Сахарова. На ул. Чкалова нас приняли радушно (тем более что Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна знали Лару давно и любили) и выслушали внимательно. Увы, идея вызвала далеко не однозначную реакцию А. Д.: в ту пору, поздним летом 1987 г. он был убежден, что «оттепель» – явление временное и весьма возможно скорое политическое похолодание. «Вы привлечете людей, молодежь… а потом всех их посадят… Вы готовы взять на себя ответственность за их судьбу?» (Не ручаюсь за точность фразы, но мысль была именно такова.)[45]
Мы свою ответственность понимали. Как можно увидеть хотя бы из предъявленных здесь документов, в 1987 году в стране существовало несколько правозащитных, диссидентских групп различного направления: и сторонники свободы эмиграции, и защитники религиозных свобод, и откровенно антикоммунистические оппозиционеры и др. Каждая группа сама по себе… Мы с Ларисой Иосифовной, а с нами и другие участники пресс-клуба «Гласность» (Сергей Ковалев, Юрий Хронопуло, о. Глеб Якунин и другие), конечно, очень хорошо понимали опасения А. Д. Сахарова. Но вместе с тем мы знали, что угроза репрессий не может повлиять на решимость большинства участников этих диссидентских групп, не может остановить их деятельность – это было проверено многочисленными задержаниями и арестами последних лет. Более того, участие в семинаре могло бы сделать эти группы более известными, придать им некоторую легитимность – если не юридическую (до этого еще было далеко), то, по крайней мере, в общественном мнении (и в стране, и за рубежом)…
Второго сентября 1987 года на заседании пресс-клуба «Гласность» (у меня на квартире) было принято решение о проведении семинара и всеми присутствующими (17 имен, Звиад Гамсахурдиа и Вячеслав Чорновил делегировали подписи по телефону) подписано соответствующее обращение к международным и национальным неправительственным организациям и правительствам стран – участниц Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе.
Так счастливо совпало, что в начале сентября в Москву на первую Международную книжную ярмарку (тоже важное событие того года, признак «потепления») приехали видные и влиятельные фигуры международного Хельсинкского движения, руководители американской правозащитной организации Helsinki Watch – издатель Боб Бернстайн и журналистка Джери Лейбер. Они горячо поддержали идею нашего семинара. Организационная (прежде всего информационная) поддержка и помощь, какую Helsinki Watch и Международная Хельсинкская федерация (швед Джеральд Наглер) оказали нашему семинару, просто неоценимы. Их возможности связаться с правозащитными организациями по всему миру были, конечно, несравнимы с нашими. Впоследствии же они сумели приехать в Москву в самые дни семинара и приняли в нем участие.
Однако не все так удачно складывалось. Ну хорошо, участвуют отчаянные диссиденты всех идеологических оттенков, некоторые западные правозащитники участвуют, но мы ведь знали, что в стране многие и многие готовы поддержать наши идеи – и прежде всего интеллигенция, деятели культуры, ученые. Многие известные люди! Эта никак не организованная, даже не выраженная публично, неявная оппозиция коммунистической власти проявляла себя в основном в кухонных застольных дискуссиях… но она же существовала!
Мы, диссиденты, открытые оппозиционеры, ведь и сами были в некотором смысле продуктом широкого интеллигентского свободомыслия. И если бы люди, чьи имена так много значат в общественном мнении, присоединились к нашему начинанию, отзвук семинара, его влияние на общество могли бы стать куда сильнее. Вот тогда действительно можно было бы говорить о политической оппозиции.
В ноябре, когда стало ясно, что семинар все в большей и большей степени превращается из мечты в реальность, я, по согласованию с другими членами подготовительного комитета, обратился с письмом к пятидесяти известным интеллигентам – каждому разослали или разнесли и положили в почтовый ящик по экземпляру. В письме был призыв к сотрудничеству. Там говорилось о несостоятельности обвинений диссидентов, инакомыслящих в «подрывной» и иной деструктивной деятельности, о неправомочности судов, по приговору которых людей за высказанное мнение закрывали на долгие годы в лагеря и тюрьмы… словом, много чего эмоционального и, на нынешний взгляд, наивного было наговорено в письме. «Что-то серьезно сместилось в системе нравственных ценностей российского общества. Смелость своевременно сказать правду перестала быть добродетелью и теперь третируется как преступление. Позорное молчание стало социальным достоинством…» – ну и т. д. К письму была приложена уже готовая к тому времени программа семинара. Кончалось же все следующим пассажем: «Это письмо – приглашение принять участие в семинаре. Уже само Ваше участие в его работе – очно, заочно ли – станет актом реабилитации права на независимое мнение».
Нет, никто из адресатов письма не пришел, никто даже не откликнулся. Один только милейший Булат Окуджава прислал короткий ответ, в котором просто и искренне сказал, что не верит никаким декларациям о переменах в стране (словно знал о нашем разговоре с А. Д.). Не верит, и все – что тут обсуждать? Все разговоры впустую… И я был благодарен Булату за этот единственный внятный ответ – и, слава богу, впоследствии имел возможность поблагодарить его очно[46].
Подытоживая тему, можно сказать, что наше приглашение на семинар было, по сути дела, призывом четко обозначить свою оппозицию коммунистическим властям – и никто из интеллигентского истеблишмента, никто из пятидесяти интеллигентов (на самом деле писем было даже больше ста) на этот призыв не откликнулся[47].
Думаю, дело не в том, что люди боялись репрессий (хотя, может, и боялись), а в том, что осенью 1987 года никто не верил в искренность деклараций и готовность властей предержащих к реформам. И в этом случае что толку дискутировать о желательности каких-то там перемен? Да еще и рискуя при этом… Ну а мы, рискнувшие, видимо, оставались в их сознании некими маргиналами, «отщепенцами».
Между тем семинар был, конечно, далеко не единственной заметной общественной инициативой 1987 года. Как раз в ту пору разворачивалось мощное движение советских «неформалов»: возникали многочисленные общественные клубы, кооперативы, иные начинания различной направленности и с различными целями. По-прежнему не претендуя на создание хоть сколько-нибудь широкой исторической картины, я все-таки хотел бы упомянуть о некоторых событиях и явлениях, смежных с нашей деятельностью. И попробую сделать это с помощью недавно опубликованного и показавшегося мне весьма интересным документа: «мемуарной беседы» двух видных деятелей движения «неформалов» Вячеслава Игрунова и Григория Пельмана. Вот отрывок из этой беседы:
‹…› Комсомольски-недозрелые ребята, собиравшиеся строить памятник реабилитированным жертвам сталинских репрессий, естественно, для диссидентов, для которых Сталин – лишь частное явление в системе, были чужеродными. И неизбежно должно было быть столкновение. Среди диссидентов, например, почти все, за исключением Ковалева, который вернулся из Твери в Москву, Богораз и Тимофеева, были очень радикальными людьми. В Горбачеве они видели витрину этой перестройки, за которой еще глубже укоренится политическое насилие, лагеря.
Все изменилось в следующем, 1988 году. И тот же скептически настроенный оппозиционный историк и философ Михаил Яковлевич Гефтер стал одним из учредителей вполне официально зарегистрированного дискуссионного (не ошибемся, называя его политическим и оппозиционным) клуба «Московская трибуна», где учредителями были также А. Д. Сахаров, Ю. Н. Афанасьев, Л. М. Баткин, Ю. Г. Буртин, Ю. Ф. Карякин, Л. В. Карпинский, А. М. Адамович, А. Б. Мигдал. Почему некоторые из этих замечательных людей и другие, в течение пары лет заполнявшие залы на заседаниях «Московской трибуны» и на других оппозиционных мероприятиях, почему они в декабре 1987 года, зная о нашем семинаре, имея приглашения, не пришли к нам, а теперь, спустя всего несколько месяцев, готовы были проявить такую активность? Да как раз потому, что увидели: год прошел, и отката к политике репрессий не произошло. Стало можно: среди прочего и наш семинар это показал. А в конце 1988 года так и вовсе предвыборная кампания, и многие из наших «пятидесяти» пошли в народные депутаты, то есть стали (хотя бы на время депутатства) профессиональными политиками.
Не хочу сказать, что наша деятельность 1987 года как-то сильно подтолкнула общественные процессы, происходившие в стране. Но мне кажется, что и журнал «Гласность», и пресс-клуб «Гласность», и Московский международный семинар по гуманитарным проблемам, и журнал независимых мнений «Референдум», первый номер которого вышел в день открытия семинара, – всю эту нашу деятельность можно назвать если и не наступлением, то активной «разведкой боем». И все увидели, что лидеры сильно прогнившей коммунистической системы вынуждены ослабить политику репрессий и многое теперь можно. Может, даже и те люди на Старой площади, кто подписывал документ, призывающий принять меры против нашего семинара, тоже увидели, что можно.
Тут, пожалуй, мне и следует закончить повесть о моем диссидентстве. Мы кое-что успели, и в этот раз нас не посадили. И хорошо. Наши товарищи, освобождения которых мы требовали, тоже были уже на свободе. В последующие два года я не столько занят был организационной деятельностью (постоянное занятие такого рода, признаюсь, мне в принципе не по душе), сколько представительствовал, выступая на различных мероприятиях – у нас в стране и за рубежом. Самиздатский журнал независимых мнений «Референдум», который я издавал, хоть и был поначалу весьма успешным начинанием (имею в виду, конечно, не коммерческий успех, а читательский интерес), к году 1989-му уже не выдерживал конкуренции с валом официально зарегистрированной прессы, позволяющей себе смелость любых степеней.
Некоторые из тех, кто в сентябре 1987 года подписал обращение пресс-клуба «Гласность» о семинаре, превращались из диссидентов в оппозиционных политиков высокого уровня: Звиад Гамсахурдиа, Вячеслав Чорновил, Сергей Ковалев… В новых условиях не весьма замеченным произошло по моей инициативе в 1989 году преобразование пресс-клуба «Гласность» в возрождаемую Московскую Хельсинкскую группу. В выпущенной по этому поводу декларации было сказано: «Воссоздаваемая на основе пресс-клуба «Гласность» Московская Хельсинкская группа подчеркивает свою преемственность с организацией, имя которой принимает».
Событие это, чрезвычайно важное своими последствиями (возобновила работу старейшая и наиболее эффективная правозащитная организация), почему-то плохо отразилось в документах и мемуарах. Может, потому что люди, которым предстояло сыграть важную роль в ее дальнейшей деятельности (Ю. Орлов, К. Любарский, Л. Алексеева), к тому времени все еще жили в эмиграции и в Москву приехать не могли, а из тех, кто присутствовал, многих уже нет в живых (Л. Богораз, А. Нейфах, Л. Терновский), недавно ушел из жизни и хозяин квартиры, где мы часто собирались в те годы и где состоялось это событие, скромнейший, замечательный Александр Павлович Лавут.
Единственным, кто откликнулся на мою просьбу припомнить, как это происходило, оказался тогда же ставший членом группы известный адвокат Генри Резник: «Что помню: вошел в воссозданную МХГ с самого начала по Вашему приглашению; учредительное собрание состоялось в квартире Лавута на Самотеке, избрали трех сопредседателей: Вас, Ковалева и Богораз. Начали мы резво, в частности, провели серию весьма толковых семинаров и конференций по соблюдению прав человека, я на них делал доклады, материалы публиковались довольно приличным тиражом. Откуда деньги и тогда не знал. Мне кажется, до прихода Алексеевой их либо вообще не было, либо крайне мало. Я не помню, были ли у нас какие-то сотрудники на зарплате. Вот, пожалуй, и все, что сохранилось в памяти»[50].
Денег, конечно, не было. И сотрудников на зарплате не было. Просветительские правозащитные семинары организовывала Лариса Иосифовна. Она находила возможности и для публикации материалов. Вообще надо сказать, что правильно организовать работу некоммерческой неправительственной организации, особенно правозащитной (то есть заведомо обращенной против властей предержащих), – дело чрезвычайно сложное, требующее специальных способностей и навыков, каких ни у Ларисы Иосифовны, ни у меня не оказалось[51]. И поэтому мы настойчиво уговаривали и уговорили согласиться Кронида Любарского, вернувшегося из эмиграции (в данном случае, может, правильнее сказать: из европейской ссылки), и группа избрала его председателем… В 1996 году после трагической гибели Кронида группу возглавила также вернувшаяся к тому времени Л. И. Алексеева – истинный профессионал правозащитной работы… Впрочем, в самом начале 90-х я от этой деятельности отошел, целиком отдавшись двум своим основным профессиям – литературе и экономической науке.
Вот, пожалуй, и вся повесть об оппозиции 1987 года и о моем диссидентстве.
Давно хотел я отважиться и в один прием, в одном тексте, простодушно опираясь лишь на здравый смысл и общедоступные данные, поискать сегодняшние ответы разом на все бессмертные, хоть и проклятые русские вопросы. Помните: кто виноват? что делать? кому выгодно? куда ж нам плыть? Ну и, конечно: «Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа»… Долго робел я приняться за эту работу, все не мог найти, за какую петельку, за какое из современных событий потянуть, чтобы клубок (а это, понятно, именно тугой клубок вопросов и проблем) начал разматываться. И тут попались мне на глаза недавно опубликованные цифры роста валового внутреннего продукта России за прошлый год. И вот оно! Волшебным образом за скупыми и, казалось бы, скучными цифрами раскрылись широкие дали, и сразу стало ясно, куда это, закусив удила, несется бешеная российская тройка – да так целенаправленно и с такой скоростью, что, опасливо косясь, постораниваются и дают ей дорогу (т. е. не мешают) другие, разумные народы и государства.
Ну а уж если очевидны направление и пункт прибытия, то понять, кто направляет движение (т. е. кто виноват и кому выгодно), что делать и кому куда плыть, право, оказывается не так уж и сложно: одно цепляется за другое, другое за третье и картина обретает цельность и завершенность. В общем, слово за слово, и складывается песня. Или поэма. Экономическая. Сами убедитесь. А в конце, может быть, даже и запоете.
Итак, сообщается: прошлогодний прирост внутреннего валового продукта (попросту сказать, рост экономики) у нас в стране 1,3 %[53]. Разнообразной продукции произвели на 1,7 триллиона долларов. Много это или мало? Сравним. За прошлый год американская экономика произвела продукции на 21,5 триллиона долларов. А дальше простая арифметика: 21,5 делим на 1,7, получаем 12,6. То есть
Это соотношение вам знакомо? Вы когда в последний раз его видели, когда размышляли над ним? Знаю, скажут, нельзя так сравнивать: там населения треть миллиарда… и вообще так исторически сложилось… Ладно, сложилось некогда. Но почему же ничего не меняется со временем, а только всё ухудшается? Кто виноват? Посмотрите на карту: ровнем-гладнем разметнулась наша Россия на полсвета, на одиннадцать часовых поясов. И земли у нас, набитой разнообразными богатствами, почти столько, сколько у Америки и Китая вместе взятых. Почему же унизительное соотношение один к двенадцати и ждать улучшения не приходится – сравнивай не сравнивай?
Да ладно Америка, в Германии, побежденной и основательно разрушенной 75 лет назад (и населения, и природных богатств на-а-амного меньше российского) – и там
Нет, погодите, эти цифры, эти пропорции еще, оказывается, не самое горькое… Все чаще и чаще в связи с мировыми вопросами развития экономики мелькают два слова: человеческий капитал. Уровень здравоохранения и состояние здоровья населения, образование, характер и распространение научных, технических, производственных знаний и навыков, социальная и культурная политика – все это национальное богатство имеет свою экономическую оценку. В нашу кибер-эпоху (и тем более в будущем) чем выше доля человеческого капитала в совокупном богатстве страны, тем больше возможностей развития. Можно сказать, будущее не за теми, кто тупо сосет и сосет из-под земли нефть и газ, а за теми, кто разрабатывает и внедряет альтернативные виды энергии и энергоносителей – и так во всех сферах экономики…
Так вот, по недавним оценкам Всемирного банка, человеческий капитал России приближается к половине (46 %) совокупного богатства страны (остальное – природные ресурсы, произведенное богатство, иностранный капитал). Возможно, еще лет 50 такая пропорция считалась бы приемлемой. Но сегодня, в третьем десятилетии ХХI века, при лавинообразном развитии наукоемких и высокотехнологичных производств такая доля катастрофически мала: в развитых странах сейчас 70 % и больше (в США еще в начале столетия было 77 %). Средний же показатель человеческого капитала на душу населения в развитых странах
А если без иронии, то это отставание пострашнее упомянутых ранее соотношений, от него веет безысходностью: речь-то ведь не о цифрах, а о людях, о качестве жизни, об уже ближайшем будущем великого народа.
(Пока я писал предыдущий абзац, в новостной ленте (26.02.2020) появилась свежая информация: из 116,8 тысячи проверенных детских поликлиник в 30,5 % отсутствует водопровод, в 52,1 % – горячее водоснабжение, в 41,1 % – центральное отопление, а в 35 % – канализация. С этих цифр можно начинать исчисление человеческого капитала России.)
А вы говорите, не сравнивай. Обязательно сравнивать. И задаваться вопросами: если Россия – великая страна, то в чем же наше величие? Только в размерах территории? Скажу сразу, что оставляю в стороне разговор о некоей особой, искони присущей русскому народу духовности, о всеобщем интересе к поиску Истины, оттесняющему далеко на задний план первичные, материальные, эгоистические импульсы человека. Такие люди, может, и есть (наверняка есть, и не только в России), но, исколесив страну вдоль и поперек, я их не встречал ни в селах, ни в больших, ни в малых городах. А потому в своей поэме («о чем вижу, о том пою») простодушно исхожу из того, что Россия хоть и своеобычная, но все же европейская страна и ее духовные и культурные ценности вполне укладываются в рамки общеевропейской иудео-христианской цивилизации.
Много-много лет подряд, едва ли не всю первую половину своей долгой жизни, я читал и слышал лозунг «Догнать и перегнать Америку!». Теперь что-то замолчали. Впрочем, говорят, уже догнали и даже перегнали – в гонке вооружений. Почему же такое отставание в здравоохранении, образовании, социальном и культурном обустройстве, в экономике? Кто виноват? Кому выгодно? Что делать? Куда несемся и куда прибудем в конце концов?
Ладно, видимо, уже праправнуки будут догонять и перегонять. Но почему же сегодня предприятие «Великая Россия» (а еще Ленин говорил, что экономика государства похожа на единый большой завод) не может наращивать объемы производства – ну хотя бы по 5–6 % в год – так, чтобы и народ жил… ну, если не как американцы, то хотя бы как те народы, что к западу от наших границ? Всего только жалкие 1,3 % роста – по сути, застой, стагнация – почему? Некоторые наблюдатели вообще сомневаются в реальности даже этих официальных цифр, полагают, что они лишь скрывают рецессию.
Да все знают, что и почему. Денег нет, чтобы вкладывать в развитие. И взять негде: у кого есть, не дают. Вон посмотрите на коммунистический Китай: чудо роста его экономики в последние десятилетия целиком и полностью в прямых иностранных инвестициях. Страна с ее необъятным внутренним рынком и дешевой рабочей силой открылась для прямых иностранных инвестиций в начале восьмидесятых. Инвестиции эти, правда, были в основном «этнически близкие» – из Гонконга, Макао, Тайваня, но важно, что пришли со стороны «мирового капитала», были частью мировых инвестиционных потоков.
Вот мы и произнесли три самых главных слова нашей поэмы. Может быть, сегодня самых важных для понимания будущего России: мировые инвестиционные потоки. Почему-то они плохо затекают к нам: пришедшие в прошлом году 33 миллиарда долларов прямых иностранных инвестиций (ПИИ) хоть и вдвое больше, чем в позапрошлом (ура!), но это такие пустяки по сравнению с нуждами российской экономики. Почему же так мало (в Китае, кстати, 140 миллиардов в прошлом году)?
О, мы приближаемся, приближаемся к тому, чтобы дать этому генеральное объяснение… Пока же несколько объяснений частных. Просто перечислим неблагоприятности инвестиционного климата России.
Загибайте пальцы. Несовершенство законодательной базы, неэффективная защита собственности, неадекватная регуляторная нагрузка на бизнес со стороны государства, отсутствие независимого суда, организованная преступность и коррупция, ненадежная и коррумпированная полиция, нестабильность курса рубля, инфляция, большой отток капитала из экономики (около 319 млрд долларов за последние четыре года… помните радость по поводу 33 млрд ПИИ в прошлом году?) и, наконец (может, с этого начинать следовало), непредсказуемость внутри– и внешнеполитических решений и, соответственно, вероятность новых санкций со стороны западных партнеров.
В этой своей поэме здравого смысла я ведь ничего не говорю такого, что не было бы очень хорошо известно если не вообще всем у нас в стране, то уж наверняка каждому правительственному чиновнику. Они все всё знают и иногда даже правильные слова вслух произносят. И произносят, и произносят, и произносят. «Сначала они (слова о необходимости улучшить инвестиционный климат. –
Стоп! В чьи уши крик отчаяния? Да и крик ли? Может, это им самим, господам Набиуллиной, Кудрину, Грефу и другим квазилибералам в правящих структурах, кажется, что они громко и внятно говорят или вот даже в крик пускаются. А со стороны – нет, так не слышится. Со стороны слышится в лучшем случае жалобный скулеж из той приворотной будки, где они и обитают.
Да и поздно теперь кричать. Что-то не помнится, чтобы эти голоса были слышны в феврале-марте 2014 года, когда определялась политика в отношении Украины, когда произошла аннексия Крыма и вторжение в Донбасс. А разве уже тогда, при грубом, демонстративном нарушении норм международного правопорядка, не было всем очевидно, что Россию ждет финансовая изоляция? Какой там инвестиционный климат, какие ПИИ! Тогда кто-нибудь из наших «сислибов» протестовал? Обратился к обществу, к народу, разъясняя последствия? Отказался участвовать и оставил свою должность в знак протеста? Да ничуть не бывало. И чего ж теперь скулить: «крымнаш» хотели? Пожалуйста, имеете, со всем приданым…
Впрочем, кто их знает, кто и что там значит во власти. Может, они и скулят-то понарошку, для видимости, а на самом деле всё их устраивает. Да шут с ними совсем. Обидно, конечно, когда-то за приличных людей держали… Но все же, конечно, не эти персонажи следует называть в первую очередь, размышляя о том, «кто виноват?». Да и не от времени антиукраинского беспредела 2014 года следует отсчитывать нарастание российских проблем.
Сама антиукраинская политика, сама агрессия были лишь следствием и продолжением антизападного политического курса, ранее взятого российским руководством… Когда? В какой момент был взят этот курс? Курс откуда и куда?
Двадцать лет назад у меня, как и у многих, сохранялись еще иллюзии, возникшие в 90-х, и я не разделял взглядов некоторых моих друзей, которые при «воцарении гэбэшника» Путина сразу предрекли стране тяжелые времена. О, иллюзии – страшная сила! В те поры и взрывы домов в Москве, Буйнакске, Волгодонске, и мешки с «рязанским сахаром», оказавшимся гексогеном, и картинная, явно на публику истерика с «Мочить в сортире!» – все это вызвало справедливую тревогу у многих здравомыслящих… Но у меня все равно сохранялись иллюзии. И когда мне предложили войти в общественную «комиссию Ковалева», предпринявшую попытку расследовать причастность «органов» к организации взрывов, я отказался. А иллюзии у меня сохранялись, должно быть, потому, что «литератор любит ушами»: первые речи нового президента были исполнены здравых либеральных идей и заявлений о верности демократическим принципам.
Отчасти меня оправдывает и то, что иллюзии, видимо, сохранялись не только у меня, а и у людей куда более прагматичных. Я был членом ученого совета РГГУ, когда президентом университета (или ректором? не помню) избрали Леонида Невзлина, одного из совладельцев ЮКОСа. Как я понимаю, не столько ученого, сколько финансиста и политика. Я слушал его и выступавшего у нас Ходорковского, вникал в их планы, и мне казалось, эти ребята энергичны, разумны, уверены в своих силах и возможностях и теперь им и таким, как они, мыслящим предпринимателям, удастся преодолеть вековое отставание России и превратить ее в современную великую европейскую державу.
Иллюзии рухнули в 2003 году. Ходорковского посадили. Невзлин благоразумно эмигрировал. ЮКОС разгромили и разграбили. И всё, никто из бизнесменов больше не выступал с идеями преобразования страны… И если еще не очень было понятно, куда от этой точки двинется Россия, то стало вполне ясно, куда ей пойти не дадут.
Сам жанр поэмы здравого смысла предполагает, что говорить будем о том, что давно всем хорошо известно (или, по крайней мере, что легко всем доступно). А потому я, пожалуй, немного помолчу, но предоставлю слово коллеге Валерию Панюшкину, который в своей давней и всем хорошо известной книге «Узник тишины» очень точно увидел, почему разгромили ЮКОС, в какую сторону не дали пойти России:
«Усилия акционеров ЮКОСа в начале 2003 года можно сложить в некоторую общую картину: они атакуют коррупцию, они выводят крупнейшую нефтяную компанию из-под контроля государства, они финансируют оппозицию, они воспитывают новое поколение свободных граждан, они развивают гуманитарную науку – у них, кажется, есть какой-то бизнес-план для России. Еще немного, и Россия выйдет из-под личного контроля президента Путина, станет совсем западной страной. В некотором смысле это действительно заговор, направленный на смену общественного строя. И глупо же думать, что Кремль не замечал такого заговора».
Заговора, конечно, никакого не было. Все было всем очевидно от первых шагов до последних. А все остальное верно, так оно и было.
Я не знаю, был ли президент Путин с самого начала ставленником неких антизападных, антилиберальных сил или, «процарствовав» три года, наглотавшись отравы абсолютной власти, наслушавшись друзей и соратников, ошалевших, поди, от открывшейся перед ними перспективы безудержного обогащения, понял, что, если страна пойдет «на Запад», он сильно долго в кремлевском кабинете не просидит… Я не знаю, как это было, и спекулировать на эту тему не хочу. Да это в конце концов сегодня и неважно.
Куда же направили Россию, не пустив «на Запад»? Куда погнали нашу «б
Привычно погуглим. Можно, конечно, спросить, воз-рождение – это рождение заново чего-то бывшего прежде? Чего именно и когда бывшего? В какие времена и в каком смысле Россия была так воспарённо духовна, что теперь это воз-рождать будем? Когда? При Василии Третьем? или при Иване Четвертом? или во времена поэмы «Кому на Руси жить хорошо»?
Я простодушно попытался задать этот и другие подобные вопросы в интернете, но нигде никакого внятного ответа предложено мне не было, зато выскочила статья некоего ловкого философа «Путин и нравственное возрождение России». Не стану афишировать фамилию, но оказалось, что я хорошо помню этого парня (теперь уж он мужик, может, даже и старик). Сначала помню его чуть ли не диссидентом в начале «перестройки» в поношенных шароварах на квартире Сергея Григорьянца при начале журнала «Гласность», потом почему-то в колонне демонстрантов-коммунистов (тогда реальна была победа Зюганова на президентских выборах), потом успешным бизнесменом, ловко толкнувшим, кажется, металлолом из Москвы в Ригу… и вот теперь вижу его продавцом пропутинской духовности. Ловкач, всюду успел! Я было заглянул в текст, сразу наткнулся на слова «русский суперэтнос», понял, что мошенник впаривает кремлевским покупателям тухлый товар, и читать не стал. Впрочем, этот «философ» там, кажется, крупный авторитет в вопросах духовности…
Итак, встаем с колен. Гуглим. Поскольку комментировать то, что прочитаете дальше, нет никакой охоты, просто даю куски из разных источников (без ссылок, все-таки у меня свободная поэма, не сухая статья: если угодно, переместите заинтересовавший текст в любой поисковик, и вам откроется источник).
«Россия в вопросе неравенства продвинулась дальше всех, следует из данных ООН. Доходы богатейших россиян в среднем растут в шесть раз быстрее, чем в среднем по стране».
«Доля доходов 10 % самых богатых граждан в общем национальном доходе в странах Европы не выше 30 %. В России – 45 %».
«Для развитых стран усредненные величины имеют значение, так как средний класс там составляет 60–65 %, а в некоторых странах, скажем в той же Скандинавии, и больше. Но невозможно серьезно рассматривать их в России, где 3 % владеют почти всеми наличными сбережениями и финансовыми активами страны».
(Последняя мысль, кажется, не вполне точна: в России весьма обширный средний класс… но он с трудом поддается изучению и учету, поскольку его благосостояние почти целиком опирается на доходы от коррупции и теневой экономической деятельности. Приходилось ли вам бывать в роскошных особняках бывших инспекторов ГИБДД, пожарной инспекции или, скажем, директора какой-нибудь мелкой мебельной фабрички? Мне приходилось.)
Ну вот как-то так. Пожалуй, я тоже мог бы назвать эту свою поэму «Путин и возрождение духовности в России». С подзаголовком «Как трудно вставать с колен».
Что же еще погуглить напоследок? Пожалуй, послушаем научного руководителя Института экономики РАН Руслана Гринберга:
«Беда в том, что он (тот радостный прирост ВВП, с которого мы начали нашу поэму) не ведет к росту человеческого капитала, то есть состояния здоровья и уровня образования населения. Прирост богатства либо разворовывается, либо расходуется на деструктивные цели (вооружения, внешнеполитические авантюры и т. д.). То есть даже прекрасное руководство экономикой и быстрый ее рост пойдут лишь во вред и россиянам, и остальному человечеству. Очевидно, что это системный кризис государства: улучшение может прийти откуда угодно, но не с его стороны».
На что же они рассчитывают, этот человек в Кремле, эти люди вокруг него? На какую-нибудь успешную войнушку? Но никто же с ними всерьез воевать не будет: Америке это совершенно не нужно, и, как видим, она, когда возможно, старается уйти от прямых военных столкновений, а Китай… ой, про Китай мы, конечно, ничего толком предвидеть не можем, но не дай-то бог… Но так или иначе, сами кремлевские, пожалуй, ничего серьезного начать не отважатся: одно дело мультипликационные понты и внутрисемейные разборки с Украиной и другое – рискнуть собственной жизнью – ради чего? И тут картинная бравада, мол, мы – в рай, а противник – в ад, к делу не идет. Но тогда что же дальше? Захлебнутся в собственном вооружении, как это в общем-то произошло и с коммунистическим режимом?
Каюсь, поэму заканчиваю, а ни на один проклятый вопрос толком, кажется, так и не ответил… Да и есть ли ответы: не потому ли эти вопросы «проклятые» и вечные, что ответа нет в принципе? А может, вы и без меня знаете – и кто виноват, и кому выгодно, и что делать. Или ступайте погуглите сами: увлекательное занятие.
Написать еще много чего можно было бы, но, пожалуй, хватит: у меня ведь поэма, не роман.
«Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа…» Я уж упоминал, что немолод. Большая часть моей жизни прошла в коммунистической России. Понимание происходящего в стране, преодоление пропаганды было делом непростым и долгим, но в конце концов я, как и многие другие, понял (не сам, люди помогли, Солженицын в первую голову, диссиденты с Сахаровым): три четверти столетия, взнуздывая народ идеологической ложью, убивая несогласных, бандиты, захватившие страну, гонят ее, гонят и в конце концов к началу восьмидесятых годов пригнали…
Прошло немного времени и новые власти, приняв страну в этом
Текст «Поэмы здравого смысла» написан и размещен в моем блоге до того, как начала разворачиваться в мире и накрывать нашу страну пандемия. Ущерб от этой современной чумы огромен для всей мировой экономики, для всего человечества. Но сравнение того, как справляются с бедой развитые страны и Россия, увы, не в пользу нашего Отечества. По экспертным прогнозам, достигнуть уровня, предшествовавшего пандемии, Россия сможет не раньше конца 2022 года. Каков же этот «предшествующий уровень», мы хорошо помним, об этом мы и говорили только что.
Впрочем, если и дальше оглянуться назад во времени, и еще дальше, дальше… то увидим, что и вся эта книга – рассказ о том, как страна прошла долгий исторический путь «из ниоткуда в никуда». Единственное, что здесь, несомненно, положительно, так это дорого доставшееся понимание сего печального факта. Впрочем, это уже немало, если книга будет прочитана теми, кто захочет решительно воспротивиться уже наметившейся, кажется, тенденции повторить наше печальное путешествие во времени.
Редактор
Художественный редактор
Верстка
Корректор
Издательство «Время»
В начале 60-х меня, тогда уже офицера запаса (после института), призвали в армию. Поскольку я жил и работал на Дальнем Востоке, там и служить должен был. Отец в то время слег с первым инфарктом, я нужен был ему поблизости, и он написал письмо Чуйкову, тогда заместителю министра обороны. Напомнив о той военной поры встрече, он просил определить меня служить куда-то поближе к Москве. Чуйков распорядился, и я проходил службу в Рязани.
Уже написав этот абзац, я, страхуясь от ошибок памяти, набрал в поисковике: картина «Послание Пушкина в Сибирь» и с изумлением прочитал: вот прямо сейчас за 350 000 рублей продается авторский список с картины (оригинал в Центральном музее А. С. Пушкина в Санкт-Петербурге). И далее некоторая атрибуция: «Своей картиной Вера Александровна Дрезнина спасла своего мужа, известного (в узких кругах) физика, из заключения в сталинской “шарашке”… Представленная картина прибыла из области и мест заключения ее мужа и вполне может быть авторским повтором – для начальника лагеря или прокурора, так как картина была ну очень популярна в 1951 году (открытки, журнал “Огонек”, школьные учебники и т. д.)». Оставим на совести галерейщиков предположение, что картиной можно было выкупить зэка из заключения. Но так или иначе, память меня не обманула: проблема была, и мой отец, видимо, принимал какое-то участие в спасении мужа художницы. Но мало того. Мой сын Антон Козлов, еще в семидесятых годах уехавший с матерью в США, прочитав мою рукопись, поделился этой историей со своим нью-йоркским другом Сергеем Дрезниным, успешным композитором, сыном художницы Веры Дрезниной. И оказалось, что Дрезнины – дальние родственники Иониных… Что ж, тогда обращение Веры за помощью к Михаилу, «который многое может», тем более вероятно и резонно.
Специальная благодарность моей дочери Софье Тимофеевой, специалисту-профессионалу в генеалогии, много помогавшей мне в этих изысканиях.
https://pruzhany.net/2034-75-let-s-dnya-rasstrela-filippa-medvedya.html
Спасибо коллеге Ивану Баранцеву, который по старой фотографии точно определил марку автомобиля, да и вообще был мне доброжелательным консультантом по некоторым другим автомобильным вопросам.
Цитирую по заметке Анатолия Стреляного в Фейсбуке от 25 мая 2020 года.
Нашим соседом, которого мы звали дядей Володей, был ученый, философ Владимир Вениаминович Бибихин (царствие ему небесное!).
Повесть датируется маем-июнем 1987 года. Авторского текста в ней изначально было, пожалуй, меньше, чем реальных документов, доступ к которым я тогда неожиданно получил (о чем рассказано в конце повествования). Впервые в России повесть была опубликована в 1990 году и с тех пор выдержала несколько изданий. Для публикации здесь в книге-исповеди повесть несколько переработана: некоторые документы сокращены, или даются в изложении, или вообще лишь упомянуты. Прибавилось авторских комментариев и воспоминаний. Читателям, которые хотят взять в руки именно уголовное дело в его первозданном виде, советую обратиться к предыдущим изданиям повести (или к тексту у меня на сайте: http://levtimofeev.ru/dokumentalnaya-povest).
Сын матушки Аниты – Юлиан Эдельштейн, преподаватель иврита, в это время отбывал трехлетний срок заключения в лагере под Улан-Удэ. В настоящее время (декабрь 2020-го) Ю. Эдельштейн – министр здравоохранения Израиля.
«Русская мысль» от 9 января 1987 г.
Р. Медведев. Поиски автора // Московские новости. 2001. № 16. 17–23 апр.
Брожение умов происходило повсеместно. Мои друзья в редакции журнала «Молодой коммунист», где я работал в 70-е годы, Владимир Глотов и Игорь Клямкин вошли было в создаваемую известным журналистом Леном Карпинским «подпольную» группу «Солярис». Затевали даже какое-то неподцензурное издание – все это с неким еврокоммунистическим уклоном, держа в уме социализм с человеческим лицом. Но, насколько я знаю и помню, дело быстро закончилось одноразовыми беседами на Лубянке и наказанием по партийной линии. Впрочем, Глотова и Клямкина из редакции уволили, и они некоторое время ходили без работы. А Карпинского, кажется, вообще исключили из партии… Я хоть и знал об этой затее, но не был в нее вовлечен: во-первых, меня не очень-то и приглашали, а потом, честно говоря, идеи еврокоммунизма мне никогда не казались серьезной альтернативой коммунистической идеологии советского разлива.
Уверен, такой барьер существовал до поры и в сознании каждого из членов Политбюро (тоже ведь советские люди). И слова, с помощью которых они начали осознавать тупик, в какой загнала страну коммунистическая идеология, и преодолевать «барьер молчания», эти слова они почерпнули у тех же диссидентов, Сахарова, Солженицына, у наблюдателей из-за границы. Вот признание Э. Шеварднадзе: «В начале 80-х годов я пришел к выводу, что в этой системе прогнило все. Я тогда же говорил об этом Горбачеву, он потом публично вспомнил об этой беседе: “Прогнило все, все надо менять”» (Л. Тимофеев «Зачем приходил Горбачев. О теневых влияниях в большой политике» М.: ПИК, 1992. с. 37.) Слов «система прогнила» нет и не может быть в лексиконе коммунистической идеологии – речь-то идет именно о коммунистической системе. Эти слова пришли из «протестной реальности», от диссидентов. Тогда и заговорили о «перестройке и гласности». А дальше уж само покатилось…
В начале 1976 года у советских диссидентов Юрия Орлова, Андрея Амальрика, Валентина Турчина, Анатолия (Натана) Щаранского возникла идея создать группы для сбора информации о нарушении прав человека в различных странах (прежде всего в СССР) и информирования правительств стран – участниц Хельсинкских соглашений по безопасности и сотрудничеству в Европе. Тогда же была создана Московская Хельсинкская группа. В конце 70-х участники МХГ подверглись жестоким репрессиям: одни были брошены в тюрьмы и лагеря, другие вынуждены были эмигрировать.
Журнал «Знамя» № 9 за 2001 г.
Из письма Н. Д. Солженицыной от 02.02.2020: «Живо помню, как ликовал Александр Исаевич, когда вышла Ваша «Технология», Лев Михайлович».
Журнал «Посев» № IV, 1985, с. 2–3.
Сложность путей, по каким доходила до Запада информация о положении в лагерях, иногда все-таки сказывалась и на ее точности. В приведенной заметке неточностей три: 1) в ПКТ (помещение камерного типа) я, сколько помнится, был посажен не за протест против перевода А. Смирнова в тюрьму, а после протестов, связанных со смертью зэка М. Фурасова (оставленного без медпомощи); 2) посадили в ПКТ не на полгода, а на четыре месяца; ну и 3) никакие мои тексты никогда не были опубликованы в «Молодой гвардии» – я работал некоторое время в штате редакции журнала ЦК ВЛКСМ «Молодой коммунист», там и печатался.
О режиме в лагере: о карцере (ШИЗО), о внутрилагерной тюрьме (ПКТ), о болезнях и смертях в лагере см. документальную повесть «Я – особо опасный преступник» и мою пьесу «ШИЗО для трех актеров» (http://levtimofeev.ru/shizo-dlya-trekh-akterov).
Steve Goldstein. «Released Soviet Urges Freedom for All Dissidents» Philadelphia Inquirer. February 16, 1987
Alex Goldfarb “Tasting Glasnost” The New York Times Magazine. 6 Dec. 1987
В. Козловский. Возвращение в Москву. «Новое русское слово» 17 декабря 1987 года.
Об одном из таких собраний (впрочем, не весьма многолюдном) вспоминает в письме ко мне живущий ныне в Литве поэт и драматург Георгий Ефремов: «Насколько помню, меня к Вам домой позвал Саня Даниэль. Вы проводили какую-то правозащитную (?) или политологическую встречу. Было это, если не ошибаюсь, в 1988-м. Я тогда впервые попал к Вам в дом, в Теплый Стан. Компания там собралась большая – человек 25. Помню Лёню Вуля, Глеба Павловского etc. Поскольку я к тому сроку уже года три занимался “вольной” печатью, у Вас были ко мне вопросы. Так мы и стали дружить». Судя по названным именам, дело все-таки происходило в 1987 году.
Спасибо моей доброй приятельнице тех лет Татьяне Братковой, которая организовала мое вступление в этот комитет после того, как я лишился какого бы то ни было штатного места. В моем уголовном деле я так и обозначался: такой-то, такой-то, член комитета литераторов и т. д. И теперь (пусть хоть и с многолетним опозданием) я должен извиниться перед коллегами по Комитету за то, что обрек их на тревоги и хлопоты, связанные с моим арестом, и для всех малоприятную процедуру исключения.
«Вести из СССР» № 13 за 1987; от 15.07.1987, с. 3
«Вести из СССР» № 13 за 1987; от 15.07.1987, с. 4
Информационный бюллетень «Гласность», № 1. Москва, июнь 1987 г., c. 1
Эти сообщения были цитированы… в советской газете, тоже своеобразно откликнувшейся на нашу инициативу: «Крикуны с обочины. Бюллетень “Гласность”, его редактор и Ко». «Вечерняя Москва» от 07.08.1987
Из письма в ЦК КПСС первого заместителя председателя Государственного комитета СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли Д. Ф. Мамлеева от 16 июля 1987 года. Бремен ФРГ, Archiv FSO В.А. Ф.47; 0,5 п. м.; 1980-е – 1995. «Папка Дмитриева В. А.»
Вот только несколько названий из двух десятков изданий, принявших участие в 1-й встрече редакторов и представителей независимых изданий 24–25 сентября 1987 года в Ленинграде: «День за днем», «Обводный канал», «Меркурий», «Митин журнал», «Часы», «Третья модернизация»… Особое место среди независимых изданий, конечно, занимала «Экспресс-хроника» Александра Подрабинека. Во многих отношениях она не уступала, а в чем-то и превосходила «Гласность». Но «Гласность» вышла чуть раньше и на первых порах привлекла к себе больше внимания.
Philadelphia Inquirer November 08, 1987. Должен, однако, снять некоторое недоразумение, связанное с упоминанием в этой корреспонденции моей фамилии. Если меня и задерживали в начале ноября 1987 года (что не исключено), то вряд ли в связи с изданием «Гласности». Я очень хорошо помню, что 8 октября 1987 года приехал к Григорьянцу поздравить его с днем ангела (память Сергея Радонежского) и сообщил, что начинаю подготовку издания журнала «Референдум», а потому, понятно, совершенно отхожу от «Гласности». Впрочем, это была чисто формальная точка: в делах журнала я уже не принимал никакого участия.
О существовании и этого документа, и того, что идет за ним следом, мне давно говорил С. А. Ковалев: он держал эти «докладные записки» в руках, когда в 1992 году готовился к процессу против КПСС в Конституционном суде. К сожалению, оригиналы этих документов оказались для меня недоступны. Здесь я воспользовался факсимильными копиями из архива В. Буковского, размещенными в интернете (http://www.bukovsky-archives.net/pdfs/dis80/kgb87-4.pdf). Качество и сохранность этих машинописных копий оставляет желать лучшего, однако подлинность не вызывает сомнений: они адекватно датированы и имеют нумерацию, присущую документам ЦК КПСС. Несмотря на гриф «Секретно», документы эти, несомненно, были размножены в определенном количестве экземпляров – для исполнителей. На одном из них прямо указано: «Копия». Такие копии, видимо, и попали в архив В. Буковского… Да и само содержание, надо сказать, никак не может вызвать сомнений в подлинности документов. Тем более, что второй документ прямо ссылается на первый.
Игорю Назарову, любезно предоставившему текст своего письма, – низкий поклон и душевная благодарность: думаю, это один из самых ярких документов, свидетельствующих о нашей работе той поры. Виктор Рувимович Блок – участник группы «Доверие».
Ю. Г. – Юрий Георгиевич Хронопуло, доктор физ. – мат. наук; Гена – Геннадий Крочик, лидеры группы «Доверие», активно участвовали в организации и проведении семинара. Впоследствии эмигрировали в США.
Галина Голдина – жена Г. Крочика
Вот написанные по моей просьбе, по-своему очень выразительные, хоть и совсем краткие воспоминания Нины Михайловны Литвиновой, любезно предоставившей свою квартиру для проведения некоторых заседаний семинара: «Вот то немногое, что мы помним о семинаре, который проходил в декабре 1987 года в нашей квартире… Было больше 100 человек. Крымские татары рассказывали, как препятствовали их приезду. Были инвалиды, священник Эдельштейн, чех Урбан, молодой «журналист», который со всеми поговорил и исчез, вероятно, из ГБ, кришнаиты, которые кормили всех какими-то шариками, Золотаревы (брат и сестра, они организовали общество “Гражданское достоинство”), Лара Богораз, Эрнест Орловский, Сергей Ковалев, Гамсахурдиа и Костава. Алексей Смирнов (племянник Костерина) радиофицировал квартиру. Пришедшие с улицы сказали, что внизу стоит машина, в которой видно и слышно все, что происходит в квартире. Всего хорошего, с уважением, Нина Литвинова. 22 января 2014».
Ртищев – член группы «Доверие», один из участников семинара.
Лащивер Ася Абрамовна – активная участница диссидентского движения. Ее подпись среди 17 других стоит под начальным обращением о нашем семинаре.
Метка Граунар – молодая женщина из Югославии (Словении), учившаяся в то время в Москве. Переводчик высшего класса. Впоследствии я встречал ее работавшей на писательских конференциях в Любляне.
Кустря Ольга – дочь Ю. Г. Хронопуло
Недоверие А. Д. к декларированным переменам проявилось, конечно, не только в его отношении к нашему семинару. Примерно в ту же пору в Москве побывал финансист Сорос, изучавший возможность открытия здесь своего фонда: «У меня также было несколько интересных неофициальных встреч… Я разговаривал с ведущими диссидентами – Сахаровым, Григорьянцем и Львом Тимофеевым, но у них мой проект вызвал довольно большие сомнения. Сахаров сказал, что мои деньги лишь пополнят казну КГБ». Д. Сорос. «Советская система: к открытому обществу». М., 1991. (https://litvek.com/book-read/210949-kniga-dzhordzh-soros-sovetskaya-sistema-k-otkryitomu-obschestvu-chitat-online?p=7)
Когда мне пришло время вступать в Союз писателей, Булат был одним из двух моих рекомендателей. Вторым был уже упоминавшийся здесь поэт Георгий Ефремов.
В архиве «Мемориала», куда я когда-то передал свой архив, отыскались почтовые уведомления о вручении того письма лишь 19 следующим адресатам: 1) Сайкину В. Т. (Мосгорисполком), 2) Шеварднадзе Э. А., 3) Евтушенко Е. А., 4) Климову Э. Г., 5) Бурлацкому Ф. М., 6) Распутину В. Г., 7) Норштейну Ю. Б., 8) Быкову Р. А., 9) Окуджаве Б. Ш., 10) Клямкину И. М., 11) Давыдову Ю. В., 12) Мигдалу А. Б., 13) Ефремову О. Н., 14) Борину А. Б., 15) Чайковской О. Г., 16) Друце И. П., 17) Ульянову М. А., 18) Рощину М. М., 19) Каверину В. А.
Борис Кагарлицкий – диссидент, придерживавшийся социалистических взглядов. Будучи арестован в начале 80-х, давал признательные показания.
http://www.igrunov.ru/vin/vchk-vin-n_histor/remen/anniversary/pelman.html
Кроме Г. Резника я, посовещавшись с товарищами, тогда же пригласил в группу Г. Старовойтову, о. Георгия Эдельштейна и Б. Пинскера, моего соредактора по изданию «Референдума».
Генри Маркович Резник немного ошибся: С. А. Ковалев не был сопредседателем МХГ; в 1989 году он стал народным депутатом и делами группы заниматься не мог.
На сайте «Эха Москвы» 29.02.2020
Написано в феврале, в самом начале пандемии. По итогам пандемийного 2020 года экономика России, по самым сдержанным оценкам, упала более чем на 3 %.