Это было очередное пыльное индийское селение. Ни тебе дорожного указателя, ни знака — просто дорога вдруг становится шире, народу на ней появляется больше, джунгли неожиданно заканчиваются, и вдруг видишь первые коричневые глинобитные домики. И вот ты оказываешься среди небольшого потока крестьян, направляющихся к центру селения, женщин, несущих на голове глиняные кувшины с водой, коров, свиней и цыплят.

Мы подошли к толстой деревянной жерди, протянутой через дорогу на высоте пояса. С одной стороны дороги — небольшая караульная будка со скучающим стражем, глазеющим в окошко на жару и дорожную пыль. Мы с Вечным повидали десятки таких сторожевых постов за последний год: полицейские должны бы заниматься задержанием людей, ворующих хворост, или ловить браконьеров, охотящихся на диких животных в джунглях, считающихся собственностью какого-нибудь тирана местного значения, назвавшего себя местным царем. Тем не менее, деятельность стражей в основном ограничивается вымогательством взяток у проезжих торговцев.

Люди и животные просто подходили к жерди, пролезали под ней и шли дальше, и мы с Вечным поступили так же. Вечный — моя маленькая усатая тибетская собачка ростом чуть выше щиколотки.

Когда мы пролезли под жердью, страж вышел из будки. Он лениво нагнулся, поднял камень и бросил его в Вечного, но тот уже привык к такому индийскому приветствию и легко увернулся. Мне, однако, было жарко, я очень устала, и потому, бросив в сторону стража негодующий взгляд, я взяла Вечного на руки.

— Эй, ты! — позвал страж.

Я пошла дальше, не останавливаясь, как меня учила бабушка. Всегда можно сказать, что не расслышала.

— Эй, ты там, стой! — крикнул он.

Вслед за этим раздалось постукивание латхи по земле. Латхи — это крепкая, гибкая и весьма опасная деревянная дубинка. Если упереть ее одним концом в землю, она доходит человеку примерно до пояса. Все стражники ходят с такими. Выглядит она не очень-то грозно, но в умелых руках это оружие располосует человеку кожу в два счета. Некоторые стражники ищут любого удобного случая, чтобы ею воспользоваться. Поэтому я остановилась.

— Иди-ка сюда, — позвал меня страж.

Я обернулась и посмотрела ему в лицо. Оно было темным от долгого пребывания на солнце, злобного нрава и чего-то еще, чего — я пока не знала. Я медленно повернулась и пошла к нему, стараясь казаться спокойной.

— В будку, — приказал он, ткнув в меня своей дубинкой. Будка была мала даже для одного, а двоим нам там было совсем не протолкнуться. Но я сочла за лучшее не возражать: уж слишком напряженно сжимали дубинку его пальцы.

Он протиснулся в будку вслед за мной, и оттого, что он подошел ко мне вплотную, я наконец поняла, что меня в нем так насторожило: от него тянуло сладковатым перегаром, свойственным людям, злоупотребляющим тростниковой водкой. Он оглядел меня с ног до головы налитыми кровью глазами, смерил взглядом мое простое выцветшее оранжевое сари, выменянное почти год назад на мою теплую шерстяную одежду, в которой я пришла с гор.

— Ты не здешняя, — наконец заявил он обвинительным тоном.

— Нет, господин.

— Откуда ты пришла?

— Из Тибета, — ответила я. Он продолжал смотреть на меня без всякого выражения. — С гор, покрытых снегом, — пояснила я, махнув рукой в сторону севера.

Он кивнул, потом нахально уставился на мою грудь, затем перевел взгляд на Вечного и, наконец, на мою красную шерстяную торбу.

— Что в торбе? — спросил он все тем же обвинительным тоном. Уже не раз я слышала это вступление, после которого обычно требуют взятку.

Я была не в настроении.

— Ничего ценного, — ответила я, пытаясь хоть чуть-чуть отодвинуться от исходившего от него зловония.

— Открой, — приказал он, показав на полочку у окна. Я с ненавистью взглянула на него и молча выложила свои немудреные пожитки на полочку. Шаль, подаренная мне Катрин, маленькая деревянная миска да книга, завернутая в тряпицу от непогоды, — это был весь мой скарб.

— Открой, — на этот раз он ткнул в книгу. Я развернула тряпицу, и он склонился над древними страницами, будто и впрямь собираясь их читать. Книга лежала перед ним вверх ногами.

— Старая… — объявил он наконец, выпрямившись и уставившись мне прямо в глаза.

— Да, — подтвердила я.

— Откуда она у тебя?

— Мне ее дал мой Учитель, — ответила я.

Он снова уставился мне в лицо.

— Твой учитель? — повторил он недоверчиво.

— Да, мой Учитель, — повторила я.

— Убери, — промолвил он, ткнув пальцем в сторону книги, шали и миски. Я медленно собрала свои пожитки, стараясь, чтобы он не заметил, как дрожат у меня руки. Я посмотрела мимо него, на улицу.

— Можно я пойду, господин?

Он забрал у меня торбу.

— Пойдешь со мной, — буркнул он, повернулся и зашагал по дороге в селение.

Я плелась следом, прижимая к себе Вечного и пытаясь унять колотящееся сердце. Примерно через полчаса страж свернул с дороги и вошел в пыльный дворик. В дальнем конце дворика стояло грязное ветхое строение, сложенное из тех же уныло бурых глиняных кирпичей. При нем было покосившееся крыльцо с навесом из пальмовых листьев, все покрытое той же сухой грязью, что и сам двор. На самом верху, под крышей строения, красовалась процарапанная на глинобитной стене львиная морда с двумя скрещенными мечами под ней. Это, наверное, герб местного князька, подумала я — всегда у них на гербах изображено одно и то же. Хорошо еще этот стражник не потащил меня к себе домой. Может, здесь мне удастся поговорить с кем-нибудь повыше рангом и к тому же трезвым.

Мой темнолицый страж отступил на шаг в сторону и указал мне дубинкой на дверь.

— Сюда, — проворчал он.

Я подобрала юбку, перешагнула через землю, скопившуюся на крыльце, и вошла в небольшую дверь.

— Садись, — сказал страж, указывая на деревянную скамеечку у стены. Он вышел в дверь, расположенную в противоположном конце комнаты, и я услышала, как он там тихо с кем-то переговаривается.

Я разглядывала этот ветхий околоток, вернее, тюрьму — теперь я хорошо понимала, куда он меня привел. Я сидела в большом зале; задняя часть помещения была разгорожена на три камеры, сложенные все из тех же глиняных кирпичей. Передняя часть каждой камеры, зарешеченная бамбуковыми шестами от пола до потолка, и с такой же бамбуковой дверью, была открыта для обозрения. Две камеры стояли пустые, а в крайней правой кто-то лежал на голом полу лицом вниз.

На стене напротив меня висела полка со старыми ржавыми мечами и копьями, запертыми на деревянный засов. Настоящее оружие — на случай серьезной заварухи, которой это селение, по-видимому, никогда и не видело. Еще две комнатки позади меня — и все. Я снова уставилась на землю, скопившуюся на полу.

Мой страж вернулся.

— Пошли, — вновь приказал он, указывая на дверь за своей спиной. С тяжелым сердцем, крепко прижимая к себе Вечного, я вошла в дверь.

— Садись, — на этот раз он указал на плетеную циновку на полу, — с тобой хочет поговорить господин капитан. Жди.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Я села и посмотрела на капитана. Он сидел в другом конце комнаты на более плотной циновке с подушками, склонившись над низеньким столиком, заваленным бумагами. Он держал в руке бамбуковое перо и, казалось, был с головой погружен в свои занятия. Но я-то уже хорошо изучила уловки всех этих чиновников. Он заставит меня ждать так долго, что мне станет не по себе, и только тогда соизволит меня заметить. Он хочет этим показать, что я недостойна его драгоценного внимания.

Я сидела и разглядывала комнату и самого капитана. Вокруг него в беспорядке были разложены кипы бумаг и конторские книги, покрытые все той же бурой пылью. Свет попадал сюда только через маленькое окошко в противоположной стене, и вечернее солнце освещало капитана и его бумаги.

На вид ему было лет тридцать пять — типичный чиновник средних лет. Мне подумалось, что когда-то, наверное, он был хорош собой: у него были густые, немного вьющиеся черные волосы, но теперь они были тронуты сединой — рановато для его возраста, как мне показалось. Когда он повернулся, чтобы свериться с каким-то списком, я заметила, как он слегка поморщился. По этой гримасе и по его сутулым плечам я догадалась, что у него болит спина от долгих лет сидения в конторе над рапортами. У него было волевое, можно сказать, благородное лицо, но теперь оно то и дело морщилось от боли; морщины появились у него между бровями, у уголков рта залегли складки. Лицо его было слегка опухшим, под глазами были мешки: наверное, он страдал бессонницей от боли в спине, а может, и еще какой-то иной боли. Должно быть, на сердце у него неспокойно, подумала я. Чтобы не показаться нескромной, я вновь опустила глаза и стала терпеливо ждать, как и подобало женщине.

Наконец он отложил перо, закрыл крышку чернильницы и посмотрел на меня твердым, немигающим взглядом, как обыкновенно смотрят начальники.

— Сержант утверждает, что я почему-то должен тратить свое время на допросы какой-то девчонки с книгой, — вздохнув, промолвил он.

Я посмотрела ему прямо в лицо. Оно не было злым, но это было лицо человека, которому больно, и потому я сочла за лучшее ничего не говорить. Наступило молчание, и я уже надеялась, что он меня отпустит. Я посмотрела на дверь; казалось, он колебался, но когда я вновь взглянула на него, он уже внимательно изучал мое лицо, как будто раньше меня где-то видел и теперь пытался вспомнить, где. Потом он вновь опустил глаза и положил руки на стол.

— Подойди сюда. Ближе. Покажи мне свою книгу.

Я подошла к нему, вынула книгу из торбы и положила ее на стол. Я собиралась развернуть тряпицу, но он меня опередил — его красивые сильные руки развернули книгу в одно мгновение. В книгах он явно разбирался.

— Сержант был прав, — кивнул он. — Книга очень старая, буквы выцарапаны на пальмовых листах.

Я кивнула, и сердце мое упало.

— Где ты взяла эту книгу? — спросил он строго, глядя на меня в упор.

— Мне ее дал мой Учитель.

— Учитель? Что еще за учитель?

— Учитель… — я знала, что сейчас начнутся неприятности, но я также знала, что всегда лучше говорить правду, — учитель, который… который меня по ней учил.

— Тебя по ней учил?

— Да, господин.

— Тебя? Простую девчонку? Сколько тебе лет?

— Семнадцать, господин.

— И ты… Ты правда изучала такую книгу?

— Правда. — И я гордо подняла голову, как сделала бы моя бабушка.

— Где?

— В моих краях. В Тибете.

— И твой учитель живет там?

— Да, господин. Вернее.

— Что вернее?

— Вернее, жил там.

— Он что, умер?

— Мой Учитель, — ну как мне было ему объяснить? — Мой Учитель. Он ушел.

— Ушел? — он внимательно смотрел на меня, чувствуя мое замешательство.

— Да, господин, ушел, — сказала я, начиная теперь не на шутку беспокоиться за исход моего дела.

— Зачем же ты тогда пришла в Индию?

— Я иду к реке Ганг, в Варанаси, чтобы продолжить там свое обучение.

— Обучение? Ты же девчонка! С кем ты можешь там учиться?

— С тамошним Учителем, — промямлила я.

— С каким учителем? Как его зовут?

— Я не знаю.

— Ты не знаешь? Как же ты тогда его найдешь?

Или ее, подумала я, но в ответ только покачала головой.

Он вновь принялся меня разглядывать.

— И давно ты уже в пути?

Я подняла глаза к потолку и принялась считать месяцы.

— Год, господин. Уже почти год.

— И что по этому поводу думает твой муж?

— У меня… У меня нет мужа, господин.

— Ну, тогда твой отец.

— Мой отец… Мой отец знает, что я в Индии.

— Знает, но добро на это не давал, не так ли? — возразил капитан. Я стояла, потупившись.

Капитан снова вздохнул и провел пальцем по названию книги. Я видела, как двигаются его губы, пытаясь выговорить слова, написанные на Праязыке — санскрите. Так значит, он умеет читать на санскрите, подумала я. Но совсем чуть-чуть, по слогам.

— Это Йога-сутра, — тихо промолвил он, — мать всех учений о йоге.

Я кивнула.

— И ты ее знаешь? Хорошо знаешь?

Я опять кивнула.

Неожиданно он сел прямо, и я увидела, как он опять поморщился. Очевидно, он к этому уже так привык, что и сам не замечал, как морщится от боли.

— Ну сама посуди, как это все выглядит, — наконец промолвил он. — Девчонка твоих лет, которая заявляет, что она изучила такую книгу, бесценную книгу, при помощи неведомо куда исчезнувшего учителя, странствующая одна в чужих краях, без мужа, без позволения отца, направляющаяся к другому учителю, имени которого она не знает. И если верить сержанту, без гроша в кармане.

Я кивнула. Он неплохо подытожил мою жизнь.

— И ты клянешься, что книга принадлежит тебе? Что ты ее не украла?

— Да, это моя книга.

Он опять тяжело вздохнул и вдруг развернул книгу ко мне. Он пролистал несколько страниц из пальмовых листьев и наконец ткнул пальцем в одну.

— Вот отсюда, давай. Читай, что здесь написано.

Я склонилась над книгой, разложенной на столе.

— Это из второй главы, — начала я. — Здесь написано:

Сержант грубо поволок меня в среднюю камеру, втолкнул внутрь и запер на засов. Вскоре он вернулся, неся в руках кусок крепкой веревки.

— Повяжи ее собаке вокруг шеи, — буркнул он.

— Собака останется со мной, — заявила я, безуспешно пытаясь подражать бабушкиному властному тону.

— Никаких собак в тюрьме, — отрезал он. Я стояла, не двигаясь, гневно сверкая глазами, а потом расплакалась. Это вроде бы подействовало.

— Привяжу его снаружи, — сказал он с напускной суровостью. — Тебе его будет видно из окна.

Он указал дубинкой на зарешеченное окошко в дальней стене камеры.

— А что он будет есть? И пить? — спросила я.

Его мой вопрос явно позабавил.

— То же, что и ты, — сказал он просто.

Он нетерпеливо постукивал дубинкой по полу, и я неожиданно поняла: хорошо еще, что он попросту не убил Вечного. Я нагнулась, повязала веревку и велела моему львенку слушаться — это явно был неподходящий момент для того, чтобы вцепляться сержанту в ногу. Песик, казалось, все понял: это было всего лишь очередное испытание на пути к нашей большой цели, и дал себя спокойно увести.

Мне было видно его из окошка, а когда сгустились сумерки, мы обнаружили небольшое отверстие у основания стены. Через него я могла дотянуться до носа Вечного, если мы оба тянулись изо всех сил, но кирпичи вокруг дыры были все в грязи. Я вытянулась во весь рост и посмотрела из окошка вниз на подножие стены. За стеной камеры я обнаружила небольшую канавку, ведущую к вонючей луже позади дома. Тут я поняла, что эта дыра была моим туалетом, и повернулась обратно к передней стене моей камеры.

Сержант все еще был там. Он сидел на скамейке, безжалостно уставившись на меня с выражением какого-то непонятного голода, как будто я была бутылкой с тростниковой водкой. Неожиданно я поняла, что будет самым страшным в моем заключении: я буду все время на виду; каждый, кто захочет, сможет разглядывать меня день и ночь, когда я буду бодрствовать или спать и даже когда я буду справлять нужду.

Сначала я решила, что они никогда ничего не увидят, но потом села и стала размышлять, что бы на моем месте сделал Учитель? Как бы поступила Катрин? Голос Учителя в моей голове произнес слова Патанджали, написавшего тысячу лет назад ту самую книжку, которая лежала теперь на столе у капитана:

Меня всегда поражало, как быстро мы ко всему привыкаем. Шли дни, и я, не теряя времени даром, регулярно занималась йогой и размышляла об уроках, которые преподала мне Катрин. Можно было подумать, что я удалилась в уединение, ушла в затворничество, да так оно, в общем, и было. За стенами тюрьмы жизнь не баловала разнообразием: порой какой-нибудь крестьянин приходил, чтобы заявить об украденной корове, и так далее, все в этом роде. Каждый день мне молча передавали миску с едой, и это всегда происходило сразу после доставки очередного подноса в соседнюю камеру одним из местных мальчишек. Нам с Вечным едва хватало, а небольшой кувшин с водой мне приносил каждое утро молодой капрал. Я передавала еду Вечному через грязную дырку в стене; песик, привязанный к чахлому дереву, едва дышал от жары. Задолго до наших злоключений я коротко обстригла его прекрасную шерстку, чтобы ему было легче переносить палящее индийское солнце, но все равно ему было очень жарко.

Следующее занятие с капитаном было ровно через неделю. Он приказал привести меня в свою комнату, и я попросила его повторить все, что он уже выучил. Не прошло и пары минут, как я поняла, что он пропустил три, а может, и все четыре дня тренировок. Я остановила его.

— Вы пропускали тренировки, — твердо заявила я. — А в моей книге, той, что лежит у вас на столе, Гуру говорит:

Пролетело еще несколько дней. Веревка, которой был привязан Вечный, так растянулась, что он подбирался теперь прямо к дырке в стене, и я теперь могла даже его приласкать. Я начала лучше разбираться в расписании всех трех моих тюремщиков. Капитан работал, как обыкновенно работают чиновники в конторе: он не спеша приходил на работу поздним утром, немного занимался делами, потом долго обедал, болтал с навещавшими его друзьями, пил чай, занимался делами еще некоторое время и уходил домой. Сержант с капралом работали по очереди в течение дня, и один из них всегда оставался ночевать в боковой комнате.

Однажды ночью раздался шум: кто-то колотил в переднюю дверь и разбудил сержанта. Ему пришлось отлучиться вместе с ночным посетителем, и, уходя, он запер за собой дверь. Несколько минут спустя из-за стены соседней камеры раздалось тихое постукивание.

— Девочка, — послышался голос моего соседа, — девочка, ты не спишь?

Я замерла от неожиданности. Я уже потеряла всякую надежду на какое бы то ни было человеческое общение.

— Нет-нет, не сплю!

— Превосходно, превосходно. Нам нужно поговорить. Будь начеку, не идет ли кто. Заключенным строго запрещено разговаривать. Если сержант узнает, он располосует нам спины своей дурацкой дубинкой. Поняла?

— Поняла, — отвечала я, практически потеряв дар речи.

— Как тебя зовут? — прошептал он.

И тут я впервые осознала, что никто здесь еще ни разу не спросил моего имени.

— Я — Пятница, — прошептала я в ответ. — Меня зовут Пятницей.

— Потому что родилась в пятницу, да? — прошептал он.

— Да, поэтому… Но не только…

— А меня зовут Бузуку, — мой сосед прошептал свое имя по слогам так, что получилось «бууу-зууу-кууу».

— Бузуку? — переспросила я. — Хорошее имя. Оно что-нибудь значит?

— О да, — отвечал он с тихим смешком, — оно означает «Никчемный господин». Наверное, многие думают, что я самый никчемный человечишка в этом никчемном, забытом Богом селении.

— Ну я-то так не думаю. Не знаю, что бы мы без вас делали.

— Мы? Ах да, ты отдаешь часть еды своей собаке.

— Да, но… Это не просто собака, понимаете.

— Понятно. Я буду тебе теперь передавать побольше. Но нам нужно поговорить.

Тут входная дверь распахнулась, я заметила на пороге фигуру сержанта, и мы с моим соседом замерли. Но сержант только что-то проворчал себе под нос, завалился в свою комнату, и снова все стало тихо.

Люди думают, что тюрьма — это плохо, потому что тюрьма — это несвобода. Но полагаю, если бы можно было расспросить всех узников, когда-либо сидевших в тюрьме, что было самым ужасным в их пребывании за решеткой, они бы сказали, что это, несомненно, клопы. На втором месте были бы блохи, а дальше бы шли такие менее частые посетители, как крысы и огромные тропические тараканы. Поскольку пол был слишком холодным, приходилось спать на соломе, но там находили ночлег и клопы.

Пока я спала, все было еще ничего, чесалось то тут, то там, и сны из-за этого иногда бывали странными. Но когда солнце наконец начинало заглядывать ко мне в камеру через окно, я замечала двух-трех клопов на стене, где они, видимо, предпочитали переваривать пищу — красных, раздутых до размера ногтя, полных моей крови. От расчесанных укусов клопов появлялась сыпь, а потом до нее добирались блохи, так что мы с Вечным часами просто сидели и чесались.

Как я и ожидала, капитан вызвал меня к себе на несколько дней раньше срока. Он начал лучше себя чувствовать, хотя сам еще этого не замечал, и теперь, занимаясь регулярно, он начал даже немножко гордиться этим, впрочем, вполне заслуженно. Я была довольна тем, как он выполнял все обычные упражнения — пока только в течение десяти минут. Но наконец он дошел до того, что мы называем Вытяжением Спины, когда нужно сесть на пол, вытянуть вперед ноги и попытаться ухватиться руками за пальцы ног.

— Капитан, постойте! Отставить!

Он посмотрел на меня снизу вверх; его щека касалась коленей.

— Отставить? Но это одна из моих самых лучших поз!

— Конечно, потому что вы ее неправильно выполняете.

— Ну уж неправда! — воскликнул он, выпрямившись. — Ведь я уже могу прикоснуться головой к коленям!

— Вы можете прикоснуться головой к коленям только потому, что вы жульничаете: у вас колени чуть не наполовину согнуты! А я вам говорила, что колени должны быть выпрямлены! Вот Гуру говорит…

— Гуру говорит, Гуру говорит! Почему твой Гуру никогда не говорит, что я хоть что-то делаю правильно? — жалобно протянул он.

— Гуру говорит, — повторила я с улыбкой, вспомнив свои собственные перепалки с Катрин, — что…

За месяц пребывания в нашей маленькой грязной тюрьме я научилась справляться с тем обыденным, что мы на воле принимаем как должное. Например, с мытьем.

Мое сари стало липким от пота и грязи, и от меня стало нести так, что я чувствовала этот запах, несмотря на вонь от сточной канавы под окном камеры. Похоже, сержант вовсе не собирался давать мне воды для мытья, и я все еще со страхом замечала, как он на меня пялился, особенно когда бывал сильно пьян. Казалось, он хочет нарочно довести меня до предела. Чтобы посмотреть, что будет.

Но я придумала способ, как сохранять немножко воды каждый день, сливая ее в небольшое углубление в дальнем углу камеры, где было прохладнее, и покрывая этот запас воды сверху соломой. Через несколько дней набиралась большая чашка, и тогда ночью, когда было темно и тихо, я отмывала какую-нибудь одну часть тела или небольшой кусочек своего сари.

Под сари у меня всегда была специальная белая набедренная повязка, какую носят йоги, которую я получила от своего дяди, одного из величайших учителей йоги в Тибете. Когда я стирала свое сари, на мне всегда оставалась эта набедренная повязка, а на плечи я повязывала шаль — на случай, если сержант выйдет из своей комнаты. Вечный тоже становился все грязнее и грязнее, его мучили блохи и сидение без движения. Он, однако, никогда не жаловался. Я провела много часов, строя совершенно невозможные планы, придумывая, как ему помочь.

К четвертой неделе, когда я опять увидела капитана, он уже весьма преуспел в практике йоги, если принять во внимание, каким он был новичком. Он выполнил серию упражнений, которым я его научила, и на этот раз очень старался выполнять все правильно, даже когда ему приходилось замедлять темп или когда он не мог проделать все до конца. Я дала ему закончить занятие, не делая замечаний, потому что и это иногда необходимо ученику. После того, как капитан отдохнул, расслабился и дал телу остыть, он выпрямился и сел, глядя на меня с широкой улыбкой.

— Правда, у меня получается все лучше?

— О да, все лучше и лучше. И мы оба это замечаем. И я хочу поблагодарить вас за то, что вы так упорно и прилежно занимаетесь понемногу каждый день. Я знаю, что и спина ваша понемногу поправляется и что эти двое тоже это замечают.

— Как? Никаких замечаний сегодня? Ты даже не придумала ни одной цитаты из Гуру?

— Я их не придумываю. Я думаю, вы теперь и сами это знаете.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Может, и так, а может, и нет. Время покажет. Ты хочешь сказать, что помнишь наизусть все, что говорил Гуру? — спросил он.

Я кивнула. Мы помолчали. Чтобы он не слишком зазнавался, я добавила:

— Может быть, только одно маленькое замечание.

Капитан слегка нахмурился, но все еще продолжал пребывать в прекрасном расположении духа.

— Ну-ка, ну-ка. Послушаем.

— Все, что вы делали, вы выполняли хорошо. Но вы кое-что пропустили: вы пропустили Позу Лодки.

Капитан скорчил гримасу. По правде говоря, гримаса — типичная реакция человека именно на эту позу: очень трудно сидеть, подняв ноги, вытянув их и держа на весу, пока учитель медленно считает вслух.

— Эта поза — настоящее мучение, — сказал он. — Я начинаю отдуваться, а животу больно, будто по нему ходят ногами. Мне кажется, это моя особенность, просто мое тело как-то не так устроено. Наверняка другим эта поза полезна, да и дается легче. А вот мне — нет. Вот я и решил ее не делать. Во всяком случае, это экономит время: у меня и так полно работы со всеми остальными позами.

— Но смысл-то не в этом, капитан. Я даю вам позы в определенном порядке, и в этом порядке есть свой смысл. Каждая поза уравновешивает другую так, что это действует на вас и вашу спину определенным образом, приближая вас к определенной цели. Пропуская даже одну-единственную позу, вы этот процесс прерываете, а от этого страдает конечная цель, причем вы этого даже и не замечаете.

Он продолжал смотреть на меня. Он и вправду становился все лучше и лучше, менялось главное — его настрой. На этот раз он не стал возмущаться и возражать. Я поняла, что он готов идти дальше.

— А Гуру говорит…

— Ага! Гуру говорит! Я так и знал! — но я видела, что он улыбается.

Я улыбнулась в ответ.

— В Малой книге Гуру говорит:

Капитан вошел в участок с мрачным видом, прошел в свою комнату и с треском захлопнул за собой дверь. Это явно был один из тех дней, когда все идет наперекосяк. Может, это влияние луны. А может, что-то посерьезнее. Он немедленно вызвал меня к себе.

— Так ты говорила, что хруст и щелчки в костях мне не повредят?! Все это в порядке вещей?! Так вот, ты меня доконала! У меня теперь спина так болит, что я едва двигаюсь!

Я зашла ему за спину и пощупала ее в разных местах, и всякий раз он корчился и дергался от боли. Я всем телом чувствовала ветры, закупоренные и сбившиеся в клубок у него в пояснице. Он таки повредил себе что-то.

— Как это вы умудрились? — спросила я.

— Я умудрился?! — он смотрел на меня, как будто не веря своим ушам. — Да я же твоей йогой занимался!

Однако что-то в его голосе было не так, и я сказала:

— А, понятно, вы повредили себе спину, выполняя позы. Какую позу вы делали, когда это с вами произошло?

— Ту, когда садишься и поворачиваешься, чтобы посмотреть назад, — сказал он.

— Так, понимаю, скручивание тела назад. А какой по счету вдох вы делали, когда это произошло?

Я ему раньше очень четко объяснила, что он должен держать эту позу только на протяжении двух или трех вдохов и выдохов, не дольше.

— Восьмой, — с гордостью сообщил он.

— Восьмой? Но я же вам велела прекратить выполнение позы на втором-третьем!

— Да-да, знаю… Но понимаешь, я же не просто какой-то средний ученик. Я очень целеустремленный. Так что я удвоил или даже утроил количество вдохов-выдохов, в течение которых я держу некоторые позы. Видишь ли, я думал, что это вдвое быстрее вылечит мне спину.

Я улыбнулась на эти слова, но мне было очень жалко его бедную спину.

— Так не бывает, капитан.

— Ну конечно, Гуру говорит, — произнес он нараспев, закатив глаза.

— Совершенно верно. Гуру говорит:

Катрин и все мои странствия научили меня обходиться без пищи много дней подряд и даже не замечать голода, но я понимала, что целая неделя без еды серьезно подорвет мои силы. А еще я боялась за Вечного. Однако у меня не было выбора, и я приготовилась к длительной голодовке, стараясь не замечать запаха еды, которую приносили Бузуку.

Очень поздно ночью после второго дня голодовки я внезапно проснулась. Вечный зарычал, а ведь за все эти недели он не издал ни единого звука. Потом я услышала, как что-то упало, и вслед за этим послышался топот маленьких, быстро убегающих ног. Через несколько минут около отверстия в стене послышалась какая-то возня. Я подползла поближе и посмотрела в дыру.

Вечный носом проталкивал мне через нее сверточек, завернутый в свежие зеленые листья. Внутри были рисовая лепешка с орехами и изюмом. Мы жадно ее проглотили, и я выбросила листья в канаву у стены. То же самое повторялось ночь за ночью, а днем я старалась лежать без движения на полу, как будто совсем обессилела от голода. Сержант продолжал выжидательно за мной наблюдать.

Прошла неделя, и когда сержант повел меня к капитану, я старалась идти так, будто едва держусь на ногах.

— Ну, как спина? Лучше? — спросила я.

— Гораздо лучше. Похоже, еще неделя-другая, и она вернется в прежнее состояние.

Я обошла его сзади и дотронулась до больного места. Его тело было гораздо менее напряженным: внутренние ветры перестали сбиваться в клубок и снова свободно потекли в теле. Опять обойдя вокруг него и встав к нему лицом, я подтвердила, что он прав — ему действительно лучше. Затем я указала ему на середину комнаты.

— Ну хорошо, давайте проделаем все наши обычные упражнения. Только, пожалуйста, не пытайтесь ускорять события.

Но он, не отрываясь, смотрел на мою руку. Рубец теперь стал длинным и страшным: у меня не было воды, чтобы обмывать рану, и как я ни старалась прикрывать ее краем сари, до раны все равно добирались мухи.

— Это сержант тебя за что-то наказал?

— За попытку поесть, — усмехнулась я, но внутри у меня все сжалось так, что я едва не заплакала. — Господин капитан, нет ли у вас какой-нибудь работы для меня, чтобы я могла заработать себе на пропитание?

Он жестом прервал меня.

— Поговори с сержантом. Делами тюрьмы ведает сержант.

— Но… но ведь вы — капитан. Вы здесь самый главный.

— Верно. Я — капитан, и в участке я самый главный. А он — сержант, и он ведает тюремными делами. Поговори с сержантом.

— Но ведь тюрьма — часть участка!

— Правильно, — типичная логика чиновника оказалась неопровержимой, — и как раз этой частью заведует сержант.

Он как-то странно посмотрел на меня, как будто я отличалась невероятной бестолковостью, раз не могла понять таких простых вещей.

— Поговори с сержантом, — повторил он и приступил к выполнению обычных поз и упражнений.

Когда он закончил, я велела ему пропустить несколько поз, выполняя которые, как я боялась, он все еще мог переусердствовать, и наоборот добавила несколько других в самом конце, которые помогли бы ему побольше расслабить спину, прежде чем он снова приступит к работе. Затем я заставила его встать перед собой.

— Капитан, знали ли вы кого-нибудь, кто пытался научиться йоге?

Он бросил на меня странный взгляд, а потом отвел глаза и стал смотреть в окно.

— Знавал я такого, — отвечал он наконец, — иначе тебя бы тут не было.

Я вопросительно взглянула на него.

— Иначе сержант отправил бы тебя в другую тюрьму, в столичную, — сказал он, — за кражу ценного имущества. Человек, который ничего не знает о йоге, никогда бы тебе не поверил, потому что ты всего лишь девчонка, ну и так далее.

Я с горечью повесила голову. Так оно и было, и я давно это знала: даже в моих краях люди рассуждали именно так. Я взяла себя в руки и не стала задавать напрашивавшихся вопросов: откуда он знает о йоге? Он-то мне теперь верит? Всему свое время.

— Тогда вам должно быть известно, — сказала я, — что многие пробуют заняться йогой. И многим йога чудесным образом помогает: с помощью йоги этим людям удается восстановить силы и бодрость, излечиться от разных хворей, вроде ваших болей в спине, выглядеть стройнее, веселее и счастливее. Другие пробуют заняться йогой, и им тоже неплохо помогает, хотя и не так, как первым. А есть люди, которые пытаются заниматься, но у них не очень-то получается, или же йога кажется им скучной, как неприятная работа, или же им просто некогда, и они бросают занятия. Попадаются даже некоторые, которым йога не идет на пользу.

Капитан кивнул.

— Я встречал все категории людей, о которых ты говоришь.

Он явно не был готов рассказать мне больше, но ему удалось возбудить мое любопытство. Интересно, как много он уже знал до встречи со мной?

— А вы никогда не задавали себе вопрос, отчего йога помогает одним, а другим — нет?

Он пожал плечами, как будто это не казалось ему таким уж важным.

— Не знаю, все люди разные. Одни попробуют — и получается, а другие попробуют — и ничего не выходит.

— Но они пробуют, — сказала я, — и в этом суть, понимаете? Они пробуют, потому что думают, что это поможет им чувствовать себя лучше, выглядеть лучше. А потом одним помогает, а другим — нет. Неужели вам никогда не хотелось узнать, почему?

Он снова пожал плечами со скучающим видом.

— Но это же важно, понимаете? Йога — это серьезная вещь; даже чтобы начать заниматься ею, требуются значительные усилия и довольно много времени. И часто люди пробуют заняться йогой по серьезным причинам — или они себе что-то повредили, или они жаждут важных перемен в жизни. И вот они пытаются заняться йогой. Но зачем пытаться, да еще прилагая такие усилия, если точно не знаешь, поможет тебе йога или нет?

Наконец-то он обратил внимание на то, что я говорю: он понял, что мы обсуждаем, кроме всего прочего, поможет ли йога лично ему или нет.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — промолвил он задумчиво, — но не вижу, куда ты клонишь. Просто йога одним помогает, а другим — нет. Нужно просто попробовать и посмотреть, к какой категории принадлежишь ты. Такова жизнь.

Я затрясла головой с такой силой, что мои длинные темные волосы волной упали мне на лицо. Он на секунду отвел глаза, но потом снова взглянул на меня как ни в чем не бывало, как будто он не желал ломать над этим голову.

— «Такова жизнь» — это ложь, так не бывает. Это ложь, к которой прибегают люди, чтобы не прилагать усилий и не тратить время на то, чтобы разобраться, как действительно устроена йога. Итак, йога помогает — помогает некоторым, как мы уже сказали, хотя, по-видимому, они сами почти никогда точно не знают, почему она им помогает — они просто об этом не думают. А потом, может быть, в будущем, в какой-то момент, скажем, когда они становятся старше, йога вдруг перестает действовать, и они чувствуют, что их заклинило. А йога могла бы помочь и тем, кому она вроде бы помочь не в состоянии; им только нужно, чтобы кто-то им объяснил, как она работает. Даже подумать страшно, что человек всю жизнь страдает, как вы со своей спиной, просто потому что никто ему не показал, как йога может ему помочь. Понимаете, о чем я говорю?

Тут капитан кивнул, как настоящий солдат. Он понял, что перед ним — план действий.

— Так что я научу вас, как работает йога, потому что, если это будет вам ясно, тогда йога будет вам помогать всегда. А еще…

— Еще есть по крайней мере два человека, чья жизнь поставлена на карту, — задумчиво закончил мою мысль капитан, и я была готова его расцеловать. Он и вправду был на правильном пути.

— Именно так. Поэтому мы с вами будем продолжать выполнять все наши позы, но теперь мы будем понемногу обсуждать на каждом занятии, как они действуют, чтобы они и в самом деле действовали. И все, что я буду вам рассказывать о том, как работает йога, будет из Малой книги Гуру, потому что это то, о чем в ней на самом деле написано. И в том, что так оно и есть, имеется своя логика: эту книгу потому и читают в течение многих веков, что она очень понятно объясняет, как на самом деле действует йога, понимаете?

Капитан радостно кивнул: ему теперь была ясна его задача и конкретный план действий.

— А теперь повернитесь и снимите рубашку, — приказала я. Мой Учитель, Катрин, умела, когда это было необходимо, прикоснуться ко мне нежно, но одновременно совершенно профессионально, когда она хотела что-то поправить или показать, что в тот момент происходило в моем теле под кожей. Так что я постаралась так же поступить с капитаном.

— Отсюда, — сказала я, прикоснувшись к его макушке, — досюда.

И я легонько ткнула его в спину на уровне пояса.

— Об этом участке тела Гуру говорит:

С тех пор мне перестали ночью передавать подачки через дырку в стене. Вместо этого из соседней камеры стали вновь поступать щедрые передачи — плошки с бобами и рисом и даже иногда, в качестве маленького сюрприза, лакомства. Я заметила, что эти сюрпризы, вроде горсти арахиса, всегда появлялись, когда дежурил капрал. В такие дни этот молодой человек с уже выпирающим брюшком всегда сидел на скамейке, ссутулившись и пялясь в потолок или на стену напротив, и сам поглощал арахис в огромных количествах. Он лузгал орехи один за другим и вяло кидал скорлупу на пол, где уже с незапамятных времен копились кучи мусора и пыли.

— Что это такое? — спросил меня капитан во время нашего следующего занятия. Он держал куски пергамента, которые я всегда хранила свернутыми в конце Малой книги.

Я невольно протянула руку и благоговейно до них дотронулась: даже прикосновение к ним утешало.

— Это записи, мои собственные записи на моем родном тибетском языке, которые я вела, когда мой Учитель обучал меня по Малой книге о йоге. И перевод, который мы с ней сделали, тоже там. Все это совершенно бесценно, это даже ценнее самой книги Гуру, потому что в мире существуют и другие ее копии, а этих записей — нет.

Капитан задумчиво кивнул и осторожно положил листы пергамента назад.

— Так вы все еще думаете, что я эту книгу украла? Что я могла бы такую книгу украсть? — в упор спросила я его.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом опустил глаза.

— Мы все еще… расследуем это дело, — сказал он наконец.

— Расследуете? Кто же ведет расследование?

— Сержант ведет, — отрезал он, и лицо у меня вытянулось. — Сержант ведет расследование, чтобы выяснить, не пропала ли у кого-нибудь эта книга.

— Но что за расследование? — снова спросила я. — И у кого она могла бы пропасть? Много ли здесь найдется людей, которым могла бы принадлежать такая книга? Кто бы сумел ее прочесть?

Капитан строго посмотрел на меня.

— Может быть… может быть, больше, чем ты думаешь, — медленно проговорил он. Затем он аккуратно завернул книгу в тряпицу, и мы начали заниматься.

Его спина практически вернулась в нормальное состояние, и я поняла, что теперь ему нужно не добавлять все новые позы, а выполнять на более глубоком уровне те, что он уже знает. Нет ничего труднее, чем дома, без учителя закреплять на глубинном уровне пройденное. Я вновь напомнила ему, что он не должен забывать о своей главной задаче, когда становится особенно трудно двигаться глубже:

— Те двое наблюдают за вами. Тех двоих тоже нужно исцелить. Вам необходимы постоянство и желание упорно трудиться.

Когда в конце занятия подошло время лечь и расслабиться, капитан уже весь вспотел. В глубине души я была довольна. Он уже выглядел намного лучше, хотя сам этого не осознавал. Про себя я вздохнула:

— Вот так всегда и бывает с учениками.

Я заставила его вновь встать лицом к стене позади его рабочего стола и снова провела пальцем от его макушки до той же точки на спине. Но на этот раз я провела эту невидимую линию чуть левее от его позвоночника.

— У канала под названием «солнце» есть близнец. Вот что говорит Гуру:

Когда пришло время нашего следующего занятия, капитан сказал:

— Садись-ка! У меня для тебя хорошие новости.

Сердце у меня подпрыгнуло: наверняка он решил, что книга принадлежит мне, и меня следует отпустить. Но я тут же подумала: моя работа здесь еще не закончена — ни с капитаном, ни с теми двумя несчастными. Но ломать себе голову, как поступить, мне не пришлось.

— Сержант мне говорил, что ты просишь позволить тебе работать, — начал капитан, и я печально потрогала пальцами подживающий рубец у себя на руке.

— Так и есть, — отвечала я, — по вашему совету, господин капитан.

— Ну вот, и я рад тебе сообщить, что сержант договорился с женщиной, которая живет в одном из домишек неподалеку, к западу отсюда.

Капитан махнул рукой в сторону задней стены тюрьмы.

— Ты будешь ткать для этой женщины, сколько она скажет. Она будет платить сержанту, а сержант будет возмещать ей затраты на твой постой и пропитание.

Я чуть не вскрикнула от радости.

— Затраты на постой, господин капитан? Значит… значит, я буду у нее жить?

— Именно так, — улыбнулся капитан, — и надо сказать, сержант проявил настоящее великодушие. Хорошенько поразмыслив, я одобрил эти условия по двум причинам.

Я подняла брови.

— Во-первых, книга остается у меня — вместе с тем, что ты называешь своими бесценными записями. Что бы они собой ни представляли, для тебя они, по-видимому, имеют ценность, и вряд ли ты убежишь, бросив их.

Я кивнула. Все так. Я поклялась Катрин, что перевод и мои собственные записи войдут в ту новую книгу, которую я составлю для людей. Завершение этого труда было смыслом всей моей жизни, и ради него я готова была пожертвовать и самой жизнью.

— Во-вторых, тебе нужно еще кое-что зарубить на носу, — продолжал капитан. — Если ты попытаешься убежать, тебя все равно поймают. Что бы ты там о нас троих ни думала, ты должна понимать, что у Правителя есть своя личная сыскная служба по всей территории царства и что его агенты действуют быстро и сурово, особенно когда речь идет о поимке беглых арестантов. Тебя снова вернут в эту тюрьму или в какую-нибудь похуже, но ты тогда будешь виновна в серьезном преступлении, за которое тебя можно будет сгноить независимо от того, окажется ли книга в конце концов твоей или нет. Понятно тебе?

Под ложечкой у меня екнуло. Что-то здесь с сержантом не так, что-то не сходится в словах капитана. Но я хорошо понимала, что я всего лишь пленница, а у пленников не бывает выбора, или, во всяком случае, если он и есть, то пленники его не замечают. Поэтому я лишь кивнула, и на том дело закончилось.

— Ты будешь приходить отмечаться в участок каждое утро и оставаться здесь до тех пор, пока не станет ясно, понадобятся ли мне на этот раз твои услуги или нет, — добавил капитан.

Я снова кивнула, он поднялся из-за стола, и мы начали заниматься. На этот раз я велела ему, прежде чем мы занялись позами, повернуться ко мне спиной и снять рубашку.

— Вам необходимо еще кое-что узнать о том, как действуют каналы, — сказала я, — особенно три самых главных канала: солнца, луны и оси, вокруг которой вращается все остальное.

На этот раз я провела эти невидимые линии тремя пальцами одновременно:

— Тогда вы и в самом деле поймете, как позы действуют на вашу спину, а это, в свою очередь, важная часть понимания того, как работает йога.

Он вытянулся по струнке, все еще стоя лицом к стене. Мне показалось, что ему нравилось вот так стоять и слушать, не глядя на меня, тихонько рисуя в своем воображении каналы, которые я ему описывала.

— Так вот, мы говорили о том, что мысли текут по этим трем главным каналам в нашем теле… — начала я.

— Дурные мысли о конкретных вещах текут справа, дурные мысли о самих мыслях текут слева, а хорошие мысли текут вверх-вниз по срединному каналу, — протянул он нараспев.

Ясно было, что он размышлял об этом дома, а значит, наше сегодняшнее занятие пройдет гораздо легче. Катрин всегда требовала, чтобы я трижды мысленно пересматривала каждое занятие перед началом следующего, и я считала, что это одно из величайших достижений всего нашего древнего учения.

— Господин капитан! — в дверь внезапно ворвался капрал и остановился как вкопанный при виде своего начальника, стоявшего без рубашки.

— Капрал! Как вы смеете! Вы что, стучать не умеете?!

— Господин капитан! Непорядок! Необходимо наше… ваше немедленное вмешательство!

Капитан принялся натягивать рубашку.

— Где непорядок? — спросил он.

— Да здесь, прямо у входа во двор, господин капитан! На дороге, господин капитан!

Капитан потянулся за своей дубинкой, давно стоявшей без дела в углу у стены.

— Нам понадобится подкрепление? — бросил он. — Сколько народу участвует в беспорядках?

— Никакого народу нет, господин капитан!

— Никакого народу? — Капитан замолчал, держа в одной руке дубинку, а другой схватившись за свою больную спину.

— Так точно, господин капитан! Только корова!

— Корова?!

— Корова, господин капитан! Она доедает последние остатки изгороди у входа, господин капитан!

Я представила себе двор перед входом в участок — уродливый плоский клочок грязной земли, на котором ничего не росло. Если там и была какая-то изгородь, то я ее не заметила, когда меня привели в тюрьму.

Капитан со знанием дела одним быстрым движением взмахнул дубинкой и стукнул капрала прямо по макушке. Конечно, с ударом сержанта и сравнивать было нечего — так, пустяковая шишка, за день пройдет.

— Капрал!

— Так точно, господин капитан! — пронзительно выкрикнул молодой человек, потирая быстро набухающую шишку.

— Сами занимайтесь этой коровой!

— Сам? Есть, господин капитан!

— Зайдите к ней сзади.

— Сзади? Сам? Так точно!

— Задерите ей хвост как можно выше.

— Господин капитан!

— А потом тяните за хвост. Со всей силы.

— Господин капитан! Есть! Господин капитан!

— А потом поглядите, она просто нагадит на вас или же лягнет вас и сломает вам ногу.

— Нагадит? Лягнет? Но господин капитан?!

Капитан с силой схватил капрала за плечи, вытолкал его из комнаты и захлопнул дверь.

— Идиот! — заорал он. Полуобернувшись, он швырнул дубинку назад в угол и закряхтел, схватившись за спину. — Прошу прощения за это вторжение, — тяжело дыша, просипел он.

— Ничего страшного, — отозвалась я. Я внезапно вспомнила, как Катрин, что бы вокруг нас ни происходило, незаметно превращала все в часть нашего урока, и промолвила. — Капитан, вытяните руки ладонями вниз.

Он сделал, как я велела. Руки у него тряслись.

— Прекрасно! — просияла я. — Вот оно — содержимое каналов — прямо перед нами!

Он опустил руки, сжав кулаки.

— Что ты такое говоришь? — вскричал он. — Два идиота в один день — это выше человеческих сил!

Я рассмеялась.

— Это вовсе не глупости, — сказала я, — я говорю о том, что течет внутри по каналам, — о внутренних ветрах.

— О ветрах? — переспросил он.

— Мы это называем ветрами, потому что они — по крайней мере, для большинства — невидимы, как ветер, а еще потому, что они текут туда-сюда по каналам вместе с вашими мыслями. И вот там, внутри, в каналах, есть таинственное место, где тело и сознание встречаются — тело, плотная субстанция, то есть плоть, кости, кровь, и сознание, то есть невидимая, неосязаемая, светящаяся знанием субстанция, не связанная с физической материей. Тут, внутри каналов, они в конце концов и соединяются. Ветры, чрезвычайно тонкая физическая субстанция, подобны скачущим лошадям. А на ветрах, как всадники на конях, несется сознание, то есть наши мысли. И так они всегда и движутся вместе, связанные между собой. Об этом-то и говорит Гуру:

И на следующий день сержант довольно бесцеремонно распахнул дверь моей камеры и дубинкой указал мне на дверь. Я собрала в торбу свои пожитки — шаль и миску — и сказала, так чтобы услышал Бузуку:

— Значит, я иду на работу к ткачихе?

Сержант мне не ответил, ясно давая понять, что он прекрасно осведомлен об общении между арестантами. Он постучал дубинкой об пол, но я впервые видела его таким расслабленным, будто он чего-то от меня ждал, и от этого у меня вновь засосало под ложечкой.

Проходя мимо дверей капитана, я искоса бросила взгляд в его комнату и заметила, что он тоже украдкой наблюдает за мной. Я кивнула ему, чтоб показать, что ему нечего волноваться по поводу оказанного мне доверия. Да он и не волновался. Не знаю, в какой момент жизни человек наконец осознает, что его счастье или несчастье никак не зависит от того, где он находится; наверное, некоторым требуется время, чтобы прийти к такому выводу.

Здесь, в тюрьме, у меня по крайней мере был преданный ученик — хотя бы один человек, который будет слушаться меня, потому что ему больно, а мое знание может ему помочь. А как прекрасно было бы, если бы мы вместе смогли помочь двум другим страждущим душам! Говорят, что самый прекрасный цветок, лотос, растет в самой грязной части водоема, и эта грязь служит источником его красоты. Поэтому я не чувствовала особой разницы между своим пребыванием в тюрьме и выходом на волю. Все служило благодатным источником для того, что я могла дать другим.

На крыльце я обернулась и ласково прикоснулась к руке сержанта. Он вздрогнул и уставился на меня. Я отступила на шаг в сторону, слегка махнув ему рукой, как сделала бы бабушка.

— Сейчас вернусь, — небрежно сказала я, — только схожу за собакой.

Сержант так удивился, что даже не попытался меня удержать.

— Только с привязи ее не спускай, — бросил он мне вслед, когда я уже была на полпути к тому месту, где позади тюрьмы был привязан мой пес.

Если у вас когда-нибудь была тибетская собачка, вы можете себе представить, как встретил меня Вечный. Он восторженно визжал, прыгая вокруг меня и в конце концов запутав меня своей веревкой.

— Тише, тише, львенок! Любимый мой песик! Осторожно, наш сержант слишком любит размахивать своей дубинкой, и думаю, нам с тобой не стоит испытывать судьбу.

До хижины старухи было около получаса ходьбы. За хижиной был сарайчик, и она поставила там маленький ткацкий станок. Пол здесь, в отличие от моей камеры, был устлан свежей соломой. Старуха-вдова оказалась маленькой полной женщиной с неубранными седыми волосами. Ее лицо избороздили глубокие морщины; она явно прожила нелегкую жизнь.

Со мной она говорила мало. В самый первый день моей работы она взглянула на меня с гримасой отвращения, зажала себе нос и отправила меня к ближайшему ручью, велев не возвращаться до тех пор, пока я не помоюсь и не обсохну, не выстираю платье и не отмою свою «мерзкую дворнягу». Ручей бежал меж двух только что распаханных и засеянных полей; эти огромные поля простирались далеко в обе стороны, насколько хватало глаз. Я обнаружила деревянный мостик, по одну сторону которого росли кусты, где мы могли бы никем не замеченными посидеть и обсохнуть после мытья. Вода и солнце были прекрасны, но мы с Вечным не стали медлить — незачем давать сержанту повод навсегда запереть нас на замок.

Что до работы, тут рассказывать особенно нечего. Обычное дело: я в кровь стерла себе пальцы, изготовляя скверные тонкие коврики, которые моя хозяйка быстро распродавала в селении в базарный день. Все мои советы и рассказы о разнообразии орнаментов и роскошном ворсе ковров в моем родном Тибете она встречала с каменным лицом и приказывала мне вновь приниматься за работу.

Порой заходил сержант и просиживал долгие часы, слушая вранье хозяйки о том, как много мы с моей собакой ежедневно проедаем. Когда он наконец терял терпение, то прекращал старухины просьбы о деньгах ударом дубинки об пол, бросал ей несколько монет и вновь уходил в селение за очередной бутылкой. Каждый день рано утром я являлась в участок задолго до прихода капитана и поджидала его, сидя на скамейке.

Во время нашего следующего занятия я остановила его прежде, чем он закончил выполнять позы.

— Пора поговорить о дыхании, — сказала я.

Капитан уже едва дышал от усталости и, казалось, был благодарен за эту передышку.

— Самое большое влияние на внутренние ветры в нашем физическом теле оказывают даже не сами позы, — сказала я, — а наше дыхание. Оно теснее всего связано с ветрами. Поэтому, если мы научимся дышать так, чтобы ветры не закупоривали каналы, наши позы станут куда более действенными. Если же, наоборот, во время выполнения поз мы будем дышать прерывисто, то причиним каналам вред, потому что в них будут образовываться зажимы вроде того, что причиняет вам боль. Так что давайте прислушаемся к практическим советам Гуру по поводу дыхания — о том, как заставить себя дышать правильно. Это само по себе целая наука, даже если вы не будете делать никаких поз.

Капитан кивнул. Я заметила, что он уже изо всех сил старается дышать плавно. У него и вправду было неплохое чутье, если можно так выразиться, на все, что связано с йогой.

— Когда Гуру говорит о дыхании, прежде всего он указывает:

Перед нашим следующим занятием мы с капитаном еще немного поговорили о дыхании. Я чувствовала, что это необходимо, потому что связь между дыханием и зажатыми и вызывающими боль в пояснице внутренними ветрами была у него очень сильна.

— Вот что еще Гуру говорит о дыхании:

Через неделю на тропинке, ведущей к главной дороге, я встретила худенького улыбчивого мальчугана. Я узнала его: это был один из тех беспризорников, которые носили Бузуку подносы с едой. Мальчишка совсем было прошел бочком мимо меня, но я заметила, что он не отрываясь смотрит на Вечного, и поняла, как заставить его разговориться. Я погладила своего львенка по шерстке и, протянув песика мальчугану, позволила ему тоже его приласкать.

Он поболтал со мной немножко, стоя на тропинке. По-видимому, дела у всех беспризорников шли неважно из-за того, что Бузуку так долго сидел в тюрьме. Я все думала, как жалко, что они не учатся ничему полезному, чему-то, что пригодилось бы им на всю жизнь и не привело бы их в конце концов в тюрьму.

— Ну что, закончили мы с этим твоим дыханием? — спросил меня капитан в начале нашего занятия. — Я вообще-то неплохо умел дышать и до нашей с тобой встречи.

Я удивленно посмотрела на него, но сразу поняла, что это просто шутка. Было ясно, что он провел всю неделю, пытаясь делать равное количество вдохов и выдохов всякий раз, когда у капрала опять возникали какие-нибудь чрезвычайные ситуации.

— Почти закончили, — ответила я. — Гуру завершает этот раздел словами:

На следующий день по пути в участок я опять столкнулась с мальчуганом, но на этот раз с ним был его товарищ. Они сделали вид, что хотели просто погладить Вечного, и действительно всем троим это явно понравилось. Но я видела, что мальчишкам на самом деле просто одиноко: они скучали по своему предводителю и приемному отцу Бузуку. К концу недели уже все восемь мальчишек из его босоногой команды поджидали меня на тропинке, чтобы погладить собаку и поболтать со мной. Так мы стали встречаться каждый день, и скоро я знала всех их по именам. Первого мальчугана, с которым я познакомилась на тропинке, звали Кумара Вира — Юный Воин, и скоро мне сказали, что это он отважно передавал мне по ночам в тюрьму маленькие посылочки с едой через дырку в стене.

На нашем занятии на этой неделе я вновь повторила с капитаном все позы, работая извне, как бы «колотя по трубам» с внешней стороны, но не слишком при этом усердствуя. Таким образом, он еще не очень утомился, когда подошло время вместе сидеть в молчании, работая над нашими «трубами» изнутри. Но сначала мне нужно было научить его правильно сидеть, и я решила, что самым подходящим подходом для него будет армейская муштра.

— Итак, капитан, сидение вместе в молчании, чтобы воздействовать на ваши каналы изнутри, никогда вам не поможет, если для начала вы не научитесь сидеть правильно, точно так же, как мы заново научились правильно стоять. Дело в том, что вашей спине абсолютно необходимо всегда оставаться совершенно прямой. Если этого не будет, вы только сильнее пережмете каналы в тех самых местах, которые мы пытаемся освободить, и наша внутренняя «прочистка водопровода» все равно окажется бесполезной. Поэтому перво-наперво… Стоять… смирно!

Капитан вытянулся по стойке «смирно».

— Плечи держать… ровно!

Он расправил плечи, слегка сгорбленные из-за больной спины.

— Подбородок… вверх!

Капитан вздернул подборок, но, пожалуй, высоковато.

— Не так высоко! Держите подбородок естественно, как будто вы просто смотрите вперед на что-то очень интересное.

— Лицо… расслабить!

Он попытался последовать моему приказу, но образовавшаяся от ежедневных забот складка между бровями не исчезла.

— Особое внимание на эти три точки… — продолжала я. — В нижней части лба, между бровями и… да, именно так!

Капитан двумя указательными пальцами растянул уголки рта в легкую улыбку.

— В этом ключ к освобождению точек зажима, уверяю вас, — сказала я строго. В ответ он отдал мне честь, как, наверное, их учили в военной школе.

— Язык… расслабить! Он должен естественно покоиться во рту, слегка касаясь точки на верхнем нёбе позади передних зубов.

Все лицо у капитана понемногу расслабилось.

— А глаза? — спросил он.

— Если держать их открытыми, то вы будете отвлекаться. Но если закрыть их дольше, чем на несколько секунд, то ваше тело будет думать, что пора спать — оно привыкло к этому за долгие годы. Можете опустить веки почти до конца, но оставить маленькую щелочку. Пусть глаза будут опущены, но не пытайтесь смотреть по сторонам; ваш взгляд не должен ни на чем сосредотачиваться, как будто вы думаете о чем-нибудь приятном — глаза открыты, но ничего не видят, понимаете? — Он кивнул, и его взгляд на секунду устремился к окну: наверное, такие мечтания нередко его посещали.

— Итак, вы должны расслабиться, вдыхать и выдыхать через нос, то есть дышать тем дыханием, которое Гуру называет «легким». Вот один из способов, с помощью которого можно научиться легкому дыханию. Надо, тщательно считая, сделать сперва десять тихих вдохов и выдохов. Если вы сбились со счета, нужно начать сначала: ваше сознание еще недостаточно успокоилось, чтобы сидеть в молчании.

Затем вы можете измерить дыхание, чтобы посмотреть, становится ли оно «легким»: внимательно прислушивайтесь к любому звуку, исходящему из ноздрей при вдохе или выдохе, и старайтесь сделать так, чтобы вообще никаких звуков не было слышно. Обычно считается, что для направления внутренних ветров в срединный канал полезно сначала считать каждый выдох, а не вдох. Тогда единицей дыхания будет выдох, за которым следует вдох: вы должны всегда ощущать, что в тело в конечном счете входит энергия и устремляется в середину. Попробуйте так подышать.

Я проверила его осанку, пока он отсчитывал десять выдохов и вдохов: он все еще немного наклонялся вперед. Когда он закончил, я сказала:

— Есть такой прием, с помощью которого вы сумеете держаться абсолютно прямо, как спереди, так и сзади. Упритесь ладонью в пол и жмите, как будто пытаетесь вмять пол в землю.

Он слегка налег на упертую в пол ладонь.

— Сильнее, — сказала я. Он нажал сильнее. — Еще сильнее! — снова велела я, стараясь подражать голосу, который был у бабушки, когда она отдавала приказания.

На этот раз он нажал ладонью на пол изо всей силы, выпрямив таким образом локоть; рука находилась прямо по линии плеча. Я схватила его одной рукой за локоть, другой — за плечо и сказала:

— Видите, как все выстраивается, одно над другим, прямо, как стрела, когда вы надавили ладонью вниз, на пол? А теперь я хочу, чтобы вы то же самое проделали седалищем, когда садитесь на пол: нажимайте так, как будто пытаетесь продавить задом пол.

Он так и сделал, и вдруг его голова приподнялась на дюйм-другой, шея грациозно вытянулась вверх, плечи расправились, а самое главное, его больная спина со своей болевой точкой в пояснице выпрямилась от таза кверху.

— Вот так. Точно! Возможно, вам нужно будет проделывать это пару раз, сидя на полу, потому что спина поначалу ленится и норовит по привычке ссутулиться, как только теряешь бдительность.

— А что с ногами? — спросил он.

— С ними все в порядке; пока пусть так и будут — удобно скрещены под вами. Можно даже сидеть на скамейке или на стуле, если ступни будут твердо стоять на полу, а спина, шея и голова — оставаться прямыми. Пока главное — сидеть как можно прямее в наиболее удобном положении, чтобы, пока вы сидите, ум не блуждал и не сосредотачивался на том, что где болит.

— А руки? — наконец задал он последний вопрос.

— Можете сложить их в промежности вместе, правую на левую, ладонями вверх, чтобы большие пальцы слегка соприкасались. Или, если так удобнее, можно просто положить руки на колени, ладонями вверх или вниз, чтобы слегка соприкасались указательные и большие пальцы.

Все это оказывает благотворное воздействие на внутренние ветры, и вы можете во время наших занятий все это и дальше настраивать так, как вам удобно. Но все, что мы сейчас делали, принадлежит сфере чисто физического, мы пока что колотим по трубе снаружи. Последняя и важнейшая часть сидения в молчании — это расположение самих мыслей внутри.

— Знаю! — бодро заявил он. — Нужно сидеть неподвижно и ни о чем не думать!

Я улыбнулась на это заявление, как улыбнулась когда-то Катрин, когда я заявила то же самое. Мне надо было рассказать ему так много, а сколько у нас на это оставалось времени, я не знала. С другой стороны, нам нужно было на чем-то сосредоточиться. Это дилемма, встающая перед всеми учителями.

— Есть множество способов сосредоточить сознание при таком сидении, — начала объяснять я. — Почти все они связаны с попыткой не думать о слишком многих вещах сразу. Некоторые способы связаны с особыми чудесными мыслями, настолько чудесными, что и не сразу осознаешь, что вообще что-то думаешь. Но ни о чем не думать — это не цель. На самом деле это плохо.

Нужно стараться избегать ухода в дремотные мечтания, погрузившись в которые человек просто лениво расслабляется.

Скорее, нужно сохранять бодрость и внимание, оставаться сосредоточенным, заинтересованным, радостным, как будто смотришь выступление актеров и история, происходящая на сцене, настолько увлекательна, что ты даже не слышишь, что тебе говорит сосед. Вы понимаете разницу? Сосредоточить сознание не значит ни о чем не думать, это значит думать о чем-то, думать настолько глубоко и радостно, что у вас действительно может возникнуть ощущение, что вы ни о чем не думаете. Ну и ум ваш, конечно, тоже не должен блуждать с предмета на предмет без всякой связи с происходящим.

Он задумчиво кивнул. А затем сказал:

— Так бывает, когда читаешь по-настоящему хорошую книгу или слушаешь любимую песню. Как будто почти забываешь дышать. Иногда даже рот забываешь закрыть и ловишь себя на том, что слюни распустил, настолько увлекся. Просто невозможно думать ни о чем другом. И это совсем не похоже на то заторможенное состояние, которое испытываешь сразу, как проснешься, или с похмелья. Ну я не хотел сказать, что это состояние тебе знакомо.

Я действительно понятия не имела, каково это. Но суть дела он понял, и понял верно.

— Так вот, вам нужно выбрать мысль, хорошую мысль, на которой вы будете с удовольствием сосредотачиваться, она будет быстро двигаться по срединному каналу и прочищать забитую «бамбуковую трубку» изнутри. Такую мысль Гуру описывает следующим образом:

Я с радостью предвкушала ежедневные встречи с мальчишками Бузуку на тропинке, но мне совсем не нравилось возвращаться домой к старухе. Не могу сказать, что работа меня тяготила. Я была привычна к тяжелому труду и гордилась тем, что сама зарабатывала себе на пропитание и приносила пользу хозяйке. Но частенько я возвращалась к себе в сарайчик к ткацкому станку, а там уже сидел сержант, только что закончивший смену, почти всегда уже пьяный, и праздно болтал с хозяйкой. Частенько я замечала, как его взгляд останавливается на мне: это меня пугало.

— Это все доброта, — первое, что сказал капитан при нашей новой встрече.

— Так и есть, доброта, — согласилась я с ним без малейшего удивления. — А Гуру говорит:

Я уже рассказывала вам о законе йоги и законе жизни, согласно которому, как только начинает происходить что-то важное и положительное, могущественные злые силы тоже приходят в движение и пытаются помешать силам добра. Возможно, это как-то связано с тем, что каналы начинают освобождаться и раскрываться. Может быть, дурные каналы сопротивляются, борясь за само свое существование.

Ночью того же дня, когда мы с капитаном впервые принялись вместе бороться с эгоизмом изнутри, ко мне в сарайчик, пока я спала, явился сержант.

Вечный зарычал, и я тут же проснулась. Ночь была поздняя, ветреная: приближались летние дожди. Но было уже почти полнолуние, поэтому я сразу же узнала фигуру сержанта. А исходивший от него запах вина, казалось, сразу наполнил всю комнату. Вечный был готов броситься на него, но я успела схватить конец короткой веревки, на которой всегда его держала из-за старухи-хозяйки.

— Не бойся, — сержант негромко рассмеялся. — Ничего страшного. Просто хотел поговорить и…

Он, слегка качаясь, постоял в дверях, а потом шагнул в комнату. В одной руке он держал глиняный кувшин, а другую вытянул, нащупывая путь в темноте. Урезонивать его было уже поздно.

Мы с Вечным прошли вместе через множество испытаний. У нас с ним был условный знак на случай опасности. На нашем с ним языке «бум!» означало «спасайся, кто может».

— Вечный! Бум! — завопила я, вскочив с постели. Сержант неловко бросился вперед, но я увернулась, опрокинув на него ткацкий станок, и кинулась к двери. Вечный проскочил между ног сержанта, волоча за собой веревку, и вот мы уже неслись в лунном свете прочь из деревни.

Пока мы бежали, в голове у меня мелькали мысли. Нам ни в коем случае нельзя было бежать в сторону тюрьмы и большой дороги — там было слишком много народу, да и рассвет был уже близко. Но бежать в открытое поле в противоположную сторону было так же опасно: я знала по опыту, что утром нас будет очень легко отыскать по следам.

И тут я вспомнила, как бабушка говаривала, что легче всего что-нибудь спрятать на самом видном месте. Поэтому, добежав до моста неподалеку от старухиного дома, мы с Вечным укрылись под ним. Мы будем здесь сидеть два или даже три дня — в том самом месте, откуда поутру начнутся поиски. А когда наши преследователи далеко уйдут по ложному следу, мы отыщем самую незаметную дорогу до Варанаси. Придется, конечно, бросить книгу и все мои записи. Я знала, что Катрин одобрила бы мое решение. Позже, когда мы доберемся до Учителя, я запишу все, что смогу вспомнить.

И мы стали ждать. Сначала мы прислушивались к каждому звуку, но потом нас сморил сон. Через некоторое время я решила, что сержант, наверное, уже отправился к себе домой, допил свой кувшин и завалился спать. Я заползла в самый дальний закуток под мостом и свернулась в клубочек, прижимая к груди своего теплого львенка.

Какое-то предчувствие меня разбудило. Я посмотрела вбок, туда, где кончалась тень моста и начиналось пространство, залитое лунным светом. Там, в лунном свете, виднелся какой-то крошечный серебряный обрывок, что-то белое, похожее на змейку. Я некоторое время рассматривала его, прежде чем поняла, что это такое. Это был кончик веревки Вечного.

Я привстала, чтобы втянуть ее под мост, и вдруг с моста в мгновение ока протянулась рука, натянула веревку и рывком вырвала у меня маленькое теплое тельце. Я выкарабкалась из-под моста в темноту.

Я слышала, как Вечный задыхался и хрипел, барахтаясь в воздухе.

— Я его убью, — бросил сержант.

— Знаю.

— Ты сейчас же пойдешь со мной назад в тюрьму. Обещай.

— Обещаю. Отпустите его.

Он выпустил веревку и Вечный, дрожа и захлебываясь, покатился в грязь. Я тоже ползала в грязи, меня всю трясло, пока распутывала веревку на его шее. Песик смотрел на меня беспомощными печальными глазами, я взяла его на руки, как ребенка, и мы побрели за темной фигурой сержанта назад в тюрьму.

Сержант поднялся рано утром, примерно на час ушел куда-то и вернулся с хозяйкой. Когда капитан явился на работу, сержант вместе со старухой прошли прямиком к нему. Через некоторое время они появились снова, и хозяйка отправилась восвояси, даже не посмотрев в мою сторону. Потом капитан велел сержанту меня привести, выйти и закрыть за собой дверь.

— Я тебя предупреждал. Я ведь ясно тебе говорил: о побеге и не мечтай.

— Но, господин капитан, это не побег. Я просто убежала, потому что…

— Ты убежала, но это не побег?

— Все было не так, господин капитан. Это все сержант; он был пьян и пришел ко мне, когда я спала.

— Хватит! — прикрикнул он. — Это не то, что мне рассказывали. У меня имеются два свидетеля, утверждающих, что ты пыталась совершить побег.

— Два свидетеля?

— Старуха видела, как ты убегала. Она отыскала сержанта, а он, к счастью, успел тебя поймать, прежде чем… прежде чем тебя бы поймали другие. Ты благодарить его должна.

— Все было совершенно не так, — сказала я с тем странным спокойствием, которое порой на меня снисходило. — Они вам лгут.

Капитан сурово уставился на меня, но я твердо выдержала его взгляд. Он опустил глаза.

— Ладно, разберемся. Но пока у меня нет оснований не верить офицеру и почтенной местной жительнице.

Он постоял молча, глядя с какой-то печалью в потолок, а потом снова взглянул мне в лицо.

— Поэтому… — он запнулся, — поэтому я обязан сообщить тебе, что ты теперь признана виновной в нарушении королевского закона относительно побега из-под стражи и должна содержаться в тюрьме как приговоренная преступница в течение неопределенного срока.

У меня в голове роем пронеслись все возможные объяснения и возражения, я чувствовала бессильное возмущение этим идиотским приговором и этим дрянным селением с его тупыми, ни на что не способными полицейскими. А потом на меня вновь снизошло странное спокойствие, и буря в душе улеглась. Все это не то, чем кажется. Всему есть причина, глубинная причина. Пришло время практики настоящей йоги, той, которой обучал меня мой Учитель.

— Понятно, — сказала я твердо, — я преступница, буду сидеть в этой тюрьме неопределенной срок, возможно, очень долго. Понятно.

— Что-то ты не слишком беспокоишься, — вскинулся Капитан.

— Беспокоюсь, — отвечала я, — но не расстраиваюсь.

— Почему?

— Потому что это не может изменить того, что происходит. А кое-что другое сможет. Так что мне нужно еще кое-что сделать, чтобы это изменить.

— Что — это?

Я молча огляделась вокруг, и из окружающей тишины сам собой пришел ответ.

— Мне нужно будет… нужно будет изменить все это, — сказала я с непоколебимой уверенностью, обводя рукой вокруг себя.

Капитан невольно огляделся вокруг и повторил:

— Изменить… это?

— Да — тюрьму. Я изменю тюрьму, — отвечала я.

— Но как? — завороженно проговорил капитан. — Как… изменить тюрьму?

— Я сделаю так, — тихо произнесла я, слова нашлись как бы сами собой, — что тюрьма перестанет быть тюрьмой.

Капитан откинулся на спинку стула и неуверенно улыбнулся.

— Ты имеешь в виду… ты имеешь в виду, что постараешься найти положительные стороны в этой ситуации? Что постараешься представить, как будто находишься совсем в другом месте, а не сидишь в тюрьме?

Мой взгляд стал холодным, как сталь — как у Катрин.

— Я вовсе не это имела в виду, капитан. Я сказала, что сделаю так, что тюрьма перестанет быть тюрьмой. Разве непонятно? Вы что, не в состоянии понимать человеческий язык?

— Я… я понял… что ты сказала, но не понимаю, что ты имеешь в виду.

— До тех пор, пока не поймете, — жестко парировала я, — не постигнете йогу. Не поймете, как она на самом деле работает. И до самой могилы будете испытывать боль в спине и разочарование в жизни.

Он посмотрел на меня так печально, что стало ясно: он предчувствовал это. Я не могла оставить его в таком состоянии. Все-таки он был моим учеником, и нас уже соединяли особые, священные узы. К тому же он был просто еще одним страдающим человеческим существом, а это привязывало нас друг к другу извечной связью.

— Когда-нибудь поймете, — сказала я, — я вас научу. Времени у нас теперь будет предостаточно.

Я помолчала, собираясь с мыслями. Теперь мы вступали на территорию настоящей йоги, и продвигаться следовало с осторожностью.

— Я должна сейчас вам кое-что сказать. Потом я уйду, а вам нужно будет как следует об этом подумать.

Он кивнул с такой готовностью, будто вел подобные разговоры каждый день.

— В Малой книге Гуру говорит, — и я взглянула на заветные страницы у него на столе, — что…

Я не стала откладывать в долгий ящик объяснение с сержантом. Сила событий привела нас к настоящей йоге, к тому, как йога работает на самом деле. Ничтожные вещи типа необходимости питаться не должны были нас отвлекать от столь важного дела. Но я не хотела, чтобы Бузуку и его славные мальчишки вновь подвергались опасности из-за меня.

— Сержант, — спокойно обратилась я к нему, вновь коснувшись его руки. И вновь он подпрыгнул от неожиданности и злобно уставился на меня.

— Мне нужно есть — мне нужен способ добывать себе пропитание.

Он кивнул… глаза у него загорелись по-волчьи.

— Достаньте мне ткацкий станок. Мне подойдет любой старый, даже такой ветхий, как у хозяйки.

Он уже открыл рот, собираясь возразить, но я — спасибо бабушке — опередила его.

— Видите ли, если у меня здесь, в камере, будет свой станок, то я смогу ткать настоящие ковры — такие, как в моем родном Тибете. Они толще пяти старухиных ковриков вместе взятых, на них мягче сидеть, и вы даже представить себе не можете, как они красивы. За один такой ковер вы на рынке выручите больше, чем за десяток хозяйкиных.

Сержант медленно закрыл рот и принялся подсчитывать. Он был жесток или, может быть, просто очень несчастен, как обычно и бывают жестокие люди, но глуп он не был.

— Это, наверное, можно устроить, — наконец протянул он.

— Еще мне понадобится пряжа, много мотков пряжи разного цвета.

Он колебался. Одно дело продавать ковры, и совсем другое — торговаться вместе с домохозяйками на базаре, выбирая разноцветную пряжу.

— А вы пошлите одного из мальчишек, Рави, — откликнулся из-за стены Бузуку.

— Заткнись, Бузуку, — проворчал сержант, но по выражению его лица я поняла, что он так и сделает. Вскоре мальчишки стали приносить подносы с едой и мне, хотя, надо признать, мои порции всегда были меньше, чем у моего дородного соседа.

На следующем занятии я усадила капитана на одеяло, и мы для начала посидели в молчании, учась принимать и возмещать, чтобы помочь двум его подопечным. Потом целый час мы делали самые простые упражнения, сгибая и разгибая пальцы на руках и ногах и разминая голеностопные суставы и запястья, плечи и шею. После отдыха в конце занятия он выглядел бодрым и посвежевшим, но потом вдруг снова нахмурился.

— А это… это разве тоже была йога? — спросил он.

Я рассмеялась.

— Это ближе к йоге, чем все упражнения, которые мы делали до сих пор, и именно это больше всего вам сейчас нужно. Просто я боялась, что если не покажу вам с самого начала упражнения, о которых вы скорее всего уже где-то слышали, то вы подумаете, что я ничего не знаю о йоге, и тогда я никогда не получу назад свою книгу и…

Наступило неловкое молчание.

— Это просто другая часть йоги, — сказала я наконец, — как и многие другие вещи. И теперь мы продолжим заниматься тем, о чем мы с вами говорили, потому что на этом основана йога и то, как она работает. Постигнете это, и сумеете вылечить спину, а затем и сами сможете исцелять других.

Капитан задумчиво посмотрел на меня и наконец сказал:

— Я рад, что мы продолжим над этим работать. Честно говоря, когда я пришел домой и попробовал думать о том, как вещь может только казаться самой собой, то у меня ничего не получилось, а когда ты это объясняла, я вроде понимал.

Я кивнула. Так бывает с каждым, кто пытается усвоить эту важнейшую идею. По крайней мере, капитан самостоятельно работал над этим дома, и это сильно нам поможет в занятиях. Я замолчала, обдумывая, что бы сказал по этому поводу Учитель: ведь это было любимой темой Катрин.

— Садитесь за стол, — наконец сказала я. Мы сели друг напротив друга. На столе лежал недописанный рапорт, и на секунду в голове у меня мелькнула мысль, не про меня ли он… Рядом стояла небольшая глиняная чернильница, и лежало перо капитана — обычное перо из бамбука, такое же, как было у меня дома, тонкая палочка с заостренным концом. На полу у капитана была целая банка таких перьев. Как когда-то любимый мой Учитель, Катрин, я взяла перо и спросила, показывая его капитану:

— Что это?

— Перо, конечно.

— А перо является… пером?

— Ну, разумеется.

— Оно само по себе является пером?

— Ну да, как каждая вещь, — твердо заявил капитан.

— Ну вот, вы это и сделали, — сказала я.

— Что сделал? — спросил он, неуверенно оглядываясь по сторонам.

— Вы все переделали, — сказала я.

— Я все переделал?

— Ну не вы, а ваше сознание все переиначило. А Гуру в Малой книге о йоге, в самых, наверное, главных ее строках говорит:

На следующее занятие я решила обратиться к истокам человеческого страдания:

— Помните, как я вам говорила, что есть одна самая ужасная сторона человеческого сознания, которая даже хуже, чем эгоизм? На самом деле в ней — исток и самого эгоизма, и именно она закупоривает ветры в каналах и причиняет боль вашей спине. Более того, в ней — источник всякого страдания, как физического, так и душевного.

— Да, помню, говорила, — сказал капитан.

— Так вот, именно тот образ мышления, что заставляет нас переиначивать вещи, и является этой вредной стороной сознания, и Гуру утверждает, что цель и смысл йоги именно в том, чтобы отказаться от такого образа мышления.

— Ну да, — заметил капитан, — то, что йога ставит целью отказаться от мышления, зажимающего каналы и вызывающего такие хвори, как у меня, это вполне логично. Тогда позы, то есть упражнения, которые люди обычно принимают за саму йогу, способствуют достижению той же цели: с их помощью мы «колотим по трубам» снаружи, пока выправляем ветры-мысли изнутри.

— Именно так, — согласилась я и замолчала в ожидании.

— Но вот что не дает мне покоя, — продолжал капитан, — я понял, что, сидя в молчании, представляя, как я принимаю на себя страдания других, уничтожая эти страдания в своем сердце, я помогаю внутренним ветрам: ведь они связаны с моими мыслями. То же самое происходит, когда я в своем воображении отдаю другим то, о чем они мечтают. Но мне не понятно, при чем тут эта штука с пером. То есть понятно, конечно, что нечто в моем сознании превращает тоненькую бамбуковую палочку в перо. А нечто в сознании этой проклятой коровы заставляет ее видеть лакомство в той же самой бамбуковой щепке, это мне тоже понятно. Я понял, что перо не является тем, чем я его всегда считал. То есть я теперь знаю, что нечто в моем сознании всегда как бы переиначивало окружающие вещи, и из-за этого я думал, что вещи существуют сами по себе, тогда как это мое сознание делало их такими. Но что мне со всем этим делать? Скажем, в добрых мыслях я мог практиковаться, а тут-то мне в чем совершенствоваться? И что тут может помочь мне, как помогло, например, регулярное повторение поз?

И когда он все это произнес, нам обоим внезапно стало ясно, что он действительно выздоравливает. Он теперь почти никогда не хватался за спину, когда со мной разговаривал. Мешки у него под глазами почти исчезли, сон улучшился. Дело в том, что, когда человек выздоравливает, он сам этого не замечает, а вот травму спины он бы наверняка заметил. Как редко люди в состоянии оценить по достоинству учителей йоги, даже если те сумели им помочь!

— Вам нужно попытаться увидеть картину мира в целом, — отвечала я, — а тогда приложится и план действий, который поможет дойти до самой сути — первопричины вашей боли.

— А я думал, что эта причина — каналы, — сказал он. — Каналы и внутренние ветры. И что там возникают эти зажимы. Я думал, в них-то все и дело.

— Это правда, но причины причинам рознь, — сказала я. — Так что нам придется продолжать до тех пор, пока не докопаемся до самой первой первопричины. Итак, начнем с самого начала, — продолжала я. — Начнем с утробы матери, то есть с тех далеких времен, когда ваша мать еще носила вас в своем чреве.

Он устроился поудобней, внимательно глядя на меня.

— Итак, еще раз: самый дурной образ мышления — это тот, когда думаешь, что вещи являются собой сами по себе. Это то, что Гуру называет «непониманием окружающего мира».

А дурен такой образ мышления потому, что он и сам пережимает каналы, и является причиной всех других негативных мыслей, пережимающих каналы. В конечном счете, эти зажимы и вызывают все хвори и страдания.

Первое, что необходимо усвоить о привычке непонимания окружающего нас мира, это то, что такая привычка врожденная. Каждый из нас получает ее еще в материнской утробе. В некотором смысле она формирует само наше развитие в утробе, потому что уже тогда вызывает зажимы каналов, вокруг которых и формируются важные части нашего организма.

— Как формируются слои инея, повторяя контуры ветки, — завершил мою мысль мой талантливый ученик. Я просияла. Он и вправду делал большие успехи как в самой йоге, так и в овладении ее основополагающими идеями.

— Уже в материнской утробе, уже в самых первых наших мыслях или, скорее, в ощущениях тепла или тесноты внутри материнского чрева этот дурной образ мышления начинает проявляться, заражая собой все наши будущие мысли и ощущения до конца нашей жизни. Когда из крошечного зернышка он развивается в активную и значительную часть нашего сознания, мы даем ему особое имя. Назовем этот образ мышления «самостью». Вот как описывает самость Гуру:

На следующем занятии я сказала капитану:

— Давайте кое-что проверим, кое-что насчет идеи самости.

— Давай, — с готовностью отозвался капитан. Я видела, что он не терял времени даром в течение недели, приглядываясь к окружающему миру, замечая, что вещи могут выглядеть совершенно по-разному, а значит, и быть разными для разных людей и живых существ, учась понимать, что именно его сознание делает окружающие вещи такими, какими они ему кажутся.

— Когда я говорю, что идея самости — наша постоянная ошибка, вы, разумеется, понимаете, что я говорю обо всем, что нас окружает, так? Я имею в виду, что ошибка — думать, что перо — это само по себе перо, ваш стол — сам по себе стол, и так далее. Что я не имею в виду исключительно вашу собственную «самость»?

— Ну разумеется, — отвечал он, — но, конечно, это применимо и ко мне самому, и к другим людям, так?

Это не было вопросом. Это было утверждение. Я дала ему развить эту мысль.

— Дело в том, что я думал об этом. Вот возьмем, к примеру, капрала. Или, скорее, то, как капрал разговаривает. Так вот, то, как медленно и примитивно он говорит, просто сводит меня с ума. К концу фразы я уже не помню, с чего он начал, как будто до сути дела он продвигается черепашьим шагом, стараясь разложить по полочкам все то, что он хотел сказать. И его неспособность высказать неожиданную или свежую мысль безмерно меня раздражает. Но эта же манера выражаться кому-нибудь другому может показаться очень прямой и убедительной. Например, его матери. Значит, мы не можем утверждать, что сознание каждого человека показывает ему других людей и даже его самого такими, какими они являются? Ведь люди являются самими собой не более чем вещи являются самими собой сами по себе?

— Прекрасно, — сказала я. — И я скажу вам еще кое-что очень важное, хотя нам и не нужно заниматься этим сегодня. Помните, мы говорили о каналах солнца и луны? О двух каналах, проходящих у вас в спине по обе стороны от главного канала?

— Припоминаю, — ответил он. — Это дурные каналы, полные вредных негативных мыслей, и чем больше они ими наполняются, тем больше зажимов вызывают.

— Все верно. А сейчас вы узнаете о них еще кое-что. Когда мы смотрим на какую-нибудь вещь и думаем, что она является самой собой и существует сама по себе, а вовсе не наше сознание превращает ее в то, чем она нам представляется, ветры-мысли в нашем канале солнца приходят в возбуждение и разрушают наше здоровье и душевное благополучие. А когда мы смотрим на людей или на их мысли — и даже на себя самих и свои собственные мысли — и тоже думаем, что они таковы сами по себе, а не благодаря нашему сознанию, тогда возбуждаются ветры в канале луны, и тогда он начинает вредить нашему благополучию.

Вид у капитана был такой, как будто он проглотил больше, чем был в состоянии переварить. Я дала ему минуту-другую поразмышлять над всем этим, он даже пару раз сглотнул и наконец, казалось, более или менее «переварил» сказанное. У него явно возникли вопросы.

— Но получается, что мы… большинство из нас, ведь ты сказала, что мы такими рождаемся… и вот так неверно думаем все время, — выдохнул он.

— Ну да, — просто сказала я, — и эти мысли начинают нас душить еще до нашего рождения. Вы никогда не задумывались, отчего люди стареют?

Он уставился на меня, потому что до него начало доходить значение моих слов. Я не стала продолжать: когда-нибудь зароненное семя превратится в прекраснейший из всех цветов.

— Но вернемся к нашим занятиям, — сказала я. — Я рада, что вы заговорили о том, как по-разному видится капрал вам и его матери. И еще одно замечание по тому же поводу: кто же видит его правильно — вы или его мать? Перо ли это… или еда? — И я указала на зеленую бамбуковую палочку у него на столе.

— Это зависит от смотрящего! — тут же нашелся капитан. — Или можно сказать, что капрал сам по себе ни такой и ни другой. Или же, что он и тот, и другой — для разных людей по-разному.

Капитан явно гордился собой. Я восхищенно приподняла брови, но тут же пошла дальше.

— Но, видите ли, когда речь идет о предметах, по поводу которых мы испытываем сильные чувства — боль или радость, — тогда ощущение, что они таковы сами по себе, вне нашего сознания, стократ усиливается и приносит нам настоящий вред. И тогда то, что в зачаточном состоянии мы называли «непониманием окружающего мира» и «идеей самости», тот негативный образ мышления, который уже в материнской утробе начал заражать наше сознание, выходит на совершенно иной уровень — и становится тем, что мы называем «зацикленностью». Гуру объясняет зацикленность таким образом:

Я знала, что следующее занятие будет очень важным и выведет нас на совершенно новый уровень. После сидения в молчании, практики принятия чужой боли и возмещения мы с капитаном повторили наши обычные позы. По большей части я ничего не говорила, а только отсчитывала вдохи и выдохи в умеренном темпе. Я знала, что это будет ему приятно, и он будет чувствовать себя обновленным, когда мы возобновим разговор о том, как на самом деле работает йога.

— Итак, мы говорили о том, что наша склонность к непониманию людей и окружающего мира переходит на следующий уровень, когда мы ощущаем что-то как особенно для нас приятное или неприятное. Мы теряем контроль над собой, даже если уже пришли к определенному уровню понимания. Меньше всего мы думаем в этот момент о том, что именно наше собственное сознание заставляет нас видеть мир таким, каким он нам кажется. Мы сами себе наступаем на ногу, но, конечно, нам кажется, что виноват во всем кто-то другой, и мы зацикливаемся на этом ошибочном представлении. Это мгновенно влечет за собой целый ряд серьезных последствий. Вот как говорит об этом Гуру:

Когда рано утром пришел капитан, капрал молча взял его за руку и подвел к все еще открытой двери моей камеры. Я так и лежала там, свернувшись в комочек, рядом с забытой на полу дубинкой сержанта.

Приоткрыв глаза, я увидела только ноги капитана. Внезапно раздался голос Бузуку, но на этот раз он почему-то звучал, как голос царственной особы, а не обыкновенного преступника.

— Капитан, — произнес он с расстановкой, — если в вас… осталась… хоть капля порядочности, то вы… накажете… своего подчиненного. Немедленно.

Капитан задохнулся от ярости. Я увидела его руку прямо около своего лица: она сжимала дубинку сержанта. Я видела, как побелели костяшки его пальцев. А потом я услышала, как капитан в ярости, но без единого слова выволок сержанта из боковой комнаты и как не до конца проснувшийся сержант пытался оправдываться. А дальше сержант полетел на пол, приземлившись прямо рядом со мной. Его дрожащее, искаженное страхом лицо оказалось совсем рядом с моим, и я видела, как он хватал ртом воздух.

— Сержант! Встать!

Но сержант только зажмурился и затряс головой. Я все еще не могла пошевелиться. Мне были видны только ноги капитана и упертый в пол конец этой ужасной дубинки.

— Встать и снять рубашку! Это приказ. Выполняйте! — прикрикнул капитан.

Сержант от страха даже не смог открыть глаза. Тогда капитан одним яростным движением схватил сержанта за воротник и сорвал с него рубашку. Увидев, что конец дубинки оторвался от земли, я прошептала в пол:

— Не надо!

Я старалась поднять голову, и в конце концов мне это удалось. Я увидела страшное, искаженное гневом лицо капитана и руку с занесенной для удара дубинкой.

— Не надо, — повторила я, глядя ему в глаза. Тогда его гнев обратился на меня.

— Молчать!

— Нет, не буду молчать, — прошептала я. — Я ваш учитель, и я вам говорю: не надо. Опустите дубинку.

Кровь, отхлынувшая от его лица, превратила его в маску ярости.

— Я здесь командую! Я здесь главный!

— Не надо, — повторила я. — Помните о йоге. Вспомните, что заставляет вас видеть его таким.

— Видел уже! Не слепой! С меня достаточно! — заорал капитан, взмахивая тростью. Я бросилась к сержанту и прикрыла его своим телом, как ребенка. Я чувствовала запах перегара, а под собой — его теплое, жалкое, дрожащее тело.

— А ну, встань! Прочь от него! — капитан был уже и сам на себя не похож. Он теперь вопил, как зашедшийся в истерике ребенок.

— Помните о йоге, — снова взмолилась я.

— А это ты помнишь?! — и капитан ударил дубинкой по полу прямо рядом с моей головой. Он разрыдался, судорожно втянул ртом воздух и истошно проорал: — Будь проклята! — дубинка с размаху опустилась мне на спину. — Твоя! — последовал второй удар. — Йога! — дубинка опустилась в третий раз.

Я ничего не видела от боли, но услышала, как, бросив свою дубинку, он, рыдая, выбежал на улицу и помчался по направлению к дороге. Я чувствовала под собой жалкое живое тепло спасенного мной человеческого тела, а теплая кровь заливала мне спину. И я ненадолго забылась в этом двойном тепле.

Через некоторое время сержант зашевелился, выбрался из-под меня и выполз из камеры. Все еще стоя на коленях в дверях, он повернулся и продолжал смотреть на меня, вцепившись в прутья решетки и прижавшись к ним лбом, как будто это он был внутри, а я — снаружи.

Я снова закрыла глаза и мысленно вернулась к тому месту в книге Гуру, на котором остановилась прошлой ночью:

Весь первый день после этих событий я просто пролежала на полу камеры на животе. Мне страшно хотелось пить. В какой-то момент пришел капрал и, приподняв мне голову, дал мне попить. Судя по его виду, он тоже плакал. Он был один.

До позднего вечера я спала и проснулась, услышав или, вернее, почувствовав щекой, прижатой к полу, чьи-то шаги. Когда человек заговорил, я поняла, что это сержант, но я давно уже перешла черту, и мне не было страшно.

— Девочка… девочка, не бойся меня, — сказал он.

Я попыталась поднять голову, но у меня ничего не вышло. Я увидела только, как он поставил на пол маленький глиняный кувшинчик, а рядом с ним — небольшую плошку.

— Не шевелись, я сам, — я почувствовала, как сержант обеими руками осторожно отделяет мои волосы от спины, превратившейся в подсыхающее месиво из крови и гноя. Затем он все так же осторожно отлепил от моей спины куски платья до самого пояса.

— Имей в виду, сейчас будет немного больно, — сказал он, — но придется потерпеть. — Я знаю… — запинаясь, проговорил он, — знаю… что нужно делать, чтобы стало лучше. Я это… видел как-то раз… давно.

И он вылил содержимое кувшинчика прямо мне на спину. Спирт из кувшинчика обжег мне спину, как пламя, но у меня уже не было сил кричать.

Затем он взял плошку с какой-то мазью и начал медленно смазывать мне раны. Мазь была прохладной, как лед со снежных вершин в моем родном краю, и пахла сандаловым деревом и свежим маслом.

Когда сержант закончил с мазью, он осторожно покрыл мне спину чистым белым полотном, встал и снова взял в руки кувшин. Наступило молчание, а потом я услышала, как сержант вылил остатки водки в отхожее место у задней стены камеры.

Когда он ушел, я заснула глубоким сном. Процесс заживления начался.

Прошло не меньше трех дней, прежде чем капитан появился снова. Первым делом он подошел к двери моей камеры, где я сидела на полу, и спросил, хватит ли у меня сил по крайней мере дойти до его кабинета и посидеть у него. Я не стала возражать.

Он сел за стол, а я с трудом опустилась на циновку напротив него. Делая вид, что он ничего не заметил, капитан сказал:

— Я тут еще немного подумал о тех идеях и…

От моего взгляда он осекся.

— Капитан, нам не удастся просто забыть обо всем и продолжать как ни в чем не бывало.

Он побагровел и опустил глаза.

— Я знаю, — сказал он наконец, — я прошу прощенья… я очень сожалею, что… что тебя ударил.

Я ждала, пока он вновь поднимет на меня глаза, и наступило неловкое молчание. Потом я отвела глаза и стала смотреть в окно.

— Дело не в том, что вы меня ударили, — произнесла я наконец, стараясь уяснить свою мысль себе самой. — Не это плохо.

И я снова задумалась.

— Видите ли, дело не в том, что вы совершили ошибку. Каждый ученик ошибается, это неизбежно. Если ученик никогда не ошибается, то зачем ему тогда нужен учитель? Поэтому ошибки, вроде вашей, это обычное явление, и настоящему учителю такие ошибки никогда не помешают. Нет, тут дело в другом, — я слегка нахмурилась, и вдруг мне все стало ясно. — Это то, о чем Гуру говорит в Малой книге:

Через неделю, когда я шла к капитану на очередное занятие, капрал пронесся мимо меня, задев меня плечом. Я поморщилась от боли: мои ежедневные занятия йогой наверняка спасли мне жизнь, но до полного исцеления было еще далеко.

— Свинья! — закричал капрал.

— Что?! — заорал в ответ капитан.

— Я хочу сказать. Там свинья, господин капитан! — поправился капрал.

— Что?! — снова прорычал капитан.

— Свинья! Большая свинья! Господин капитан!

— Что еще за свинья?.. Капрал?!

— Большая свинья, господин капитан! На крыльце — большая свинья! Я не смог ее прогнать, господин капитан!

— Помилуйте, капрал! Если вы даже свинью не можете прогнать.

— Это очень большая свинья, господин капитан!

— Если вы не можете… не можете прогнать очень большую свинью с крыльца, то, черт возьми, скажите сержанту, пусть он займется ею, как… как он обычно это делает, — и капитан украдкой взглянул в мою сторону.

Капрал минуту стоял, молча шевеля губами, но, видимо, не находя слов.

— Дело в том, господин капитан… что сержант уже там… на месте происшествия, господин капитан!

— Ну, тогда… тогда скажите ему… ну, вы понимаете… короче, применить силу, — и капитан посмотрел на меня со значением. Капрал как всегда ничего не понял.

— Это невозможно, господин капитан! Дело в том, что сержант… насколько мне известно… сержант сжег свою дубинку, господин капитан!

С этими словами капрал выглянул за дверь, чтобы убедиться, не слышит ли его сержант. Должно быть, сержант и без дубинки умел расправляться с теми, кто донес бы на него капитану.

— Проклятье! — прорычал капитан и выскочил на крыльцо. Мы с капралом помчались за ним. Капитан приказал сержанту отойти, нагнулся и схватил животное, оказавшееся действительно огромной свиньей.

— Господин капитан! — закричал капрал.

— А как же спина?! — закричал сержант.

Но капитан присел, отлично выполнив Яростную позу Уткатасана, поднял животное на вытянутых руках и отнес его на дорогу. Широко улыбаясь, он вернулся к крыльцу, остановился на виду у своих почитателей, как бы для того, чтобы отряхнуть с ладоней несуществующую пыль, а потом — для полноты впечатления — еще и закинул на перила крыльца ногу, якобы чтобы поправить шнурок.

— Вернемся к нашим занятиям! — гордо ухмыльнувшись, сказал он мне, и мы с ним прошли в кабинет, оставив позади себя его застывших от восхищения подчиненных.

Не успел он сесть на место, как я произнесла:

— Капитан, вам не следовало этого делать. Совершенно не следовало.

Он взглянул на меня с удивлением.

— Это ерунда, не беспокойся: моя спина чувствует себя прекрасно, — сказал он.

— Я говорю не о вашей спине, — отвечала я. — Я говорю о вашей ноге. О том, как высоко вы ее задрали на перила просто для того, чтобы покрасоваться.

— Ну, вовсе не для этого… — запротестовал капитан.

— Конечно, для этого, — отвечала я, подперев рукой подбородок и раздумывая, как ему это объяснить. — Встаньте-ка на минуту здесь, посередине комнаты, — приказала я, и он вышел из-за стола и встал там, где мы обычно занимались позами. — Я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Это называется концентрация, — сказала я. — Начнем с Позы Воина — с того ее варианта, когда вы стоите, широко расставив согнутые в коленях ноги и вытянув руки в стороны.

Когда он принял позу, я сказала:

— А теперь обратите внимание на то, что вы при этом ощущаете.

Я знала, что он чувствует: его ноги и дыхание напряглись, и он поминутно взглядывал на меня, чтобы понять, не пора ли расслабиться.

— Теперь поднимите голову и держите ее очень прямо, как можно больше выпрямите шею и внимательно посмотрите на свою ладонь.

Он сделал, как я ему сказала, и смотрел на руку в течение всего вдоха-выдоха.

— Теперь сосредоточьтесь на пальцах, — велела я, и он в течение еще одного вдоха и выдоха проделал и это.

— Теперь на кончиках пальцев, — сказала я. Еще два вдоха-выдоха.

— Теперь на ногтях, — еще один вдох-выдох.

— Теперь только на ногте среднего пальца, — два вдоха-выдоха.

— А теперь на самом кончике ногтя, там, где он закругляется.

Он сосредоточился на кончике ногтя в течение трех вдохов-выдохов.

— Хорошо, — сказала я, — теперь можете расслабиться.

Он выпрямился и внимательно посмотрел на меня.

— Вы держали эту позу дольше, чем когда-либо раньше, — сказала я, — на самом деле вдвое дольше.

Капитан поднял брови.

— Мне так не показалось, — задумчиво произнес он.

— Это из-за силы концентрации, — сказала я. — Гуру говорит:

Однажды ночью через несколько дней после этих событий, когда сержант ушел спать в боковую комнату, и в участке стало темно и тихо, что-то меня разбудило. Это был непонятный шум, от которого сердце у меня заныло от жалости, можно было подумать, что какой-то зверек пищал от боли. Я напрягла слух, чтобы понять, откуда доносится звук. Мне показалось, что он идет из камеры Бузуку.

Я решила рискнуть и попробовать выяснить, что случилось.

— Бузуку… Бузуку! Вы не спите? — прошептала я.

Жалобные звуки смолкли, и было слышно только тяжелое дыхание Бузуку.

— Бузуку… Бузуку, с вами все в порядке?

Я услышала какую-то возню на полу в соседней камере, но ответа не последовало. Я попыталась вспомнить, что было сегодня на обед. Мальчишки Бузуку, видимо, готовили еду сами и, бывало, излишне усердствовали с растительным маслом и острым перцем. Но сегодня, по-моему, все было в порядке.

— Бузуку… — прошептала я погромче, — что случилось? Вам нужна помощь?

— Все в порядке, не беспокойся, — отозвался Бузуку своим обычным голосом, — но ты, Пятница, и правда можешь мне кое в чем помочь.

Последовало загадочное молчание. Мысли о том, что мне придется делать, вихрем пронеслись у меня в голове. Вырыть подкоп в его камеру, чтобы спасти его от неведомой смертельной опасности? Выломать решетку окна, вылезти и бежать за помощью?

— Мне нужно… — наконец сказал он слегка смущенным голосом, — понимаешь, мне нужно, чтобы ты мне объяснила, как делать это проклятое Вытяжение Спины. Я сажусь, как ты говорила, вытягиваю ноги, но едва могу дотянуться до колен, а о пальцах ног вообще можно забыть. Может быть, тут есть какая-нибудь хитрость? Мне-то ты можешь рассказать. Обещаю, я никому не скажу, если ты не позволишь.

Я не могла сдержать смех.

— Милый, милый Бузуку! Что вы такое говорите? Откуда вы знаете, что я говорила о Вытяжении Спины? Здесь что, даже стены имеют уши?

— Это точно, — я услышала, как он улыбается. — Странно, что ты до сих пор не догадалась. Так… средняя камера. Пятница, приложи-ка ухо к стене в двух футах от пола и дюймах в шести от угла, где отхожее место.

Я сделала как он сказал, и раскрыла рот от изумления. Я слышала храп, доносившийся, по-видимому, из комнаты сержанта, столь явственно, будто находилась в его комнате.

— О, Бузуку! Это же замечательно! Я слышу, как храпит сержант!

— И знаешь, это даже странно, — прошептал Бузуку, — он уже которую неделю спит сном праведника. Можно подумать, что ему не хватает денег на водку, но ведь он продает твои ковры, так что денег у него должно быть предостаточно. Точно тебе говорю, я давно так хорошо не питался.

Я снова засмеялась.

— Так, может быть, именно поэтому вы с трудом можете дотянуться до колен!

И я дала ему несколько практических советов. Так начались наши тайные ночные уроки с Бузуку, и теперь, зная, что моя аудитория может оказаться шире, чем я предполагала, я стала осторожнее на занятиях с капитаном.

На очередном занятии мы с капитаном закончили с принятием на себя, возмещением и позами и, как всегда, уселись, чтобы поговорить. Я вспомнила, что на прошлой неделе забыла ему кое о чем сказать.

— Капитан, еще одна вещь, касающаяся концентрации, — начала я. — Я должна быть уверена, что вы ясно поняли, — по мере того как вы становитесь крепче и стройнее, сосредоточение дурных, тщеславных мыслей на своем теле только замедлит ваше движение вперед.

Он кивнул.

— Я понял. И ты была права: в этом есть логика — сразу инстинктивно понимаешь, что так оно и есть.

— Ну и отлично, — ответила я. — Но я еще хотела заметить, что искренняя радость — это не то же самое, что тщеславие. Напротив, это здоровая гордость за те успехи, которые вы сделали, за то, как вы хорошо себя чувствуете и выглядите, потому что занимаетесь йогой регулярно и по правильной причине — с целью помочь другим. Тогда даже если другие будут на вас смотреть и восхищаться вашими успехами, в этом не будет ничего плохого. Потому что вы двигаетесь к своей цели — стать примером для других, чтобы они тоже могли исцелиться.

Он снова кивнул. Даже лицо у него совершенно изменилось. Глаза смотрели ясно, а кожа просто светилась.

— И знаете, я думала о том, как отличить одно от другого, — продолжала я. — Граница между ними столь тонка, а мы так слабы, и здоровая гордость нашим новым прекрасным самочувствием так легко может перейти в тщеславие и соперничество. Вот мне и пришло в голову, что чем дальше, тем важнее для нас не забывать о собственных чувствах по поводу аналогичных успехов других. Мы ведь занимаемся йогой, чтобы подать пример и исцелить других, так? А что если сержант, скажем, тоже начнет ею заниматься, и у него сразу начнет получаться лучше, чем у нас после многих лет занятий? Вот тогда-то наши чувства расскажут нам о многом.

Если причины наших занятий йогой были чисты, мы будем радоваться за него и всячески его поддерживать. С другой стороны, если нами овладеет тщеславие, то мы начнем чувствовать со стороны сержанта некую угрозу и будем недовольны его успехами. И тогда эта очень понятная неприязнь к успехам другого начнет пережимать каналы в точках зажима и препятствовать нашим собственным успехам. Понимаете?

— Понимаю, — честно ответил капитан, — и должен признаться, что мотивы у меня как всегда смешанные: я хочу служить примером для других, но также хочу, чтобы они мной восхищались.

— Думаю, так бывает у нас у всех, — задумчиво сказала я. — В конечном счете, от этого зависят все взлеты и падения нашей жизни.

Он открыл было рот, чтобы задать вопрос, но я почувствовала, что время для этого вопроса еще не пришло.

— Сегодня я хотела поговорить о другом, — поспешно произнесла я, — об идее, на которой основана концентрация. Потому что это поможет вам еще лучше сосредотачиваться.

— В твоей йоге слоев больше, чем у луковицы, — засмеялся капитан. — Только подумаю, что мы наконец добрались до самого главного, как ты снимаешь очередной слой, а там — еще один! Неужели в йоге нет одной самой главной идеи?

Тут мы оба хором произнесли «об этом — позже» и рассмеялись.

— Во всяком случае, стоит подумать о концентрации и о том, как она воздействует на наши каналы и внутренние ветры. Обычно, когда нам предлагают сосредоточиться, мы мысленно представляем себе некую точку, что-то вроде мишени. Но на самом деле до концентрации должно произойти кое-что еще. Мы не можем просто так остановиться на каком-то одном предмете и направить все свое внимание на него. Это можно сравнить с тем, как мы пытаемся найти друга в толпе незнакомых людей. Обычно мы не натыкаемся на него сразу же. Это процесс поиска: мы идем через толпу, оглядываясь по сторонам, и исключаем целые группы и отдельных людей из поля нашего внимания, чтобы в конце концов сузить поиск и обнаружить то место, где находится наш друг. Мы как будто исключаем те места, где его нет.

То же происходит и с концентрацией. Даже сосредоточение на каком-нибудь пятне на стене во время позы в йоге подразумевает, что вы имеете представление о других окружающих вас вещах и затем исключаете их, чтобы выбрать в качестве точки концентрации это конкретное пятно. В Малой книге Гуру этот процесс называется «отвлечением сознания» от внешнего мира для достижения идеальной внутренней концентрации, благотворно очищающей внутренние каналы. Гуру говорит об этом так:

Я все еще не пришла в себя от неожиданного приглашения капитана, когда три дня спустя к решетке моей камеры подошел капрал и вручил мне сверток, обернутый белой материей и неловко, по-мужски, крепко-накрепко перевязанный бечевкой.

— Капитан велел передать… э-э-э… он велел мне сказать… как это… ведь он заставил меня несколько раз повторить слово в слово… ну в общем, чтобы ты надела это в пятницу вечером. Но только если захочешь, — капрал покраснел, как мальчишка, развернулся и ушел к себе в комнату или, как мне показалось, просто-напросто от меня спрятался.

Я отошла в дальний угол камеры — не в тот, где было отхожее место, а в другой — опустилась на пол и, повернувшись к решетке спиной (это был мой единственный способ уединения), положила сверток себе на колени и принялась осторожно распутывать узлы. Дело в том, что бечевка, как и многие другие обыкновенные вещи, которые мы обычно даже не замечаем, имеет большую ценность для узника, а время, наоборот, — никакой. Поэтому я аккуратно распутала все узлы и разгладила бечевку и только потом взглянула на содержимое свертка.

В свертке была необыкновенно красивая небесно-голубая материя для сари, которое женщины в Индии носят по праздникам, и прекрасная, подходящая по цвету блузка чоли. Когда стемнело, я примерила весь наряд: он сидел на мне превосходно. Наряд был не новым, но очень чистым, и я видела, с какой заботой относилась к нему его прежняя хозяйка. И хотя я знала, что лишние вещи отвлекают нас от нашей истинной сути, но не могла не почувствовать, как приятно надеть такой красивый наряд, чтобы пойти в гости к капитану. А еще я чувствовала, что там должно произойти что-то важное, заслуживающее особой чистоты и нарядности.

В тот день, на вечер которого был назначен ужин, я оделась на рассвете сразу после своей обычной йоги, потому что в тюрьме я могла скрыться от чужих глаз, только пока было темно. Я завернулась в свое рваное сари поверх нового и так и ходила весь день, хотя мне было очень жарко.

Я, как могла, умылась днем из чашки с водой, а дальше коротала день в нервном ожидании. Почему-то сержант с капралом тоже оба весь день волновались, как мальчишки. Даже Бузуку в соседней камере тоже, кажется, был взволнован. Я старалась напевать про себя стихи из Малой Книги Гуру, как всегда, когда мне нужно было как-то скоротать время, но мысли мои блуждали, и мне не удалось даже закончить первую главу.

В самый последний момент я отошла в дальний угол и вытащила плошку с остатками мази сержанта. Раны мои практически зажили, а оставшиеся рубцы постепенно исчезали. Но запах сандалового масла все еще чувствовался.

Наконец пришел капитан. Он был в чистой белой тунике шервани с красным капитанским кушаком. Как в каком-то фантастическом сне, мы с ним проследовали во вторую боковую комнату. Там стоял небольшой стол, вокруг стола лежало несколько циновок, а вдоль стены громоздились пыльные папки с документами. Капрал нервно ждал у двери, пока сержант копался в папках. Наконец он вытащил одну из них. Капитан сказал:

— Сержант, я хочу, чтобы все было официально.

Сержант взглянул на капитана, потом на меня. Никакие дурные мысли не отражались на его лице, и это потрясло меня не меньше аромата чистого голубого шелка моего сари. Сержант кивнул и сделал на открытой странице запись о том, что заключенная должна быть препровождена капитаном за пределы тюрьмы по служебной необходимости. Капитан подписался, а капрал окунул палец в чернила и оставил свой отпечаток вместо подписи как официальный свидетель.

Выпрямившись и открыто взглянув в глаза своим подчиненным, капитан наконец произнес:

— Я препровождаю… своего учителя, госпожу Пятницу, к себе домой, потому что… — Последовала долгая пауза. — Потому что хочу рассказать ей… — капитан снова замолчал и посмотрел на сержанта, — о том, что произошло… раньше. Мне кажется, это поможет… поможет всем нам. А тюрьма — не место для таких бесед. Вам все ясно? Вы оба… вы понимаете, о чем я говорю?

Оба дружно кивнули, и мы с капитаном вышли на крыльцо и пошли по тропинке к дороге.

Вдруг я остановилась и оглянулась, и тогда капитан сказал, улыбнувшись:

— Можешь и его взять с собой.

Я бегом пустилась назад к крыльцу, где все еще, как дети, оставшиеся одни дома, стояли сержант с капралом. Я не успела даже рот раскрыть, как капрал уже побежал за дом, привел на веревке моего львенка и без лишних слов вручил мне его.

На дороге было много людей, вышедших прогуляться по вечерней прохладе или купить овощи на ужин. Многие почтительно приветствовали капитана и останавливались, чтобы поглазеть на нас с Вечным, но мы все трое получали такое удовольствие от прогулки на свежем воздухе, что ничего не замечали.

Капитан жил в красивом доме с белеными стенами, стоявшем отдельно от других в конце дороги, ведущей через прекрасные зеленые пастбища. Убранство дома было просто, и капитан мне все показал: небольшую гостиную с очагом для приготовления пищи и маленькой кладовкой сбоку, красивую ванную и туалетную комнатку и спальню с окнами, выходящими с одной стороны на зеленые холмы, а с другой — в долину.

Я молча наблюдала, как капитан готовит ужин, наслаждаясь ночной тишиной и теплом песика у меня на коленях. Капитан умел готовить, и то, как умело он управлялся со специями, как не спешил, давая настояться вкусу, многое рассказало мне о его воспитании. Он явно происходил из зажиточной семьи, но во всем этом было что-то странное. Такому человеку полагаются достойная жена и дети, а также двое или трое слуг, которые готовили бы ему пищу. Тем не менее капитан жил один. Мое любопытство было возбуждено.

Мы поужинали все в том же молчании. Конечно, кроме йоги, нас мало что связывало, но было в этом молчании и что-то еще: мы оба, казалось, собирались с мыслями, чтобы, когда придет время, заговорить о чем-то важном. И когда такое время пришло, капитан налил нам чудесного сладкого чая со специями, аккуратно отодвинул все прочее в сторону и устремил на меня серьезный взгляд.

— Нам нужно кое о чем поговорить… — начал он. Не было нужды продолжать, мы оба все понимали.

— Я буду с тобой откровенен, — сказал он. — Мне нужно кое о чем тебя спросить. Я перейду прямо к сути дела, так как у нас мало времени.

Я кивнула, радуясь предстоящему важному разговору и тому, что мой львенок был со мной.

— Ты вылечила мне спину, — сказал он, глядя мне с благодарностью в глаза, — и даже если бы нам больше не о чем было сегодня разговаривать, я бы хотел выразить тебе свою благодарность. Честно говоря, я думал, что так и проживу всю жизнь с больной спиной и даже что с возрастом она будет болеть все сильнее. А теперь… теперь не только боль исчезла, но я и чувствую себя… как будто моложе и легче, чем раньше. И не только физически, но и здесь тоже.

Капитан положил руку себе на сердце.

Я снова кивнула, искренне радуясь его благодарности. Благодарность — тоже один из самых могущественных способов освобождения срединного канала. Капитан некоторое время сидел молча и смотрел сквозь открытую дверь на красивое крытое крыльцо. Потом он вновь взглянул на меня, и я увидела, что лицо его стало печальным.

— Видишь ли… я должен задать тебе один очень простой вопрос… об этой йоге. Может быть… этот вопрос настолько очевиден, что люди забывают его задать.

Я кивнула. Я знала, что за этим последует. Его интуиция была безошибочной.

— Понимаешь, я знаю, что йогой ты вылечила мне спину, и не только спину, но и сердце. Но я не могу не думать о том, какое значение все это будет иметь в конечном итоге. Не будем себя обманывать, в конце концов, неважно, болит или не болит у меня спина. Ты понимаешь, что я имею в виду: я же все равно буду стареть, как ни помогают все эти позы отсрочить старение или сделать его более терпимым. Все равно в конце концов заболит что-нибудь другое, в конце концов что-нибудь да откажет, и сколько бы йога ни давала энергии, в конце концов ее у меня больше не останется. И, несмотря на всю мою дисциплинированность и решимость, в один прекрасный день я прекращу заниматься йогой, потому что больше физически не смогу выполнять позы. А потом… Потом я умру, как все мы умрем. И тогда, спрашивается, зачем мне йога? Ведь получается, что она… в конечном счете, бесполезна, — капитан замолчал и опустил глаз в пол.

Я знала, что он еще не закончил и собирается что-то мне рассказать.

— Пойми, я не хочу показаться неблагодарным, — после паузы почти виновато произнес он, — но… у меня есть причины, по которым я задаю тебе этот вопрос. Настоящие причины.

С этими словами он встал, подошел к каминной полке над очагом и вытащил папку в лакированной деревянной обложке. Он раскрыл ее и протянул мне.

Внутри был пожелтевший листок бумаги с рисунком. Это был портрет девушки с прекрасными длинными черными волосами и миндалевидными глазами, как у женщин Тибета. Почти как… у меня. И тут я начала понимать и подняла на него глаза.

— Видишь ли, я не хотел жениться, — начал рассказывать капитан сдавленным голосом, но потом слова полились рекой. — Я хотел… я хотел жить со своим дядей. Он был для меня самым важным человеком на свете. Мы жили там, на севере, где начинаются предгорья Гималаев, твоих родных гор.

Дядя был ни на кого не похож. Чтобы дойти до его дома, нужно было долго идти по склону самого высокого предгорья. Он жил в маленькой каменной хижине один, потому что посвятил всю жизнь изучению йоги, как ты. И он ее изучал, как учили прежде, как ты мне показывала. Не просто сами позы, но и сидение в молчании. И Малая книга у него была, та же самая, как у тебя, понимаешь? Он начал меня учить разным вещам, как теперь ты: дыханию, концентрации и даже буквам Древнего Праязыка, санскрита. Поэтому-то я и мог прочитать… правда, только то, что написано на обложке книги. И поэтому я понимаю и чувствую то, что ты мне рассказываешь.

— Но мой отец, — лицо капитана сделалось еще печальнее, — он испугался. Он так мною гордился, так счастлив был, что у него наконец есть сын. И он очень испугался, увидев, как мы с дядей сблизились. А дядя… дядя, казалось, попусту тратил свою жизнь, хотя даже тогда я уже понимал, что он был единственным человеком, не тратившим свою жизнь понапрасну.

Капитан замолчал, погруженный в воспоминания, и как будто перестал обращать внимание на мое присутствие. Он посмотрел в чашку, машинально допил чай и продолжил рассказ.

— И вот отец как можно скорее устроил мою женитьбу. Я женился. И тогда на всякий случай отец отослал меня в столицу: он нашел мне службу при царском дворе.

Это было смутное время, но и время больших возможностей. Прошло только три года со смерти старого царя, последовала междоусобная война, и вельможи, пришедшие к власти, расправились с царицей и наследником, старшим принцем, — не то убили, не то продали в рабство куда-то в западные земли.

В тот год, когда отец послал меня служить при дворе, началось новое царствование. Младший принц спасся и вернулся с большим войском старых союзников отца. Они посадили его на трон, но не могли вечно при нем оставаться, поэтому это было трудное время для молодого царя, и ему требовались новые верные люди. Вот мой отец и устроил меня на службу при дворе.

Я стал служить в Министерстве юстиции — я умел читать и писать на нашем диалекте. Я много работал, и через год суперинтендант — тот самый, который сейчас является нашим начальником, — заметил меня и приблизил к себе. А он сам был близок с новым царем, потому что в свое время был доверенным лицом старого царя — они учились вместе тому, что изучал и мой дядя. Даже учителя у них были одни и те же. И таким образом мне удалось попасть в столицу и начать свое восхождение при дворе.

Моя жена была красавицей, сама видишь. И еще она была добра и относилась с уважением к более серьезным и глубоким вещам — тем, которым меня учил дядя. Мы поселились в столице в прекрасном доме, воплощении простоты, изящества и больших надежд. Так прошел год, мы ожидали ребенка. Все наши надежды сбывались у нас на глазах.

Он внезапно умолк, уставившись в пол, лицо его задергалось, и слезы потекли у него по щекам.

— Когда… когда подошли роды, она очень мучилась, кричала, истекала кровью — все никак не могла родить. И, в конце концов, ребенок родился… мертвым. Это была девочка. А эти роды… роды мертвого ребенка… они убили и ее, понимаешь? И вот я… я… остался один… среди двух мертвецов… и этого… прекрасного… дома… полного надежд.

Капитан долго сидел неподвижно и плакал. Вечный почувствовал его боль, как умеют чувствовать собаки, и положил голову ему на колени. Капитан сидел, машинально поглаживая песика, до тех пор, пока не взял себя в руки и не смог продолжить рассказ.

— Вот тогда-то… тогда-то я и начал пить, потому что боль была нестерпимой, и ничто больше для меня не имело значения. Я начал опаздывать на службу, потом все чаще и чаще пропускать ее, потому что мне казалось, что и просыпаться незачем. Наконец я начал пить и днем, и даже по утрам и приходить на службу пьяным.

Суперинтендант… он сначала пытался… мне помочь. Он был похож на моего дядю своими идеями и образом мыслей и вообще был щедрым и благородным человеком. Сначала он меня уговаривал и даже покрывал мои проступки, потом начал наказывать, стараясь выбить меня из моего состояния, но я был безнадежен. А у него и у молодого царя все еще были влиятельные враги, да и сейчас есть — и при дворе, и в правительстве. Эти люди не преминули бы от них избавиться при любой возможности. Поэтому, в конце концов у моего суперинтенданта не осталось выбора, вот он и послал меня сюда, в этот богом забытый поселок на самой границе. Не знаю, почему именно сюда. Может быть, потому что этот поселок настолько безвестен, что бы я тут ни вытворял и как бы ни напивался до полусмерти, все равно никто бы этого не заметил.

Когда меня перевели сюда, Рави, сержант, уже был здесь. Он был хорошим человеком, да он и сейчас хороший. Тогда, в самом начале, время было славное. Рави меня прекрасно принял и убедил заняться окрестными разбойниками, которые целыми днями терроризировали местное население. Мы избавились от разбойников. Видела мечи и пики у нас в участке? Они не всегда были такими ржавыми и пыльными. Мы много сражались и много пили.

Капитан вновь умолк, печально вперив взгляд в пол.

— А Рави, понимаешь, Рави раньше совсем не пил, пока не приехал я. Он был хорошим человеком, примерным семьянином и хорошим офицером. Это я, понимаешь, я научил его пить. Сначала он пил просто ради забавы, чтобы отпраздновать победу или пощекотать себе нервы. Потом стал пить от скуки, а потом… потом… просто чтобы заглушить собственные страдания из-за…

Капитан оборвал свой рассказ на полуслове, не в силах продолжать. Мы снова замолчали. Капитан сидел, рассеянно почесывая Вечного за ушами.

— Потом, когда произошло то, что произошло… я бросил пить. Я должен был бросить, так как знал, что это я во всем виноват. Но он… он уже не смог бросить, потому что боль всегда была с ним, она не оставляла его ни на минуту. Он… время от времени пытается бросить, но потом боль как-то опять его настигает с еще большей силой, и он начинает снова. Но даже если бы… — капитан снова осекся и посмотрел мне прямо в глаза. — …Даже если бы наши мечты сбылись, даже если бы в результате всех наших сидений в молчании и принятия на себя его страданий и пьянства он бы излечился, и если бы я смог действительно отдать ему самое дорогое, что у меня еще осталось в жизни, и если бы он даже и стал капитаном, все равно… понимаешь, все равно я не верю в глубине души, что это все в конечном счете имеет значение.

Капитан печально прикрыл рукой портрет жены.

— Все равно всему придет конец, и будь сержант трезвым и успешным и даже стань он капитаном, ему и всем нам все равно предстоит пройти через унижение и немощи старости и потерю всего, что нам дорого, а потом и через саму смерть, причем неважно, будем ли мы заниматься йогой или нет. И в чем же тогда смысл? — обратился он ко мне. — Для чего это все?

Чутье подсказывало мне молчать, потому что капитан еще не до конца выговорился. Вновь он устремил взгляд мимо меня в дверь, на крыльцо и дальше в темноту. Потом он снова посмотрел на меня, и его взгляд прояснился.

— Я сказал, что хотел говорить с тобой честно и откровенно. Так оно и есть. Но есть… еще одна вещь, — голос капитана зазвучал с неожиданной силой. — Понимаешь, когда я был молодым, можно даже сказать, мальчиком, дядя учил меня не просто начальным позам йоги, дыхательным упражнениям, концентрации и буквам на санскрите. Иногда, когда мы с ним сидели по вечерам вдвоем за чашкой чая, настоянного на его любимых кореньях, вот как мы с тобой сейчас, он глядел в огромное темное небо, простертое над лежащими внизу равнинами, над всей нашей Индией, расстилавшейся перед нами, и рассказывал мне о чудесных вещах, о… — казалось, что капитану даже немного стыдно было об этом рассказывать, — …о мудрецах, которые изучили йогу глубоко, до самого конца — йогу Малой книги Гуру. И дядя говорил… что если у меня будет хороший учитель и если я буду прилагать все силы души, тогда… тогда можно… отправиться на небеса. Я имею в виду то, о чем всегда говорят люди, что это может произойти с нами, с любым человеком, независимо от того, стар он или молод, мужчина или женщина, богат или беден, успешен или неудачник. Что однажды можно на самом деле повстречаться… c ангелами, с прекрасными чистыми созданиями, и что можно… научиться быть с ними, остаться с ними навсегда и даже самому в один прекрасный день измениться… чтобы стать, как они, существом из чистого света, пронизывающего все сферы, где существует жизнь, существуют люди и звери, и всегда помогать им, питая их, как собственных детей, чтобы когда-нибудь потом тоже сделать их по своему подобию ангельскими существами из вечного света и идеальной любви, распространяющейся на все страждущие живые существа и исцеляющей их.

Но я был молод, слишком молод; на мне было проклятие юности — я был здоров, силен, не знал смерти и горя и был уверен, что меня в любом случае они коснуться не могут, и потому просто не слышал, что дядя хотел мне сказать. Но зерно, понимаешь… зерно было заронено именно тогда — видение того, как все могло бы быть, как и истинное значение слова «йога» — союза человеческого и божественного. Это зернышко осталось во мне навсегда, и когда ты… пришла ко мне… а ты так похожа на нее… или, может быть, на нашу дочь — тебе как раз столько лет, сколько сейчас было бы ей. В любом случае, ты появилась, как ангел, потому что для меня ангел должен быть похожим на них. И мы раскрыли книгу Гуру, и ты прочла ту строчку — о том, как мы думаем, что все будет длиться вечно, а так не бывает. И в этот момент зерно в моей душе проросло, и во мне проснулась надежда, надежда на то, о чем рассказывал мне когда-то дядя. Потому что еще он говорил… что когда придут ангелы, когда мы будем становиться ими… тогда придут… и все те, кого мы любим, кого мы когда-то любили и всегда будем любить. Он говорил, что все они придут. И мы будем вместе… и это и есть настоящая йога, истинный источник всех частей йоги, будь то позы, дыхание, концентрация или сидение в молчании.

И вот я и хочу спросить тебя сегодня: правда ли это? Может ли такое произойти на самом деле? Можно ли вот так выйти за пределы старости и смерти? Есть ли путь на небеса? И существуют ли небеса? Можно ли встретиться с ангелами? И существуют ли ангелы? Можем ли… и мы стать, как они, созданиями из чистого света и любви? Можем ли мы сделать такими и других? И будем ли… мы все… в конце концов… вместе? Что ты знаешь обо всем этом? Можешь ли ты… — тут голос его оборвался рыданием, и он уткнулся лбом в пол прямо передо мной. — Можешь ли… научишь ли ты меня всему этому?

И вдруг некая сила снизошла на меня, та сила, которой обладала Катрин. Я положила руку ему на голову и стояла, стараясь почувствовать то самое зерно в его душе, из которого можно было вырастить росток надежды. Я стояла тихо, чтобы в наступившей тишине он мог почувствовать этот росток и никогда уже о нем не забывать.

Потом я тихо произнесла:

— Все, о чем говорил вам дядя, правда. Вот и Гуру тоже говорит:

Капитану так не терпелось начать наше следующее занятие, что он чуть ли не втащил меня в кабинет. Он был взволнован, как мальчишка, и совершенно не походил на того усталого, ворчливого чиновника, которого я увидела при нашей первой встрече.

— У меня есть вопросы! — воскликнул он. — Множество вопросов! Я только и делал, что думал! Обо всем!

Вдруг капитан замолчал и взглянул на меня с беспокойством.

— Но сначала… еще одна вещь. Нам нужно еще кое о чем поговорить.

Я только кивнула, и капитан продолжал.

— Видишь ли, прежде чем мы пойдем дальше… Я должен признать, что ты… ты вылечила мою спину и, конечно же, разбираешься в йоге, особенно в истинном ее смысле — от каналов до дыхания, сознания, сердца и так далее.

Капитан выжидательно посмотрел на меня.

— Так что я понимаю… мы оба понимаем, что книга действительно принадлежит тебе и что ты ее не украла, да и не могла украсть, хотя сержант так всегда и говорил.

Капитан замолчал. Я подняла брови.

— Что значит, так всегда и говорил? — спросила я его.

Капитан взял перо и начал нервно вертеть его в руках, а потом несколько озадаченно сказал:

— Ну, ты понимаешь… сержант… Ты разве никогда не задумывалась, почему он дежурил там, в сторожевой будке, в тот день, когда ты появилась? Разве он или капрал дежурили там снова за все эти месяцы, что ты у нас?

Внезапно до меня дошел смысл его слов. Я и вправду никогда об этом не задумывалась. А зря. Теперь была моя очередь озадаченно взглянуть на капитана.

— Понимаешь, примерно за неделю до твоего появления ко мне пришел сержант и сообщил о сведениях, полученных из анонимного источника, что девушка из чужих краев, из Тибета, по описанию похожая на тебя, вместе с собакой, по описанию похожей на него, — капитан махнул рукой в сторону Вечного, — попытается перейти границу нашего царства и пронести с собой контрабанду, какие-то краденые вещи, и что мы должны там на дороге поставить стражника, чтобы ее задержать.

Я открыла рот от изумления. Я пыталась вспомнить, не встречала ли я на дороге до прихода сюда кого-нибудь, кто мог бы заподозрить меня и сообщить властям.

— Поэтому, — продолжал капитан, — мы тут ни в чем не виноваты, и я лично не виноват, что мы тебя подозревали. Но теперь — теперь, конечно, все совершенно ясно: это какая-то нелепая ошибка, и тебя, разумеется, следует отпустить.

Я продолжала сидеть с ошарашенным видом. Он же устремил взгляд вверх, потом снова вниз, на меня, и поспешно сказал:

— Только вот… видишь ли… теперь мы как раз и не можем тебя отпустить.

Он опять взглянул на меня, но, по правде говоря, я думала о другом — о нашем занятии, о том, с чего его начать.

— Разве тебе не интересно, почему? — удивленно спросил он.

— Да, конечно… — отвечала я, приходя в себя.

— Понимаешь, когда ты попыталась совершить побег… — Тут я посмотрела на него возмущенно. — Э-э-э… ну хорошо, когда мы решили, что ты задумала совершить побег, я написал рапорт. Мне пришлось написать рапорт в министерство о том, что мы задержали чужестранку, пытавшуюся совершить побег. И это теперь официально известно, а в министерстве с большим предубеждением относятся к чужестранцам из-за сложной политической ситуации между нашим царем и разными влиятельными группами. Теперь я никак не могу тебя отпустить и не могу представить это дело как ошибку, иначе у меня будут большие неприятности, а враги суперинтенданта в министерстве, читавшие мой рапорт, обвинят его в измене. Поэтому нам придется подождать.

— Подождать? Чего? — спросила я.

— Приезда самого суперинтенданта. Тогда я смогу ему лично все объяснить, без всякой официальной переписки. Я тебе уже говорил, что он сам изучал йогу еще во времена старого царя, который даже подумывал, не назначить ли учителя йоги своим советником. Суперинтендант во всем разберется и даст нам разрешение тебя отпустить. Тогда он сможет по возвращении в столицу все объяснить людям из министерства.

— А когда суперинтендант сможет сюда приехать? — спросила я. Странно, но меня больше занимала мысль, как изложить капитану все те идеи, которые нам предстояло изучить.

— Ну… в этом и есть небольшая загвоздка, — отвечал капитан. — Суперинтендант обычно посещает все полицейские участки в провинции раз в год.

Это «раз в год» наконец заставило меня внимательней прислушаться к словам капитана.

— Ну… ну или примерно раз в год, — продолжал капитан, научившийся за время своей столичной службы излагать мысли с подобающей чиновнику неопределенностью. — Понимаешь, — продолжал капитан, — по правде говоря, опасно, если маршрут суперинтенданта будет заранее известен, потому что его враги могут устроить засаду. И к тому же он, как и его друг, наш бывший царь, строг и справедлив — настоящий руководитель. Он требует регулярных отчетов о стычках у нас на границе и прочих происшествиях и любит появляться неожиданно, чтобы застать подчиненных врасплох.

— Каких еще стычках у вас на границе? — спросила я, и капитан слегка покраснел. Потом он выпрямился и указал на кучу рапортов на столе.

— Люди из министерства — не суперинтендант, а его враги, которые хотели бы избавиться от него и от его идей, а заодно и от молодого царя, — никогда бы не позволили держать здесь полицейский участок, если бы не думали, что мы отражаем постоянные набеги из-за границы. А если бы наш участок не существовал, то шайки разбойников тут же вернулись бы и стали бы снова совершать нападения на местных жителей. Тогда все, чего мы добились, оказалось бы впустую. Поэтому… поэтому я придумываю эти стычки и пишу о них рапорты, чтобы простые люди могли жить в безопасности. Ведь влиятельным интриганам из министерства на них совершенно наплевать.

Неожиданно я поняла что-то очень важное, и мне стал ясен путь капитана к его мечте, которую когда-то заронил ему в душу его дядя.

— Вот оно что, — сказала я, подводя его к началу этого пути, — теперь я все поняла.

Я махнула рукой в сторону рапортов. Капитан посмотрел на меня озадаченно.

— Ты хочешь сказать, что поняла, почему… почему тебе придется оставаться в тюрьме еще много-много месяцев? — спросил он.

— В тюрьме? — рассеянно повторила я и решительно объявила: — Все это неважно. Конечно, я здесь останусь. Мы же это решили еще у вас дома, а может быть, и раньше. Я не это имела в виду. Я имела в виду, что поняла, почему у вас прошла спина.

— Спина? — капитан машинально дотронулся до того места, которое столько лет у него болело. — Ну это же из-за йоги… из-за упражнений и, разумеется, сидения в молчании и добрых мыслей о людях, которым мы хотели помочь. То есть из-за освобождения точек зажима и все такое… из-за простукивания труб снаружи и прочистки их изнутри, из-за внутренних ветров и так далее. Я знаю, почему у меня прошла спина.

Я покачала головой.

— Ваша спина прошла не поэтому, — сказала я решительно, — все, что вы сказали, объясняет, как она у вас прошла. А я только что поняла, почему она прошла. Пока не поймете почему, не поймете и как.

Видно было, что капитан запутался. Ничего страшного. Чтобы понять, требуется время: нужно выслушать объяснения, задать необходимые вопросы и получить на них ответы. С этого мы и начнем.

— Я хочу сказать, — начала я, — что мы начали беседовать об этом уже давно. У многих людей что-нибудь болит и с возрастом — все больше и больше.

Капитан кивнул.

— Чтобы вылечить свои хвори, люди используют самые разные средства, а некоторые пробуют заняться йогой — позами и упражнениями. И, скажем прямо, йога одним помогает, а другим — нет. Но даже тем, кому она помогает, в какой-то момент, когда они состарятся, йога перестанет помогать. И они будут все больше стареть, а потом умрут, как и все мы. Мы об этом уже говорили.

— Но как же каналы? — возразил капитан. — И внутренние ветры? Ты же все это мне объясняла. Йога будет работать, если знать, как использовать ее для воздействия на каналы и на точки зажима снаружи и изнутри.

— Этого недостаточно, — сказала я, — недостаточно. Нужно идти глубже.

Его взгляд красноречиво говорил, что ему не хочется идти глубже. Сегодня он хорошо себя чувствовал, а для того чтобы идти глубже, требовались усилия. Мы все, как можем, избегаем усилий, пока сама жизнь нас не заставит. Или пока не заставит учитель.

— Подумайте! — сказала я наконец. — Подумайте хорошенько! Дело теперь не только в сержанте и капрале, да вы и сами это знаете. Теперь речь идет о прекрасной женщине, чье голубое сари было на мне в тот вечер, и о вашей с ней дочери, о них обеих. Пора наконец задать главные вопросы и начать искать на них ответы. Нечестно будет по отношению к вашим близким, да и к себе тоже, если вы будете довольствоваться тем немногим, что знаете, потому что потом будет уже поздно помогать и самому себе, и другим! Задайте себе эти вопросы. Откуда взялись каналы? Как в них попали ветры? Почему ветер дует в ту или иную сторону? Почему мы выбираем то или иное направление на развилках нашего жизненного пути? Что привело вас сюда? И что привело меня сюда? Почему мы встретились? Почему вы повредили себе спину? Я спрашиваю, не как (часами сидя за этим столом), а почему. И почему ей стало лучше? И можно ли пойти еще дальше и изменить все тело? Или оно обречено быть именно таким, а не другим? Это ведь те же вопросы, которые вы задавали мне тогда вечером, а теперь нам нужно отыскать на них ответ. Вам нужно меня слушаться, думать хорошенько и много работать. Если ваш дядя говорил правду, на кон поставлены жизни очень многих людей, понимаете? Неважно, что мы внутри, в тюрьме. Мы должны выйти из нее… выйти наружу из гораздо большей тюрьмы — тюрьмы всей нашей жизни, ведущей к распаду и смерти.

Он взглянул на меня с надеждой, но потом недоверчиво покачал головой.

— Ты дала мне надежду, — сказал он. — Каждый раз, когда ты так со мной говоришь, ты даешь мне надежду. Но когда я вновь остаюсь один, я начинаю думать. И первая же мысль, которая приходит мне в голову, всегда одна и та же, сразу же перечеркивает все остальные.

Я знала, что он спросит дальше, и ждала этого вопроса. Человек, который не удосужится задать этот вопрос раньше всех остальных, не достоин быть сосудом знания, которого жаждал капитан, — знания о сути самой жизни.

— Видишь ли, — сказал он, — можно сколько угодно говорить о самых главных причинах, рассуждать о том, как на самом деле работает человеческое тело и о каких-нибудь чудотворных способах его изменения на глубинном уровне. Можно даже тайно, в самых сокровенных своих мыслях, мечтать о вечном преображении — чтобы самому стать светом и обитать среди существ, тоже состоящих исключительно из чистого света и любви.

Он замолчал, пытаясь успокоиться, и некоторое время сидел, глядя в окно.

— Но что бы ты ни говорила, как бы ни воодушевляли меня твои слова, факт остается фактом, и он сильнее всех твоих слов. Может быть, я недостаточно много знаю, но это перечеркивало и всегда будет перечеркивать для меня все, о чем ты говоришь. Я имею в виду, — наконец сказал капитан, — что нигде, никто и никогда не видел человека, который сумел бы измениться так, как ты рассказываешь. Никаких доказательств этого не существует, а есть только мифы, легенды да сказки. Ни один реальный человек с помощью этих твоих чудотворных методов не сумел преобразиться в свет и переселиться в обитель идеального и нескончаемого счастья и… и навсегда остаться там с теми… кого мы любим… кого любили и потеряли… как рассказывали ты и мой дядя.

Он печально сжал губы и смотрел на меня так, будто в чем-то меня обвинял.

Именно таким и должен быть самый первый вопрос. Я уже отвечала на него раньше, и он знал ответ, но знание это было слишком огромным, чтобы он мог всегда о нем помнить.

— Гуру говорит, — начала я,

Теребя перо в руке, я начала разговор:

— Если хорошенько подумать о пере, становится совершенно ясно, что то, что можно назвать его сутью как пера, не исходит от него самого. Если мы будем честно смотреть на вещи, не обманывая себя, это станет нам очевидным. Потому что…

Я позволила капитану закончить мысль.

— Потому что, если бы перо было пером само по себе, изнутри, тогда любое существо видело бы в нем перо. То есть перо как бы кричало всем: «Я — перо!» Но ведь это не так, оно само не заявляет о своей сути в качестве пера, и суть эта не очевидна, скажем, для коровы или мухи, — красноречиво закончил мою мысль капитан.

— Правильно, — подтвердила я. — Но правильно также и то, что мы, люди, видим эту зеленую палочку, как перо, не правда ли? А если это идет не от самого пера изнутри, тогда это исходит от…

— От нас, снаружи, — почти нетерпеливо закончил капитан. — Откуда еще? Разумеется, это наше сознание воспринимает зеленую палочку как перо, а сознание коровы заставляет ее воспринимать эту же зеленую палочку как еду.

Тут капитан с досадой взглянул на меня, как будто его распирало желание задать следующий вопрос. Я ждала.

— Здесь какая-то неувязка, — выпалил он. — Не может быть, чтобы только мое сознание заставляло меня воспринимать его, как перо!

— Почему? — мой голос был холоден, как сталь, как голос Катрин.

— Ну, это же очевидно! — горячо продолжал капитан. — Совершенно очевидно! Если бы только мое сознание заставляло меня воспринимать его, как перо, то я мог бы решить видеть его тем, чем только пожелаю. Я мог бы увидеть зеленую палочку, скажем, как слиток золота!

Я кивнула. Таков обычный ход мыслей человека, когда он начинает задумываться над этой идеей.

— Гуру отвечает как раз на этот вопрос в своей Малой книге. Он говорит:

На следующем занятии мы сразу перешли к делу. Лучше всего никогда не откладывать самые важные вещи на потом, потому что чем они важнее, тем скорее возникнет какая-нибудь помеха.

— Давайте подведем итоги того, что мы уже знаем, — начала я. — Мы видим перо пером не потому, что оно само по себе перо, изнутри. Иначе наша корова видела бы то же самое и попробовала бы им писать. Раз она этого не делает, следовательно, это нечто в нашем сознании заставляет нас видеть его пером. На прошлой неделе мы узнали, что то, как наше сознание организует все элементы в предметы, не зависит от наших сознательных решений — иначе бы у нас не было в жизни никаких забот, потому что мы просто могли бы по своему желанию превращать вещи во что нам угодно.

А значит, здесь действуют другие, невидимые силы, которые не зависят от нашего контроля… Гуру говорит об этих силах как о зернах в нашем сознании, прорастающих каждое мгновение и заставляющих сознание организовывать кусочки и обрывки информации в образы, то есть сами вещи.

— Тут есть небольшая неувязка, — вставил капитан, подняв руку, как школьник. Я, разумеется, знала, в чем неувязка, но позволила ему высказаться. Капитан и вправду был чудесным учеником! Он тщательно обдумывал дома то, о чем мы беседовали на занятиях, пока сам не приходил к следующему вопросу.

— Что за неувязка? — подыграла я ему.

— Я понимаю, что в моем сознании могут быть зерна, которые, когда я смотрю на зеленую палочку цилиндрической формы, начинают действовать и заставляют меня видеть ее пером. Но как насчет…

— Как насчет зеленого цвета? — спросила я. — Сами подумайте! Есть люди, которые не различают цвета — дальтоники. И тут та же причина: у них нет соответствующих зерен в сознании, которые бы организовывали другие элементы в цветовое пятно. В данном случае, «другими элементами» будут правая и левая сторона пятна. Даже сами цвета и формы — тоже образы, составленные из кусочков нашим сознанием…

Я замолчала.

— …Которое заставляют это делать зерна, существующие в самом сознании каждого человека, — закончил капитан. — Но тогда почему же… — выпалил он.

— Почему же мы видим одни и те же предметы? Почему, если перо не является пером изнутри, само по себе, и вы, и я видим, что перо — это перо? Сами подумайте, — поддразнила я его.

Он нахмурился, обдумывая вопрос.

— Те же… те же самые зерна? — спросил он.

— Точно, — сказала я, — или же очень похожие друг на друга. Разумеется, каждый из нас видит перо — потому-то и видит — немного по-своему. Но поскольку каждый из нас видит все-таки перо, можно сказать, что зерна в нашем сознании одни и те же.

— А теперь ты должна выполнить обещание и рассказать мне о том, откуда берутся сами зерна, — сказал он серьезно.

— Потому что… — подсказала я ему.

— Потому что, — продолжил он, невидящим взглядом смотря в окно, в пространство, — потому что если это правда, что мы видим перо пером только из-за зернышек в нашем сознании, тогда… если бы мы могли изменить сами зернышки… если бы мы могли каким-то образом воздействовать на них… если бы мы могли специально культивировать одни зерна и уничтожать другие, дурные, то нет никакой причины, почему бы мы в конце концов не смогли…

— Ну же, произнесите это вслух, — произнесла я.

— …Почему бы мы в конце концов не смогли превратить собственное тело, собственную плоть и кровь, в свет. Это было бы что-то вроде самой главной позы йоги. А потом мы могли бы пойти еще дальше и обратиться к окружающим нас вещам. В теории, если все это правда (а я не вижу, почему бы этому не быть правдой), то действительно можно было бы попасть в обитель чистого света, самим став светом, и пребывать там… с теми, с кем нам довелось страдать в жизни. И все мы были бы одним и тем же — светом.

— Прекрасно, — тихо произнесла я. — Итак, нам нужно понять, как работают эти зернышки, а это опять же более глубинная часть йоги, которую Гуру передал нам. Вот что он говорит:

Капитан бушевал:

— Вопросы! У меня целая куча вопросов! Как только ты возвращаешься к себе в камеру, передо мной встают все эти вопросы, и мне приходится всю неделю ломать себе над ними голову!

Я улыбнулась. Великие учителя, такие как мой дядя в Тибете или Катрин, радуются, когда ученики задают им вопросы. Во-первых, это свидетельство того, что ученик внимательно слушает, а во-вторых, что он умеет думать.

— Хорошо, — сказала я, — начнем с ваших вопросов. Но не все сразу. И формулируйте четко.

Капитан, как всегда, нахмурился и заговорил с волнением, которое было мне очень приятно.

— Ну, у меня очень много вопросов. Как насчет одного, первого и самого очевидного? — Он помолчал, пытаясь получше сформулировать. — Вот спина… она болела у меня много лет, пока ты ее не вылечила йогой.

Он запнулся и снова замолчал, даже не дойдя до того, что не давало ему покоя.

— Йогой ли? — его утверждение теперь превратилось в вопрос. — Я имею в виду: вылечила ли ты меня йогой, или я просто начал смотреть на свою спину иначе — ощущать ее здоровой, а не больной, потому что… ну потому что, может быть, старые зерна заглохли, а вместо них проросли какие-то новые?

— Хороший вопрос, — сказала я, — и один из самых важных. Наберитесь терпения и слушайте внимательно, если действительно хотите найти ответ.

Морщинка между бровями капитана стала глубже, он сосредоточенно сдвинул брови. Я приложила к лицу ладонь, коснувшись точки между бровями средним пальцем, а большим и мизинцем приподняв уголки рта. Он тихо рассмеялся, расслабил лицо, и это, конечно же, помогло ему лучше сосредоточиться.

— Йога — это то, как вы вылечили спину. А вот почему йога дала результат — другой вопрос. Да, действительно, в вашем сознании проросли другие зерна, а прежние заглохли.

— Значит, ты имеешь в виду, — сказал он, — что когда-то в прошлом я сделал что-то дурное, ну например, ударил кого-то по спине… — Он посмотрел в потолок, как бы просчитывая что-то, потом, слегка смутившись, вновь взглянул на меня. — Или, может быть… можно даже сказать… делал это не один раз.

— Допустим, — отозвалась я.

— И тогда посеянные мною в моем сознании зерна проросли, и образ боли, причиненной мной другим, всплывал в моем сознании, и оно заставляло меня чувствовать боль в собственной спине. Так же, как мое сознание заставляет меня видеть зеленую бамбуковую палочку пером, а сознание коровы — видеть.

— И использовать ее, — добавила я.

— Видеть и использовать ее в качестве лакомства, — продолжал он.

— Пока все верно, — подтвердила я.

— И через некоторое время эти зерна — дурные зерна, да? — стареют и глохнут.

— Как и все на свете, что совершает какие-либо действия, — вставила я. — Стареют и глохнут в процессе деятельности. На любое действие требуется энергия, и эта энергия постепенно иссякает, по мере того как они действуют.

Я знаком велела ему продолжать.

— И тогда другие зерна, до поры до времени спавшие в моем сознании, пробуждаются и начинают создавать образы.

— Создавать образы реально существующих вещей, — добавила я.

— Ну да, тех вещей, что я вижу. И теперь эти новые зерна заставляют меня видеть, ощущать, что я поправился, и спина у меня больше не болит.

— Не только ощущать, но и поправиться на самом деле, — снова вставила я.

Он кивнул.

— И если правда, что в мире, как ты говоришь, есть справедливость — надеюсь, что есть, — то значит, эти зерна были заложены в моем сознании когда-то раньше, когда я сделал что-то.

— И осознали, что сделали… — вставила я.

— Именно! — воскликнул капитан. — Это отпечаталось в моем сознании. Но тогда эти новые зерна, должно быть, были посеяны, когда я, скажем, помог больному человеку… облегчил чью-то боль.

— Правильно, — подтвердила я, радуясь его чутью.

— Тогда возникает вопрос, — заторопился капитан, — если зерна в моем сознании заставили меня видеть, что я поправился…

— Заставили поправиться… — уточнила я.

— …Тогда зачем вообще йога? — хитро спросил капитан, посмотрев на то место, где мы обычно тренировались. Я понимала, что он имеет в виду, и от души посочувствовала ему: было очень душно, влажно и жарко.

— Слушайте внимательно, — сказала я. — Йога вылечила вам спину. Но йога не смогла бы вылечить вам спину, если бы в вашем сознании не было зерен, которые заставили вас ощущать, как поправляется спина. Это те же самые зерна, что заставили вас начать заниматься йогой, вообще заинтересоваться ею, задуматься над тем, как она работает; те же, что заставили меня прийти к вам в кабинет в тот самый первый день, а книгу Гуру — оказаться у меня в торбе, а позы — помочь расслабить точку зажима в каналах у вас в спине. Теперь понимаете?

Он тихо сидел, устремив глаза в потолок. Смысл сказанного еще до него не дошел, но он был уже совсем близко.

— Но даже если бы я никогда не занялся йогой, — возразил он, — то эти новые зерна все равно проросли бы и все равно бы заставили меня почувствовать, что моей спине становится лучше!

— Не в этом дело, — тихо сказала я, — подумайте! Подумайте хорошенько. То, что они проросли, когда в вашу жизнь вошла йога и когда она вас вылечила — это факт. Они — источник йоги и того, что она для вас сделала. Вы должны были заниматься, потому что занимались!

Он смотрел на меня, не мигая, изо всех сил пытаясь понять смысл сказанного.

— Вы к этому придете, не беспокойтесь, — сказала я. — И вот еще что. На этом этапе очень полезно просить о помощи всех учителей — и своего собственного учителя, и учителя учителя, и так далее вплоть до Гуру Патанджали и всех учителей до него. Просить их неосязаемо, невидимо прийти и помочь вам понять. И они придут. — Я замолчала, давая ему усвоить сказанное, а затем заметила с улыбкой: — А вы ведь так и не задали свой первый вопрос.

— Ах да… и правда не задал… — промолвил он, приходя в себя. Он собрался как настоящий капитан и объявил: — В том, что ты говорила… раньше, есть неувязка.

Я опять улыбнулась, спрашивая себя, какие еще неувязки он отыщет во всех этих новых для него идеях.

— Я хочу сказать, — снова начал капитан, — скажем, действительно существует некая мировая справедливость… — Капитан обвел рукой вокруг себя, как будто вписывая в этот круг не только грязное здание тюрьмы, но и целую вселенную за ее пределами. — Ну хорошо, если моя спина уже лет пять как болит, и ты утверждаешь, что некие зерна в моем сознании заставляют меня видеть и ощущать это именно таким образом.

— Как в нашем примере с пером, — кивнула я, указывая на бамбуковую палочку и напоминая ему, что мы уже пришли к согласию по этому поводу.

— Ну да, как с пером. Неважно, все равно это значит, что пять лет я без остановки колотил других, в то время как… — капитан вновь поднял глаза к потолку, будто прикидывая что-то, — в то время как я ничего подобного не делал… ну, по крайней мере, точно не в течение всего этого времени.

Что он там прикидывает? Наверное, годы, когда они на пару с сержантом зачищали провинцию от разбойничьих шаек, подумала я. Ничего себе, должно быть, была парочка!

— Точно не так долго, — на этот раз уверенно повторил капитан, — не в течение пяти лет подряд. А значит, с этой идеей зерен что-то не так.

— Ах да, насчет зерен, — сказала я. — Поговорим о них. Поговорим о том, как они прорастают. Есть ряд законов, определяющих то, как созревают и прорастают зерна в нашем сознании, точно так же как есть ряд закономерностей, говорящих о том, как прорастают, скажем, зерна кукурузы. Поговорим о них сегодня: их не так уж много. Гуру начинает разговор об этом с первого и самого главного закона. Он говорит:

Обсудить вопросы, оставшиеся с прошлого занятия, нам было не суждено.

— Забудь о старых вопросах! — воскликнул капитан. — У меня куча новых!

Но по его лицу я видела, что он понял основные мысли и теперь нуждается только в дополнительных разъяснениях. Он получил первое представление об общем устройстве мира, и эта идея имела свою внутреннюю логику и последовательно доказывала, что в мире существует настоящая справедливость. А главное, она предоставляла нам и нашим близким, да и всем людям на свете, выход — избавление от страданий. От осознания этого лицо капитана, и так уже поздоровевшее и посвежевшее от регулярных упражнений и поз, как бы осветилось изнутри.

— Так вот, первый вопрос. Если сержант не будет лгать о цене ковра, получит ли он все равно прибыль?

— Конечно, — сказала я. — Ложь и прибыль никак не связаны. Между ними нет отношений причины и следствия. Просто потому, что они произошли друг за другом, определенная и, кстати, очень дурная часть нашего сознания связывает их вместе и утверждает, что ложь приводит к получению прибыли. А причина того, что ложь не приносит прибыли, настолько очевидна, что она просто никому не приходила в голову.

— Что? Как это? Если она настолько очевидна, то… как это — никому?

— Это все из-за зерен, — сказала я. — Ну подумайте же! Если бы ложь была настоящей причиной прибыли, тогда бы ложь всегда ее приносила. Но это не так. Это очень простое доказательство того, что она — не причина.

Пока капитан обдумывал эту мысль, в правом его канале поднялся древний могучий ветер, вновь затмив истину. Сколько же это будет продолжаться? Мы же закачивали его энергию в срединный канал, работая как изнутри, так и снаружи. Тем не менее пока что моя идея оставалась для него непонятна, и он сбивчиво заговорил.

— Ну может же быть много других причин, почему ложь не всегда срабатывает для получения прибыли: возможно, кто-то рассказал лавочнику правду, или же он узнал, что у сержанта есть обыкновение лгать, или лавочнику все равно, умрет ткачиха с голоду или нет. Да что угодно может быть.

— Неправда, — сказала я. — Подумайте хорошенько. Смотрите шире. От этого зависит ваша жизнь и жизни еще двух человек и… и еще ваши близкие, которых вы надеетесь обрести снова. Истинная причина прибыли должна определять — и на самом деле определяет — все обстоятельства ее получения: восприятие покупателя ковра, восприятие сержанта, количество денег, то, что это был базарный день, и то, что все в этот день сошлось именно таким образом, что прибыль должна была быть получена. Все это в совокупности и есть истинная причина. Ложь не может стать причиной прибыли. Между ними нет никакого сходства. С тем же успехом можно ждать, что из кукурузного зерна вырастет арбуз. Ложь не срабатывает для получения прибыли, потому что ложь не причина. Можно солгать и заработать, а можно солгать — и не получить ни гроша. Проснитесь, капитан! Конечно, это не причина.

Он глубоко вздохнул, обхватив голову обеими руками, как мяч.

— Конечно, — сказал он наконец, — в этом есть логика, это правда. Но это… это многое меняет. Очень многое — в наших поступках и в наших ожиданиях.

— Подумайте, — добавила я, — что бы стало с миром, если бы… если бы все увидели истинную причину вещей? Например, поняли, что является истинной причиной прибыли?

Капитан посмотрел в окно и сказал с печальной усмешкой:

— Ну если бы все поняли, что ложь не приносит прибыли… и не может ее принести, тогда все бы говорили только правду.

Я кивнула ему в ответ.

— Но вернемся к вашему последнему вопросу, — сказала я. — Действительно, даже если бы сержант не солгал, то и тогда он получил бы прибыль, потому что в его сознании уже имеются соответствующие зерна. Или неожиданно появился бы кто-то, кто давно ему должен, или какой-нибудь дядя оставил бы ему деньги в наследство. Что-то в этом роде. А отсюда вытекает еще один закон, связанный с зернами в нашем сознании: они отвечают абсолютно за все и никогда не исчезают, пока не созреют и не прорастут.

— Что значит «отвечают за все»? — спросил он.

— Это значит, — отвечала я, — что ни вокруг, ни внутри нас не существует ничего, чему бы эти зерна не являлись причиной. Ничего хорошего не может произойти в мире, если мы не будем делать добро людям, чтобы в наше сознание было заложено зерно, которое позже созреет, прорастет и заставит нас воспринимать добро. И ничего плохого тоже не сможет произойти, если мы не будем делать зло. И даже то, что кажется нам ни плохим, ни хорошим, а как бы находящимся посередине, происходит тоже из-за зерен, заложенных в сознание нашим непониманием окружающего мира.

С другой стороны, ни одно зерно не пропадает зря: что бы мы ни делали, ни говорили или ни думали, в результате всегда закладывается зерно. И каждое такое зерно много лет терпеливо ждет своего часа, пока не созреет. Зерна ничего не «забывают».

И еще одно, самое главное, ответ на ваш самый первый вопрос: почему у вас болела спина целых пять лет, если вы никому не причиняли такую же боль пять лет подряд?

Я положила капитану на ладонь косточку манго. Дело в том, что несколько дней назад мне впервые за все мое пребывание в тюрьме принесли фрукты, потому что ближе к осени в Индии нет еды дешевле манго: его плоды осыпаются с деревьев практически за один день, и их слишком много.

— Сколько она весит? — спросила я.

Капитан подбросил косточку в руке и определил на глазок.

— Несколько унций, не больше, — ответил он.

Тогда я подвела его к окну и указала на чахлое манговое деревце перед домом.

— А сколько будет весить это дерево, если его как следует поливать и за ним ухаживать?

— Понятия не имею, — сказал капитан, — наверное, со временем больше тонны.

— Верно, — сказала я, — вот это-то вам и важно усвоить. Зерна у нас в сознании со временем растут — разбухают все больше и больше, как настоящие зерна. И никогда не стареют в ожидании своего часа, никогда не исчезают просто так. В сознании нет ничего, что могло бы заставить их постареть или испортиться, как обычные семена. Поэтому вы могли избить человека за несколько минут и лишь однажды, а получить за это позже целых пять лет боли в спине.

Капитан аж задохнулся.

— Не может этого быть! — возмутился он.

— Почему не может? — спокойно спросила я.

— Не может, и все! — воскликнул он. — Пять лет боли только за то, что я на несколько минут… забылся? За обыкновенную вспышку гнева? Что это тогда за справедливость? Я-то думал, существует настоящая справедливость! Получается, что следствие в тысячу раз больше самой причины… то есть этого, как его, зерна.

Он запнулся, и мы оба снова посмотрели на манговую косточку у меня на ладони.

— Нет! Это уж слишком! — продолжал возмущаться капитан. — Не верю я, что зерна в сознании могут вырасти, как обычные зерна, что они могут стать в тысячу раз больше посеянных.

Я обвела рукой комнату.

— Кому эта комната принадлежит? — спросила я его.

— Как кому? Нашему царю, конечно, — отвечал он. — Все в нашем царстве принадлежит царю.

— А давно… давно существует ваше царство? — спросила я. Я ничего не знала про их царство, да это было и неважно. Все государства возникают примерно одинаково.

— Сейчас у нас правит 14-я династия! — с гордостью сообщил капитан. — Прошло больше шестисот лет со дня Великого Совета.

— Великого Совета? — переспросила я.

— Ну да, — отвечал он, возмущенный тем, что мне ничего не было известно об истории их империи, обреченной на исчезновение так же, как и все империи в мире, — Великого Совета, на котором был принят Великий Закон.

— Великий Закон? — снова переспросила я.

Капитан был совершенно потрясен моим невежеством.

— Ну, разумеется! — воскликнул он. — Великий Закон! Он положил основу нашему государству. Это была совершенно новая идея управления.

— А чья это идея? — спросила я.

— Ну как же, это же все знают — или должны знать. Это идея Великого Основателя — идея нового, более счастливого общества.

— Значит, все-таки это была идея, родившаяся в сознании одного человека?

Капитан прищурился.

— Сколько по всей стране таких вот полицейских участков? Сотня? Несколько сотен? А еще тысячи других контор, в которых работают десятки тысяч чиновников, управляющих, а может, сотни тысяч? Значит, одна-единственная идея, родившаяся в сознании одного человека, разрослась в целое государство и поселилась в головах многих тысяч людей! Разве не то же самое происходит, когда обычные семена зарождаются, растут и превращаются в идеи? А что заставляет человека десятки лет, иногда целую жизнь трудиться на избранном поле деятельности? Не результат ли это одной-единственной идеи в самом начале карьеры? Бросьте, капитан! Зерна в сознании растут почище любой манговой косточки!

Капитан был совершенно ошеломлен, что естественно для человека, впервые столкнувшегося с идеями, которые мы с ним обсуждали. Он сидел молча: похоже, он пересматривал всю свою жизнь. Потом он сказал, как и любой другой сделал бы на его месте:

— Но… но что мы-то можем сделать? Я хочу сказать… в жизни каждого человека так много ошибок. Можно ли изменить эти зерна до того, как они созреют и прорастут? Есть против них какое-нибудь средство? Или, может быть, есть способ создания более сильных зерен — зерен добра?

— Прекрасный вопрос, капитан, — сказала я. — Конечно, есть, иначе у нас не было бы выхода. У всех нас есть долг: мы должны постараться докопаться до старых дурных зерен, что были очень давно по ошибке заложены в нашем сознании. А нашим старым, но добрым зернам требуются поддержка и забота. И впредь мы должны следить за собой и закладывать только добрые новые зерна. Мы должны узнать все о том, как они действуют и как создать новые зерна, превосходящие собой все прежние и способные изменить даже восприятие нашей бренной человеческой природы. Короче говоря, мы должны научиться разумно управлять зернами нашего сознания, или, как говорит Гуру в Малой Книге,

Когда сына сержанта привели в тюрьму, он наотрез отказался заходить ко мне в камеру. Сержант и так, и этак пытался его туда заманить — и лаской, и строгостью, но так ничего и не добился.

Наконец я сказала:

— Господин сержант, пусть мальчик посидит и поиграет тут, на скамейке. Просто оставьте дверь в камеру открытой и, если можно, приведите сюда мою собаку.

По его лицу пробежала тень, но ничего не поделаешь — он нехотя привел Вечного. Мы с песиком очень обрадовались друг другу — он в первый раз оказался в моей камере. Наигравшись, мы отдыхали в углу, когда мальчик осторожно приблизился к двери, как бы спрашивая: «А мне можно тебя погладить?» Разумеется, я не возражала, и вскоре, сам того не заметив, мальчик уже зашел внутрь.

— Знаешь, — сказала я, — мой песик так долго сидел на привязи, что лапки у него стали совсем коротенькие.

Я показала ему собачку. Малыш с сочувствием кивнул, а я продолжала.

— Было бы замечательно, если бы ты мог нам с ним помочь — ведь нам обычно приходится много ходить. Если бы ты мог приходить пораньше, до занятий, и гладить его побольше — особенно лапки.

Он тихонько кивнул. Так мы посеяли первые семена в маленьком саду его сознания. В тот раз, прежде чем уйти домой, он сказал мне, как его зовут: Аджит, что значит «Непобедимый». И правда, он таким и был.

На следующем занятии я сказала капитану:

— Самое важное, о чем должен знать каждый садовник, сеющий зерна разума, это круг.

— Какой еще круг? — удивился он.

— Порочный круг, — отвечала я. — Понимаете, дурные зерна ведут себя очень коварно. Самое плохое в них то, что они заставляют нас сеять все больше и больше новых дурных зерен. Чтобы получить новый урожай, необходимы семена, оставшиеся от прошлогоднего урожая. Понятно?

Капитан кивнул.

— Гуру говорит об этом так:

Когда капрал вел меня назад в камеру, мы столкнулись с сержантом, с криком колотившим дубинкой по решетке камеры Бузуку.

— Идиот! — вопил он. — Ты… ты даже корову нормально украсть не способен! С чего ты решил, что способен на это?

— Кто, я — идиот?! — выкрикивал Бузуку прямо в лицо сержанту. Его круглая физиономия побагровела, а брюхо тряслось от возмущения. — Давай, зайди-ка сюда без своей дурацкой дубинки, безмозглая скотина, и я тебе покажу!

— Покажешь? Что ты мне покажешь?! — заорал сержант.

— Я тебе покажу Позу Кулака По Зубам! — заорал в ответ Бузуку и, увидев нас с капралом, крикнул мне. — Эй, Пятница! Пойди-ка, пожалуйста, сюда на секунду! — Он повернулся к сержанту: — Вот сейчас все и выясним!

Капрал двинулся к ним с приоткрытым от предвкушения ртом, все еще крепко держа меня за руку.

— Отлично! — у Бузуку тряслись щеки. — Вот послушай, Пятница. После всего-навсего трех-четырех уроков йоги с капитаном этот несчастный утверждает, что научился правильно делать Позу Горы, а я, мол, делаю ее неправильно.

Улыбнувшись, я хотела было заговорить, но меня перебил сержант.

— Я вовсе не говорил, идиот ты этакий, что это капитан меня правильно научил. Я сказал, что я сам сообразил, как лучше всего делать Позу Горы!

— Ты говорил, что ее надо делать, лежа на спине! — Бузуку поглядел на меня умоляющим взглядом обреченного. — Пятница, ну пожалуйста! Ты можешь в это поверить?! Ведь это самая первая поза: каждый дурак знает, что ее делают, когда стоят и готовятся к чему-то еще, например, к Приветствию Солнцу! А этот… это, с позволения сказать, недоразумение, а не офицер… утверждает, что ты ее делаешь, лежа на спине! Представляешь?! Скажи ему, что это не так!

Я вновь раскрыла рот, но сержант опять меня перебил.

— Послушай-ка, Бузуку, — сказал он. — Если бы у тебя осталась хоть капля мозгов, ты бы сам лег и попробовал сделать ее так, как я говорю. А если я ошибаюсь, то Пятница… да что Пятница! Даже капрал в одну секунду поймет, что так ее делать нельзя.

— Ну ладно, вот сейчас так и сделаю! — крикнул Бузуку и плюхнулся на спину на пол. Его внушительное брюхо торчало вверх, как гора.

На секунду воцарилась тишина.

— Я же говорил, — объявил сержант, — вот она, Поза Горы.

Он развернулся и, не говоря больше ни слова, отправился к себе в комнату.

Бузуку лежал на полу, с яростью глядя в потолок. Капрал помолчал минуту-другую, а потом, изумленно взглянув на меня, сказал:

— Мне кажется… мне кажется, сержант… пошутил!

И капрал, и я, и даже бедный Бузуку были совершенно потрясены.

На следующем занятии я сказала капитану:

— Пора приступить к началам садоводства. Я хочу сказать, что на этом этапе Гуру прямо объясняет, какие хорошие семена лучше всего сажать. Он приводит краткий список, который сэкономит нам время. Гуру объясняет, что это за зерна, и мы одновременно узнаем и об их антиподах, то есть о том, каких поступков следует избегать, потому что они способны посеять самые дурные зерна. Будем идти по порядку по списку и одновременно искать ответы на ваши вопросы.

— Ты учитель — тебе лучше знать! — воскликнул капитан. Я поняла, что он уже начал понимать, как трудно быть учителем. Отмщение за все наши мучения приходит, когда наши ученики сами становятся учителями.

— Ну что ж, спасибо! — весело сказала я. — Гуру так объясняет первый способ посева добрых зерен:

Для одинокой узницы глинобитной тюрьмы в богом забытом захолустье у меня было невероятно загруженное расписание. Во-первых, занятия с капитаном. Во-вторых, ковры. В-третьих, уроки с Бузуку через стену по ночам, которые больше не были ни для кого секретом (я никогда не могла быть абсолютно уверена, что он все делает правильно, но, во всяком случае, он кряхтел тогда, когда полагалось). Ну и, в-четвертых, конечно, занятия с сыном сержанта, Аджитом. У него изначально были очень сильные зерна, и их было легче разбудить. Его нога шла на поправку, и я все время искала новые способы воздействия на зерна его сознания изнутри. Он больше всего нуждался в человеческом общении, потому что у него была настоящая потребность служить и помогать людям.

Однажды, когда настали сумерки, капрал, наверное, уже в десятый раз вышел из комнаты и встал, странно посматривая то на дорогу, то в сторону моей камеры. Сначала я подумала, что он кого-то ждет, но до сих пор к нему приходила только женщина, дважды в день приносившая в тюрьму большой кувшин с водой из общего колодца у дороги по пути в поселок. Чтобы набрать кувшин, нужно было целый час ждать своей очереди. Но женщины не жаловались: у колодца они общались, разговаривали и обменивались сплетнями. Когда женщина приходила со своим кувшином и ставила его на крыльцо, сержант, а иногда и капитан, выходили поболтать и узнать местные новости.

Наконец капрал обратился к Бузуку.

— Господин Бузуку, я хочу… попросить вас об одной услуге.

— Что такое, молодой человек? — лениво отозвался Бузуку.

— Видите ли… сегодня… прямо сейчас… я должен забрать госпожу Пятницу и отвести ее… кое-куда.

Я услышала, как Бузуку с необычным для него проворством вскочил, готовый вновь встать на защиту моей чести.

— Молодой человек! — возмущенно воскликнул он.

— Э-э-э… Вы не так меня поняли. Видите ли, я хочу, чтобы она… пошла ко мне домой посмотреть мою мать. Может, она сможет ей помочь, как другим.

— Ах, вот оно что, — сказал Бузуку с пониманием, — тогда ладно.

— Только, пожалуйста, господин Бузуку, не говорите сержанту и капитану.

— Я буду держать рот на замке, — отозвался Бузуку с тихим смешком. — Но не задерживайся, мой мальчик.

— Да-да, конечно, сержант… — пискнул капрал.

— Какой, к черту, сержант! — прорычал Бузуку. — Я не хочу пропустить свой тайный урок с Пятницей, сынок. Так что доставь ее назад вовремя.

— Да, господин Бузуку, — дрожащим голосом ответил капрал. И отодвинув засов, он вывел меня из камеры и повел по дороге в темноту.

Мы долго шли в противоположном направлении от поселка. Капрал не поднимал головы и сходил с дороги в сторону всякий раз, когда видел кого-нибудь на дороге. Наконец он свернул с главной дороги налево, и мы пошли по тропинке, петлявшей среди высоких деревьев. Вокруг было тихо.

Наконец мы вышли на поляну, где стоял небольшой хорошенький, чистенький домик с тростниковой крышей. Мы зашли в просторную комнату с чистым глинобитным полом. Посередине лежала циновка из тростника, а на ней стоял маленький круглый деревянный стол с масляной лампадкой в красивой глиняной плошке. Она освещала золотистым светом сидящую пожилую женщину в простом, но изящном белом сари. Она взглянула на меня ясными добрыми глазами из-под устало опущенных век.

— Это моя мать, — представил ее капрал. — А это госпожа Пятница.

Потом он смущенно нагнулся, взял кувшин и налил нам обеим по чашке чистой холодной воды.

— Можете звать меня Мата Джи, — сказала женщина. Я улыбнулась. Это означало «мама». Она хотела подвинуть ко мне чашку, но это получалось у нее очень медленно и с трудом. Я заметила, что ладони ее были уродливо искривлены назад, а неподвижно застывшие пальцы скрючены вперед.

Капрал прокашлялся и нервно сказал:

— Понимаете, у Мата Джи что-то… с руками.

И он посмотрел на мать, как бы прося помощи, что он, видимо, нередко делал.

— Мой сын Чандра много рассказывал мне о вас, — приветливо сказала женщина. Неожиданно она неловко, но нежно сжала мои руки своими и закрыла глаза. Некоторое время мы молчали. Блаженное ощущение покоя и тишины охватило меня. Потом Мата Джи открыла глаза, и по щеке ее скатилась слезинка. Повернувшись к сыну, она сказала:

— Все будет хорошо, Чандра. Она и в самом деле такая, как ты говорил. Как та женщина, что вошла в нашу жизнь тогда, давно, в тот год, когда родился ты. Да, она очень похожа… на нее.

Она, улыбаясь, смотрела на меня.

— Не могли бы вы… пожалуйста… научить меня йоге? Чтобы исправить то, что сделали со мной годы? — спросила она смиренно.

— Конечно, конечно, научу, — заторопилась я, держа ее теплые руки в своих. Я взглянула на капрала, на туповатом лице которого читались радость и надежда, и добавила: — Но при одном условии. Ваш сын… тоже должен брать уроки йоги… у капитана.

Женщина удивленно посмотрела на меня, потом на капрала.

— Чандра? — вопросительно произнесла она.

— Да, мама, — отвечал он. На том и порешили.

Когда изо всех сил стараешься постоянно сажать добрые семена в своем сознании, иногда удается заглянуть в будущее, в самый конец жизни, и тогда на помощь тебе приходит маленькое чудо.

Так и случилось в эту самую трудную для меня минуту: я услышала какой-то шум за окнами тюрьмы и, почувствовав приближение чуда, схватила капитана за руку, не дав ему опомниться, потянула к окну посмотреть, что происходит.

За окном мы увидели капрала, сидевшего в пыли, как маленький мальчик. Вокруг него собралась целая стайка воробьев, наперебой расхватывавших крошки испеченных его матерью лепешек, которые он им бросал. Его лицо светилось детской радостью.

Мы с капитаном стояли, держась за руки, смотрели на капрала, и возникшая между нами враждебность улетучивалась на глазах. Солнце весело светило нам в лицо, и я заметила, как при виде детской непосредственности капрала красивое лицо капитана разгладилось и посветлело. Воробьи яростно чирикали, вырывая друг у друга хлебные крошки, но тут прилетели красивые красные птицы, похожие на зябликов, и, прогнав воробушков, живо отобрали у них добычу. Затем появились птицы побольше — шумные сойки — и прогнали тех. И, наконец, две огромные черные вороны разогнали всех и захватили всю добычу себе. Капрал засмеялся, встал очень довольный, отряхнул запылившиеся брюки и, не замечая оставшегося бурого пятна на самом интересном месте, медленно пошел к крыльцу.

Капитан повернулся ко мне и мягко сказал:

— Прости, я погорячился. Ты знаешь, как я уважаю Гуру и его учение. Просто иногда бывает очень трудно, когда то, что ты говоришь, идет против всего, с чем я вырос. Нужно время… чтобы все это обдумать… и понять.

Я кивнула.

— Со мной было то же самое, когда мой Учитель впервые познакомил меня со всеми этими идеями. По-моему, я была куда упрямей вас и, хотя я намного моложе, куда больше уверена, что мой взгляд на мир самый правильный.

В этот момент вороны с криком поднялись в воздух и улетели, а воробушки начали собираться снова, ища в пыли оставшиеся крошки.

— Иногда я спрашиваю себя… — тихо сказала я, облокотившись на подоконник и глядя в окно.

— О чем? — спросил капитан, пристроившись рядом со мной у окна.

— Смотрите, как устроена жизнь, вот как с этими птицами. Каждая непременно хочет урвать себе хлебную крошку. Но есть естественный порядок вещей: пусть у вас есть хлеб, но если я больше и сильнее, я его у вас отберу. А потом явится кто-нибудь еще — больше и сильнее меня — и заберет все себе, и так далее. Точно так же и с людьми. Так поступает большинство людей с незапамятных времен. Но представьте себе самое начало человеческого рода. Вот один нашел ягоды или мертвое животное, садится в какой-нибудь пещере и приступает к еде. Но тут оказывается, что в пещере есть кто-то еще, и вот они смотрят друг на друга, пытаясь понять, кто из них больше и сильнее, кто у кого отберет пищу. Но вдруг с первым человеком случается что-то странное: он берет и просто отдает часть или даже всю свою добычу другому без борьбы — просто потому, что видит, как тот голоден. А на следующий день этот первый человек выходит на поиски пропитания и замечает, что он, наверное, какой-то особенный: ему гораздо легче, чем раньше, находить себе пищу. И тогда совершенно особенная, невероятная, высокая мысль посещает его: «Может быть, сегодня мне легче найти себе пропитание, потому что вчера я поделился с другим?»

Я с волнением подумала об этом первом проблеске сознания и почувствовала, как мое волнение передалось капитану.

— Понимаете, ведь он понятия не имеет ни об этих зернах, ни о пере, ни об отпечатках в сознании, которые образуются в результате его сознательного доброго поступка, — продолжала я. — Ни о чем таком он и не думает, когда поднимается на новую ступеньку развития человеческого духа, и начинает воспринимать добро как принцип устройства мира. Он делает добро другому, потому что изменяется сам его взгляд на мир: он начинает понимать, что истоки вещей и событий в окружающем его мире — в добре, которое он делает другим.

В какой-то момент этот взгляд на мир поднимается еще на ступеньку выше: человек понимает, что не только он, но и каждый может помочь самому себе, если он научит других тому, что знает сам, поделится своим открытием о влиянии добра на нашу жизнь, как тогда поделился с другим пищей.

Я думаю, что этот момент и есть момент рождения йоги, учения о божественной природе добра, как бы оно ни называлось на разных языках и в разных культурах.

— Вот и все, что я вам хотела сегодня сказать, — закончила я. — Человеческое открытие добра выше всех различий. Но на каком-то этапе разные цивилизации забывают об этом, как и обо всех великих открытиях и великих идеях. Ведь разные народы и цивилизации — как отдельные люди. В целом вроде у них все ничего, но, как любой человек, они вдруг могут совершить ошибку — все вместе, как нация.

Я усадила капитана обратно за стол и снова взяла его за руку, чтобы было легче сказать то, что я должна была сказать.

— Я приведу вам один пример, — сказала я. — Может быть, вам будет тяжело меня слушать. Я не хочу сделать вам больно, просто я хочу, чтобы вы все хорошо запомнили.

Капитан взглядом подтвердил, что он меня понимает. Его глаза блестели.

— Жил-был один молодой человек, — начала я. — Он вырос в деревне, но переехал в город, чтобы сделать карьеру. Ему удалось получить работу в какой-то конторе, где рядом с ним работали другие молодые люди — выросшие в городе. Однажды вечером они пригласили его на вечеринку и угостили вином. Он заметил, что с вином связан целый ритуал: приходит официант и демонстрирует вино, бутылку торжественно открывают, товарищи радуются в предвкушении, а потом вино вновь и вновь разливают по бокалам и пьют. Он тоже пьет, хотя вкус кажется ему отвратительным, как помои. Но все явно получают от этого удовольствие, так что он пьет за компанию, а потом привыкает к этому вкусу. Позже он узнает, что, хотя это всего-навсего вода, оставшаяся из-под перебродивших зерен или плодов, городские люди считают, что пить ее — проявление тонкости и хорошего вкуса, и даже спорят, насколько одна такая вода «спокойнее» или «мягче» другой и что лучше — ячмень, бродивший несколько месяцев в медных сосудах, или же виноград, бродивший несколько лет в деревянных бочках. Наш молодой человек не замечает особой разницы — все они на вкус, как помои, — но не подает вида, потому что вино — это что-то, в чем городским людям полагается разбираться. Вино окружено ореолом романтики, дружбы, приключений. Он привыкает пить, потому что окружающие люди учат его на своем примере.

И вот однажды у него умирает близкий человек, и нестерпимая боль больше не оставляет его ни на секунду даже во сне. И он обнаруживает, что выпивка на несколько часов притупляет боль. Его привычка начинает расти и наконец захватывает всю его жизнь. Когда он пьет уже без удержу, те же самые люди, которые научили его пить, начинают его сторониться.

Постепенно он понимает, что разрушил свою жизнь, и от одиночества начинает искать себе собутыльников и учить пить других. И вот однажды он напивается, и по его вине происходит несчастный случай, в результате которого серьезно страдает совсем невинное существо. И вот тогда он просыпается и понимает, что все это вино с его романтикой, весь этот ритуал выпивки обернулся одной большой и бессмысленной трагедией — нелепой и ужасной ошибкой его жизни.

Капитан молчал, низко опустив голову. Я крепко сжала ему руку и заглянула в глаза.

— Как видите, жизнь устроена так, что в конце концов, дорого поплатившись за содеянное, человек обнаруживает, что допустил ошибку. И хорошие, честные люди, реальные живые люди, порой расплачиваются за ошибки непоправимым увечьем. А иногда такие ошибки совершают целые страны и цивилизации точно так же, как отдельные люди. Спиртное как раз хороший пример. Это ведь простая случайность: ячмень или пшеница, из которых можно было бы сделать хлеб и накормить голодных, как-то раз где-то случайно сгнили и перебродили. И вот появляется целая изощренная система привлекательной упаковки и продажи спиртного. Люди думают, что пить вино красиво и романтично, теряют над собой контроль, и это ведет к болезням и несчастьям, отравляющим жизнь не только им, но и их мужьям, женам и детям. А сама традиция выпивки, отношение к ней, как к чему-то привлекательному, привносящему в жизнь радость дружбы и любви, переживет их самих и их разрушенную жизнь. И вот традиция — по сути, всего лишь множество людей на протяжении многих поколений — заражена неверным взглядом на мир, причиняющим огромный вред как раз этим самым людям. А с традицией и общепринятым взглядом на мир бороться очень нелегко, потому что они передаются от поколения к поколению. То же и с общепринятыми взглядами на причинение вреда другим живым существам: мы не пришли к этим взглядам сами. Почти все, что мы делаем и во что верим, имеет один исток: так нас научили родители, так нам сказали старший брат или сестра, так говорили нам учителя в школе, когда мы были маленькими. Так поступают и думают все. И тут причина одна — так поступали и думали другие до них.

Поэтому очень плохо поступать и верить слепо, просто следуя тому, как поступали и думали поколения и поколения до нас. Гуру говорит:

Я обнаружила, что могу эффективно вести три занятия сразу.

— Перейдем ко второй форме самоконтроля! — объявила я капитану и… тем, кто подслушивал у двери и в камере за стеной. Капитан посмотрел на меня с нетерпением. Я видела, что он много размышлял, все больше убеждался в правоте учения и надеялся рассеять последние сомнения.

— Гуру говорит:

Учить мать капрала Мата Джи было одно удовольствие. Похоже, в юности она занималась йогой с настоящим учителем. Она приходила на занятия с радостью, открытая новым знаниям.

Катрин когда-то показала мне целый ряд поз, предназначенных специально для пожилых, которые особенно хорошо помогали мягко и эффективно расслабить искривленные и зажатые суставы. Мата Джи была усердным учеником, и результаты не замедлили себя ждать.

Во время принятия на себя и возмещения во время сидения в молчании Мата Джи чувствовала себя как рыба в воде: ей очень нравилось разом избавлять людей от страданий и давать им то, чего они желали больше всего на свете. Я думаю, что именно внутренняя работа над каналами и вылечила ей руки так быстро.

Приводя Мата Джи ко мне в камеру на занятия, сержант, казалось, все больше чувствовал неловкость от засова на моей двери. Однажды вечером он просто унес его с собой, а на следующий день поставил на место и позвал меня посмотреть. Мы с Мата Джи только что закончили заниматься.

— Вот, посмотри, как он работает, — довольно ухмыльнулся сержант, — толкни-ка дверь.

Я толкнула. Засов аккуратно разделился на две половинки, и дверь открылась.

— Пришлось с ним как следует повозиться, — гордо объявил сержант. — Я его распилил вот здесь, — он показал на край двери, — потом зачистил и покрасил так, чтобы было незаметно. Если кто-нибудь неожиданно явится с проверкой, например, суперинтендант, засов будет как настоящий. А в обычные дни можешь спокойно провожать Мата Джи до крыльца, и никто не будет себя чувствовать, как будто… под замком.

Мысль о том, что тюрьма все меньше начинает походить на тюрьму, заставила меня улыбнуться, и мы с сержантом опробовали новый засов. Я проводила Мата Джи до крыльца, с дороги она помахала нам рукой на прощанье, а мы, улыбаясь, помахали ей в ответ и продолжали стоять у перил бок о бок, наслаждаясь солнечным днем. Неожиданно мне в голову пришла одна мысль.

— Господин сержант, — начала я. Он повернулся ко мне, все еще улыбаясь.

— Да, Пятница?

— Сержант, давно хотела вас спросить. Надеюсь, вы не обидитесь на меня за этот вопрос.

— Спрашивай, Пятница, не обижусь, — улыбнулся он.

— Видите ли, как-то давно мы с капитаном разговаривали, и он тогда сказал одну вещь.

— Да? — лениво спросил сержант.

— Он сказал… помните в самый первый день? Когда вы были в сторожевой будке на дороге в поселок?

— Конечно, помню, — снова улыбнулся он, — ведь этот день изменил мою жизнь, да и все наши жизни.

— Да-да, конечно, но капитан тогда сказал, что… уж не знаю, что он имел в виду… что вы там на самом деле меня поджидали и что кто-то предупредил вас о моем приходе.

Сержант посмотрел на меня с некоторым удивлением.

— Ну да, это правда, — сказал он, — нам велели следить, не появится ли девушка, похожая по описанию на тебя. Я и забыл об этом!

— Понятно. Могу ли я спросить, сержант, кто… кто вам велел?

Он взглянул на меня и пожал плечами.

— Ну, разумеется, Пятница. Это был… Бузуку.

Перед тем как восемь мальчишек Бузуку пришли на свое первое занятие, я подозвала Аджита и сообщила ему, что учить их будет он. Чтобы вылечить его, требовались очень сильные зерна, и я решила воспользоваться этой ситуацией.

— Хорошо, госпожа Пятница, — сказал Аджит, как всегда, мягко и жизнерадостно. — Я расскажу им про чудесную игру в дыхание при сидении в молчании, которой вы меня научили. Когда забираешь у человека все плохое и все это внутри себя уничтожаешь, а потом даришь ему все, что он только пожелает. А когда дойдем до поз, я вас позову.

Я покачала головой.

— Нет, Аджит, не так, — возразила я ему. — Ты будешь их учить всему. И позам тоже.

Он чуть не расплакался и широко раскрыл свои огромные карие глаза.

— Но, госпожа Пятница… мне правда гораздо лучше, и я вам очень благодарен за это, но… — он замолчал, подыскивая слова, — но ведь у меня самого многие позы еще не получаются.

— Глупости, — отрезала я, как сделала бы Катрин, — конечно, у тебя все прекрасно получается: ты ведь делаешь их со мной на каждом уроке.

— Нет, — тихо сказал Аджит, — вы так говорите потому, что у вас доброе сердце. Я, конечно, очень стараюсь, но ведь моя нога… Из-за нее все получается не так, я же знаю. Я знаю, что делаю многие позы не так, как нужно.

Со своей обычной мягкостью он позволил мне погладить себя по обожженной щеке. Знает ли он, что шрамы от ожога уже не так видны?

— Пойми, Аджит, — сказала я, — все очень просто. С позами не бывает «как нужно». Никто не умеет делать их идеально. Поза идеальна, если ты выполняешь ее так хорошо, как только можешь: смотришь прямо, правильно дышишь и думаешь о том, как это сможет помочь другому человеку. Я каждый день вижу, как хорошо ты делаешь позы. Вот я и хочу, чтобы ты научил других мальчиков.

Он взглянул на меня с прекрасной детской доверчивостью и улыбнулся, как бы говоря: хорошо, Учитель, я постараюсь.

Через неделю, открыв дверь в кабинет капитана, я услышала на улице какой-то грохот. Капитан вскочил и, оттолкнув меня, кинулся на крыльцо. За ним помчалась я, а за мной — сержант.

Вылетев на крыльцо, мы обнаружили источник шума: это был капрал, который, стоя на табуретке, вбивал гвозди в старые деревянные стропила, поддерживавшие навес крыльца.

Увидев нас, он встрепенулся.

— Что, занятие с капитаном уже началось? — спросил он. — Простите, совсем заработался. Ничего, закончу потом!

Он ловко спрыгнул с табуретки, положил на нее молоток и отряхнул руки.

— Капрал! — воскликнул капитан. — Капрал! Что… что вы такое делаете?

Капрал сконфуженно ответил:

— Да… да крышу вот решил починить, господин капитан! А то она совсем развалилась!

— Я знаю, капрал, — сказал капитан, — но… я хотел сказать: кто вам приказал чинить крышу?

— Никто, господин капитан, — отвечал капрал, но капитан ему не поверил. Он обернулся к сержанту. — Сержант, это вы поручили капралу починить крышу?

— Никак нет, господин капитан, — ответил сержант.

Капитан перевел взгляд на меня.

— Это не я! — пискнула я.

— Никто мне не приказывал, господин капитан, — повторил капрал, но капитан его как бы не слышал.

— Я тут ни при чем, — послышался голос из камеры.

— Заткнись, Бузуку, — по привычке заорал в ответ сержант, а потом, взглянув на меня, добавил шепотом: — Пожалуйста.

Мы все трое, как громом пораженные, уставились на капрала, а тот, ничего не понимая, смотрел на нас. Наконец он сказал:

— Мне нужно еще гвоздей, господин капитан.

— Вот это зерна! — сказал капитан в изумлении, снова усевшись за стол.

— Да уж! — согласилась я с не меньшим удивлением, и мы начали заниматься.

— Мне кажется, что теперь остальные формы самоконтроля пойдут у нас легче, — с надеждой произнесла я, — потому что мы не будем упускать из виду главную цель.

Капитан, немного поколебавшись, сказал:

— Пятница, я вот думал… ну о том, что кто-то вроде меня в один прекрасный день сумеет появиться в трех домах сразу.

— Или на трех разных планетах, — напомнила я ему.

— Ну… ну хорошо, пусть так. Я хочу, чтобы ты мне еще немного объяснила, как такое может быть, прежде чем… прежде чем я действительно начну этого желать, когда, например, буду помогать капралу.

— Я поняла, — ответила я, — вы совершенно правы. Но давайте сперва закончим с тремя последними формами самоконтроля, чтобы вы знали, какие именно добрые зерна могут превратиться в зерна высшего порядка.

Помолчав, я добавила:

— Только сначала еще одно — о том, что никогда нельзя лгать. В Малой книге Гуру упоминает еще три простых способа посева добрых зерен, и просто честность включает в себя все способы сразу. Вам нужно знать три самых главных.

Первый — никогда не говорите того, что разобщает людей, заставляет их сердиться друг на друга, независимо от того, друзья ли эти люди, или между ними уже существует разногласие. Возможно даже, что вы хотите сказать правду. Тем не менее никогда не следует сознательно разобщать людей. Разногласий в мире и так предостаточно, так что поддаться им очень легко.

С другой стороны, если мы будем сознательно стараться сблизить людей, подчеркивая все хорошее, чем они могут друг с другом поделиться, мы тем самым не дадим посеять семена, которые способны разрушить наши собственные отношения с другими.

Второй способ — никогда не говорите того, что может задеть и обидеть другого человека. Я имею в виду грубые слова, которые ранят людей. Ведь даже «будь здоров» можно иногда сказать так, что это кого-то обидит.

— А иногда можно сказать человеку «ну ты и осел!» по-дружески, не желая обидеть, — задумчиво сказал капитан, — как, например, между нами, тремя сослуживцами, здесь в участке.

— Ну да, — улыбнулась я, — верно, тогда это не будет грубостью. Ну и наконец, третий способ, самый, наверное, трудный, — ничего не говорите зря. Ведь большинство людей болтают с утра до вечера, даже когда им нечего сказать. И дело не только в том, что мы зря теряем время. Главное, что в пустом разговоре мы скорее сорвемся и наговорим кучу дурного и негативного. Я не говорю про беседу с человеком, который чувствует себя одиноким, и не про элементарную вежливость. В таких случаях мы обычно контролируем свои слова. Я имею в виду болтовню ради самой болтовни. Узнайте прелесть молчания, и пусть ваши друзья тоже ее узнают. Поставьте перед собой задачу научиться быть вместе, наслаждаться дружеским теплом и близостью без необходимости все время разговаривать.

— Понятно, — отозвался капитан, — я знаю, что ты имеешь в виду. Удивительно, как бывает приятно помолчать с людьми, которых любишь. Мне кажется, я понимаю, как это может посеять прекрасные семена — например, ты будешь жить, наслаждаясь покоем и тишиной, или слушать прекрасную музыку, или проводить время в компании душевных и верных друзей.

— Прекрасно, — сказала я. — А теперь давайте продолжим. Гуру говорит:

Все шло замечательно. Все начали чувствовать себя лучше — и физически, и духовно. Я часто слышала, как в соседней комнате сержант с капралом оживленно обсуждают то, что они узнали на занятиях с капитаном и что подслушали под дверью. Я видела, что у капитана настоящий талант к преподаванию, и наш маленький мирок в результате учебы засиял новым светом.

Мальчики Бузуку очень полюбили йогу. Они мгновенно поняли, что лучшая поза — та, которую выполняешь, стараясь изо всех сил, а сынишка сержанта был настоящим мастером по этой части. Вскоре и он стал отличным учителем, и я замечала, как с каждым днем его лицу и ноге становится лучше из-за новых могущественных зерен добра.

Только Бузуку был недоволен. Дело в том, что мальчиков было слишком много, и они не помещались в мою камеру, поэтому мы отодвигали засов, который перестал быть засовом, и часть из них занималась в камере, а часть — снаружи. Мы с Вечным время от времени выходили, чтобы поставить одному ногу прямее при выполнении позы или лизнуть в нос другого в знак ободрения (разумеется, лизал Вечный, а позу поправляла я).

Бузуку с его властностью — ведь они были его мальчики — все время вмешивался в ход занятий: стоя у решетки своей камеры, он постоянно поправлял, делал замечания, подбадривал или ругал мальчиков, занимавшихся снаружи. Однажды он заявил, что те, кто особенно нуждается в его руководящих указаниях, занимаются со мной в камере, где ему их не видно. Присмотревшись к ним пару дней, я убедилась, что он, как всегда, прав. Тогда Бузуку сказал, что нужно поставить на дверь его камеры такой же распиленный надвое засов, как у меня. Я на это ответила, что решать должен сержант, и обстановка тут же накалилась.

Как-то сержант вместе с сыном задержался у меня после занятия. Другие мальчики уже ушли домой. Только вот был ли у них дом? Я часто себя об этом спрашивала.

— Рави! Господин сержант! — позвал Бузуку из-за стены.

— Ага, — ухмыльнулся сержант, — ему что-то от меня нужно.

— Господин сержант, — начал было Бузуку, а потом выпалил разом: — Рави, дружище, прежде всего я старший заключенный в тюрьме, поэтому мне полагаются по праву те привилегии, которыми уже пользуются младшие по рангу заключенные.

Сержант закатил глаза и шепнул мне:

— Полагаю, он говорит о вас с Вечным.

Аджит оторвался от собачки, лежавшей у него на коленях, и улыбнулся.

— Во-вторых, и это самое главное, очень важно, чтобы я имел свободу передвижения и доступ не только к помещению перед моей камерой, но и к камере Пятницы, чтобы во время уроков делиться своим значительным запасом знаний о йоге с моими мальчиками. Госпожа Пятница со мной совершенно согласна. Поэтому я требую…

— Бузуку, — со вздохом сказал сержант, — не ходи вокруг да около, говори, чего ты хочешь.

— Рави, сделай мне такой же засов, как у Пятницы.

Сержант нахмурился.

— Ну не знаю, Бузуку, — сказал он. — Все-таки нужно сохранять какую-то видимость тюрьмы. А то что подумают люди? А капитан? А если, не дай Бог, нагрянет сам суперинтендант?

— Суперинтендант! — фыркнул Бузуку. — Подумаешь! Я сам с этим разберусь.

— Ну конечно, Бузуку, — устало сказал сержант.

— Так значит — нет? — спросил Бузуку.

— Ну, я не знаю, — отвечал сержант, — мне надо подумать.

— Я так и знал, что ты откажешь.

— Я не сказал нет.

— Я так и знал, что ты откажешь, и знал, что у тебя не хватит духа сказать это прямо.

— Мой дух тут ни при чем. Я просто не хочу говорить «нет».

— Но ведь ты говоришь «нет».

— Нет, не говорю.

— Вот же сказал! Сказал!

— Я не говорил «нет».

— Вот! Опять! Сколько раз нужно сказать «нет», чтобы получилось «да»?

— Нет! Я хочу сказать, да! Бузуку, ты меня запутал!

— Вот видишь — опять нет! Я знал, что ты скажешь «нет»! И приготовился! Ты еще пожалеешь!

И мы услышали какой-то скребущий звук, кряхтение, а потом слабый стон.

— Бузуку… Бузуку! — обеспокоенно позвал сержант. — Что ты делаешь?

— Скоро узнаешь! — раздался сдавленный голос. — И пожалеешь! — Снова послышался тихий жалобный стон.

— Бузуку! — сержант вскочил. — Прекрати сейчас же!

— Рави, я тебя предупреждал! Посмотрим, сможешь ли ты после этого спокойно спать по ночам! Я тут выполняю Полную Стойку на Голове и буду в ней стоять, пока… — раздался очередной стон — …ох, у меня голова раздулась, как арбуз, вся красная… но я буду так стоять, пока она не лопнет или…

— Или?

— Или… — простонал Бузуку, — …ох, больно! Или пока ты не согласишься поставить мне такой же засов, как у Пятницы. Ой-ой-ой!

Быстро взглянув на сержанта, я сказала:

— Господин сержант. Ему и вправду рановато делать эту позу. Мы с ним ничего такого еще не проходили. Он может себе что-нибудь повредить.

Снова раздался стон, а потом какие-то странные лопающиеся звуки. Мы с Аджитом вскочили.

— Сержант! — крикнула я. Не выдержав, сержант кинулся вон и застыл как вкопанный на пороге камеры Бузуку. Мы выбежали за сержантом и тоже остолбенели: Бузуку сидел на полу с закрытыми глазами, повернувшись лицом к стене между нашими камерами, и перемежал громкие стоны с лопающимися звуками — засунув палец в рот, он надувал щеку и надавливал на нее другим пальцем.

— Бузуку! — заорал сержант. — Так это у тебя называется Стойкой на Голове?!

Бузуку открыл глаза, посмотрел на нас и чуть не подавился.

— Э-э-э… вообще-то, сержант… это… как бы это выразиться… подготовительная позиция к Полной Стойке на Голове, — объяснил он. И добавил виновато: — Так значит… не поставишь мне новый засов, Рави?

— Нет! — заорал сержант. — То есть… да!

Скрюченным болезнью пальцам Мата Джи с каждым днем становилось лучше. Иногда мне казалось, что она даже больше верила в учение йоги, чем я сама. Результаты были налицо. Она поправилась настолько, что иногда брала в руки клубок шерсти, из которой я ткала ковры, и с тоской перебирала нити. Видно было, что когда-то она и сама неплохо ткала, и ей не терпелось приняться за это снова.

Однажды я вышла на крыльцо ее проводить. Теперь наше крыльцо было не узнать: капрал сам, без всякой помощи, его починил, почистил и покрасил. В этот момент капрал неожиданно выскочил из боковой комнаты, чуть не сбив нас с ног. За ним по пятам следовал сержант. Подбежав к кабинету капитана, капрал постучался и рывком распахнул дверь.

— Господин капитан! — выкрикнул капрал. Мы с Мата Джи подошли посмотреть, что происходит.

Капрал положил какой-то огромный пыльный лист бумаги капитану на стол и встал навытяжку рядом.

— Вот, господин капитан! — объявил он.

— Что «вот», капрал? — раздраженно спросил капитан, мгновенно забыв о том, кто посеял в его сознании очередной образ бесившего его подчиненного. На все требуется практика, подумала я. И время.

— Вот он! — повторил капрал. — Правда, господин сержант?

Сержант поспешно кивнул, а капитан, раздражаясь еще больше, спросил:

— Да что «вот», капрал?! Что это такое? Сержант… что это за бумага?

— Это указ… — начал сержант.

— Царский указ, — вмешался капрал, — о земле, на которой стоит наша тюрьма. Так что мы спокойно можем брать себе корову!

— Погоди-ка, — сказал капитан. — Сержант, капрал, присядьте-ка на минутку. Успокойтесь. Какое отношение имеет царский указ к корове?

— Здесь очень четко все расписано, — заторопился капрал, садясь и тыкая пальцем в лежащую на столе бумагу. — Видите, здесь сказано, что земля, отведенная под тюрьму, тянется на сотни ярдов до самого ручья, вон туда, за деревья. А значит, у нас не только достаточно земли, чтобы держать всех домашних животных, но и…

— Что значит всех? — закричал капитан. — Я думал, мы говорим о корове. Об одной корове!

Капрал взглянул на капитана, как будто не веря своим ушам.

— Но ведь она не одна, господин капитан! — воскликнул он. — Она мать! У нее есть дитя! Не можем же мы взять корову и выгнать теленка! Ее саму уже раз выгоняли: наверное, она не давала достаточно молока, чтобы стоило ее кормить, вот ее и бросили на дороге. Мы же не можем снова травмировать бедное животное!

Капитан схватился было за то место, где у него раньше болела поясница. Но она больше не болела, поэтому он схватился за голову.

— Капрал, побойтесь бога! Это же тюрьма, а не зверинец! Если хотите, можете выставлять ей ведро с помоями на крыльцо, и хватит с нее.

Капрал посмотрел на капитана с возмущением.

— Но господин капитан! Это нарушит красоту и аккуратность нашего нового крыльца! Вспомните, что говорит Гуру: «Прежде всего необходима чистота!»

Капрал взглянул на сержанта, ища поддержки.

— Верно, так сказано в книге, — подтвердил сержант.

— К тому же буренка испортит нам садик, если будет заходить в калитку, когда ей вздумается! — с неопровержимой логикой заметил капрал.

— Какой еще садик? — вскричал капитан, снова схватившись за голову.

— Цветник перед крыльцом! — пояснил капрал терпеливо, как будто капитан страдал старческим слабоумием.

— Но у нас там нет никакого цветника! — простонал капитан. — И никакой калитки у нас тоже нет!

— Уже есть! — сказал сержант, указывая на дверь. Мы все посмотрели туда, куда он указывал, и увидели хорошенькую желтую калитку, прислоненную к стене дома.

— А цветы я уже почти все посадил, — с энтузиазмом продолжал капрал. — И поверьте, это не те семена, с которыми нужно бороться, пока они не проросли! Вот Гуру говорит…

— Оставь в покое своего Гуру! — простонал капитан. — Мне хватает Пятницы. Рави! Сержант… разберитесь с капралом, умерьте его энтузиазм. А теперь уйдите, пока я не насадил тут своей дубинкой новые зерна зла!

— Итак, вот первый шаг на пути избавления от прежних дурных зерен, — начала я наше новое занятие, — надо помнить о том, как они действуют, сообразить, как вы их посеяли. Естественно, понимая, как они будут воздействовать на вашу жизнь в ближайшие месяцы и годы, вы пожалеете, что посеяли их.

— Наверное, я буду чувствовать, что виноват, — сказал капитан.

Я состроила гримасу и сказала:

— Не думаю, что тут уместно слово «виноват», капитан. Допустим, в жаркий день вы приходите домой к приятелю, видите на столе стакан и думаете, что это сок. Вы знаете, что он не возражал бы, если бы вы его выпили, и осушаете стакан одним глотком. Но тут вбегает ваш приятель и кричит, что это был не сок, а очень ядовитая жидкость. Разве вы почувствуете себя виноватым?

Капитан засмеялся.

— Нет, я почувствую себя полным идиотом, — сказал он. — И, наверное, сразу постараюсь очистить желудок. Разумеется, я пожалею, что выпил, и дам себе слово впредь никогда не пить в доме приятеля неизвестные жидкости, если, конечно, выживу.

— Вот и молодец, — сказала я. — Дело не в том, чтобы бить себя в грудь и каяться, а в том, чтобы очень ясно осознать опасность, которой вы себя подвергли, и быстро сообразить, как исправить ситуацию. Чувство вины бесполезно, но сожаление побуждает нас к действию, направленному на то, чтобы исправить содеянное. Гуру советует:

Следующее занятие я начала со слов гуру.

— Гуру говорит:

На следующей неделе после занятия Мата Джи нежно дотронулась до моей руки и вытащила из тряпичной сумки, которую всегда носила с собой, небольшой сверток, перевязанный красивой белой лентой из волокон какого-то местного растения.

— Это тебе, Учитель, — улыбнулась она.

Развернув сверток, я увидела маленький квадратный коврик с тиграми, искусно вытканными на нем золотыми нитями. Я вспомнила о своей матери в далеком северном краю и об орнаментах ее ковров, и у меня защемило сердце.

— Какая красота, — благодарно сказала я и обняла Мата Джи.

— Это тебе для сидения в молчании. Я сама ткала, — прошептала она мне и, подняв руки, торжествующе пошевелила пальцами.

— Чудесно! — сказала я, и мы снова обнялись.

Обняв меня за плечи, как свою дочь, Мата Джи сказала:

— И кстати, я хочу тебя кое о чем попросить.

Я кивнула.

— Конечно, все, что угодно, Мата Джи, — ответила я ей.

Со своей обычной доброй улыбкой она сказала:

— На самом деле идея не моя, а моего сына, Чандры, капрала. Понимаешь, ему пришла в голову одна мысль.

Я снова кивнула.

— Я… мы все… знаем, какие прекрасные тибетские ковры ты ткешь. Такие красивые и мягкие! И орнамент у них такой необычный! И мы… знаем торговца на базаре, который перекупает их у сержанта. Мы с сыном с ним поговорили. Он зажиточный человек, и мы спросили, не одолжит ли он нам денег на пристройку для детей. Он согласился, но за это он хочет… восемьдесят твоих ковров в уплату долга.

Она с надеждой заглянула мне в глаза.

Я улыбнулась в ответ, но тут мне пришло в голову, как много мне придется работать, чтобы наткать столько ковров, и это сверх моей обычной работы. Я почувствовала комок в горле и не знала, что ей ответить.

— Но тебе не придется работать одной, — поспешила успокоить меня Мата Джи, взяв меня за руку, — пойдем, я хочу познакомить тебя с нашими женщинами.

Она повела меня на крыльцо, где сидели, тихо беседуя, две женщины. Та, что сидела, повернувшись ко мне, улыбнулась, заметив меня, и я увидела ее красивое спокойное лицо, испещренное добрыми и умными морщинками, и мягкие карие глаза. Она поклонилась мне с теплотой и достоинством, и мы подошли к ней и ее собеседнице.

— Это Амирта, моя… близкая подруга. Милая Амирта, это та самая госпожа Пятница.

Мата Джи странно взглянула на меня.

— Амирта, как и я, вдова и тоже искусная ткачиха, — сказала Мата Джи. — Мы с ней и с нашей подругой хотели попросить тебя… не научишь ли ты нас ткать такие прекрасные ковры, как у вас в Тибете? Тогда мы втроем могли бы соткать эти восемьдесят ковров, а у детей будет крыша над головой.

Госпожа Амирта с достоинством кивнула, и я кивнула ей в ответ, хотя на самом деле мне хотелось ей поклониться. Другая женщина тоже мне улыбнулась и сказала:

— А еще мы надеялись, что вы позволите нам ходить к вам на уроки йоги с Мата Джи.

Я удивленно засмеялась, протянула ей руку и снова кивнула: это была жена сержанта.

На следующем занятии я нахмурила лоб, но спохватилась и постаралась разгладить его. Однако капитан успел это заметить, и я поняла, что попалась. Мы оба рассмеялись.

— Еще немного о том, как быть садовником мыслей, — сказала я, — а потом пойдем дальше. Есть определенные мысли, которые особенно хорошо помогают или быстро сажать добрые семена, или так же быстро их уничтожать. И сами эти семена особенно быстро и сильно действуют на каналы. Если, например, у человека что-то болит, и он хочет поправить здоровье с помощью йоги, то ему полезно знать о первой разновидности таких мыслей. Нужно просто сесть поудобнее и в течение нескольких минут размышлять обо всем хорошем, что делает кто-то другой, неважно кто. Это может быть сослуживец, или супруг, или другой родственник или, может быть, даже кто-то, кого вы лично не знаете и о ком только слышали. Причем не надо делать из этого человека святого: ничего, что он тоже может иногда разозлиться или совершить эгоистичный поступок, дело вовсе не в этом. Мы часто замечаем дурное в других, но это больше говорит о состоянии наших собственных зерен, чем об этих людях. Нужно просто посидеть. Не нужно никому об этом сообщать или демонстрировать, что вы делаете. Нужно просто посидеть, внимательно припоминая все добрые дела другого человека, все хорошее, что в нем есть. Об этом часто говорится в древних книгах: когда мы садимся и в течение нескольких минут радуемся тому хорошему, что делают другие, и тем зернам, которые они закладывают в свое сознание, одна десятая силы их зерен передается нам.

Капитан удивленно поднял брови:

— Правда? Но это же чудесно! Это как радость от чужих несчастий, только наоборот! Надо же! Значит, можно просто выбрать какого-то действительно праведного человека в настоящем или прошлом, сидеть и радоваться тому, что он есть, и при этом без особых усилий получать больше добрых зерен, чем за долгие дни работы!

— Я так и знала, что вам это понравится, — сказала я, — но нужно не забывать, что может быть и наоборот. Есть такая эмоция, что проносится, как ураган, через наш мысленный сад, который мы сажали месяцами, и уничтожает все зерна в одну секунду. Эта эмоция — гнев.

Капитан быстро взглянул на меня, и мы оба одновременно вспомнили, как он стоял надо мной в моей камере с дубинкой, поднятой для удара. Затем он кивнул, и было видно, что и это он принял на заметку и больше не забудет.

— Не испытывать гнева на человека или на нечто, что больше всего нас раздражает, считалось великими гуру во все времена величайшим личным жизненным достижением. В Малой книге об этом говорится так:

Как-то ночью я позвала своего соседа:

— Господин Бузуку! — Я говорила шепотом, больше по привычке, нежели из-за страха наказания.

— Что, Пятница? — послышался в ответ голос моего отчаянного соседа.

— Господин Бузуку, я… я тут услышала… случайно… как мальчики… играли в игру в вопросы и ответы.

— А, в эту-то! — поспешно ответил Бузуку. — Это так, ничего особенного. Просто обрывки того, чему я когда-то, давным-давно, учился. Хотелось бы их научить большему, но в первую очередь нужно было думать, как их прокормить, да и книг и бумаги у нас не было. И вообще ничего не было.

— Понятно, — сказала я тихо. Мне было неудобно спрашивать его, откуда он сам научился всем этим премудростям: такие знания удивительны в человеке во все времена. Поэтому я просто сказала: — Я думаю, что по крайней мере бумагу и перья я вам достану. Если, конечно, вы хотите продолжить занятия и научить мальчиков писать.

Бузуку помолчал и наконец сказал:

— Пятница, я сочту за честь научить мальчиков писать. Но я считаю, что мы все должны разделить тяжелую работу поровну.

— Что вы имеете в виду?

Он откашлялся и сказал:

— Понимаешь, Пятница, я тут подумал и решил, что мне не нравится, что женщинам всегда достается вся тяжелая работа, в то время как мужчины только руководят. Так что я согласен учить половину мальчиков письму, но только если ты научишь меня ткать ковры и разрешишь несколько часов в день работать с вами в третьей камере, чтобы помочь оплатить пристройку. Ну что, согласна?

В темноте своей камеры я улыбнулась в ответ на это странное предложение. Чем ближе я узнавала этого необыкновенного толстяка, тем больше понимала, что совершенно его не знаю.

— Договорились, господин Бузуку, конечно, я согласна, — сказала я и добавила, на секунду задумавшись: — Но кто будет учить грамоте другую половину мальчиков?

— А! Я так и знал, что ты об этом спросишь, — через стену я почувствовала, как Бузуку хитро ухмыльнулся. — Я предлагаю попросить подругу Мата Джи, Амирту. Но только не говори ей, что за этим стою я. Обещаешь?

— Обещаю, — отвечала я, заинтригованная еще больше.

Следующее занятие было особенным, и, усадив капитана поудобнее, я попросила его слушать очень внимательно.

— Мы практически закончили с тем, как быть садовниками зерен добра, — начала я. — Мы прошли пять видов самоконтроля, чтобы понять, как лучше всего сеять зерна добра и избегать зерен зла. Мы обсудили, как сеять зерна добра, которые никогда не иссякнут и не истощатся, эти зерна высшего порядка можно сеять с помощью размышлений о пере и корове и совершения добрых дел для других, а также радостно приближая то время, когда мы станем существами из чистого света и сможем помогать всем живущим. Мы обсудили четыре шага уничтожения прежних зерен зла и то, как легко можно накопить зерна добра или почти что случайно их же уничтожить. Теперь вы знаете практически все необходимое для возделывания прекрасного сада разума и души. Не забывайте также делать для себя записи или вести дневник своих хороших и дурных поступков, слов и мыслей: это совершенно необходимо с практической точки зрения, если вы хотите накопить достаточно зерен, чтобы изменить себя и мир. Тогда все и правда начнет меняться вокруг вас. Я думаю, что важно быть готовым к этому — знать, чего ждать на каждой стадии пути к высшей цели.

По мере совершенствования вашего сада все большую роль будут играть три состояния души, которые мы назвали «объединенными усилиями».

Я замолчала, чтобы он их мне перечислил.

— Так, объединенные усилия… — произнес капитан, как один из мальчишек Бузуку в игре в вопросы и ответы. — Во-первых, концентрация: надо выбрать предмет и сосредоточиться на нем мыслью. Во-вторых, фиксация: надо продолжать сосредотачиваться на предмете в течение какого-то времени. В-третьих, то, что ты называла «совершенной медитацией», что значит просто очень внимательно размышлять обо всем происходящем, когда, например, кому-нибудь помогаешь.

— Верно, — сказала я. — А теперь, по мере того как вы совершенствуетесь в посеве зерен добра, вам нужно все больше и больше повторять эти три «объединенных усилия» во время сидения в молчании. Ваша цель на этой стадии — направить все три на самого себя: все ваши мысли должны быть посвящены поиску и открытию вашей истинной природы. Эти упражнения дадут вам возможность быстрее достичь важнейших этапов на пути к преображению в свет, чтобы помочь бесконечному числу других одновременно.

По мере того как вы будете становиться все более совершенным садовником зерен добра, изменятся и ваши каналы: они теперь все больше очищаются и освобождаются от узлов зажима. Вам самому будет хотеться время от времени посидеть в молчании, направляя «объединенные усилия» на познание собственной сути.

Поэтому прежде всего сосредоточьтесь на себе. Потом в тишине зафиксируйте как следует вашу мысль. А затем, сосредоточившись на себе, проделайте «совершенную медитацию». Гуру описывает это так:

Я никогда не забуду тот торжественный день: он пришелся на пятницу. Мы старались изо всех сил закончить работу до полудня. Мата Джи и жена сержанта закончили четыре новых ковра на продажу. Амирта и Бузуку провели с мальчиками двойную порцию уроков, потому что сержант, взявший на себя обязанности директора школы, наотрез отказался разрешить мальчикам пропустить дневное занятие. Капрал все утро простоял в шатком равновесии на приставной лестнице, которую внизу поддерживал капитан. Закончив свою работу, они, как школьники, прибежали к нам и повели нас посмотреть на результат.

Вместо нацарапанного прямо на стене царского герба — льва и скрещенных мечей — теперь красовался огромный деревянный щит с гербом, но лев на нем теперь стоял на задних лапах, держа подушечку, на которой в позе лотоса сидел ребенок с раскрытой книгой на коленях. Мечи исчезли.

— Новое время — новый символ! — гордо объявил капрал.

— Надо действовать с помощью знаний, а не оружия или дубинки! — отозвался капитан. Мы долго стояли, восхищенно охая и ахая, радуясь тем переменам в жизни, которые символизировал новый герб.

К полудню мальчики были умыты и празднично одеты в новую белую одежду, а капрал закончил уборку участка в третий раз на дню. Теперь даже берлога капитана была чистой и аккуратной. Мата Джи с подругами принесла угощение, а Бузуку приготовил огромную миску фруктового салата (потому что «не все же только женщинам готовить, надо и мужчинам получить удовольствие!»).

Рабочие и их семьи тоже были приглашены на открытие пристройки. Они принесли с собой флейты и небольшие барабаны. Даже торговец, у которого мы одолжили деньги, тоже явился и притащил огромное блюдо со сладостями. Когда он увидел, на что пошли его деньги, то дал капралу себя уговорить скостить долг на шесть ковров.

Мы оставили все камеры открытыми, чтобы всем хватило места, и принялись есть, веселиться и строить великие планы на будущее. В какой-то момент строители и их жены принялись танцевать народный танец, и я почувствовала острую тоску по дому и танцам вокруг костра в моей родной деревне в Тибете. Наконец Бузуку поднялся и громко объявил:

— Я считаю, что госпожа Пятница должна увидеть наш классический народный танец!

Среди гостей раздался шепот одобрения, и Бузуку драматически поднял руки:

— Хотя я непревзойденный специалист в области древней традиции народных танцев, у меня… все болит от этой пытки… я хотел сказать, после урока йоги с госпожой Пятницей. К счастью, мне известно, что среди нас есть человек, изучавший нашу древнюю традицию. Я прошу его (или ее) выйти и почтить танцем славу наших народных традиций!

Снова послышались взволнованные восклицания, все переглядывались, но добровольцев не нашлось. Бузуку продолжал стоять, выпятив огромное, как бочка, брюхо и уперев руки в бока. Он прокричал:

— Ну же! Не стесняйтесь! Подумать только, все прилежно изучали Малую книгу Гуру Патанджали, и никто не хочет выказать ему должного уважения! Эй, команда «Красных»!

— Есть, господин Бузуку! — отозвались мальчишки хором.

— История!

— Так точно! — снова дружно прокричали они.

— Гуру Патанджали является основателем четырех великих искусств. Назовите их!

— Философия — особенно философия йоги! — закричал один.

— Медицина! — быстро добавил другой.

— Наука Великого Праязыка, — отозвался третий.

— И наконец, — Юный Воин поднялся, повел руками и покачал бедрами, — искусство классического народного танца!

Гости рассмеялись, а капитан наклонился ко мне и прошептал:

— Это… действительно правда?

— Что-что? — переспросила я.

— Гуру правда считается основателем всех этих искусств?

— Ну да, — отвечала я, — по крайней мере, должен считаться! Постигшие искусство йоги делают это ради других, вот почему он основатель медицины. А Великий Праязык, от которого произошло так много мировых языков, звучит в наших каналах, когда мы открываем и прочищаем их с помощью йоги. А когда это происходит, мы испытываем такую радость, что просто не можем удержаться и пускаемся в пляс!

Капитан весело посмотрел на меня и признался:

— Точно, у меня все так и горит внутри!

С этими словами он поднялся и, встав напротив Бузуку, произнес:

— Господин Бузуку! Не знаю, откуда вам известно, что я когда-то учился у самых искусных танцоров в нашей столице, хотя и совсем недолго…

И капитан быстро опустил глаза.

Но вот он снова поднял взгляд, в котором сияли слезы, и пропел:

— Во имя Гуру, благословившего нас знаниями.

Капитан снял свой красивый красный кушак и верхнюю белую рубашку, положил их около меня, снял обувь и вошел в середину круга.

Заиграли флейты, потом вступили барабаны, и вот капитан, медленно двигаясь и покачиваясь из стороны в сторону, стал коброй. Но потом музыка изменилась, и он превратился в оленя, грациозно и мощно летящего в прыжке. Наконец, когда вместе с наступлением сумерек сама музыка зазвучала с темной и мощной силой, капитан вытянулся на цыпочки, высоко держа голову и вытянув ввысь руки, как орел, что бесстрашно парит среди молний, разящих из туч. Когда музыка достигла апогея, пот уже градом катился по груди капитана. Он завертелся волчком, и вдруг… музыка остановилась.

В дверном проеме появилась огромная темная фигура. Плечи неизвестного были столь широки, что касались дверного косяка с обеих сторон двери. Он переступил порог, и последние красноватые лучи солнца, падавшие через окно в задней стене, на мгновение осветили его лицо, полное властной силы, его прямой благородный нос, стальные глаза и короткие кудри цвета серебристой стали.

Капитан обернулся, грудь его тяжело вздымалась. Их взгляды встретились.

— Господин… — только и мог пробормотать он.

— Капитан Кишан! — произнес таинственный гость.

В комнате, погруженной теперь в почти полную темноту, воцарилась тишина.

— Пройдемте в ваш кабинет, капитан! — приказал суперинтендант (а это, конечно, был он). — Я жду от вас объяснений!

Три дня мы практически не видели капитана. Суперинтендант являлся обычно около полудня в сопровождении нескольких стражников, проходил прямиком к капитану и закрывал за собой дверь. Они разговаривали так тихо, что мы, подслушивая через стену, не могли расслышать ни слова, но хорошо чувствовали напряжение, царившее в кабинете.

Все были как на иголках. Сержант сократил уроки до минимума и не давал мальчикам выходить из пристройки. Наши ткачихи ткали на дому. Бузуку так разнервничался, что казалось, даже заболел и целыми днями лежал, накрывшись с головой. Капрал проводил все время со своим зверинцем на заднем дворе, стараясь по мере сил сдерживать мычание, кудахтанье и хрюканье своих питомцев. На четвертый день с утра капитан вызвал меня.

— Пятница, — озабоченно произнес он, — думаю, мы должны продолжать занятия, как обычно, несмотря на изменившиеся обстоятельства. Я хочу, чтобы мальчики тоже продолжали заниматься в передней комнате. Даже в так называемые нормальные времена никогда не знаешь, что может произойти и помешать самому важному делу, нашей йоге. А при теперешних обстоятельствах, боюсь, наше будущее покрыто неизвестностью. Поэтому я хочу, чтобы все продолжали заниматься, сколько бы времени у нас ни оставалось.

Я кивнула.

— Разумеется, — сказала я. Мы помолчали, и наконец я спросила: — А что, все так плохо?

Капитан посмотрел мне в глаза и вновь опустил взгляд:

— По правде говоря, я и сам не знаю. Суперинтендант не делится своими соображениями. С того первого вечера я был с ним совершенно откровенен. Я изо всех сил старался думать о тех зернах, которые сажаю, потому что мне почему-то кажется, что сейчас наступил самый главный момент, и если я буду соблюдать самоконтроль и изо всех сил держать себя в руках, то может произойти что-то очень важное. Так что я обо всем рассказал суперинтенданту — о том, что мы делали раньше и что делаем сейчас. Он внимательно меня слушал и задавал много вопросов о прошлом и настоящем. Похоже, ему откуда-то известно очень многое из того, что в последнее время происходило у нас в участке. Но как все умудренные царедворцы, он никогда не выказывает своих истинных чувств, по крайней мере, до поры до времени. Мне кажется, он обдумывает какое-то решение, но какое, я не знаю.

Я сочувственно кивнула, и мы снова замолчали.

— И еще одно, — добавил капитан немного печально.

— Да?

Он выпрямился и заговорил медленно, но с глубоким чувством.

— Это о тебе, — тихо промолвил он. — Суперинтендант согласился рассмотреть твое дело. Он собирается сделать это сегодня во второй половине дня.

Глаза капитана увлажнились, и мои глаза тоже наполнились слезами. Я вдруг поняла, что тюрьма или, вернее, моя школа стала для меня настоящим домом. И что за последние месяцы она вообще перестала быть тюрьмой.

Но говорить было нечего, оставалось ждать, что нам принесут посаженные семена. Поэтому, дав капитану понять, как я ему сочувствую, я откашлялась и начала занятие так, как нужно начинать каждый урок — как будто он может оказаться последним.

— В прошлый раз мы говорили о рубежах, — напомнила я ему, — которые мы проходим, когда становимся садовниками зерен разума. А сегодня мы поговорим о рубежах на пути изменения самого сознания. То, как мы воспринимаем собственное сознание, не существует само по себе точно так же, как и перо. Как и в примере с пером, наше сознание воспринимает определенные знаки, когда мы прислушиваемся к своим мыслям. И тогда прорастают зерна наших поступков по отношению к другим в прошлом, определяя даже то, как мы сами воспринимаем собственные мысли.

Если постоянно в течение продолжительного времени соблюдать все формы самоконтроля, то зерна сознания заставят нас слышать собственные мысли совершенно по-новому. Они будут становиться добрее и чище с каждым днем, и «пребывание» в своем собственном сознании превратится в подлинное удовольствие.

В один поистине прекрасный день мы в последний раз услышим отзвук дурной мысли, а потом такие мысли смолкнут навсегда. Постарайтесь это себе представить — не две минуты, час или даже целый день без гнева, зависти и гордыни, а всю оставшуюся жизнь, радостную и свободную от дурных мыслей. Непонимание мира исчезнет в последнюю очередь, но и этот день наступит, и ничто в нашем мире не будет больше казаться нам существующим самостоятельно, независимо от нашего сознания.

— На первый взгляд, это кажется очень легким и простым, но на самом деле трудновато представить, как можно всю оставшуюся жизнь помнить, что ничто в мире не существует само по себе! — сказал капитан.

— О да! — подтвердила я. — Но потом наше сознание пойдет еще дальше. В каналах, ветрах и несущихся на них мыслях, в самом нашем сознании начнут происходить радикальные изменения. Это все подготовка к тому дню, когда наше тело само преобразится в живой свет, и мы получим власть, для которой предназначены, — пребывать во всех мирах со всеми живущими сразу и помогать им всем сразу в любой момент.

За секунду до этого преображения наш разум неожиданно получит власть высшего знания обо всем, что было, есть и будет во вселенной, и это знание будет мгновенно и вечно одновременно.

Даже если нам с вами никогда больше не придется вот так беседовать, я хочу, чтобы вы услышали это от меня. Такова традиция передачи знания от всех гуру ученикам во все времена: мы должны не только знать, что получим эту власть, но и понимать почему. На самом деле это снова напоминает нашу историю с пером. Гуру говорит об этом так:

Несколько дней спустя к двери моей камеры, которую теперь никогда не запирали, подошел сержант и тихо позвал меня:

— Пятница, происходит что-то странное. Надеюсь, все обойдется. Это все суперинтендант — он говорит, что должен проверить условия содержания в тюрьме. Он привел еще каких-то людей. Он говорит, что будет опрашивать заключенных и свидетелей… — Вид у сержанта был озабоченный. — Надеюсь, у капитана не будет неприятностей, — сказал он, смахнув слезу.

— Поэтому выйдите, пожалуйста, на крыльцо, — тихо добавил он. — Суперинтендант говорит, что мы трое… должны сидеть в кабинете капитана, пока он опрашивает свидетелей.

Сержант вывел меня на крыльцо, где стоял суперинтендант. Тот ласково взял меня под руку и кивнул сержанту, чтобы тот шел в кабинет капитана. Я заметила, что часть крыльца отгорожена большими кусками цветной материи. Перед домом, в хорошеньком цветнике капрала, сидели телохранители суперинтенданта и еще какие-то военные: они странно смотрелись среди цветов, сидя с саблями наголо и делая вид, что беседуют, в то время как на самом деле пристально наблюдали за дорогой. Происходило что-то непонятное.

Суперинтендант подвел меня к тряпичной перегородке, и, нагнувшись, мы вошли внутрь. Там сидели Бузуку и подруга Мата Джи, Амирта. Неожиданно суперинтендант упал на колени, кланяясь и прижимаясь лбом к ногам Бузуку.

— Наследный принц Даби, — тихо произнес он, и я почувствовала, что он снова вот-вот расплачется. — Ваше Высочество. Сколько лет мы не знали, живы ли вы. Лицезреть вновь Ваше Царское Высочество — счастье, дарованное мне свыше.

Бузуку протянул руку, ласково коснулся его огромного плеча и тихо промолвил с выражением благородного достоинства:

— Джайя, друг мой, ты всегда оставался нам верен. Ты был верным слугой старому царю, моему дорогому отцу, и так же верно служишь новому — моему любимому младшему брату. Служи же нам верно и впредь.

Он ласково заставил суперинтенданта подняться на ноги, но тот тут же снова упал на колени, на этот раз перед Амиртой.

— Королева-мать… — прошептал он и разрыдался у ее ног.

Она тоже коснулась его плеча и сказала только:

— Мой славный Джайя, славный добрый друг, — и жестом пригласила его сесть. Я стояла как громом пораженная и не могла пошевелиться.

— Присаживайся, Пятница, не стесняйся, — ухмыльнулся Бузуку… или наследный принц.

— Это… это ваша мать? — едва смогла проговорить я.

Амирта взглянула на Бузуку с лукавой улыбкой.

— Госпожа Пятница наверняка хочет сказать, что или я выгляжу слишком молодо, или ты на вид слишком стар, — объяснила она и, нежно взяв меня за руку, усадила рядом с собой. — Принц Даби, — обратилась она к Бузуку, — думаю, мы должны все объяснить нашим добрым друзьям: мы их совершенно запутали.

— Да, конечно, — радостно отозвался тот, — но с чего начать? — Он наморщил лоб и задумался. — Прошло много времени с тех пор, как твой добрый дядя Майтрея Пандита проходил через наше царство, — сказал он наконец, — около тридцати лет, если быть точным. Прошло уже больше двадцати лет со дня кончины моего отца, старого царя. После его смерти началась борьба за трон. Мы с матерью не ожидали этого. Вельможи одной из враждующих сторон застали нас врасплох и под покровом ночи вывезли из дворца. Они много дней везли нас в западном направлении, пока им не встретился вождь одного из племен Кашмира. Нас отдали ему: мы должны были быть казнены или проданы в рабство.

— Однако язык у моего сына неплохо подвешен, и это спасло нас от бесчестья, — улыбнулась королева-мать.

Бузуку покраснел. Или это мне показалось.

— Может быть, и так, — признал он, — во всяком случае, я убедил его, что он получит куда больше денег, если даст мне время собрать выкуп, связавшись с друзьями на родине.

— Так что он оставил нас в живых и обращался с нами неплохо, — вставила королева-мать.

— Но каждый раз, когда мы собирали выкуп, он хотел больше, — засмеялся Бузуку. — Он три года жил за наш счет! В конце концов нам пришлось бежать…

— …И мы пришли в эти края, в поселок на границе нашего царства, — закончила королева-мать.

— Мы, конечно, узнали, что мой младший брат сумел вновь завоевать трон и навести относительный порядок в нашем царстве, — объяснил Бузуку. — И тогда нам с матерью пришла в голову мысль, которую мы и до этого часто обсуждали, пока были в плену. Нас вдохновил на это твой дядя, Пятница. Трон находился в надежных руках, а мы с матерью располагали свободой — впервые в нашей жизни это была настоящая свобода, — и мы решили попробовать изменить нашу страну снизу вверх, так сказать, от самых корней.

— Наша мечта заключалась в том, чтобы править с самого низу, пока мой младший сын управляет сверху, — продолжала королева-мать.

— Именно так, — взволнованно подтвердил Бузуку, — одно дело заставить народ подчиняться власти, даже самой благотворной и просвещенной, и совсем другое — самому жить среди народа, испытать его радости и горести и попытаться изменить его жизнь изнутри.

— Но мы хотели дать народу что-то конкретное, — так же взволнованно продолжала королева-мать. — Мало просто всех накормить и дать каждому крышу над головой, корову или лошадь. Нам хотелось дать людям больше, чем материальное благополучие, которое все равно неизбежно закончится старостью и смертью. Мы любим свой народ, как учил нас любить его старый царь, мой муж. Он хотел дать народу истинное счастье, нечто большее, чем насущный хлеб и вещи, которые можно купить за деньги, то есть вечное, непреходящее счастье.

— Поэтому мы начали с малых дел, — сказал Бузуку. — Мы кое-чему научились у твоего дяди и решили попробовать воплотить это в жизни.

— Но очень скоро мы поняли следующее, — перебила его королева-мать, — во-первых, что на это потребуется время, может быть, годы. Нужно было все тщательно планировать, посвятить этому всю свою жизнь, обучить и воспитать людей, развить их души. Во-вторых, и нам потребовались годы, чтобы это осознать, мы поняли, что должны знать больше о том, как работает йога, которой учил нас твой дядя.

— И вот тогда-то… — сказал Бузуку, взглянув на суперинтенданта.

У суперинтенданта загорелись глаза, и он улыбнулся и покачал головой:

— Тогда-то я и начал получать странные, полные удивительных идей письма от неизвестного лица. Этот человек явно получил образование при дворе и сочувствовал новому царю. Он излагал идеи реформ и построения нового государства, но не сверху или извне, а путем воздействия на умы и сердца простых людей. План был изложен настолько четко и ясно и был настолько убедителен, что я с ним согласился и начал воплощать его в жизнь. Для начала я нашел молодого человека, в душу которого уже были заронены семена йоги и которого можно было под каким-нибудь предлогом отослать служить в дальнюю провинцию. Он должен был стать лидером, учителем, сам не зная, что его к этому готовят.

— Капитан! — воскликнула я.

— Тише, Пятница, — одернул меня Бузуку. — Здесь и стены имеют уши, а некоторые части нашего плана должны до поры до времени оставаться, скажем так, тайной.

— Но потом произошла… задержка, — вставила королева-мать.

— Не будем называть это задержкой, мама. Скажем так: мое образование слегка затянулось.

— Дело в том, — продолжала королева-мать, — что наследный принц узнал о сиротах-беспризорниках в нашем поселке. Мы сами были очень бедны: мы считали, что если хотим добиться перемен в наших поданных, то сами должны жить не лучше беднейших из них.

— Поэтому, — продолжал Бузуку, — я стал заботиться о мальчишках, но так как денег у меня не было, мне пришла в голову идея особого налога.

— Не думаю, что это можно назвать налогом… — вмешалась королева-мать.

— Черт побери, мама! Дай я сам расскажу! — немного обиженно перебил Бузуку. — Это был именно налог, в том смысле, как меня учили: если появляется хорошая идея, нужно найти на нее деньги, а значит, нужно ввести новый налог. Так действуют все правительства в мире, мама!

Бузуку перевел дух и продолжал:

— Поэтому я, как и положено наследному принцу, разработал новый налог. Я назвал его «Налогом, взимаемым бездомными детьми в собственную пользу». Я обучил моих мальчишек работать… ну скажем так, сборщиками налогов.

— Воровать, — подытожила королева-мать.

— Ну да, — наследный принц смущенно взглянул на меня, — хотя теперь я, конечно, понимаю, что эффект от этого получился прямо противоположный тому, чего мы хотели достичь. Ну что поделаешь, так уж случилось. А в результате я стал подолгу… гостить в этом учреждении.

Бузуку слегка покраснел и отер толстые щеки платком.

— Но главное, — продолжал он, — по крайней мере некоторые части нашего плана стали осуществляться. Я послал несколько писем с караванами, идущими в Тибет, пытаясь вновь связаться с твоим дядей, Майтрея Пандита, надеясь, что он еще жив и может помочь нам узнать больше о йоге, чтобы мы смогли передать эти знания другим. И вот около года тому назад, когда я очередной раз «гостил» в тюрьме, один из мальчиков сумел передать мне письмо от самого Майтрея Пандита. Очень странное письмо.

Бузуку покачал головой.

— От дяди? — ахнула я. — Что он писал? Он здоров? Он что-нибудь говорил о моей семье?

Бузуку… то есть, наследный принц… снова отрицательно покачал головой:

— В письме говорилось только, что он понимает, как мы хотим добра нашим подданным, но сам он больше не в состоянии путешествовать. А потом… очень странно… он писал, что предвидел — он так и выразился, «предвидел» — нашу просьбу и потому послал нам своего гонца. Далее он писал, что гонец этот — молодая тибетская девушка с собачкой (приводилось описание вас с Вечным). Но самое странное, по его словам, девушка не знала, что является гонцом, и нам самим следовало отыскать ее среди людей, проходящих через поселок, и задержать здесь до тех пор, пока мы не получим от нее послание, о котором она сама не подозревает. Это послание и должно стать ключом к здоровью и процветанию народа нашего государства.

И как я, сидя в этой дыре, должен был обеспечить неусыпный контроль над государственной границей, для того чтобы перехватить гонца, который и сам не знает, что он — гонец? Мама в ее положении и возрасте тоже не могла целыми днями дежурить на дороге. Поэтому я послал мальчишек следить за дорогами и тропами на севере и на западе и устроил так, чтобы на главной дороге дежурил сержант в надежде перехватить «ценную контрабанду».

— Но откуда вы знали, что у меня с собой будет книга? — спросила я.

— Я понятия не имел! — воскликнул Бузуку. — Я просто предположил, что у тебя будет с собой что-нибудь особенное, и тебя по крайней мере можно будет заполучить в тюрьму для допроса. И Пятница, пожалуйста, поверь мне, я не знал, что здесь будет так… нелегко, и все так затянется. И до вчерашнего дня я не знал, что ты племянница самого Пандита. Поэтому я должен попросить у тебя прощения за все неприятности, которые тебе доставил.

Я только рукой махнула:

— Пустяки, Бузу… я хочу сказать, Ваше Высочество. Надеюсь, вы понимаете, что я осталась, потому что так было нужно. — Я оглядела моих собеседников и добавила: — Но вот насчет послания. Я понятия не имею, что имел в виду мой дядя. Никакого послания для вас у меня нет.

Бузуку улыбнулся:

— Я сам долго ждал послания, но когда его не последовало, то догадался.

Тут на крыльцо, оживленно смеясь и болтая, выбежали мальчики. Их урок с Аджитом только что закончился. Мы видели их тени через ярко освещенную солнцем полотняную завесу и слышали, как они побежали на задний двор, чтобы покормить питомцев капрала и покопаться в его новом огороде.

— Наследный принц написал мне очередное анонимное письмо, — продолжил объяснения суперинтендант, — и сообщил, что в моих собственных интересах и в интересах Его Величества мне следует как можно скорее посетить этот участок и узнать об огромных изменениях в жизни местного населения. Поэтому я и приехал, доложил обо всем Его Величеству, а также получил от него определенные… указания.

— Может быть, пора… передать эти указания по назначению? — тихо промолвил Бузуку, кивнув в сторону двери в участок.

— Слушаюсь и повинуюсь, — улыбнулся суперинтендант, вставая и вновь склоняясь в поклоне перед ними обоими. — Королева-мать. Наследный принц Даби.

— Пожалуйста, всегда зови меня Бузуку, — сказал тот.

— Ваше Высочество… господин Бузуку, — снова улыбнулся суперинтендант и вошел в участок.

Я тоже хотела встать, но королева-мать крепко сжала мою руку.

— Погодите минуту, госпожа Пятница, — ласково произнесла она, — мы хотели еще кое о чем с вами поговорить лично.

Я кивнула, хотя от всех этих необыкновенных известий у меня уже голова шла кругом.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Она засмеялась и погладила меня по щеке:

— Только не надо этого, пожалуйста! Я просто старушка Амирта и, как и мой сын, хочу, чтобы вы меня называли только так. Хорошо?

— Хорошо, Амирта, — улыбнулась я в ответ.

— Ну то-то, — шутливо сказала она, но потом добавила более серьезно. — Прежде всего мы хотим кое-что знать о моей… подруге Мата Джи.

— Матери капрала, — сказала я.

— Да-да, — сказала Амирта, — и моей сестре.

Я с улыбкой обняла ее и спросила:

— Но почему вы мне ничего не сказали? К чему эта тайна?

— Это из-за ее сына, — отвечала Амирта. — Дело в том, что по закону по достижении тридцатилетия капрал, как двоюродный брат нового царя, должен стать премьер-министром, вторым человеком в государстве после самого царя.

Бузуку, внимательно следивший за моим выражением лица, громко захихикал от моей растерянности при этом удивительном известии.

— А самое интересное, Пятница, — сказал он, — это то, что капрал понятия не имеет, кто он на самом деле. И ему не следует этого знать. Это часть нашего с мамой плана. Мы хотели, чтобы будущий премьер-министр рос и воспитывался среди простых людей, знал их жизнь и нужды как подданных нашего государства, и просто как обычных живых существ, обреченных на страдания и смерть. Этого не узнаешь при дворе в столице, где человек доживает в роскоши и комфорте до седых волос.

— И мы хотели, чтобы он был хорошо знаком с капитаном, — добавила Амирта, — чтобы при личном общении получить семена того, что было заложено в капитане его собственным дядей.

— Мы также хотели за ним присматривать, потому что другие группировки при дворе все еще очень сильны и не теряют бдительности. Если бы они узнали, кто мы на самом деле и особенно кем в действительности является капрал, нам было бы несдобровать: здесь, в деревне, мы особенно уязвимы. Даже суперинтенданту до сих пор приходится путешествовать с охраной, так что когда он обо всем узнал, то вызвал дополнительных телохранителей.

— Честно говоря… — начала Амирта.

— Спасибо, мамочка, — отозвался Бузуку.

— Наследный принц сам себя засадил в тюрьму, чтобы не терять из вида капрала и следить за тем, чтобы с ним ничего не случилось, — закончила Амирта.

— Но вы же… говорили про мальчишек и налог, и все такое… — сказала я.

— Ну, это было больше ради суперинтенданта, — сказал Бузуку. — Действительно, есть… вернее, был… такой налог, но, разумеется, никто бы меня не поймал, уж тем более не какой-то там сержант, если бы я сам себя не выдал.

И Бузуку бросил гордый взгляд на свою мать.

— Никто не должен знать, — заключила Амирта, — что Мата Джи — моя сестра и что капрал — будущий премьер-министр. Потому что часть нашего плана состоит в том, что он должен заслужить этот высокий пост: ему надо научиться справляться с настоящими жизненными трудностями и выработать в себе качества, необходимые для будущего правителя. Нам хотелось убедиться, что он сумеет подняться сам. Это должно было быть испытанием… того самого послания, которое ты принесла нам, сама не подозревая об этом: быть может, наши мечты осуществятся, если мы научим молодежь тому, что в основе всего лежит добро?

Через несколько дней, когда ночью все наконец улеглись спать, я услышала, как меня зовет шепотом наследный принц Бузуку:

— Пятница, ты не спишь?

— Нет, — отозвалась я. Мы с Вечным обычно лежали перед сном, глядя в окно на звезды.

— Это хорошо, — сказал Бузуку, — потому что есть еще кое-что, о чем я тебе не рассказывал.

В его голосе звучала печаль.

— Да? — отозвалась я, почувствовав смутное беспокойство.

— Это насчет… письма, которое я больше года назад получил от твоего дяди, — сказал он.

— Я слушаю, — сердце мое бешено колотилось. Может быть, что-то случилось с мамой?

— В конце письма была приписка… он писал, что это «сообщение для гонца, когда она передаст свое послание». Насколько я понимаю, теперь послание передано и получено.

— Да, — подтвердила я, — мне кажется, осталось передать только самую малость.

— И еще, — сказал Бузуку печально, и голос его задрожал, — он писал о том, что «лучшие учителя снова становятся учениками», а потом там было… что-то о какой-то воде или реке. Вот и все.

Я снова посмотрела на звезды и, подумав обо всех тех, кто смотрит на нас оттуда, сказала просто:

— Я понимаю, мой принц.

Бузуку и его мальчики устроили для всех праздничный завтрак. Праздник был сюрпризом, и все развеселились не на шутку. Даже суперинтендант снял с себя рубашку и пустился в пляс. Видно было, что занятия йогой уже начали на нем сказываться: он украдкой посещал утренние уроки вместе с мальчиками.

Но отъезд неумолимо приближался, и невозможно было больше скрывать грусть расставания. Солдаты во дворе грузили пожитки капитана в повозку суперинтенданта: он переезжал в столицу. У бывшего капрала, а теперь новоявленного помощника суперинтенданта Министерства юстиции, был долгий разговор с суперинтендантом. Вместе с одним из охранников он должен был сопровождать меня в Варанаси, и теперь суперинтендант давал ему последние руководящие указания относительно маршрута, а также рекомендательные письма к тем, кто помог моим тете и дяде в их духовном поиске. Я отказалась от повозки и лошадей, и мы собрались идти в Варанаси пешком, потому что к Учителю надо приходить со смирением.

Я собрала свои нехитрые пожитки в торбу, взяла на руки Вечного и бросила последний взгляд на свою камеру. Воистину можно сказать, что целый мир вошел в мою тюрьму в поисках свободы. Я шагнула за порог.

— Держите ее! Заключенная пытается совершить побег! — заорал Бузуку, который теперь официально назывался Директором государственной школы (она же — тюрьма). Он подбежал ко мне и в последний раз заключил меня в объятия. Потом я обнялась со всеми по очереди — от сержанта (то есть нового капитана) до мальчишек и суперинтенданта. Наконец на залитом солнцем крыльце появился капитан. Он плакал, не скрывая слез.

— Одну минуту! — крикнул он остальным и, схватив меня за руку, втащил в свой старый кабинет и плотно закрыл за нами дверь. — Ты забыла книгу, — сказал он, протягивая мне небольшой, изящно обернутый сверток.

— Но вот же она, — я похлопала по своей торбе. — Вы уже вернули мне ее на прошлой неделе.

— Я имею в виду не старую книгу и те записи, которые ты, мой Учитель, делала во время занятий со своим Учителем. А здесь записи всех до единого наших занятий с тобой.

Я взглянула в его заплаканные глаза и сама расплакалась.

— Мы сделали копии для будущих учеников… — не зная, что сказать, смущенно пробормотал он.

— Но ведь они не закончены, — улыбнулась я сквозь слезы и усадила его за стол в последний раз. — Я расскажу вам о последнем преображении, — начала я. — Мы с вами говорили о том, как изменится тело, как оно станет живым светом. Но это только то тело, в котором мы теперь обитаем. В тот день, когда произойдет окончательное преображение, мы получим бесконечное количество физических тел. Гуру говорит об этом так:

С наилучшими пожеланиями на пути изучения йоги,

Геше Майкл Роуч