Моя мать повесилась за три месяца до своего шестидесятилетия. Я не поверил своим ушам, когда мне позвонили из ее школы, — не только потому, что она моя мать, но и зная ее характер. Да, она была вдовой, отец умер много лет назад, в трудные девяностые, но мать справлялась, она по-прежнему работала, не знаю, любили ли ее ученики, она была строгой, но уважали, или хотя бы боялись, точно. Неужто ей намекнули, что пора на пенсию? В конце концов, даже это не должно было стать причиной, у нее же были Илона и я.

Надо было позвонить сестре, но я никак не мог себя заставить. Илону мать, в отличие от меня, баловала, или потому, что она девочка, или потому, что младше. Мне приходилось все детство словно ходить по канату, ей же мать позволяла шалости. Когда Илона переехала в Лондон, мать была безутешна. «Неужели ты не можешь найти работу на родине?» Илона объясняла, что ей не нравится Таллин, что Лондон — метрополия, там совсем другая атмосфера, люди приветливые, воспитанные, не такое хамье, как эстонцы. В конце концов, мать сдалась, может, и потому, что поняла — дочь ей не переубедить.

Собравшись с духом, я отыскал в телефоне контакт Илоны. Она ответила немедленно, сразу после первого гудка. Я не стал ее подготавливать, выложил все сразу. Она онемела, затем заплакала и сквозь всхлипы спросила, почему мать это сделала? «Не знаю», — ответил я теми же словами, что директор школы на мой аналогичный вопрос.

— Когда похороны? — спросила Илона, немного успокоившись.

— Давай попробуем как можно быстрее.

— Я сейчас же займусь билетами на самолет.

Позвонив на работу, я сказал, что на этой неделе меня больше не будет: умерла мать и мне придется уехать из Таллина; факт самоубийства я скрыл, он казался постыдным. Выпив чашку кофе — аппетита не было, — я оделся и стал искать по карманам ключи от машины.

Мы с Зенобией были женаты уже четыре с половиной года, когда однажды, придя вечером с работы домой, я заметил, что она чем-то встревожена.

— Что случилось? — спросил я.

Она долго увиливала от ответа, клялась, что все в порядке, но я не отставал, и, наконец, она призналась:

— Начальник стал приставать.

— Кто? Верблюд?

— Нет, босс.

Прямого начальника Зенобии, которого мы из-за его длинного, как будто клещами вытянутого, лица между собой называли Верблюдом, я бы не опасался: это был, что называется, старый хрыч, чьи ухаживания вряд ли зашли бы дальше сальных взглядов и беглых прикосновений, но босс, владелец фирмы и директор в одном лице, действительно мог представлять опасность: замкнутый, молчаливый, один из тех, о ком ты никогда не знаешь, что он на самом деле думает; к тому же он недавно развелся.

— Конкретно, что он сделал?

— Даже не знаю, как тебе объяснить. Такие вещи женщины носом чуют.

— Лапать пробовал?

Зенобия покраснела и потупилась:

— Да, пару раз.

Это мне уж совсем не понравилось — а кому бы понравилось? Возможно, следовало велеть Зенобии немедленно написать заявление, но время было трудное, уйти с работы — легче легкого, а найти новую — еще та задача; на нас же висели кредиты за квартиру и машину.

— Ладно, постарайся несколько дней продержаться, я подумаю, что с этим делать, — сказал я уже позже, в постели, после весьма бурного соития; вынужден признать, что ситуация меня возбудила.

Зенобия начала уверять, что не стоит беспокоиться, что она сможет за себя постоять, но я уже принял решение. Такие дела, говорила мне интуиция, надо решать сразу, что называется, пресекать на корню.

На следующий день я отпросился с работы пораньше, поехал к фирме Зенобии, поставил машину в некотором отдалении и стал ждать. По рассказам Зенобии, я знал, что босс — трудоголик, вечно засиживающийся в кабинете, когда все уже разошлись по домам; оставалось надеяться, что он не собирается рыться в бумагах до полуночи, но даже к этому я был готов.

Я увидел, как работники, Верблюд в том числе, один за другим покинули здание. Среди последних вышла Зенобия, села в свой маленький «фольксваген», который мы ей недавно купили, чтобы мне не возить ее каждый день на работу и обратно, и бесшумно уехала.

Прошел еще почти час, пока наконец в том окне, за которым, по моим расчетам, корпел босс, погас свет.

И вот он вышел — молодой, стройный, в дорогой зимней куртке, примерно такой, как у Путина.

Я планировал, если он выйдет с кем-то вместе, поехать за ним и попытаться остановить его по дороге, но сейчас необходимость в этом отпала.

Выскочив из машины, я пошел прямо в его сторону — наверное, таким решительным шагом, что он поначалу как будто испугался и успокоился только после того, как узнал меня, — мы с ним встречались на вечеринках фирмы.

— Здравствуйте, — сказал я, остановившись перед ним.

— Добрый вечер, — ответил он осторожно.

— Я муж Зенобии.

— Да, я помню вас.

— У меня к вам дело, но я хочу, чтобы это осталось между нами. Чтобы никто никогда об этом не узнал. Кстати, это и в ваших интересах. Вы мне обещаете?

— Предположим, — обронил он неопределенно.

— Обещаете или нет? — повторил я настойчиво.

— Ладно, обещаю, если это для вас так важно, — пожал он плечами.

— Я хочу, чтобы между нами все было предельно ясно. Чтобы не оставалось ничего недосказанного. Я хочу, чтобы моя жена продолжала работать в вашей фирме. Эта должность ей подходит, она довольна. Но мне не нравится, если от нее ждут чего-то такого, что не входит в ее служебные обязанности.

Он посмотрел на меня маленькими холодными глазками, и было совершенно невозможно угадать, о чем он думает.

— Уточните, пожалуйста, что вы имеете в виду, я не понимаю.

«Ах, ты не понимаешь», — подумал я со злостью и рявкнул:

— Не лапайте чужих жен!

Он казался удивленным, сперва я подумал, что причина — в моей прямолинейности, но вдруг на его лице появилась ухмылка, и мне показалось, он даже тихо прыснул.

— Мне кажется, вас неправильно информировали. Можете быть совершенно спокойны: ваша кикимора меня не интересует.

Бывают вещи, которые мужчины делают машинально. Так и я — я отдал себе отчет в том, что случилось, лишь когда увидел, что босс лежит в сугробе, губа в крови.

Я резко обернулся, поехал домой, вошел, не поздоровавшись с Зенобией, в комнату, достал лист бумаги, написал вместо нее заявление об уходе и протянул ей, чтобы она подписала.

Зенобия взяла бумагу и начала читать, я же внимательно смотрел на нее, словно видел впервые. Назвал ли ее босс кикиморой, чтобы насолить мне, или его оценка имела основания? Когда мы влюбляемся, то не способны трезво оценивать достоинства и дефекты той, которую выбрали объектом своего вожделения; мне всегда казалось, что Зенобия — обаятельная женщина, правда, худая и близорукая, в очках, но темпераментная, с большим чувственным ртом и большими, мечтательными глазами — а вдруг я ошибаюсь?

— Тээт, надеюсь, ты…

Я не стал говорить ей, что она сама во всем виновата — ну, хорошо, возможно, я немного охладел к ней, но подогревать страсть искусственно, провоцируя ревность? Глупо. И, конечно, ей следовало учесть мой вспыльчивый характер.

Кстати, это была давняя ошибка Зенобии: она хорошо считала, но человеческую природу не понимала.

Я был непреклонен, и в конце концов она подписала.

Следующим утром я велел ей остаться дома, сам же поехал — заявление в кармане — к ней на работу. Никакого желания встречаться с боссом еще раз я не имел и собирался оставить бумагу у секретарши, но он ждал меня, наверное, звонил Зенобии, когда та не явилась вовремя, в общем, он немедленно открыл дверь и пригласил меня в кабинет.

— Зачем?

— Входите, я объясню.

«Ну, хорошо, — подумал я, — послушаем, что он скажет».

— Садитесь, — сказал он, когда мы вошли.

Я остался на ногах.

— К чему тянуть? Вот заявление, подпишите, и закончим на этом.

— Пожалуйста, все же присядьте.

Мне стало интересно, и я перестал сопротивляться.

— У меня к вам огромная просьба, — начал он, сев напротив меня. — Давайте оставим все как есть. Ваша жена — замечательный сотрудник, я бы даже сказал, незаменимый. Нам предстоит переустройство, один человек из руководящего персонала уходит на пенсию, и я не вижу на его место другого кандидата, кроме вашей жены. С Зенобией я уже говорил, она готова остаться. Со своей стороны, обещаю, что никогда никому не расскажу о том, что между нами произошло. Простите меня, если я вчера сказал что-то такое, что могло вас оскорбить. Можете быть уверенным, я не это имел в виду.

Я слушал его, и мой взгляд невольно скользнул по его разбитой губе. «Как, — подумал я, — у мужчины может совсем отсутствовать самолюбие?» Я вчера врезал ему так, что он еще долго будет это помнить, а он извивается, как угорь, в угоду своим шкурным интересам.

Когда он закончил, я стал обдумывать ответ. Могу ли я посчитать инцидент исчерпанным, если он передо мной так унижается? Может быть, и так.

— Хорошо, — сказал я, — согласен, но при одном условии. Вы должны громко сказать: у вас самая красивая жена в мире.

Как бы хорошо он ни скрывал свои чувства, на сто процентов это ему не удавалось, я видел, как он борется с собой, словно человек, которому говорят: иди, побарахтайся в грязи, получишь тысячу долларов; такие тоже бывают.

— Между нами или публично? — спросил он наконец; мне показалось, это был принципиальный момент.

Ничего не могу с собой поделать — у меня широкая натура.

— Достаточно, если между нами.

Он собрался, его губы скривились, кажется, это доставляло ему и чисто физическую боль, но в итоге все-таки сказал звонким и вполне естественным голосом:

— У вас самая красивая жена в мире.

Я порвал заявление, выкинул в корзину и ушел.

Через некоторое время Верблюд ушел на пенсию, и Зенобию повысили до его должности. У нее прибавилось работы, и теперь она частенько возвращалась домой позже меня; однако прошло почти два года, пока она однажды не сказала:

— Тээт, прости, но я уеду. Ты ведь знаешь, босса недавно избрали в парламент, фирма теперь полностью на моих плечах и…

— И?..

— И он хочет, чтобы я развелась.

— Чтобы ты посвятила себя фирме?

— Тээт! Ну как ты не понимаешь, он хочет на мне жениться! Ты ведь все равно меня уже не любишь…

Это было правдой, моя любовь погасла вскоре после того случая, и уже почти год я встречался с одной милой девушкой, которую тоже избрали, только в другом месте — на конкурсе мисс города — второй принцессой: вынужден признать, что мой выбор, возможно, был продиктован и тем, чтобы еще раз не услышать, как мою жену обзывают кикиморой; кроме широты натуры, мне свойствен также комплекс неполноценности.

Короче, против развода я не возражал.

Не удивила меня и партийная карьера босса: я вспомнил, как он, хоть и с натугой, сказал, что у меня «самая красивая жена в мире», и я подумал, что, наверное, именно в этот момент он и нашел свое призвание: ведь что может быть важнее для политика, чем способность говорить с абсолютной искренностью слова, которые не имеют ничего общего с истиной?!

Вернувшись после двадцатилетнего отсутствия в Ленинград, незадолго до этого успевшего снова стать Петербургом, я занялся привычным для себя издательским делом, только внес в него кое-какие коррективы. Несколько быстро промелькнувших лет перестройки напоминали мне прочитанные в молодости рассказы о калифорнийской лихорадке, где главной задачей старателей было первыми застолбить перспективное место у золотоносного ручейка. Впрочем, за самые рискованные возможности обогащения, такие, как торговля металлом, я хвататься не стал: в «салунах», в которых собирались эти охотники за миллионами, слишком часто раздавались выстрелы, после чего часть конкурентов укладывалась в гробы, а другая — строила скорбные мины в похоронном шествии; мне же моя жизнь была дорога, и я удовлетворился печатанием запретного литературного плода, и даже не Пруста, на которого у меня не нашлось бы достойных переводчиков и редакторов, а самых обычных «дюдюктивных» романов, как моя жена называла опусы о Перри Мейсоне, мисс Марпл и других проницательных личностях, способных раскрывать наихитрейшие преступления. Многотысячные тиражи расползлись по бьющейся в смертельной агонии стране, принеся мне немалую прибыль, и я подумал — если бы эти болваны, осевшие в Политбюро, догадались подкармливать народ таким чтивом, СССР мог бы существовать еще долго. Хотя нет — поток порнографии, на котором делали деньги люди менее щепетильные, чем я, доказывал, что советский человек — тоже человек, и ничто человеческое ему не чуждо, и, следовательно, ему надоело видеть обнаженной только свою жену и нескольких любовниц. Но кроме этих двух пунктов, больше я ничего добавить не хочу — без колбасы этот человек прожил бы.

Однако после каждого пира следует хорошо знакомое русскому человеку состояние, которое эстонцы, среди которых я последнее десятилетие с лишним жил, называют кошачьим отчаяньем — после того, как гекачеписты, поиграв мускулами, удалились, а самый известный в мире алкоголик распустил империю, я понял, что мне на этом «советском Западе», больше делать нечего: государственный язык я так и не выучил, а эстонский рынок книжной торговли не обещал тиражей свыше двухсот экземпляров; вот я и вернулся туда, где я, правда, не родился, но закончил институт и работал несколько лет снабженцем в типографии, добывая бумагу для собраний сочинений того самого большевика, чье имя город носил.

Но издавать и далее детективы мне не хотелось: заработанную в Эстонии прибыль я заблаговременно конвертировал в доллары и, умело поместив часть из них в ценные бумаги, стоимость которых постоянно росла, мог бы жить скучной жизнью рантье, если бы не естественное желание каждого мужчины оставить после себя хоть что-нибудь (детей у нас с женой не было). И я решил заняться тем, к чему чувствовал слабость еще с молодых лет — поэзией, только тогда, одержимый бредовой идеей, я сам пытался соединять мысли с рифмой, а сейчас, отрезвев, начал издавать сборники тех, у кого это получалось лучше, чем у меня. Все эти годы я продолжал приобретать самиздатовские альманахи, поэтому более или менее был в курсе, кого из авторов следует выводить на «большую арену» — а их было немало, так как я считал петербургскую поэзию лучшей в России. Нескольких я знал из бывших времен, отыскал их и предложил выпустить книгу. Сперва все удивлялись, а иные даже не сразу соглашались, подозревая какой-то подвох, но, когда я выкладывал на стол готовый договор, предусматривающий, помимо прочего, неплохой гонорар, закрома с рукописями открывались. Скоро мне никого и искать не надо было — новость, что объявился сумасшедший миллионер, издающий стихи, разлетелась по обоим берегам Невы, и рукописи, помещенные в портфели, полиэтиленовые мешки или просто зажатые под мышкой, хлынули со всех сторон в мою кухню, где я обосновал редакцию своего «издательского концерна». Конечно, я выбирал; но сказать, что я в этом был чрезвычайно строг, нельзя — мало кто способен по достоинству оценить рукопись до того, как она будет издана. Так что я отбраковал только те сборники, в которых количество орфографических ошибок заставляло подозревать, что автор — графоман.

И вот только тут на самом деле и начинается история, которую я хотел вам рассказать, — история недлинная, даже короткая, так что только моей литературной неграмотностью можно объяснить, почему «преамбула» затянулась.

Как-то мне позвонил и попросился на «прием» человек, фамилия которого показалась мне смутно знакомой. Разумеется, я пригласил его зайти. Он пришел вовремя и оказался несколько старше меня: сутулый, плешивый, в сильных очках, с лицом человека, сдавшегося жизни, что, впрочем, меня не удивило — так выглядели почти все мои поэты. В отличие от других, весьма болтливых, этот оказался немногословен, спросил лишь, верно ли, что я издаю стихи, и, когда я ответил утвердительно, положил на стол папку с рукописью и попросил «ознакомиться» — а вдруг заинтересует. Проглядывалась в нем какая-то уверенность, чего остальные были лишены — как будто он знал цену своим творениям. Я попытался завести разговор, спросил, как долго он пишет, печатался ли раньше и прочее — он отвечал с неохотой, что пишет давно, когда-то печатался пару раз в самиздатовских альманахах, в последнее время — нет. Я не стал его донимать, сказал, что обязательно прочитаю сборник, и попросил позвонить через две недели. Он даже не допил кофе, который я успел ему налить, встал, распрощался и ушел.

Стихи произвели на меня странное впечатление: они словно были написаны двумя разными личностями. Первая треть представляла собой остроумное жонглерство словами, звуками, парадоксами — это было интересно, но не более, к тому же среди достаточно изящных опусов попадались и грубые, с использованием жаргона и так называемой нецензурной лексики; и вдруг все менялось, в стихах появлялась нескрываемая печаль, создавалось ощущение, что автор потерял очень близкого человека. Затем стихи еще раз изменились, поэтом овладели муки совести, возникла иллюзия, что он совершил нечто, за что себя осуждает, — это были прекрасные стихи, самые глубокие из тех, что я читал за все время после репатриации. «Страдание, — подумал я, — вот основа поэзии».

Не было никакого сомнения, что этот сборник необходимо издать. Я поставил его на тумбочку, чтобы перечитать перед сном, и вышел.

Когда я вернулся, жена была дома, сидела за кухонным столом и раздраженно листала рукопись: по папке я узнал принесенную мне сегодня. Заметив меня, она захлопнула ее и сказала:

— Алеша, надеюсь, ты не собираешься издавать этого негодяя?

— Почему негодяя?

— Так он же угробил две невинные жизни!

Я изумился, и она спросила, неужели я не помню эту историю? И назвала две фамилии, женскую и мужскую. И тут я понял, почему имя автора было мне знакомо. Конечно, я знал об этой трагедии — весь Ленинград знал.

Мой автор был безумно влюблен в некую девицу. Той его внимание было лестно, так как, хоть и молодой, автор считался талантливым и к тому же был в неладах с властью, что в нашем городе всегда ценилось. Поэтому она не отвергла его попытки на корню, хотя была тайно влюблена в другого, тоже поэта. Некоторое время положение оставалось неопределенным, но в конце концов чувства взяли вверх, и она отдалась тому, кого в душе предпочитала. Мой автор узнал об этом и далее повел себя не самым достойным образом — попросту говоря, не по-мужски. Вместо того чтобы прервать отношения с девицей, он стал ее преследовать, требовать объяснений, умолять, чтобы она вернулась к нему, а одновременно — поднимать против коллеги общественное мнение.

— Он увел у меня девушку! — говорил он на каждом шагу.

Он был известнее своего соперника, что во многом было связано с его положением опального, ему стали сочувствовать, а другому, тому, к кому ушла девушка, объявили бойкот. Перед ним — а заодно и перед ней — закрылись двери салонов, они, по сути, стали париями. И тут они совершили нечто, чего никто не ожидал, — они совершили самосожжение на его даче. Говорили, что инициатива принадлежала девушке, это она чиркнула спичкой и подожгла занавески в комнате на втором этаже, которую они перед этим заперли, выбросив ключ из окна. Конечно, они могли выпрыгнуть в окно — максимум сломали бы ноги, но они не захотели спастись; их обугленные тела нашли в постели, в объятиях друг друга.

После этого общественное мнение развернулось на сто восемьдесят градусов; трагедия потрясла всех, похороны вылились в целую демонстрацию, власти пришлось выслать конную милицию — а моего автора предали анафеме. Незадолго до этого его стихами заинтересовалось зарубежное издательство, после страшных этих событий оно прервало договор. Слава литературного мученика улетучилась, никто не хотел иметь с ним дело, его не печатали даже в самиздатовских сборниках. Он выбрал одиночество, и со временем о нем забыли. Однако он не умер, не покончил с собой и, оказывается, все это время писал стихи — прекрасные стихи.

— Ну так что? — повторила жена, заметив, что я колеблюсь.

— Конечно, все это печально, но стихи ведь хорошие, нельзя так просто взять и похоронить их.

— Жизнь важнее!

Я пытался ее уговорить, объяснял, что человек, как она сама может убедиться, раскаялся, и выразил свое раскаяние стихами, но она только раздраженно мотала головой.

— Все от тебя отвернутся, — сказала она.

— Пусть! — выпалил я, обозлившись.

Она внимательно посмотрела на меня.

— И я тоже, — добавила она.

Я знал свою жену — она слов на ветер не бросает.

И я смалодушничал — я слишком любил ее, чтобы рисковать впасть в немилость.

«Так ведь стихи не пропадут, — подумал я, — однажды их все равно издадут».

Через две недели, когда поэт зашел за ответом, я вернул ему рукопись, обронив только одно слово:

— Увы.

Он вспыхнул, вроде собирался что-то ответить, но воздержался, извинился, что побеспокоил меня, и ушел.

Если бы удалось изменить человека так, чтобы страсть его не ослепляла, если бы удалось сделать так, чтобы половое влечение проснулось только после того, как познано духовное единство, если бы было возможно искоренить пороки, чтобы человеку самому не приходилось подавлять их разумом, ибо такой контроль превратит его в нечто вроде больной машины — если бы удалось все это осуществить, то это были бы совсем другой человек и совсем другое человечество.

Моя совместная с Марией жизнь указывала на то, что пока все по-старому: на третий год мы начали говорить друг другу колкости, на четвертый вступили в соревнование, кто больше разобьет посуды — преимущество было на ее стороне, но и я показывал достаточный темперамент, а на пятый я дал ей пощечину и получил в ответ другую, похлеще; дети, к счастью, этого не видели, поскольку были в деревне у тещи — мы доставили их туда, так как должны были лететь вдвоем на Крит; теперь Мария хлопнула дверью, и, когда я через полчаса позвонил и спросил, не пора ли ей прийти упаковываться, она ответила:

— Слушай, Юрген, а почему бы тебе не пригласить с собой кого-то из своих «канареек»?

Так она называла нескольких моих случайных любовниц, в то время, как я ее ухажера скромно нарек «монстром».

— Хорошая идея, — сказал я, прервал разговор, кинул несколько необходимых вещей в сумку и вызвал такси.

И. С.

Борхес как-то признался, что ему неохота описывать природу, характеры героев и тому подобное, и он предпочитает просто пересказывать сюжеты. Следую его примеру.

События, о которых пойдет речь, начинаются в семидесятые годы прошлого века и заканчиваются в начале нашего тысячелетия. Молодой аспирант У., литературовед, выбравший темой кандидатской диссертации некий аспект творчества Пушкина (какой, неважно), звонит из автомата общежития своему научному руководителю, профессору Б., чтобы договориться о встрече. Профессор очень любезно приглашает его к себе домой и столь же любезно его там принимает, в просторной квартире на Невском, в своем кабинете. Жена профессора приносит обоим чай и ставит на стол печенье, затем удаляется. У. смущен, он родом из провинции и не помнит, чтобы кто-нибудь его так обхаживал. В ходе разговора, в основном посвященного теме диссертации, профессор, помимо прочего, спрашивает, был ли У. в Михайловском? У. краснеет и, запинаясь, объясняет, что из-за болезни не смог принять участие в экскурсии, хотя на самом деле ездил на похороны матери. Он обещает в самое ближайшее время восполнить этот пробел и действительно через несколько дней садится в автобус и едет в Пушкинские Горы, чтобы оттуда пешком отправиться в Михайловское, в усадьбу, в которой великий поэт создавал великие произведения и баловался с крепостными девицами. Но ему не везет с погодой — поздняя осень, и только он успевает добраться до турбазы, как разражается буря. На улицу выходить бессмысленно и даже опасно, ветер гонит по деревне мусор, опрокидывает велосипеды и ломает ветки, и У. весь день сидит взаперти на турбазе и пьет водку с экскурсоводами. Один из них, огромный детина с аккуратно подбритыми черными усами объясняет ему, что, дескать, смотреть тут особенно не на что, все — бутафория, во время революции большевики спалили и усадьбу, и прочие строения.

— И что, нет ничего исконного? — спрашивает У. заплетающимся языком; он заметно опьянел.

— Да нет, почему. Липы на Татьяниной аллее — с пушкинских времен, — усмехается экскурсовод.

На следующее утро буря стихает, и У. отправляется на прогулку. Он запомнил слова экскурсовода о липах и решительно идет в сторону Тригорского, чтобы ощутить прелесть природы, вдохновившей поэта на бессмертные произведения.

На аллее он обнаруживает, что произошла «маленькая трагедия» — буря снесла одну из самых роскошных лип. У. подходит к дереву, он жалеет этого немого свидетеля пушкинских переживаний, чуть ли не единственного. Случайно он замечает в дупле дерева металлическую коробку, изрядно заржавевшую. У. осторожно достает коробку и хочет ее открыть, но крышка намертво прилипла, и, хоть У. силой не обижен, открыть коробку ему не удается.

Заинтригованный неожиданной находкой, он кладет коробку в полиэтиленовый мешок, в который он упаковал бутерброды, и срочно возвращается на турбазу. Экскурсоводов нет, У. крадется в кухню, берет из ящика нож, идет с ним в номер, запирает дверь на ключ и с некоторым трудом вскрывает коробку. Внутри — старые пожелтевшие письма. У. берет одно, пытается прочитать, письмо написано на французском, к счастью, именно этот язык у него — первый иностранный. Почерк размашистый, женский, У. разбирает его с трудом, но понимает одно — письмо адресовано Пушкину. Он кладет его обратно к другим, аккуратно закрывает коробку, прячет ее в сумку, с которой приехал, и спешит на автобус.

В общежитии он полночи лихорадочно сортирует письма. Его французского недостаточно, чтобы прочесть хотя бы одно, но кое-что он все-таки понимает. Оказывается, это — переписка Пушкина с Каролиной Собаньской, его безумной любовью, которой, как У. читал, поэт сделал предложение до того, как посвататься к Гончаровой. Кроме того, в коробке несколько писем самого Пушкина к жене и ее — к нему, изобилующих интимными подробностями. У. вспоминает, что Пушкин в известных до сей поры письмах неоднократно просил Гончарову не откровенничать, так как их послания наверняка перлюстрируют; скорее всего, здешние письма написаны в «обход», то есть доставлены «верным человеком». Обе переписки обрываются за год до смерти поэта, и У. вспоминает, что именно тогда Пушкин в последний раз побывал в Михайловском, на похоронах матери.

Утром У. звонит руководителю и просит о срочной встрече. Он понимает, что сделал важное открытие, и хочет проконсультироваться с ним, что делать дальше. Тот снова приглашает его к себе, однако предупреждает, что весьма занят и много времени аспиранту уделить не сможет. У. отправляется, взяв с собой коробку с письмами. В кабинете он взволнованно начинает рассказывать о своей находке. Он полагает, что профессор тоже загорится, но, к своему удивлению, видит, что тот слушает его рассеянно. У. кажется, что профессор не верит ему, он достает из сумки коробку, кладет на стол — профессор даже не смотрит на нее.

— Хорошо, оставьте здесь, я потом посмотрю, — говорит он и встает, намекая, что разговор окончен.

У. уходит и начинает с трепетом дожидаться, когда профессор уже сам пригласит его, чтобы обсудить открытие, но этого не происходит. Он несколько раз встречает его в университете — профессор проходит мимо, лишь бегло ответив на приветствие. У. нервничает, в его голову прокрадывается страшная мысль, что профессор решил присвоить его открытие, он с ужасом ждет, что вот-вот появится научная статья о неизвестных письмах Пушкина, но этого тоже не происходит. Наконец, У. не выдерживает, звонит профессору и просит о встрече.

Его вновь встречают дружелюбно, даже тепло, дверь открывает дочурка профессора, радостно кричит: «Папа, к тебе пришли!». Жена профессора угощает У. яблочным пирогом, затем оставляет их вдвоем. Профессор заводит речь о диссертации, они некоторое время обсуждают эту тему, профессор дает несколько полезных советов, после чего наступает короткая пауза, которая представляется У. удобной, чтобы заговорить о «главном».

— Да, кстати, — начинает он с напускным оживлением, пытаясь замаскировать грызущую его тревогу, — вы прочли письма, которые я вам принес?

— Какие письма? — удивляется профессор.

— То есть как «какие»? — лепечет У. чуть ли не в трансе. — Переписку Пушкина с Каролиной Собаньской, а также его письма к жене, и ее — к нему, все то, что я нашел в Михайловском.

— А, да, верно, — говорит профессор спокойно, без малейшего энтузиазма, — нет, конечно, не прочел.

У. потрясен.

— Вас эти письма не заинтересовали? — спрашивает он.

— Разумеется, нет. Это чужие письма, как я могу ими интересоваться, я же не Бенкендорф.

У. охватывает необъяснимое возбуждение, он начинает говорить банальные вещи, что, дескать, это ведь не обычные письма, это письма гения, они важны для науки, для понимания его творчества, важны, в конце концов, не лично для них, а для общественности, для литературного сообщества, для российского народа.

Профессор слушает его молча, барабанит пальцами по столу, наконец, когда пыл У. угасает и он умолкает, спрашивает:

— Вы женаты?

Нет, У. не женат.

— А невеста есть?

У. краснеет, кивает — он некоторое время назад влюбился, чувство взаимное, они стали готовиться к свадьбе.

— Вы ей письма писали? А она вам?

Да, У. писал. И она писала.

— А вам понравилось бы, если бы кто-нибудь посторонний прочитал эти послания?

У. задумывается. Конечно, в письмах немало интимного…

— Но я же не Пушкин, — отвечает он, улыбаясь.

— А какая разница? — спрашивает профессор. — Вы человек — и Пушкин человек. То, что он еще и поэт, — другое дело. Да, он писал стихи. Вот их и читайте, в них все сказано.

— Но остальные его письма ведь напечатаны — много писем, — находит У. аргумент.

Профессор широко улыбается.

— Вы кого-нибудь убивали? — спрашивает он.

У. в замешательстве:

— Нет.

— Но другие, бывает, убивают, не так ли?

— Но я же не такой, как они! — запальчиво говорит У.

— А почему вы относительно писем хотите быть как они? Читать чужие письма — подлость.

У. не находит, что ответить, только, вставая, обиженно спрашивает, что ему теперь делать с письмами, выбросить, что ли?

Профессор объясняет, что в этом нет необходимости, так как писем уже нет, он их сжег — и в качестве доказательства указывает на стоящую в углу кабинета голландскую печь.

У. прощается, шатаясь, как пьяный, выходит из кабинета, из квартиры, едет в общежитие, кидается на кровать и по-детски рыдает в подушку.

Развод похож на землетрясение. Все вокруг качается и грохочет, обваливаются стены, падают камни, пыль забивается в глаза, нос, даже в рот… Когда она наконец развеется и ты посмотришь вокруг, то увидишь, что твой дом в развалинах, жена умерла — для тебя — дети куда-то исчезли…

После развода я приходил в себя три года. Да, я ходил на работу, спорил с владельцем, ругался с подчиненными и приносил предприятию прибыль, но все это происходило словно во сне, потому что мысли мои были далеко, перед глазами стояли сцены из предыдущей жизни, из лабиринта которых я все еще искал выход — вот если бы я сказал так, а не так, сделал бы это, а не то…

Каждое воскресенье утром я садился в машину и ехал в К. — поселок в нескольких десятках километров от столицы, где жил мой друг детства Виктор с женой и двумя хорошо воспитанными детьми. В их большом хозяйстве всегда было чем заняться — привести в порядок, починить; я помогал чем мог и, вбивая гвоздь в стену теплицы или разгружая навоз с прицепа, забывал на пару часов свои проблемы. Летом мы ездили купаться, море было недалеко, а затем ели то, что нам готовила на обед Криста, тихая, скромная жена Виктора. Иногда выпивали рюмку-другую, тогда я становился сентиментальным и говорил, как я им благодарен, что они делятся со мной своей домашней теплотой. Тут они оживлялись и начинали меня убеждать, чтобы я снова женился.

— Ты только не подумай, что ты нам надоел, — объяснял Виктор. — Наоборот, мы прямо ждем воскресенья, без тебя мы бы здесь от скуки рехнулись. Но, на мой взгляд, это ненормально, что такой серьезный, толковый мужик, как ты, живет словно одинокий волк. Криста, не правда ли, Айн словно создан для того, чтобы заботиться о семье?

И Криста, которая после бокала вина тоже раскрепостилась, поддерживала идею мужа, добавляя, что мир полон женщин, мечтающих о таком супруге, как я.

Обычно на их настойчивые советы я реагировал шутками, но однажды, сам не знаю почему, на меня нашел порыв откровенности, и я выложил, что меня смущает при мысли снова жениться.

— Видите ли, — начал я, — подходящую жену я, возможно, и нашел бы, я уже не мальчишка, как тогда, когда в первый раз женился, разума немного прибавилось, наверно, сумел бы подобрать такую, с кем можно жить под одной крышей. Но беда в том, что женятся не только на будущей супруге, но и на всей ее родне во главе с тещей. И вот этого я вторично не вынесу. Я вам не говорил, но мой первый брак полетел к черту именно из-за тещи. Она не давала нам покоя, заходила восемь дней в неделю, все учила, учила, учила, как делать то и как другое, вообще, как жить — и если я с ней, бывало, не соглашался, то оскорблялась и начинала настраивать дочь против меня. Однажды я обнаружил, что мне уже некуда приходить после тяжелого рабочего дня, дома невозможно расслабиться, меня вынуждают изо дня в день бороться за свои предпочтения, привычки, мировоззрение, наконец. И вот проделывать снова все это я не желаю. Я даже своих детей не вижу, потому что их воспитывает теща…

За столом стало тихо, Виктор, наверно, не нашел, что сказать, я знал, что он сам с трудом выносит свою тещу, которая, на его счастье, жила в другом конце Эстонии; ситуацию разрядила Криста, неожиданно выпалив:

— А ты женись на сироте!

Я рассмеялся и попробовал снова отшутиться («Как ты это себе представляешь, что я буду у каждой девушки, которая мне приглянется, спрашивать: „Простите, вы случайно не сирота?“».), но идея была брошена в благодатную почву, и, вернувшись домой, я без особого труда сочинил текст для газетного объявления в рубрику знакомств:

«Материально обеспеченный мужчина среднего возраста желает с целью женитьбы познакомиться с девушкой, оставшейся без поддержки родителей и семьи».

Ответов прибыло итого сто семьдесят восемь, и я вскоре понял, чем такой способ знакомства разумнее обычного, которое происходит на курорте, на дискотеке или в казино. Наше первое впечатление о человеке определяется его внешним обликом, а это мало что может сказать о его характере — сейчас же передо мной открылись, могу сказать без преувеличения, почти двести душ. Когда ты пишешь о себе, невозможно скрыть особенности личности, они так или иначе проявятся, хотя бы в выборе длинных либо коротких предложений, плавных или отрывистых, не говоря уже о лексиконе, который, как лакмусовая бумажка, показывает интеллектуальный уровень человека.

Я дошел с чтением примерно до половины, когда мое внимание привлекло одно письмо, из которого, как мне показалось, веяло безграничной печалью. Некая Ангелина писала, что в детстве осталась сиротой, ее отец, моряк дальнего плавания, утонул, мать же, не в силах вынести утрату, умерла через несколько лет. Сама Ангелина выросла в детдоме, она окончила школу, живет одна, снимает небольшую квартиру на окраине и работает воспитательницей в детском саду.

«Вряд ли вы мною заинтересуетесь, я самая обычная девушка, только, в отличие от многих, мне не нравятся шумные компании, я предпочитаю сидеть дома и читать. Я привыкла к одинокому образу жизни, у меня никогда не было настоящего друга или подруги, и если я решилась вам написать, то лишь потому, что подумала — а может, вы тоже не такой, как все».

Я немного опасался, что она окажется уродиной, но, увидев, успокоился — красавицей назвать ее было трудно, но очаровательной — вполне. Стеснительная, с пугливыми карими глазами и худая, ужасно худая или, вернее, хрупкая, она с первого взгляда вызывала симпатию, возможно, даже жалость. Мне не понадобилось много времени, чтобы прийти к выводу: именно такая жена — беззащитная, с мягким характером, мне и нужна; через два месяца мы поженились.

Ангелина поселилась в моем доме, хлопотала, устраивала все по своему вкусу. Мне это нравилось, я радовался, когда видел, что она привыкает к новой жизни. Последние годы я старался задерживаться на работе, теперь меня стало рано тянуть домой, где меня ждал накрытый стол и приятные часы с женой и радиостанцией классической музыки — Ангелине, как и мне, не нравился модный грохот, она предпочитала Вивальди и Чайковского. Было еще немало такого, что нас объединяло, я ведь тоже несколько лет назад потерял родителей и чувствовал себя немного сиротой, правда, мои отец и мать были уже пожилыми, но тем не менее после их смерти я обнаружил, что у меня не осталось ни одного близкого человека. Как раз подошел день рождения отца, я имел привычку ездить по этому поводу на кладбище, так я поступил и в этот раз, взяв с собой Ангелину. Когда мы очистили могилу от веток и положили на нее цветы, я спросил у Ангелины:

— А где могила твоих родителей? Надо бы и ее привести в порядок.

— Я же говорила, отец утонул, его тела так и не нашли.

— А мать? Где ее прах покоится?

Ангелина сделала вид, что не слышит мой вопрос, но я заметил, что она напряглась. Это показалось мне странным, на кладбище я продолжать разговор не хотел, но во время ужина вернулся к этой теме:

— Так где же похоронена твоя мать?

Ангелина снова не ответила, встала и начала убирать со стола, но на этот раз я не уступил:

— Прошу тебя, ответь, я хочу знать! Ты говорила, что она умерла, когда ты была маленькой, но это ведь не означает, что ты не знаешь, где ее могила?

Ангелина заплакала, я оставил ее в покое, но через полчаса, когда она при свете торшера читала «Красное и черное» — или, вернее, делала вид, что читает, — я подошел и сел рядом с ней на диване.

— Ангелина, — сказал я, нежно положив руку ей на плечо, — ты прости, что я настаиваю, но я не хочу, чтобы между нами возникла хоть малейшая дисгармония. Я рассказал тебе о себе все, не только хорошее, но и плохое, и жду от тебя того же самого. Признайся, что случилось с твоей матерью? Что ты скрываешь от меня?

Я ощутил, как она вновь напрягается, обнял ее покрепче и добавил:

— Все равно, что там за тайна, знай, что для меня от этого ничего не изменится, я люблю тебя и буду любить всегда.

Наконец сопротивление Ангелины ослабело, и я услышал из ее уст подтверждение тому, о чем уже догадывался, — что она сказала мне неправду и на самом деле вообще не знает, кто ее родители.

— В детдоме мне сказали, что мама от меня отказалась.

— И ты не поинтересовалась, кто она?..

— Я не осмелилась. Я боялась, что…

Она не закончила и снова зарыдала. Я обнял ее крепко-крепко, сказал что-то вроде: «Бедная малышка», — еще раз поклялся, что мое отношение к ней не изменится, но на самом деле почувствовал, что в душу проникает нечто холодное и липкое. Страх Ангелины перед мыслью о том, кем была ее мать, был вряд ли сравним с тем ужасом, который ощутил я. Алкоголичка, возможно, даже наркоманка, наверняка ветреная, очень может быть, что и проститутка, или еще, что похуже, — убийца, например. Об отце вообще не стоило говорить, там можно было ожидать чего угодно. Хотя Ангелина и не росла с ними, это не означало, что наследственные черты однажды в ней не проявятся. И даже, если этого не будет, гены ее родителей могут перейти к нашему ребенку, о котором я уже всерьез задумывался. А что, если родится урод?

Вдруг я понял, почему желание найти жену «без тещи» было заведомо ложным — ведь такой не существует! Каждую кто-то родила. Я вспомнил, как некогда мой однокурсник, еврейский юноша, в шутку порекомендовал мне выбрать жену не по ее данным, а по данным ее матери, потому что «они все в один день становятся похожими на мать». Я совершил философскую ошибку и вынужден был теперь за нее расплачиваться. В том числе и в прямом смысле, денежными купюрами — потому что вынести неопределенность я не мог. Ничего не сказав Ангелине, я на следующий день полистал телефонный справочник и нашел несколько персон, предлагающих услуги частного детектива, выбрал одного, который показался мне более надежным, и позвонил. Я не транжира, но, когда ситуация требует, не скуплюсь. Мне пришлось заплатить немалую сумму, но зато уже через неделю я имел вожделенный ответ, который был мне деликатно передан в закрытом конверте. Я вышел из кафе, где происходила встреча, сел в машину и с нетерпением разорвал конверт.

Это случилось в пятницу, а в воскресенье я посадил Ангелину в машину, чтобы наконец и Виктору с Кристой показать свою избранницу. Мы провели вчетвером прекрасный день. Мои друзья отнеслись к Ангелине с величайшей предупредительностью, и я увидел, что и она сама словно оттаивает, обретает уверенность; она даже рассмеялась несколько раз от всего сердца, весело, беззаботно.

Сам я смотрел на все это немного как бы со стороны, потому что искал ответ на несколько важнейших вопросов. Во-первых, меня, конечно, интересовало, сможет ли мать узнать ребенка, которого она не видела с рождения, как бы «голосом крови»? Нет, ни одного намека на это я не заметил. Второй вопрос, который меня мучил, был еще сложнее: можно ли жить и быть счастливой, когда ты знаешь, что оставила на волю судьбы рожденную по девичьей глупости дочь? Кроме разве этой детали, я все же мог быть довольно спокойным относительно нашего будущего ребенка — особо скверных генов от Кристы ждать не приходилось.

Эту историю рассказал мне доктор Х., психиатр.

«Несколько лет назад к нам привезли пациента, сделавшего попытку самоубийства. Обычно подобные люди не имеют психических расстройств, скорее, их характеризует отсутствие воли — они не в силах участвовать в борьбе за существование и таким экстраординарным поступком хотят привлечь к себе внимание, надеясь на то, что кто-нибудь поможет и позаботится о них. Однако на этот раз это был совершенно другой тип личности. Начнем с того, что его никак нельзя было называть „сдавшимся“ жизни. По обычным меркам, это был весьма преуспевающий человек, по профессии судья, и притом судья известный, чье имя слышал и я. Он был женат, его дочери недавно исполнилось восемнадцать, финансовые проблемы у семьи отсутствовали — у судей высокая зарплата, — дурные привычки тоже. Он не пил, не курил, не увлекался азартными играми. Иногда пытаются покончить с собой безнадежно больные — нет, и со здоровьем у него все было в порядке, разве что некоторые возрастные недуги, как, например, высокое давление; но это ведь не причина, чтобы вскрывать себе вены! Нашлась одна-единственная зацепка — некоторое время назад он был свидетелем гибели человека. Некий молодой человек в нетрезвом состоянии упал с лестницы в подъезде его дома и разбился насмерть. Труп нашел судья, он услышал шум на лестнице и вышел. Мог ли он быть причастен к этой трагедии? А вдруг он знал погибшего? От судьи мне объяснения услышать не довелось, он упрямо молчал, но его жена объяснила, что я ошибаюсь, муж видел юношу впервые в жизни.

Наладить контакт с судьей не удавалось долго. Обычно мы довольно быстро отправляем самоубийц домой, ждем лишь, пока психологическое состояние стабилизируется, опасности для общества они ведь не представляют — только для себя; но на этот раз я медлил с выпиской — хотел разобраться, что мучает этого человека.

Прошло недели две, прежде чем судья впервые посмотрел на меня — до этого он, уставившись в пол, машинально отвечал на мои вопросы, в основном „да“ и „нет“.

— Вы не хотите меня отпустить? — спросил он.

— Хочу, но не могу, пока не убежусь, что вы не повторите свою попытку.

Он некоторое время молча глядел на меня и затем произнес:

— Этого я вам обещать не могу.

И снова замкнулся.

И все же мне показалось, что с этого момента в нем начался некий незримый процесс: раньше меня для него как будто не существовало, теперь он стал следить за мной — и я вынужден признать, что почувствовал себя под его взглядом жутковато: ведь все мы люди, все совершаем ошибки, нарушаем закон — я тоже нарушал, уклонялся от уплаты налогов; он же был как-никак представителем закона.

Важнейшее качество человека — это умение задавать себе вопросы; вспомнив об этом, я спросил себя: почему он меня изучает? Ответ мог быть только один: он прикидывает, рассказать ли мне о том, что у него на душе, или нет.

— Предлагаю вам сделку, — сказал он мне однажды. — Вижу, вы — человек мыслящий. Я расскажу вам одну историю. Можете ею пользоваться в своей практике, можете даже написать на эту тему научную статью. Но вы ни в коем случае не должны связывать ее с моей личностью.

— Есть такая штука, как врачебная тайна.

— Этого мне недостаточно.

— Вы имеете в виду, что мне нельзя будет эту историю записать в ваш анамнез?

— Именно.

Я поколебался — но любопытство оказалось сильнее общепринятых правил.

— Обещаю.

Он помолчал, наверно, размышлял, с чего начать, и, решившись, заговорил:

— В молодости я охотно прожигал жизнь, но после окончания университета остепенился. Работа увлекла меня, на глупости не оставалось времени. Скоро я женился, мою жену вы видели, это интеллигентная, разумная женщина. Я был с ней счастлив двадцать лет. Возможно, именно благодаря ее хорошей интуиции я не слишком крепко связал себя с предыдущей властью, посему моя карьера после развала СССР пошла в гору — таких, как я, в нашей системе было немного, большинство себя хоть чем-то, да запачкали. Если вкратце, то все могло бы быть замечательно, но, как вы, возможно, знаете, хотя бы теоретически, ибо вы еще молоды, — однажды у всех мужчин наступает возраст, когда они становятся словно безумными. Наверняка здесь задействованы какие-то физиологические процессы, которые еще не распознали или распознали, но не нашли подходящего средства для борьбы с ними. Со мной случилось нечто подобное.

Он выдержал короткую паузу, словно вспоминая нечто, и это „нечто“, должно быть, вызвало приятные ощущения, так как на его устах на мгновение появилась печальная улыбка.

— В наш суд поступила на работу практикантка, весьма смышленая девушка. Не буду вам ее описывать, потому что это не имеет значения — важно лишь то, что она была молода. Иногда мне кажется, что на ее месте могла быть любая девушка, иногда я в этом сомневаюсь. В любом случае я потерял голову. Скорее всего, этого не произошло бы, если бы она стала чинить мне препятствия, но она тоже обезумела, чего я не мог понять тогда и не могу сейчас.

— Ничего удивительного в этом нет, есть тип молодых женщин, которым нравятся мужчины заметно старше их, — вставил я, чтобы его подбодрить.

Он бросил на меня взгляд, полный такого презрения, что я, кажется, даже покраснел.

— Роксана — назовем ее так — жила в съемной квартире вместе с подругой. Родом она была из Южной Эстонии, мать вырастила ее и ее брата-близнеца одна, отца она никогда не видела, это был некий латыш. Вы знаете, зарплата судьи высокая, даже очень высокая, на фоне нашей всеобщей бедности, так что мне не составило труда снять для нее маленькую квартирку в центре, недалеко от здания суда. Жене я, разумеется, ничего не говорил, возможно, она догадывалась, что у меня кто-то есть, но, как я сказал, она — умная женщина, и она промолчала, даже не подала виду, что что-то не так. Дочь мы как раз послали учиться в Англию, в Кембридж, это важная деталь, потому что она — девушка проницательная, и, если бы была дома, мне трудно было бы провернуть эту аферу. Естественно, как все мужчины в такой ситуации, я тоже не думал о далеком будущем, максимум — смотрел вперед на две-три недели. Тем не менее безумие было настолько сильное, что я вполне мог в один прекрасный день упаковать чемоданы и перебраться к ней — но раньше случилось нечто ужасное.

Он выдержал еще одну паузу, и я заметил, что его лоб покрылся испариной. Было видно, что ему приходится прилагать огромные моральные усилия, чтобы продолжить, мне даже показалось, что он вот-вот замолкнет и не скажет больше ни слова; но, наверно, это была натура, которая не может остановиться на полпути, так что он снова открыл рот:

— Однажды Роксана поехала на уик-энд в деревню, навестить маму, и вернулась сильно взволнованная. Подруга, с которой она прежде делила квартиру, была родом из того же поселка на юге Эстонии, и она разболтала, что у Роксаны старик-любовник. Слух дошел до матери Роксаны, и она устроила ей форменный допрос — кто этот «старик», какие у него планы и так далее. Под нажимом Роксана во всем призналась, скрыв лишь мое имя — дескать, старший, опытный коллега. Мать потребовала, чтобы она немедленно порвала со мной. Вы знаете, в деревне сохранились нормы морали, которые у нас, в городе, давно исчезли. Роксана, припертая к стенке, обещала матери, что даст мне волчий паспорт, но мать, наверно, не поверила, потому что посвятила в историю брата Роксаны, который работал в Хельсинки водителем. Тот позвонил Роксане и пригрозил неприятностями — неприятностями, естественно, для меня.

Я успокоил Роксану, насколько мог, но, разумеется, был и сам встревожен. Я был достаточно опытен, чтобы знать — ни одна любовная история не касается только данной пары, она задевает еще множество других людей: родственников, друзей, знакомых. Почему-то я до этого момента думал только о тех конфликтах, которые могли возникнуть в моей семье, а совсем не о том, что и у Роксаны есть близкие, и им наши отношения тоже могут не понравиться.

Несколько дней меня не покидало дурное предчувствие, но ничего не произошло, и я успокоился. На всякий случай мы с Роксаной избегали новых встреч, но через несколько дней я не выдержал и снова пошел к ней. На обратной дороге мне показалось, что кто-то за мной следит, но я отогнал это подозрение. Зайдя домой, я только успел переодеться и отправился мыть руки, как раздался звонок. Что-то подтолкнуло меня заторопиться в прихожую, чтобы опередить жену. Открыв дверь, я увидел в подъезде агрессивно настроенного молодого человека и сразу понял, что это — брат Роксаны. Я не хотел, чтобы жена слышала наш разговор, вышел из квартиры и прикрыл дверь. Юноша был под хмельком, наверно, выпил до прихода „для храбрости“. Он начал, безо всякого почтения к моему возрасту, раздраженно выпытывать, чего я хочу от его сестры, серьезные ли у меня намерения, или я всего лишь забавляюсь с ней. Он даже говорил мне „ты“, что меня раздражало, но я заставил себя сохранять хладнокровие, так как знал, что в Финляндии так принято. Я не стал ничего отрицать, вместо этого попытался его успокоить, объяснил, что Роксана мне дорога, но я еще не решил окончательно, как поступить, потому что у меня семья. Может, я повел себя неправильно, может, следовало быть с ним строже, но он все же был братом моей любимой, и я не хотел с ним ссориться. Увы, как всегда, доброжелательность привела к обратному результату, он принял это за слабость и повысил голос, кроме того, сделал шаг по направлению ко мне и угрожающе поднял руку. Тут это и случилось — я хотел только слегка его оттолкнуть, но то ли не рассчитал силу толчка, то ли он неуверенно держался на ногах, в любом случае он попятился, споткнулся и упал с лестницы.

Я последовал за ним — он безжизненно лежал на полу, ударившись затылком о чугунную батарею.

Далее я потерял голову. Я вернулся в квартиру и признался жене, что я только что убил брата своей любовницы. Она, я уже говорил — умная женщина, и я смог в этом в очередной раз убедиться. Не сделав мне ни малейшего упрека, она немедленно сосредоточилась на решении проблемы.

— Ты ударил его? — спросила она.

— Нет, только оттолкнул.

Она подумала.

— Это необязательно говорить полиции.

— А что мне сказать, если они спросят, знаю ли я его?

— Говори правду, все равно выяснят. Но попроси сохранить в тайне. Это твоя частная жизнь, она никого не касается.

Человек — существо слабое, трусливое; я поддался уговорам жены. Она еще порекомендовала, чтобы я положил в карман трупа пятьсот крон и сказал, что юноша приходил ко мне просить денег в долг, что исключило бы мотив убийства, но этого я делать не стал — я все-таки юрист и знаю, что означает подделка улик. Вызвав полицию, я объяснил, что, да, между нами произошла небольшая ссора, но в итоге мы мирно разошлись, я вернулся в квартиру, и тут услышал в подъезде сильный шум, вышел снова и обнаружил его там, этажом ниже, на полу. Никто в моих словах сомневаться не стал — все меня знают, мой авторитет в юридическом сообществе достаточно высок. Даже Роксана поверила. Сразу после того, как полиция удалилась, я поехал к ней. Жене я обещал, что это будет наша последняя или, вернее, предпоследняя встреча.

— Мне надо взять на себя похороны, — сказал я ей.

— Это неизбежно?

— Да, я чувствую, что это — мой долг.

Она подумала.

— Может, ты и прав. Если будешь избегать похорон, то этим как будто признаешь себя косвенно виновным.

Так и случилось, что с матерью Роксаны я познакомился в крематории. Я поздоровался с ней, выразил соболезнование, но сразу заметил, что она не слушает, а потрясенно смотрит на меня.

— Роксана, оставь нас на минутку вдвоем, — сказала она.

И, когда Роксана отошла, она спросила:

— Ристо, неужели ты не узнаешь меня?

Я действительно не узнал, с нашего знакомства прошло четверть века, но она напомнила мне кое-какие обстоятельства, и во мне пробудилось смутное воспоминание. В дни защиты диплома у меня был короткий роман с одной молодой филологиней; на самом деле, даже глупо называть это «романом», мы встретились лишь однажды, у меня тогда был предельно циничный принцип: ни с одной девушкой больше одной ночи. С трудом вспомнил еще, как я удивлялся тому, что она оказалась невинной.

— Ристо, я была тогда молода и неопытна, я даже не догадалась обратиться к врачу, пока не стало слишком поздно.

— Вы хотите сказать…

Я был не в силах говорить ей „ты“.

— Да, это твои дети. Родителям я сказала, что у меня был роман с одним латышом.

Мы смотрели друг другу в глаза, и это была страшная минута, притом что она даже не подозревала, что на самом деле случилось в подъезде.

— Роксана никогда не должна об этом узнать, — сказал я наконец.

— Да, разумеется, — согласилась она.

После окончания похоронной церемонии я сразу же сел в машину и поехал домой. Можете себе представить психическое состояние человека, который только что узнал, что он неоднократно занимался любовью с родной дочерью и убил собственного сына? В ту же ночь я вскрыл себе вены. Увы, жена была настороже и вызвала „скорую“…

Судья замолчал, молчал и я. На следующий день я выписал его из больницы, и через пару недель увидел в газете его некролог».

Моя мать умерла, когда мне было тридцать. Она долго болела, некоторое время лежала в больнице, а когда надежды угасли, мы привезли ее домой. Не думаю, чтобы я один отважился на такой шаг, но моя жена работала медсестрой и взяла на себя уход за ней: она знала, насколько я привязан к матери. Наш сын тогда еще был маленьким, и я боялся, что домашняя трагедия может плохо повлиять на его психику, но Ребекка успокоила меня, объяснив, что дети лишены эмпатии; она сказала, что скорее это принесет пользу, потому что из детей, выросших в стерильных условиях, нередко получаются монстры.

Недели через две после похорон я начал разбирать вещи в мамином комоде, чтобы определиться, что оставить на память, а что выкинуть; в квартире следовало сделать кое-какие перестановки. После матери осталось немало снимков: было время фотобума, и ей, как вообще всем женщинам, нравилось позировать перед объективом. Исключая детство — те фотографии сгорели во время войны вместе с домом ее родителей — перед моими глазами развернулась вся ее жизнь: окончание школы, первое место работы… Дойдя до свадебных фотографий, я почувствовал в сердце знакомую боль: мои родители быстро развелись, отец, человек с крутым характером, безосновательно ревновал мать и превратил ее существование в ад; она не выдержала, забрала меня и переехала к своей маме, где мы прожили много лет в крохотной комнатенке, без бытовых удобств и с противной соседкой, которая так и не смирилась с тем, что ей пришлось делить с кем-то квартиру, в буржуазное время принадлежавшую ей одной. Помню наше счастье, когда маме выделили новую квартиру на Мустамяэ, ту самую, куда я потом привел Ребекку и где сейчас сидел на краю кушетки и, растроганный, рассматривал мамины фотографии.

Под снимками я обнаружил две пачки писем: одну толстую, другую тонкую. Первую сразу узнал по почерку: это были мои послания матери, отправленные из самых разных мест, где я учился, работал или проводил отпуск: из Тарту, Ленинграда, Сааремаа, Сочи…

«Дорогая мама!» — начинались эти письма. «Дорогая Мина!» — прочел я на верхнем пожелтевшем листке в другой пачке, на листке, в левом верхнем углу которого было фото — парк Кадриорг, если еще помните такого рода писчую бумагу.

Я развернул пачку; возможно, мне не стоило этого делать, но — положа руку на сердце — кто бы поступил иначе?

Прочитав первое письмо, я почувствовал, что невольно краснею. Да, это было самое что ни на есть любовное письмо, и отправил его маме отнюдь не мой отец. Думаете, что тут такого, мама рано развелась, естественно, у нее могли случаться романы, она ведь женщина; но даты указывали на более ранний срок.

Неужели отец был прав?

Мое удивление возросло, когда я прибавил к датам — письма были написаны в течение краткого промежутка, за одно лето — девять месяцев и получил время своего рождения.

Может, мне следовало хоть сейчас остановиться, выкинуть письма в мусорную корзину и все забыть, но опять-таки — кто на моем месте смог бы это сделать?

История скрывает множество тайн, мы никогда не узнаем, на самом ли деле Лукреция Борджиа отравляла своих врагов, или это всего лишь сплетни, так же, как не узнаем, умер ли Ленин своей смертью, или Сталин этому поспособствовал…

Передо мной стояла, вернее, лежала на моих коленях такая же тайна, и я решил, что попытаюсь ее раскрыть.

Стиль посланий обнаруживал образованного человека с поэтическим складом характера и изящным слогом, и, после того как я прочел на единственном сохранившемся конверте имя и фамилию отправителя, я понял, что не ошибся — это был один из известнейших наших писателей; конечно, когда мама с ним познакомилась, он делал в литературе первые шаги.

На следующий день я позвонил ему, представился и сказал, что хотел бы встретиться.

— По какому делу, можно спросить? — поинтересовался он вежливо.

— По личному.

Поскольку фамилия моя — одна из самых распространенных в Эстонии, я был почти уверен, что он не сможет так вот сразу понять причину моего звонка; он все же заколебался, наверное, размышлял, чего я хочу: денег в долг или поговорить о неудавшейся жизни; однако наши писатели, кажется, страдают от нехватки внимания, так что он быстро согласился и позвал меня на следующий день в гости.

Перед тем как отправиться к писателю, я зашел к отцу, которого видел довольно редко: я сам и вовсе не общался бы с ним, но мать настаивала, чтобы я иногда ходил к нему, наверное, считала, что сыну нужен отец, каким бы он ни был. Никакой радости эти встречи мне не доставляли: отец не скрывал своей враждебности по отношению к матери, и мне стоило немалого труда, чтобы не накричать на него и уйти, не хлопнув дверью. После смерти мамы я даже подумал, что прекращу эти бессмысленные визиты, от которых одни огорчения — отец не соизволил даже явиться на похороны. Но теперь, в новых обстоятельствах, мне казалось, что надо бы поделиться с ним открытием. Чувствовал ли я вину за то, что считал его порывы ревности безосновательными? Возможно, однако отец быстро затоптал ростки моего раскаяния, кинув презрительную реплику:

— Да я всегда знал, что твоя мать — шлюха.

Почувствовав себя оскорбленным — кому хочется быть сыном шлюхи? — я поспешно ушел; в этот момент я вполне понимал мать: само собой, живя вместе с таким отвратительным типом, хочешь хоть на короткий срок сблизиться с другим — чутким человеком.

Когда мне стукнуло сорок пять, давление начало прыгать. Жизнь была нервной, на работе приходилось постоянно отбивать атаки молодых, дома хныкала жена, ипотека дамокловым мечом висела над головой: что-нибудь случится — не только лишишься крыши, но и навеки останешься должником. Наш семейный врач мне никогда не нравилась, это была молоденькая ухоженная дамочка, которой больше подошла бы работа телевизионного диктора; каждый раз, когда она затягивала на моем предплечье манжету тонометра, я смотрел на ее длинные, окрашенные в фиолетовый цвет ногти и думал: почему она не выучилась на хирурга, обошлась бы без скальпеля. На курсах, устроенных фармакологической фирмой на одном из средиземноморских островов, ей внушили, что с давлением необходимо непрестанно бороться, то есть принимать и принимать лекарства, желательно до конца жизни, и она следовала этим инструкциям со старательностью комсомолки, если кто-нибудь еще может понять смысл этого сравнения. Я спокойно выслушал ее рекомендации, поблагодарил и ушел; удалившись на сто метров от поликлиники, скомкал выписанный рецепт и бросил в мусорную урну.

В интернете нынче можно найти всё, начиная от валютных курсов и заканчивая репертуаром оперных театров Буэнос-Айреса: после некоторых поисков я наткнулся на сайт www.sharlatan.ee, обещавший избавление от всех хворей с помощью гималайских снадобий. Написав по указанному адресу, я быстро получил ответ и договорился о приеме. С работы пришлось отпроситься, потому что предстоял длинный путь, двести километров, в Южную Эстонию с ее прелестными холмами и озерками. Я боялся, что придется долго ждать в очереди, чтобы попасть к «чудолекарю», но ошибся: их время, кажется, прошло. От всего на этом хуторе — ибо именно в хуторском доме обосновался знахарь — веяло ветхостью. Двери и пол скрипели, воняло прелью, а старинные часы с кукушкой отставали на полчаса. Меня усадили на расшатанный стул и для начала велели показать язык. Показалось, что мы с доктором примерно одних лет, но он был лыс и носил длинный желтый балахон.

— Вы кришнаит? — спросил я.

Я видел людей в такой одежке, толпами бегавших по улицам Таллина и распевавших веселые мелодии.

Он пробормотал в ответ что-то нечленораздельное и велел подать банку, которую я рано утром, в соответствии с полученными указаниями, наполнил, сами понимаете чем. Исследовав мутную жидкость, знахарь щелкнул языком и подошел ко мне вплотную.

— Поднимите голову.

Одной рукой он ухватил меня за челюсть, другой за затылок и большим пальцем отогнул левое веко так, что глаз едва не выскочил из орбиты.

— Пьете? Работаете с раннего утра до полуночи? Ссоритесь с женой?

На все вопросы я ответил утвердительно.

Он довольно буркнул, отпустил мою голову и отправился в другую комнату. Мне пришлось ждать весьма долго, часы все тикали и тикали, и я подумал: «Ну и дурак, поехал черт знает куда и угробил целый день».

Наконец знахарь вернулся и принес небольшую коробку; только сейчас я заметил, что руки у него крепкие и мозолистые, как у настоящего крестьянина, да еще какого-то странного зеленовато-коричневого оттенка, словно он только и делал, что собирал растения, — и во мне проснулась надежда.

— В этой коробке — три пилюли, — объяснил знахарь. — В первое ближайшее полнолуние ночью ровно в два часа проглотите ту, которая упакована в синюю бумагу. Разумеется, без самой бумаги, ее просто выкиньте.

— А как пить, с водой или всухую?

— Можно и с водкой.

Я усердно закивал: дело начинало мне нравиться.

— Давление придет в норму примерно за неделю и продержится так минимум один год.

— А если не придет?

— Придет. Через год проблемы могут повториться, а могут и нет. Если повторятся, проглотите пилюлю в зеленой бумажке.

— А если не поможет?

— Сами видите: пилюль три.

При последних словах на его лице появилась такая странная ухмылка, что я даже вздрогнул.

Я заплатил знахарю, сел в машину и поехал домой.

Жене о своем путешествии не рассказал, боялся, что она поднимет меня на смех. Накануне полнолуния сделал вид, что завален работой, и закрылся в кабинете. Ровно в два часа развернул бумагу, принес из кухни стакан воды и проглотил пилюлю. И сразу почувствовал, как по всему телу распространяется чудная теплота, мышцы расслабляются, ноги-руки становятся тяжелыми. С большим трудом добрался до спальни, улегся и немедленно уснул. Всю ночь я видел прекрасные сны: то лазил по гималайским горам, глядя со снежных вершин вниз на беспредельную и действительно круглую землю, то плавал в незнакомом море с прозрачной соленой водой вместе с разноцветными рыбешками, чьи удивительно умные глаза внимательно следили за мной.

Утром, проснувшись, я почувствовал себя заново родившимся: голова была ясная-преясная, все заботы словно рукой сняло. Жена успела уйти на работу, сын — в школу, сам я взял еще один выходной, но вдруг понял, что валяться без дела не хочется, сел за компьютер и за несколько часов накатал годовой отчет, работу над которым до этого все откладывал и откладывал.

Я как раз закончил сей труд, как из школы вернулся сын. Отправившись на кухню, я разогрел обед и позвал его. Он пришел, сел за стол, я бросил на него взгляд — и оторопел. Я увидел вдруг все его пороки, и то, что он только что курил, и то, откуда он достал деньги на покупку сигарет — из моего кармана.

— Ты лазил в мой кошелек.

Он категорически, даже злобно отрицал, но я прекрасно видел, что он лжет.

— Я даже знаю, сколько ты брал, — сказал я, — две купюры по двадцать пять крон.

Он снова начал отрицать, но уже не так уверенно, как поначалу, и глядел на меня, словно на ясновидца, со страхом. Я остался доволен таким результатом и стал накладывать ему на тарелку еду, но тут же поймал еще один, брошенный в мою сторону взгляд, — поймал, и мною овладел ужас.

«Чтоб ты сдох», — говорил этот взгляд.

— И не надейся, — обронил я.

Он, разумеется, сделал вид, что ничего не понимает, а я не стал развивать тему; я был сыт по горло. До этого момента я считал сына, возможно, не идеальным, но все-таки терпимым потомком, таким, который слушается родителей и старается более-менее соответствовать их требованиям, а теперь обнаружил, что это только внешняя покорность, а на самом деле меня ненавидят.

Я решил, что поделюсь своим разочарованием с женой, но, как только она переступила порог и я бросил на нее один-единственный взгляд, передумал. Ее внутренний мир тоже открылся мне как на ладони, помимо прочего, я видел, что она давно мне неверна, и даже сосчитал ее любовников, их оказалось целых пять за последние три года, и одним из них был мой лучший друг.

«Ты мне изменяешь», — чуть было не ляпнул я, но в последний момент остановился.

Что бы это дало? Все равно она бы все отрицала, а у меня не было доказательств — я просто все знал и даже не мог ей объяснить, откуда, настолько это выглядело бы неправдоподобно; в конце концов, она могла меня после такого рассказа и в психушку отправить. Даже если бы мне удалось спровоцировать признание, чего бы я добился? Раскаялась бы она в своих проступках? Вряд ли…

Я промолчал и повел себя как ни в чем не бывало, по крайней мере, старался так себя вести, потому что она все-таки уловила мое странное состояние и спросила, не заболел ли я. Я наврал, что утомлен, так как работал над отчетом, и она, кажется, поверила.

Но это оказалось только началом моих страданий. На следующее утро я поехал на работу и по лицам коллег постиг все их пороки. Ни одна измена, предательство, подлость не остались втайне от меня. И это повторялось везде: в магазине, ресторане, на улице. Я ходил по городу и читал по физиономиям прохожих, кого они ненавидят и кому завидуют, на что готовы во имя обогащения и как часто лгут. Несколько раз я встретил убийц, самых настоящих убийц, которые вполне отдавали себе отчет в содеянном и отнюдь не жалели об этом.

К концу недели мое состояние стало невыносимым. Бремя человеческих мерзостей навалилось такой тяжестью, что, казалось, долго я не выдержу. Я был очень близок к тому, чтобы уйти из дома и уехать подальше от людей, куда-нибудь в деревню, и погрузиться в полное одиночество.

Но потом я передумал. До этого момента я жил очень трудно, работал в поте лица, чтобы содержать семью, дрожал от страха, что меня сократят — разве я не был достоин лучшей участи? Теперь, когда с тайн мира спала покрывающая их пелена, почему бы не использовать это, так сказать, эксклюзивное знание, чтобы поправить свое материальное положение?

У нашей фирмы имелись проблемы с реализацией одного вида продукции, я взял эту работу на себя и, читая мысли деловых партнеров, смог отделаться от залежавшегося на складе товара. Меня повысили в должности, и скоро я стал правой рукой директора. Весь коллектив уважал меня — уважал, потому что боялся. Мне даже не приходилось кого-то пугать, хватало намека, чтобы те, чья совесть нечиста, были мне благодарны за молчание.

Стал я смелее и с женщинами. Раньше боялся подходить к ним, потому что не понимал, нравлюсь кому-то или нет — теперь, когда я мог без труда читать в сердце каждой, легко отыскивались именно те слова, которые они хотели услышать. Я утешал замужних, предлагал небольшое приключение девушкам, мог даже подойти на улице к совершенно незнакомой женщине и позвать ее с собой — я никогда не ошибался. Однажды, когда моя жена заболела, к ней пришла наш семейный врач — закончилось тем, что я в тот же вечер соблазнил ее. Как я раньше не догадывался, что женщины столь доступны? Разводиться не стал, а снял для своих забав небольшую меблированную квартиру, я мог это себе позволить, потому что мои доходы увеличились в несколько раз. Но мне и этого было мало, я ушел с работы и основал собственную фирму. Конечно, дела сразу пошли в гору, все сделки, которые я заключал, давали хорошую прибыль, меня было невозможно провести, сам же я обводил вокруг пальца любого.

Так прошло года три, мое здоровье оставалось в порядке, все шло удачно, но со временем проницательность пошла на убыль, а давление снова заскакало. Я решил, что пора выпить вторую пилюлю, и в первое же полнолуние сделал это.

На этот раз красивых снов я не видел, наоборот, всю ночь меня мучили кошмары: за мной гнались, ловили, заключали в кандалы, били, пытали, вырывали ногти и жгли огнем. Проснулся я весь в поту, и пот этот был холодным. Я встал, подошел к зеркалу: на меня смотрел человек с безумным взглядом.

В контору я не пошел, остался на весь день дома. Я лежал в постели и размышлял, и это были грустные мысли. Все, чем я до этого момента гордился, — моя проницательность, экономический успех, победы над женщинами, — все казалось заблуждением. Я вдруг увидел в себе подонка, который для достижения эгоистических целей пользуется слабостями других. Мой сын недавно ушел из дома, он снял вместе с другом квартиру и не принимал от меня материальной помощи. «Папа, ты свел мать в могилу, я не хочу больше иметь с тобой ничего общего», — сказал он на прощание. Да, моя жена угасла как-то быстро и незаметно, я даже не успел навестить ее в больнице. Узнав про ее неверность, я словно вычеркнул ее из своей жизни, а теперь понял, что из жизни невозможно вычеркнуть ничего. Мертвая и кремированная, она тем не менее продолжала жить во мне и напоминать о тех далеких днях, когда мы еще были счастливы. Мой лучший друг вместе со своей женой недавно погиб в автомобильной аварии, это случилось через несколько недель после того, как я в отместку соблазнил его жену, и я не мог отделаться от чувства, что в произошедшем есть и моя вина.

«Опомнись, Куно, — убеждал я себя, — ты не можешь отвечать за все, что происходит с другими. Каждый в этом мире борется за себя, а кто не борется, того втопчут в грязь, как поначалу делали с тобой».

Но пилюля не давала мне успокоиться, ее сила оставалась в моем организме и заставляла страдать. На следующий день я пошел в контору, но почувствовал сразу, что не в состоянии вести дело дальше — это ведь возможно только, обманывая других, а я больше не хотел никого обманывать. Я продал фирму за гроши и стал искать работу. Меня никуда не хотели брать, наверное, мое состояние не внушало доверия. В конце концов, после долгих поисков я получил работу в одном торговом центре, где я собираю тележки и ставлю их на место.

Машину я продал, на работу начал ездить в автобусе: не хочу больше быть похожим на тех, кто думает только о собственных удобствах. Здоровье пока не подводит, но, когда давление снова поднимется, у меня уже не будет лекарства, потому что третью пилюлю я выкинул в мусорный ящик.

Случилось это той весной, когда я оканчивал университет. Был я тогда влюблен, и даже счастливо, взаимно. Не знаю, стал бы я сразу делать Майе предложение, я ценил свою мужскую свободу, но приближалась выпускная комиссия, и я боялся, что нас направят на работу в разные города. Глаза Майи увлажнились, когда я спросил, согласна ли она стать моей женой, я даже не подумал, что это может быть для нее так важно; глухим голосом она проговорила: «Да», — и уткнулась носом в мою грудь. Мы условились, что встретимся на следующий день после лекций в главном здании, «под часами», и пойдем в ЗАГС подавать заявление.

Ждать Майю пришлось довольно долго. Стрелка на старинных, с римскими цифрами часах, упорно ползла вперед, и взгляды, которые я бросал на нее, становились все более беспокойными. Неужели передумала? Так сказала бы прямо, зачем выбирать столь унизительную форму отказа? Мне хотелось сходить к телефону-автомату, чтобы позвонить — кто знает, может, заболела, лежит в общежитии с высокой температурой, но я боялся, что она придет и, не увидев меня, уйдет.

Так я мотался с полчаса взад-вперед по каменным плитам, пока не услышал за спиной звонкий голос:

— Здравствуй, Мадис!

Обернулся — передо мной стояла незнакомая девушка.

— Извини, что я опоздала, — продолжила она по-свойски, — в парикмахерской была очередь. Надеюсь, ты простишь меня.

Ничего не понимая, я промолчал.

— Честное слово, Мадис, на свадьбу явлюсь вовремя, — засмеялась девушка. — На самом деле, твоя Майя весьма точная и аккуратная девушка. Ты мне веришь?

И снова я ничего не ответил, но мысль моя в это время работала с бешеной скоростью, я пытался разобраться, что кроется за этой неожиданной подменой.

— Ну, что ты молчишь, скажи, как тебе нравится моя прическа?

В голосе незнакомки появилось нетерпение, она повернула голову с пышной светлой шевелюрой в одну, потом в другую сторону; у Майи, кстати, были темные волосы.

— Извините, я вас не знаю, — сказал я так мягко, как только умел — конечно, я мог бы выбрать и более официальный тон, но не хотел, чтобы меня посчитали мужланом — у меня уже возникла версия.

— Что с тобой, Мадис? — удивилась девушка. — Ты что, выпил? Может, устроил вчера мальчишник? Ты вообще помнишь, что сделал мне предложение?

Все это было произнесено очень даже натурально и только подтверждало мою гипотезу. Очевидно, что Майя вздумала пошутить надо мной и отправила на свидание вместо себя то ли однокурсницу, то ли просто знакомую. Однако с какой целью? Чего добивалась? Если она передумала выходить замуж, зачем так усложнять? Намного вероятнее казалось, что Майя хочет меня испытать — люблю ли я ее на самом деле, не начну ли приударять за ее подружкой?

Во мне проснулась злость, и я решил, что не позволю над собой насмехаться.

— Прости, если мой комплимент получился слишком замысловатым, — расшаркался я, — я хотел сказать, что не узнал тебя, потому что ты сегодня чересчур красивая.

— А что, обычно я некрасивая? — закокетничала девушка.

— Обычно тоже, но сегодня особенно. Действительно, мне повезло, я женюсь на самой красивой девушке в мире.

Этим ответом незнакомка явно осталась довольна.

— Ну что, пойдем тогда? — сказала она деловито.

Но я не сдвинулся с места.

— Подожди. Я хочу тебя поцеловать.

— Прямо здесь? — спросила она игриво.

— Да нет, конечно, не здесь. Пойдем ко мне.

— Сейчас?

— Да, немедленно.

«Интересно, — подумал я, — как она на это отреагирует? Нетрудно было выступать в роли Майи на людях, но пойти с ее женихом к нему домой…»

— Мы же опоздаем в ЗАГС. — Девушка начала вилять.

Этого я и ожидал.

— Ты что, забыла, я же живу рядом, в двух шагах!

— Я испорчу прическу, — попыталась она отвертеться еще разок.

— Буду осторожен.

Незнакомка заколебалась, такой поворот событий они в «сценарии» наверняка не предусмотрели.

— Или ты уже разлюбила меня? — спросил я драматическим голосом.

— Ну, хорошо, если это для тебя так важно, пойдем, — уступила она неожиданно.

Это стало для меня сюрпризом: я был уверен, что тут-то она откажется от игры, и мне удастся ее разоблачить. Неужели я произвел неотразимое впечатление? Или это вертихвостка, искательница приключений, всегда на все готовая? Вероятнее все же, что она разозлилась на Майю, поставившую ее в дурацкое положение, и решила отомстить ей; однако кто знает, так ли это, душа женщины, как говорят, потемки.

Отказаться от идеи я не мог, зашел уже слишком далеко, да и хотел ли? В этот момент меня переполнял гнев по отношению ко всему женскому полу, и я был готов на все, чтобы показать: со мной в эти игры не играют.

Кстати, я не сомневался, что в последнюю минуту девица все-таки струсит, и не поверил своим глазам, когда она спокойно взяла меня под руку и вместе со мной сперва прошла до дома, где я снимал крохотную квартирку в мансарде, а потом и вверх по лестнице…

Дальнейшее произошло молча, мы не обменялись ни единым словом.

— Мне надо идти, — сказала она, когда я утомленно опустился на простыню.

— А ЗАГС? — притворился я, что удивлен.

— Оставим на завтра.

Она встала, без слов оделась и ушла.

Я отдохнул немного, потом почувствовал голод и встал. Подумал зайти в студенческое кафе, но едва дошел до главного здания, ноги словно сами понесли меня в сторону тяжелой двери.

Майя стояла в фойе, нервная, взвинченная, на пределе.

— Куда ты делся? Я уже час жду тебя.

— Я был тут в два, но ты не пришла.

— Мы же условились в три!

Как здорово она актерствует, подумал я, но, бросив взгляд на лицо Майи, засомневался, настолько искренним было ее отчаяние.

— Ох, как хорошо, что мы наконец встретились, — продолжила она уже веселее. — Я все думала, что с тобой могло случиться. То ли попал под машину, то ли сломал себе шею. Там, где ты живешь, такая крутая лестница.

Она еще некоторое время изливала душу, говорила о страхах, которые появились у нее: что я передумал, нашел другую и не люблю ее больше. Чем дольше я ее слушал, тем больше крепла во мне мысль, что она ничего не знает о девушке, с которой я встретился.

Выговорившись, она взяла меня под руку и сказала:

— Слава богу, теперь этот кошмар позади! Пошли, а то ЗАГС закроется.

Я не сдвинулся с места, мои мысли сосредоточились на вопросе, кем же, если Майя не врет, была та — вторая девушка? И была ли она вообще, может, я увидел привидение?

Но потом я понял, что существенной разницы нет.

— Извини, я не пойду, — сказал я.

Майя застыла, в ее глазах появился неописуемый ужас.

— Почему? — прошептала она почти беззвучно.

— Не могу объяснить, — ответил я и ушел.

Было бы жестоко сказать ей, что оказалось слишком просто заменить ее на другую.

Моя сестра Анни вскоре после окончания школы вышла замуж за человека лет на десять старше ее. Маргус мне не понравился с первого взгляда. На лице этого худого, костлявого, крепкого мужчины словно застыла мрачная маска решительности. Водку он не пил. Булгаков где-то сказал, что непьющие подозрительны, и это вполне относилось и к Маргусу. Чего он добивался, во имя чего жил? Мне казалось, что его главная цель — держать события под контролем, естественно, не в глобальном смысле, но в своем ближайшем окружении: на работе и дома. Когда мы познакомились, он был инженером на машиностроительном заводе, скоро его повысили до главного, и я не сомневаюсь, что с того дня его предприятие всегда выполняло план и не расставалось с красным флагом победителя соцсоревнования. Дома царил такой же, я бы сказал военный, порядок: обед каждый день в одно и то же время, дети пораньше — в постель, и берегись, если принесешь из школы плохую оценку — кстати, доставалось за это не виновнику, а Анни, поскольку по установленной Маргусом субординации именно она отвечала за то, что связано с домом и детьми. Несмотря на всё это, сестра не жаловалась. В школьные годы она отличалась беззаботным характером, ей ничего не стоило опоздать на урок или явиться домой с аттестатом, в котором преобладали «тройки»; когда родители сердились, она отвечала лишь:

— Хорошие оценки еще никого счастливым не сделали!

Была ли она счастлива сейчас, когда ее беззаботность бесследно исчезла, когда она стала такой же серьезной и сосредоточенной, как Маргус, — постоянно напряжена, постоянно в страхе, что совершит какую-то ошибку… Однажды я прямо спросил, неужели она довольна своим браком? Анни сделала удивленное лицо и ответила:

— О да, разумеется, ты разве сомневаешься в этом?

— Да, немного сомневаюсь, мне кажется, что Маргус — деспот.

Она на секунду задумалась, наверное, никогда этого не сознавала, но затем лукаво улыбнулась и сказала:

— Возможно, отчасти ты прав. Но мне это даже нравится. Такое хорошее чувство уверенности, что с тобой не может случиться ничего плохого, он просто не допустит этого.

— Он что, бог? — Я не удержался от сарказма.

— Ну, не знаю, бог ли… — засмеялась Анни, но по ее лицу было видно, что примерно такого мнения о своем муже она и придерживается.

Когда началась перестройка, Маргус помрачнел еще больше — а чего удивляться, его стремление «держать все под контролем» столкнулось с большими трудностями. Дома его в этот период почти не видели, он ездил по России в поисках сырья для своего завода. И, надо сказать, справлялся с проблемами: завод функционировал, рабочим регулярно платили зарплату, и Маргус даже выкинул финт, которого я от него не ожидал: словно чувствуя, что вот-вот начнется бешеная инфляция, он взял кредит в банке и за несколько месяцев построил для семьи дом на окраине Тарту, заплатив за это в итоге гроши.

Потом объявили — и признали — независимость, экономические отношения с Россией прервались, завод Маргуса уже никому не был нужен, его закрыли, и зять остался без работы. Я подумал: «Ну-ну, что ты теперь делать станешь?» Сам я незадолго до этого вступил в патриотическую партию и надеялся попасть на первых свободных выборах в парламент. Нельзя сказать, что я очень злорадствовал, меня все-таки тревожило, что будет с сестрой — помните, какое это было тяжелое время, — но, положив руку на сердце, признаюсь, ничего не имел против того, чтобы Маргус пришел ко мне с просьбой найти ему работу.

Но этого не случилось; к моему большому удивлению, он выбрался из трудностей собственными силами: освоил новую специальность, программирование, да так успешно, что нашел работу в самом логове капитализма — в банке. Помню, как он тогда был собой доволен — я имел счет в том же банке, и однажды, когда сидел и ждал своей очереди, Маргус спустился в зал, сел рядом со мной в кожаное кресло и долго болтал о том о сем, что было на него непохоже. Никогда я не видел его таким расслабленным. «Ну, теперь самое сложное позади», — сказал он на прощание и похлопал меня по спине, словно давая понять: знаю, ты никогда ко мне хорошо не относился, ну, да ладно, я на тебя не сержусь.

Несколько дней спустя Маргус умер. Это случилось так неожиданно, что я впервые понял смысл фразы: «Был человек, и вдруг его не стало». Он пошел в обеденный перерыв снимать деньги со счета в собственном банке, и тут ему стало плохо. Вызвали «скорую помощь», та приехала буквально через пять минут, но все равно оказалось поздно: при вскрытии обнаружилось, что сердце совсем износилось, по словам врача, уже давно у него была аритмия, он просто не жаловался. Последовавшие за его смертью дни я до сих пор вспоминаю как кошмарный сон: у Анни случился нервный срыв, она плакала беспрестанно, ни одно увещевание не помогало, я повторял и повторял ей: «Ну, подумай о детях!» — но добился лишь того, что она бросила на меня взгляд, полный ненависти, и сказала: «А что, дети, по твоему мнению, не должны знать, что такое любовь и что такое смерть?»

Но вот похороны остались в прошлом. Я боялся, что у Анни теперь возникнут материальные проблемы, но выяснилось, что Маргус обо всем позаботился: кроме сбережений, он оформил страховку на столь крупную сумму, что этого должно было хватить на долгий срок. Опасность подстерегала с другой стороны: Анни так и не смогла прийти в себя. Всякий раз, когда я ее навещал, передо мной представала одна и та же картина: она неподвижно сидит на диване и смотрит застывшим взглядом перед собой. Я говорил ей, что надо взять себя в руки; она кивала, поднималась, начинала хлопотать, но делала это как сомнамбула, столь отчужденно, что лучше бы оставалась сидеть. Я настаивал, чтобы она сходила к психиатру, но она категорически отказалась — пожалуй, это был единственный случай, когда она проявила волю.

С воспитанием детей Анни тоже не справлялась. Старшая дочь Кати училась на первом курсе университета. Раньше она ездила на лекции в автобусе, теперь машина отца оказалась свободной, и она взяла ее себе. Я иногда видел, как она мчится по городу — ей нравилась быстрая езда, нравились гулянки… Разок выбравшись из-под контроля отца, она не смогла остановиться. Через некоторое время, возвращаясь с какого-то сабантуя, она попала в аварию. Ремень безопасности, естественно, не был пристегнут… На этот раз на кладбище Анни стояла словно каменная, наверное, слезы иссякли. Не стала она проливать их и тогда, когда вторая дочь, Кристина, увлеклась наркотиками. Посадить девицу не посадили, все закончилось тем, что она поехала в США, в гости к подруге, и осталась там. Несколько лет о ней вообще ничего не было слышно, а недавно пришло письмо: она писала, что работает в супермаркете и сожительствует с каким-то пакистанцем.

То, что случилось с дочерьми, Анни восприняла если не равнодушно, то покорно. Я уж подумал, что она больше никогда не оживет, но в последний раз, на дне ее рождения, заметил некоторые сдвиги. Третий ребенок Анни и Маргуса, Иозеп, достиг подросткового возраста. До этого он был весьма замкнутым, тихим мальчиком, но теперь вдруг превратился в юношу с крутым нравом. Командовал в доме он, а Анни безоговорочно исполняла его распоряжения. И впервые за эти годы я увидел на лице сестры улыбку.

— Не правда ли, Иозеп вылитый Маргус? — спросила она меня.

Я подтвердил ее мнение: да, сходство, несомненно, присутствовало. По лицу Анни я заметил, что мои слова ее осчастливили.

Я хотел было добавить, что мальчик стал таким же деспотом, как его отец, но передумал — не только потому, что не желал испортить настроение Анни, но и потому, что стал догадываться: на плечах деспотов держится мироздание.

На третьем году нашего брака Гертруда забеременела. Я безумно обрадовался: моя моногамная натура априори ориентирована на спокойную семейную жизнь, а что может ее гарантировать лучше, чем появление детей, которых нам до этого не удавалось зачать.

В субботу после визита Гертруды к врачу мы поехали в Южную Эстонию, в гости к ее родителям, не для того, чтобы сообщить им новость — мы были суеверны и хотели поначалу держать все в тайне, — а поскольку у нас вошло в привычку проводить первый уик-энд каждого месяца в деревне: сходить в баню, подышать сосновым воздухом и набраться сил для дальнейшей работы.

Мы пустились в путь раньше, чем обычно: в Тарту я хотел зайти к моему профессору, которому недавно исполнилось семьдесят; на юбилее я присутствовать не смог, потому что находился в командировке в Финляндии. Мы оказались не единственными запоздалыми гостями — нас позвали за стол и налили рюмку, от которой Гертруда, естественно, отказалась, а я, не желая обидеть профессора, выпил.

Скоро мы извинились, встали и продолжили путь, а поскольку я боялся, что мои промилле еще не испарились, то за руль села Гертруда; эту рюмку и трусость я до сих пор себе не простил.

До хутора родителей Гертруды от Тарту около пятидесяти километров, сперва по шоссе, затем по узкой проселочной дороге. Темнело, Гертруда ехала медленно, осторожно. И тут это случилось. Вдруг нас ослепил свет фар, и из-за поворота появился мчащийся на безумной скорости грузовик. Если бы машину вел я, то, наверно, успел бы свернуть с дороги, но Гертруда так быстро среагировать не смогла. Последнее, что я помню, был сильный удар и застывший в горле крик ужаса.

В сознание я пришел в больнице. Первое, о чем я поинтересовался: «Что с Гертрудой?» Сестра позвала врача, и он сказал, что моя жена умерла. В тот момент все потеряло для меня смысл, будь под рукой флакон с ядом, я бы опустошил его. Но яда не было, и я даже не мог отправиться на его поиски, поскольку лежал неподвижно, в шинах и бинтах.

Врач не торопился уходить. Я на мгновение закрыл глаза, чтобы вспомнить нашу с Гертрудой счастливую жизнь, и, когда снова открыл, увидел, что он все еще стоит рядом с кроватью, с какой-то бумагой в руках.

— У меня просьба, — сказал он. — Вы можете совершить благое дело. У вас была крепкая, здоровая жена, ее органы в полном порядке, если вы дадите согласие, мы можем отправить их на пересадку кому-то, кто в них нуждается. Так вы спасете чью-то жизнь.

«Почему бы нет, — подумал я, — у Гертруды была щедрая натура, наверняка ей бы понравилась мысль помочь кому-то даже после смерти». И я подписал бумагу.

Поправлялся я медленно, но в конце концов выздоровел, только остался хромым. Вскоре после того, как меня выписали, состоялся суд — человек, который наехал на нашу машину, искренне раскаивался: рабочая неделя выдалась трудная, он устал и задремал за рулем. Судья спросил у меня, какое наказание для него, по моему мнению, справедливое: у меня отсутствовала точка зрения, Гертруда умерла, вернуть ее невозможно, зачем добавлять кому-то страдания? Водителя приговорили к условному сроку и обязали выплачивать небольшую пенсию родителям Гертруды; для себя я ничего не требовал, я хорошо зарабатывал и не знал, куда девать деньги.

Несколько лет я жил словно во сне, пока не встретил Гизелу. Это случилось на пароходе, во время очередной моей поездки в Хельсинки: я подошел к администратору, чтобы заказать такси в порт, и мое внимание привлекла визитка на ее груди. Имен, начинающихся на «Г», не так уж много: Гертруда, Гайда, Герда… Я посмотрел на нее и обнаружил, что она напоминает мою жену.

После бракосочетания я попросил Гизелу уйти с работы: мне не нравилось, что она изо дня в день вынуждена общаться с посторонними, невоспитанными, часто пьяненькими мужчинами. Гизела заколебалась: ее родители рано умерли, и она привыкла к самостоятельности, но в итоге выполнила мое желание. Некоторое время мы жили душа в душу, но затем все покатилось в тартарары.

Мои беды начались с неудачного движения пальцем: я отправил крупную сумму, чтобы оплатить заказ, и ошибся адресатом. Обнаружил я свой недосмотр спустя долгое время, удивившись, что товар все еще не прибыл; естественно, позвонил немедленно в банк, но мне не повезло — человек, к которому мои деньги попали, оказался подлецом, он положил всю сумму себе в карман, закрыл счет и испарился. Я обратился в полицию, но и та его найти не сумела; конечно, я не знаю, насколько рьяно они искали.

Меня уволили и взыскали с меня утраченную сумму. Она была внушительной и съела все мои сбережения. Возможно, мне тоже следовало поступить бесчестно: тянуть с оплатой, попросить отсрочить ее, торговаться, но такое поведение несвойственно мне, я по призванию ведь не бизнесмен, а ученый, рассеянный ученый, который лишь по воле обстоятельств в начале девяностых, в пору страшной бедности, поменял профессию, чтобы прокормить семью.

Найти новую работу оказалось непросто: я послал свой куррикулум на несколько конкурсов, но меня даже не вызвали на собеседование — слух о моей непростительной ошибке успел распространиться. Пришлось бы довольствоваться заметно более низким статусом, а на это уже не мог решиться я, мешала профессиональная гордость.

Гизела все это время находилась рядом, как и положено верной жене, ни разу не упрекнув меня. Материально нам тяжело приходилось, но Гизела попросила своего брата, и тот помог нам, так что мы не голодали и могли оплачивать коммунальные расходы.

Наконец я нашел работу, не совсем ту, на которую рассчитывал, но все же достаточно приличную. Место, правда, еще не освободилось, предыдущий менеджер должен был уйти через месяц, но договор со мной заключили, и я мог быть уверен в будущем. А через несколько дней после этого Гизела сообщила, что ждет ребенка. Помню, что вместо радости меня охватил страх — а вдруг опять?..

Беда действительно не прошла стороной, но ударила она по мне. Примерно за неделю до того, как я должен был приступить к работе на новом месте, я почувствовал недомогание. Мне сделали анализы, и выяснилось, что я тяжело болен и мне нужна дорогостоящая операция.

Наверно, вы уже догадались, в чем состояла проблема: вместе с предыдущей работой я потерял и страховку. Мне хватило денег на оплату визита к частному врачу и анализы, но необходимая операция была мне не по карману. Я спросил, нельзя ли потянуть время, пока я выйду на работу и будет оформлена новая страховка, но мне сказали, что это не поможет, ведь диагноз поставлен «до», и больничная касса не возместит расходы на лечение.

Я понял, что приговорен.

В этот момент меня охватило чувство обреченности, я махнул на жизнь рукой и решил, что так и должно было случиться. Я не достоин жить, так как виноват в смерти моей жены.

Но Гизела не сдалась.

— Феликс, не бойся, я найду эти деньги, — сказала она убежденно.

И действительно, в день, на который была назначена операция, необходимая сумма на моем счету появилась. Я спросил у Гизелы, кто их перевел, она не хотела говорить, но я настоял, и она призналась — брат.

Я знал, что брат Гизелы когда-то был весьма богат: в переходный период он сделал огромные деньги на металлобизнесе, но Гизела говорила, что он спустил свое состояние, сохранив только дом в Меривялья, где после смерти жены обитал вместе с овчаркой.

Наверно, материальное положение брата все же не было настолько плохим, наверно, у него оставались сбережения, подумал я, но, разумеется, был тронут — в наше время редко случается, чтобы кто-то потратил огромную сумму на почти чужого человека — чужого, поскольку мы с братом встречались только пару раз, да и то случайно. В начале нашего с Гизелой сожительства я выразил желание познакомиться с ее родственниками, но Гизела объяснила, что брат живет уединенно и не хочет, чтобы его беспокоили.

Мне сделали операцию, и я выздоровел. После моего увольнения мы были вынуждены продать нашу просторную квартиру в центре и купили небольшую двухкомнатную на Ласнамяэ; теперь, гуляя в незнакомом для меня месте, — врач велел мне почаще бывать на свежем воздухе, — я однажды увидел брата Гизелы. Несмотря на то что наше знакомство было шапочным, я его сразу узнал — это был примечательный человек, высокий, сильный, с каким-то особенным, словно окаменевшим лицом, — Гизела объясняла, что он потерял жену, которую очень любил, и до сих пор не оправился от этого удара; почти как я.

Заметив меня, брат изменил направление и обошел меня стороной. Я не стал бежать за ним, но в тот же вечер, когда Гизела вернулась со смены — в трудные дни она поступила работать в ресторан в старом городе, — я у нее спросил напрямую, что ее брат делает здесь, в Ласнамяэ?

— Наверно, ходил к кому-то в гости, — ответила она, но я сразу понял, что она лжет.

— Ты же говорила, что он избегает людей.

— Несколько друзей у него все же осталось.

— Если он общается с друзьями, почему не с нами?

Все новыми и новыми вопросами я загнал Гизелу в угол, и она призналась, что брат теперь живет здесь, так как купил квартиру в Ласнамяэ.

— Почему ему в своем доме разонравилось?

Еще несколько вопросов, и я услышал то, о чем уже догадался, — что брат продал дом.

— Чтобы оплатить мою операцию?

— Да, — призналась Гизела, опустив глаза. Наверняка вы заметили, что я — человек наивный; но все же не настолько, чтобы поверить этой сказке. Покажите мне человека, который в наше время готов отказаться от своего последнего достояния, чтобы спасти практически незнакомого человека, которого он встречал дважды в жизни на две минуты — на пляже в Пирита, как встречались мы.

— Он не твой брат, — сказал я уверенно.

— А кто же?

— Старый любовник.

Только очень большая любовь могла объяснить подобный жест.

Но Гизела отрицала это, отрицала гневно, категорично.

— Я не верю тебе. Иначе почему он ради моей операции остался без крова.

— Он такой.

— Не верю.

— У него нет никого, кроме меня.

— Почему он в таком случае избегает нас?

Наконец Гизела не выдержала:

— Я расскажу тебе, но поклянись, что никто об этом не узнает.

Любопытство взяло верх, и я поклялся.

— Мой брат — убийца! — выпалила Гизела.

Сперва я поразился, но потом подумал — почему бы и нет, ведь в металлобизнесе была кровавая конкуренция, я даже знал человека, которому в Москве средь бела дня в большой гостинице воткнули нож в грудь.

— То есть убил не он сам, — продолжила Гизела быстро, не желая, чтобы у меня создалось ошибочное мнение, — но он заказал убийство.

И вот какую историю она мне поведала:

— Я говорила тебе, что брат очень любил свою жену. Это была безумная любовь, я никогда не видела ничего подобного. Он боготворил ее, был ради нее готов на все. Зарабатывая миллионы, он все эти деньги тратил на жену, делал ей баснословно дорогие подарки, исполнял любой ее каприз… Затем Эльза заболела. Она раньше работала манекенщицей и несколько раз играла в кино; однажды, в ходе съемок, ей пришлось окунуться в ледяную воду, она простудилась и с тех пор часто болела. Точный диагноз брат от меня скрыл, я лишь знаю, что единственной возможностью ее спасти была пересадка.

— Пересадка?

— Да, некоего органа. Я знаю, потому что брат консультировался со мной. Его интересовало, как устанавливают соответствие с донором. Я когда-то два года училась медицине, но бросила — не переносила вида крови и трупов. Я сказала, что есть разные возможности, например, генетический анализ. Он спросил, что для этого нужно иметь. Я объяснила, что достаточно, например, ногтя. Он поблагодарил и ушел, но у меня от этого разговора остался неприятный осадок. Зачем он хотел это выяснить, он ведь сам не мог найти донора? Затем брат исчез. Меня охватило дурное предчувствие, и я начала изучать уголовную хронику в газетах, чем раньше никогда не интересовалась. И однажды я наткнулась на настораживающую заметку. В Южной Эстонии грузовик столкнулся с легковой машиной, водителя которой, молодую женщину, не удалось спасти. Только по этому происшествию я бы не сумела свести воедино все факты, но в статье была приведена фамилия водителя грузовика, и она была мне знакома — это был один из шоферов брата со времен металлобизнеса, который задолжал ему крупную сумму. Мне все стало ясно: брат нашел каким-то образом человека, который годился в доноры, и устроил аварию… Но где-то он совершил ошибку: пересадка не удалась, орган не прижился, и моя невестка умерла. С той поры брату все стало безразлично. А когда я пошла к нему просить денег, он ни минуты не колебался… Теперь ты веришь мне?

Было кое-что, чего Гизела не знала, так как я никогда не говорил ей об аварии, не вникал в подробности, сказал лишь, что моя жена умерла. Подходящим донором, конечно, был я. Я сразу вспомнил, как удивился, когда моя парикмахерша после очередной стрижки вдруг сообщила, что у меня отросли ногти и она в качестве бонуса сделает мне маникюр. Меня это тогда позабавило. «Новые времена, все пытаются угодить клиенту», — подумал я.

Еще мне стало ясно, почему убийца наехал прямо на водителя — за рулем должен был сидеть я, и только рюмка, выпитая на дне рождения профессора, вынудила нас поменяться местами. Почему не удалась пересадка, наверно, объяснять не надо — странно, что ее вообще осуществили — наверно, брат Гизелы, в отчаянии, настоял на этом. И, разумеется, в тот раз, когда мы случайно встретились, на пляже, в Пирита, он сразу меня узнал и поэтому избегал нас. О причине он сестре говорить не стал, а когда та пришла просить денег на мою операцию, не колеблясь, дал, ибо его мучила совесть — настолько, насколько она может мучить убийцу.

А что было делать мне с моей совестью? Моя жизнь была спасена — но какой ценой?

Когда я закончил свой первый роман и три издательства его отвергли, я задумался — что же дальше? Я вложил в это повествование все, что меня мучило, потратил на его создание немало бессонных ночей, долго и прилежно отшлифовывал стиль — почему же его не захотели напечатать? Стоит ли вообще продолжать, может, у меня нет таланта?

Показать еще кому-нибудь? Но в редакции газеты, где я работал, не было человека, вкусу которого я доверял.

Я решил посоветоваться с кем-нибудь из опытных писателей. На неделе должна была состояться презентация нового романа, автором которого был известный прозаик, я отправился по соответствующему адресу и, когда речи были произнесены и автографы поставлены, подошел к нему и поделился своей проблемой. Он удивленно посмотрел на меня, взял рукопись, которую я ему протянул, сказал лаконично: «Да, конечно, прочту», — дал свой телефон и попросил позвонить через неделю.

Я позвонил, и он пригласил меня в гости.

Жил писатель в одном из тех безрадостных районов, которые окружают наш старый город. До шумной магистрали пятнадцать минут пешком, но ощущение такое, словно ты попал в позапрошлый век. Низкие деревянные халупы, место которым давно уже в костре Иванова дня, гниют под дождем и на ветру, столь частых в нашем климате. По скрипящей лестнице можно подняться в темный коридор, где стоящие близко друг к другу двери свидетельствуют о куцести находящихся за ними квартир — словно это и не дом, а общежитие. Кто эти люди, которые по воле судьбы проводят свою единственную жизнь в таких условиях? В конце девятнадцатого века здесь снимали комнаты батраки, переселившиеся из села в город; вскоре они плавно превратились в пролетариат, отвоевали себе звание гегемона, а сейчас снова впали в нищенское состояние. На этих улицах не встретишь банкиров или политиков, промышленников или медиамагнатов, кинозвезд или куртизанок высшего разряда; в крайнем случае только дешевых шлюх. Здесь едят скверную еду, пьют скверную водку, ходят в куртках, купленных в секонд-хенде, и, когда деньги кончаются, берут по эсэмэске кредит, который потом, матерясь, возвращают в двух— или трехкратном размере. Объединяет жителей этого района со всеми остальными таллинцами лишь то, что все они копаются в интернете и сами стирают свое белье. Правда, тут тихо. По этим улицам не ездят самосвалы и фургоны, не рычат мотоциклы и не скрипят трамваи, и лишь изредка сюда забредает такси. Тут нет заводов и фабрик, гостиниц и ресторанов, разве только прачечная, подвальный магазинчик и больница для безработных, но все эти заведения почти такие же безмолвные, как солнце, луна и звезды. Ну и естественно, не обойтись без кладбища. Всего лишь несколько модных новостроек, по какой-то непонятной причине, наверно, по прихоти бизнесмена по недвижимости, в состоянии похмелья принявшего неверное решение, оказались на этой глухой «окраине», в нескольких сотнях метров от которой рев моторов двадцать первого века терзает население.

В одном из таких домов и жил писатель.

Его гостиная, как я скоро смог убедиться — в другие комнаты меня не пригласили, — напоминала барахолку, украшенную несколькими посредственными, наверно, подаренными картинами. Неполированный, словно из хутора приволоченный обеденный стол окружали разномастные стулья, в одном углу стоял некогда цвета слоновой кости, потускневший диван из искусственной кожи, покрытый всклокоченными овечьими шкурами, а из другого на меня глядел настоящий монстр — огромный древний телевизор с кинескопом. Ковер тоже потерял первоначальный цвет, только, заглянув при помощи воображения под его верхний, так сказать, археологический слой, можно было угадать, что когда-то в расцветке, скорее всего, преобладали бежевые и голубые тона. На всю эту эклектику молча взирали теснившиеся на старых советских полках из светлого ламината, книги, среди которых сразу бросались в глаза произведения самого писателя, расположенные обложкой к комнате. Кое-где перед книгами — но не его книгами — нашли себе приют сувениры: мое внимание привлек Минотавр из розового туфа.

Единственным импозантным предметом, торчащим среди всего этого старья, был огромный буфет, тоже не новый, эпохи первой республики, за стеклянными дверцами которого сверкали многочисленные бокалы и рюмки. В углу буфета, на открытой поверхности, стояло несколько бутылок, одну из которых писатель вытащил после того, как я по его указанию опустился на овечью шкуру.

— Рюмку кальвадоса? Литературный напиток.

— А какой напиток не литературный? — спросил я в ответ.

— Тоже верно, — улыбнулся он.

Он наполнил рюмки, сел напротив меня на светлый стул, который, словно искусственный зуб советской эпохи, выделялся среди прочих, темных, и, после того как мы выпили за знакомство, начал болтать о том о сем, явно оттягивая момент, когда будет вынужден мне сказать, что я — бездарь. За короткое время он поведал мне чуть ли не всю свою биографию: как он родился в этом же районе, только в деревяшке, учился в Тартуском университете, дважды женился и дважды разводился, в какой-то момент остался без крыши над головой, вернулся жить к матери как раз перед ее уходом в мир иной, а когда умер и отец, после развода обитавший отдельно, продал обе квартиры и купил эту, потому что дошел до возраста, когда, с одной стороны, человеку нужны удобства, а с другой — он не хочет удаляться из района, где прошло его детство.

Я слушал его вежливо, выжидая, когда он закончит ломать комедию; наверно, и писатель понял, что меня мало волнуют обмены его жилплощади, потому что встал, сходил в другую комнату — надо полагать, в кабинет — и вернулся с моей рукописью.

— Да, этот ваш роман… Сколько вам, собственно, лет?

Я ответил.

— Прекрасный возраст.

Он задал еще несколько вопросов, поинтересовался, кто мои родители, где я учился, а затем спросил:

— А почему вы вообще начали писать?

Я смутился; я никогда об этом не думал, меня просто подтолкнул инстинкт.

Так я и сказал.

— Инстинкт… — повторил писатель и глубокомысленно замолчал.

Я видел его на презентации, где на нем были костюм, сорочка и бабочка, сейчас он был одет проще, но тоже с изяществом, а-ля Саркози — синяя рубашка явно итальянского производства и такого же цвета джинсы, на которые он перед моим приходом наверняка поменял старые грязные спортивные брюки и не менее грязную майку.

— Вы думаете, что я слишком молод для писательства? Что мне надо еще пожить, так сказать, набраться опыта?

— Ну что вы! Наоборот, лучший возраст, чтобы начать. Из вас может выйти толк, вне всякого сомнения. Только скажите, пожалуйста, Ханнес, а почему вы обратились ко мне?

— Как — почему? Чтобы получить совет.

— Совет, — повторил он, словно в замешательстве. — Совет… Какой совет могу я вам дать? Вам нужен не совет, а связи, знакомства. И в этом я вам помочь не смогу, так как мое поколение, так сказать, исчезло с арены. Точнее, нас выпихнули. И правильно сделали. Мы были слишком глупы, мы ссорились между собой, вместо того чтобы держаться заодно и отбивать атаки поколения следующего. Теперь это поколение захватило все ключевые позиции и сохраняет нас лишь, так сказать, для проформы, как реликты в темном углу литературной комнаты. Вам надо общаться с ними, а не со мной.

— Как? Я никого из них не знаю.

— Надо познакомиться, сделать себя полезным. Говорите, вы работаете в редакции газеты? В таком случае у вас должна быть возможность публиковать в ней рецензии. Выберите какую-нибудь книгу средней бездарности, не чересчур безграмотную, но и не аккуратно отлакированную, и напишите о ней.

— А почему не выбрать книгу талантливую?

Он засмеялся:

— Потому что такой вы не найдете. Поколение, которое сосредотачивается на том, чтобы убрать с дороги предыдущее, расходует на это энергию, необходимую для творчества. Но это между нами, в рецензии лучше вообще не давать оценок, достаточно констатировать, что есть в нашей литературе новое сочинение, и оно наверняка найдет своего читателя. Такой рецензией вы сразу завоюете несколько сторонников, не только автора, но и других писателей, которые понадеются, что вы и о них однажды напишете. И конечно же, на вас обратят внимание издательства, для которых рецензия важнее, собственно, произведения, потому что книги покупают на основе рецензий. Читатели внушаемы, людей, которые думают своей головой, очень мало, и не они задают тон. Книга может быть весьма посредственной, но, если о ней напишут три-четыре хвалебные рецензии, успех гарантирован. И после того как вы покажете себя достойным рецензентом, можете пойти со своей рукописью в любое издательство, и есть неплохой шанс, что ее опубликуют. Вы ведь стали нужным человеком, и лучше с вами сохранять хорошие отношения, а то еще напишете следующую рецензию в отрицательном ключе. В конце концов, чем рискует издательство? Ничем. Вы же знаете, все книги у нас издаются при помощи грантов, они — главное, а на дебютные романы гранты выдаются охотно, молодежь у нас в цене. Когда же ваш роман будет издан, начнете искать рецензента, что не должно составить труда, учитывая, что вы о других писали, — теперь пусть они напишут о вас. А если будут рецензии, значит, фонд и в следующий раз выдаст вам грант. Вот такой замкнутый цикл, примерно как круговорот воды в природе.

Потрясенный, я молчал.

— Но это, разумеется, только начало, — продолжил писатель. — После того как вы издадите две-три книги, надо подать заявление на вступление в творческий союз. Вас примут, и вы начнете посещать разные мероприятия. Там вы познакомитесь со всеми коллегами, обзаведетесь связями. В какой-то момент не останется больше ни одного человека, который осмелился бы вам отказать, когда вы пришлете в издательство или редакцию журнала свой новый опус. С работы вы можете уйти, потому что о вашем благосостоянии тоже будет заботиться фонд. Вы будете из года в год получать стипендию, ни за что, просто за то, что существуете. Напишете благодаря стипендии что-то новое — прекрасно, не напишете — тоже ничего страшного. Все ценят вашу преданность литературе. Нет вдохновения, можете организовывать литературные мероприятия — это верная гарантия, что вас и в следующий раз не оставят без стипендии. Твердо запомните — мероприятия важнее книг. Несколько творческих встреч, еще лучше, участие в организации фестивалей, и дело в шляпе — вы вошли в номенклатуру, если знаете, что этот полузабытый термин означает.

Я все еще не мог выговорить ни слова.

— Но и это не все, — продолжил писатель. — Ваше материальное положение таким образом упрочится, но транжирить вы еще не сможете, для этого нужно, чтобы ваши книги получали премии, чтобы вас приглашали на литературные фестивали, переводили на другие языки. Сейчас все привилегии в руках поколения, которое младше меня и старше вас. Они умнее нас, они поддерживают друг друга, их единодушию могли бы позавидовать авторы из всех стран мира. Вы видели, как они обнимаются, когда кто-то из них вручает другому премию? Конечно, вы не видели, вы еще не ходили на такие сборища, они закрытые, проходят в ресторанах, для своей публики. Но это именно так. И тот, который премию вручает, может быть уверен, что в следующий раз премию вручат уже ему. Круговая порука. Возможно, и среди этого поколения существуют противоречия, конфликты, даже наверняка существуют, но оно объединяется всегда, когда появляется опасность, что кто-то может подорвать их власть. И именно это должно быть вашей целью — вашей и всего вашего поколения. Жизнь — это борьба, и так же, как предыдущее поколение убрало с пути нас, вы обязаны оттолкнуть в сторону их, иначе останетесь между жерновами — ведь за вами идут новые — молодые и голодные. Успех в литературе достигается не произведениями, а интригами. Как у каждой страны есть президент, премьер, у иных и политбюро, так и у страны Литературы. Если вам удастся достичь положения, при котором политбюро в подавляющем большинстве состоит из ваших друзей, приятелей и знакомых, можете считать, что слава у вас в кармане — премии получаете вы, на фестивали едете вы, переводят вас. Далее вы уже сами станете членом этого бюро и будете решать, кто поедет на ярмарку во Франкфурт, кому дать стипендию, позволяющую бездельничать, и чью графоманию рекомендовать для перевода на венгерский или словацкий языки. Это — ваш звездный час.

Он немного помолчал и затем закончил устало:

— Конечно, к тому моменту вы будете настолько истощены от борьбы за место под литературным солнцем, что писать особенно не получится. Вы начнете роман, а закончить уже будете не в силах. Не будет идей, не будет вдохновения. Вы сможете только с завистью смотреть, как другие еще что-то черкают. И сможете вставлять им палки в колеса. Сможете распускать слухи, что Икс — всего лишь амбициозный бездарь, а Игрек недостаточно патриотичен. Вы — авторитет, к вашим словам прислушаются. Ведь так приятно смотреть, как кто-то, как вы сейчас, никак не может опубликовать свой роман. Вы получите от этого зрелища удовлетворение, компенсирующее вашу творческую импотенцию. Конечно, зависть будет руинировать ваш организм, и, вероятно, вы умрете от какой-то противной болезни, но тут уже ничего не поделаешь, такова судьба всех, кто вступает на колючую дорогу литературы…

— И что, другой дороги нет? — спросил я с гневом и злостью, не в силах поверить, что все именно так, как он говорит.

— Другой дороги? Ну почему же, есть, конечно, — ответил он спокойно. — Идите домой и уничтожьте рукопись.

Так я и поступил.

Мы с Юлиусом учились на одном курсе, жили в одной комнате общежития и приударяли за двумя сестрами-близняшками с факультета журналистики. Трений по этому поводу между нами не возникало, я предпочитал Эпп, поскольку Кая казалась мне несколько примитивной, а Юлиус уверял, что Кая — классная девчонка, зато Эпп он считал заносчивой.

После окончания университета мы с Эпп поженились, а Юлиус угодил на военную службу, и его свадьба с Каей отодвинулась в далекое будущее. Служить он попал на Северный Кавказ, откуда отправлял длинные письма, которые Кая нам зачитывала, кое-какие отрывки пропуская. Бытовые условия в армии были кошмарные, но Юлиус старался быть выше этого, описывая все в юмористическом ключе, в духе бравого солдата Швейка. Кая отвечала на каждое письмо, а иногда и я брался за ручку, чтобы подбодрить друга, но у меня не очень получалось, так как составлять красивые предложения я не мастер, за сочинение мне в школе обычно ставили «тройку». То ли подействовало расстояние, то ли служба вконец утомила Юлиуса, но со временем письма стали приходить все реже и становились все более краткими. В последний месяц перед демобилизацией от него не поступило ни одного послания, и Кая жутко нервничала — она боялась, что что-то произошло; но тут пришло письмо на мой адрес. Юлиус сообщал, что задержится после окончания службы еще недели на две в ауле, в котором находится его воинская часть, и вернется не один, и поэтому попросил меня, чтобы я «подготовил» Каю. Так я и поступил; Кая приняла новость мужественно, сказала только, что уже «догадывалась».

Примерно через месяц зазвонил мой рабочий телефон — Юлиус пригласил меня в гости, он, дескать, хочет показать мне свою жену.

— Решай сам. Как тебе лучше прийти, вместе с Эпп или одному.

Я пошел один и, признаться, был ошеломлен: Юлиус женился на черкесской красавице — высокого роста, стройной, с черными до пояса волосами и очевидным чувством собственного достоинства. За весь ужин она промолвила лишь несколько слов, зато бегала туда и обратно в кухню, старательно нас обслуживая, — однако впечатление создавалось такое, будто она делает нам одолжение.

— Теперь ты понимаешь? — спросил Юлиус, выходя в подъезд проводить меня.

Я кивнул и похлопал его по плечу.

Мы с Эпп как раз получили квартиру и, поскольку Кае негде было жить, то взяли ее временно под свою крышу. Эпп делала быструю карьеру на радио, а я прозябал в сберкассе. Кая получила направление на телевидение, но она скоро уволилась, сказав, что там «слишком много интриг», и устроилась на тихое местечко в издательстве. Эпп часто ездила в командировки, сперва по Эстонии, потом по всему Советскому Союзу, интервьюируя известных личностей, так что хозяйство легло на плечи Каи. Про вечерам мы с ней часами сидели на кухне и болтали о том о сем, не могу сказать, чтобы между нами возникло чувство — скорее, нас сблизила привычка, и, когда Эпп однажды отправилась на целую неделю в Ереван, я остался ночевать в спальне Каи. Конечно, это была ошибка, трагическая ошибка, потому что за первой ночью последовала вторая, третья, а поскольку Эпп ничего не замечала, то мы постепенно утратили осторожность, и однажды, вернувшись раньше времени, она нас застукала. Что было после этого, я по сей день вспоминаю с ужасом — такой истерики я ни раньше, ни позже не видел, Эпп плакала целые сутки, а затем взяла свои вещи и ушла — как мы потом узнали, нашла временное пристанище у коллеги.

Кая осталась в нашей квартире, скандал будто сблизил нас, к тому же ей некуда было идти, родители, узнав о случившемся, порвали с ней отношения. Все же я не думаю, чтобы мы окончательно связали свои судьбы: Кая, как личность, заметно бледнее сестры, была не в моем вкусе и наверняка скоро мне надоела бы — мне на каждом углу мерещилась Эпп; но тут начались исторические события, и личная жизнь отступила на задний план. Я получил работу в частном банке, который, правда, быстро разорился, но я успел заиметь и опыт, и связи и без труда нашел другую должность, даже более выгодную. Работать приходилось до потери сознания, наши познания о финансах при капитализме были ведь чисто теоретические, как эта система действует реально, никто не знал — если сейчас дети вырастают среди акций и биржевых индексов, то для нас, воспитанников социализма, это был неведомый мир. Поскольку я уходил рано утром и возвращался ближе к ночи, то меня даже устраивало, что дома есть кто-то, кто заботится о хозяйстве, и мне не приходится бегать через день в прачечную, поскольку на нашу работу требовалось являться каждое утро в свежей сорочке.

Так продолжалось несколько лет, в течение которых империя успела развалиться, а республика встать на ноги, пока однажды, входя в понедельник утром в помещение, где устраивались еженедельные собрания, я увидел Эпп. Наш разделяло лишь несколько шагов, и я сразу почувствовал, как между нами проскочила искра. Мне пришлось напрячься, чтобы коллеги не поняли, насколько встреча с новым пресс-секретарем банка, а именно в этом качестве нам представили Эпп, меня потрясла — на работе никто не знал о том, что мы были женаты, после развода она вернула девичью фамилию.

Все собрание я сидел как на углях, не в силах оторвать взгляд от Эпп. Она мало изменилась, глаза ее по-прежнему сверкали, и смех был таким же звучным, как раньше. К моему удивлению, она тоже несколько раз посмотрела в мою сторону. Это придало мне смелости, и, когда все стали расходиться, я поймал ее в коридоре.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо.

— Ты снова вышла замуж?

— Нет.

Поколебавшись, я все же задал вопрос:

— А ты знала, что я здесь работаю?

Она засмеялась:

— Нет, естественно! — И усмехнулась. — Как поживает моя сестричка? Все еще подает картошку в мундире?

Кажется, я даже покраснел — по сравнению с Эпп, Кая была плохим поваром — она вообще во всем уступала сестре.

— Увы, — признался я, — и, честно говоря, мне это изрядно надоело.

Эпп посерьезнела:

— Это был твой выбор.

Я начал объяснять, извиняться, жаловаться, как глупо все получилось, и, наконец, сказал напрямик:

— На самом деле, я всегда любил тебя.

Лицо Эпп окаменело.

— Да, но ты сожительствуешь с ней, и, в отличие от нее, я в ничью семейную жизнь вторгаться не собираюсь.

— А если бы я был свободным?

— Этого я тебе сказать не могу.

Она повернулась и ушла быстрым шагом.

Эта короткая беседа подействовала на меня так сильно, что я еще несколько недель ходил, как в тумане — значит, Эпп не забыла меня, значит, между нами еще все возможно! Но для начала следовало избавиться от Каи, Эпп ведь ставила это условие. Я начал вынашивать самые безумные планы вплоть до того, что поеду с ней куда-то на край света, в Индию или на Мальдивы, и брошу ее там — но я знал, что она вернулась бы, как возвращаются собаки, от которых хозяин хочет избавиться. Однажды, когда Кая на балконе вывешивала выстиранное белье, я был недалек от мысли оторвать ее ноги от пола, чтобы она вывалилась наружу. Спрашиваете, почему я не мог просто сказать ей: «Уйди!» Представьте себе, совесть не позволяла — мне казалось, что это хуже убийства. Со временем я пришел к выводу, что единственный шанс — уйти самому, оставив квартиру Кае. Конечно, было нелегко начать все с начала, но что делать, раз я чувствовал, что не могу жить без Эпп? Я видел ее теперь каждый день, кроме субботы и воскресенья, но и тогда ее светлые власы и зоркий взгляд из-за сильных очков стояли у меня пред глазами.

Но прежде, чем я дошел до окончательного решения, мне на выручку пришел случай. Однажды мне позвонили с вахты и сказали, что со мной хочет поговорить некий старый приятель. Я поехал на лифте вниз — и увидел Юлиуса. После знакомства с его женой мы больше не встречались, я вообще не знал, чем он занимается. Он постарел, жизнь, как мне показалось, его изрядно потрепала, но разве со мной дело обстояло иначе?

— Где ты был все эти годы?

Он печально улыбнулся:

— Это длинная история.

Я посмотрел на часы — до обеденного перерыва оставался час, но при моей должности я мог позволить себе уйти пораньше. Попросив Юлиуса подождать, я поехал наверх, взял пальто и ключи от машины и помчался обратно — я еще не знал, чем закончится наша беседа, но почему-то мне казалось, что после нее жизнь моя может сделать крутой вираж.

За обедом Юлиус рассказал, что с ним случилось. Счастливая жизнь с черкешенкой продолжалась до тех пор, пока не начались те самые исторические события, о которых я упоминал. То, что стало происходить в Эстонии, черкешенке не понравилось — она была гордая, и ее бесило, что ее называют «мигрантом».

— Мы с тобой что, не оба граждане Советского Союза? У всех тут разве не красный паспорт, как и у меня? Почему они тогда считают меня вторым сортом?

После объявления независимости ситуация стала невыносимой, и Юлиусу ничего не оставалось, как собрать вещи и отправиться вместе с женой на ее родину — без нее он жить не мог. Но там, в горах, чужим был уже он! Он продержался довольно долго, но, наконец, решил все же вернуться в Эстонию, разумеется, один.

— Можешь мне немного помочь? — спросил он.

— Чем? Деньгами?

— Деньги у меня есть, несколько месяцев продержусь. Работу бы найти.

— А чем ты там занимался?

— Основал банк.

— Ну и как?

— Трижды отвезли в лес и приставили ко лбу дуло пистолета.

Я подумал — в промежутке выросло поколение, свободно изъясняющееся по-английски, но в русском — ни бум-бум, а к нам начали приходить клиенты из России, обеспокоенные примерно тем же, что пришлось пережить Юлиусу — как бы их не отвезли в лес.

— Попробую поговорить с боссом. А где ты остановился?

Юлиус замешкался.

— По правде говоря, нигде. Квартиру я перед отъездом продал, а дом родители оставили брату.

И тут словно молния поразила меня — все сходится! Юлиус один, наверняка он жалеет, что когда-то бросил Каю, стоит им сейчас встретиться, как старая любовь снова вспыхнет, и тогда я буду свободен и могу сказать Эпп — давай воссоединимся и мы!

Я все же сделал вид, словно колеблюсь, перед тем как предложить:

— Можешь пока ночевать у меня.

— А что Эпп на это скажет?

— Мы развелись. Я сейчас живу с Каей.

— С Каей?

— Да, так получилось. Но ты не беспокойся, она не будет возражать. В конце концов, что было, то было. Мы все люди взрослые, должны принимать жизнь спокойно, трезво.

На самом деле, Кая сперва запротестовала, но как только я сказал ей пару резких слов, заткнулась, из чего я сделал вывод, что в душе она ничего против такого поворота событий не имеет.

Боссу Юлиус понравился, его взяли на работу. Некоторое время мы жили странной жизнью: завтракали втроем, затем отправлялись на моей машине на работу, вечером так же возвращались и заканчивали день совместной дружеской трапезой, в конце которой я обычно жаловался, что должен еще немного поработать, и оставлял их вдвоем. Все же я уверен, что в течение первого месяца между ними ничего не произошло, Кая, наверно, боялась меня, а Юлиус не хотел проявлять неблагодарность. Первый сигнал, что что-то затевается, прозвучал для меня, когда Юлиус сообщил, что он собрал кое-какую сумму, и если я вдобавок немного ему одолжу, то он купит машину.

— Не можешь же ты до бесконечности меня подвозить, — объяснил он.

Через некоторое время я полетел в командировку в Париж, а вернувшись, заметил, что Кая как-то непривычно хорошо выглядит; ну, подумал я, все движется в желательном для меня направлении.

Но затем началось непредвиденное.

Через два месяца Юлиус снял квартиру и переехал. Я подумал, что это первый шаг к тому, что скоро и Кая покинет меня, но вечером я заметил, что она плакала, и в мою душу прокралась тревога.

Скоро моего прямого шефа приняли на работу во Всемирный банк, я был убежден, что получу его должность, но меня ожидал неприятный сюрприз — на повышение вместо меня пошел Юлиус.

— Как это тебе удалось? — спросил я, подавляя зависть.

— Ну, по сравнению с Кавказом здешнее банковское дело — детская забава, — ответил он скромно.

Еще через две недели я получил свадебное приглашение, в котором стояли имена Юлиуса и Эпп.

— Это случилось совершенно неожиданно, — признался мне Юлиус, когда мы очутились вдвоем в лифте. — Раньше мне Эпп совсем не нравилась, казалась высокомерной, а когда я встретил ее здесь, то присмотрелся — какая интересная молодая женщина! Ты на меня не сердишься? Ваша история, насколько я понимаю, в далеком прошлом. Эпп рассказала мне, как получилось, что вы с Каей соединились. Она давно все забыла, так что можем снова встречаться вчетвером.

Я поздравил его — настолько искренне, насколько это было в моих силах, но на свадьбу не пошел.

Мы с Тийной поженились в самую красивую пору, в Иванов день. Сирень цвела, ночи были белые и теплые, и я по сей день помню ее обнаженное тело в падающем из окна, свойственном этому времени бледном свете.

Сразу после бракосочетания мы полетели в Киев: мой украинский коллега забронировал нам гостиницу на Крещатике. Бродили по городу, отыскали дом Булгакова, восторгались видом на Днепр и под саксофонную музыку и завистливые взгляды других посетителей станцевали в ресторане все бальные танцы от вальса до квикстепа.

По возвращении нас ожидало еще одно радостное событие: нам выдали ключи от кооперативной квартиры, которую нам подарили наши родители. Взволнованно ходили мы по пустым комнатам, скудной меблировкой которых были волосяной матрас, две табуретки и кухонный стол, на котором мы еще долгое время не только ели и работали, но и занимались любовью.

— Надо нам обставить квартиру, — начала Тийна фантазировать. — В гостиную поставим гарнитур из темного дерева, и раздвижной диван, для гостей. А в спальню — настоящую кровать, с высоким изголовьем. У моих дедушки и бабушки была такая.

— Это все требует денег, — пытался я ее отрезвить.

— Необязательно сразу.

Она задумалась.

— Еще нам нужны стиральная машина, холодильник и телевизор.

Я вздохнул и подумал, что гости, приглашенные на свадьбу, могли бы скоординировать подарки: мы получили целых пять самых разных кофейных сервизов, но ни одного из перечисленных Тийной агрегатов.

Собрав некоторую сумму, мы отправились покупать кровать. Мы обошли все мебельные магазины (Дома мебели в то время еще не существовало), но не нашли ничего такого, что могло бы Тийне понравиться.

— Советская мебель никуда не годится, нужно что-то иностранное, если не финское, то хотя бы югославское или румынское.

— Дефицит, — развел я руками.

— Марек, какой ты беспомощный! — упрекнула она меня. — На складе у них все есть.

— Кто меня туда пустит? У меня нет знакомых в этой сфере.

Она посмотрела на меня лукаво:

— Смотри, сколько женщин работает в этих магазинах, поговори с кем-нибудь, подари букет цветов, коробку конфет, ты же красивый мужчина, кто тебе откажет!

Помню хорошо, что меня в тот момент как будто хлыстом ударили: я живо представил, как буду заискивать перед продавщицами, говорить комплименты, улыбаться, таскать подарки… И во имя чего? Во имя того, чтобы моя жена могла похвастаться перед родственниками и подругами шикарной обстановкой нашей квартиры…

И я принял решение.

— Хорошо, я попробую, — обещал я.

Как скоро выяснилось, завести отношения, действительно, было несложно. Продавщицами преимущественно работали уже слегка поблекшие женщины, уставшие от общественного транспорта и очередей и обиженные на мужей, которые любят выпивать с друзьями и не приносят зарплату домой. Понравиться им труда не составляло, и отнюдь не по той причине, на которую указала Тийна, — что я, дескать, «красивый мужчина» — значительно больше, чем внешность, женщины ценят манеры, а я получил хорошее воспитание. Улыбка, пара удачных комплиментов — и связь налаживалась. Да и дальше все шло как по маслу: при случае, я умел поцеловать даме руку, посмотреть ей с чувством в глаза и — хотите — верьте, хотите — нет — даже продекламировать наизусть любовное стихотворение.

Зачем это, спрашиваете?

А затем, что я решил за каждое моральное усилие, которого от меня требовал идиотский флирт с продавщицами, заиметь небольшой, как сейчас принято говорить, бонус. Тийна пусть получит свой гарнитур и стиральную машину, а я… Я тоже в проигрыше не останусь.

Мой брат-холостяк работал штурманом на большом рыболовецком судне и плавал, иногда месяцами, в африканских водах, а его квартира в доме работников флота, ключи от которой он перед каждым отплытием давал мне на хранение, пустовала и прекрасно подходила для романтического вечера при свете свечей. Всего каких-то два часа — но какое облегчение для обоих: продавщице удалось еще раз в жизни почувствовать себя вожделенной, а я, как некий герой Мопассана, вытащил из души шип, воткнутый капризами Тийны. Кстати, такие свидания никогда не повторялись, ни та, ни другая сторона не желала продолжения отношений, в продавщицах уже к моменту прощания пробуждались угрызения совести, а я не чувствовал никакой потребности в постоянной любовнице.

Так наше супружество продолжалось в полном единодушии довольно долго, пока однажды Тийну не посетила идея, что без цветного телевизора ее существование теряет смысл: до этого мы смотрели передачи КВН и викторины по черно-белому аппарату, который нам по поводу женитьбы, с большим опозданием, подарил мой вернувшийся из плавания брат.

Ладно, цветной телевизор, так цветной телевизор, подумал я стоически — у меня как раз давно не было «новых приключений». И так оно и осталось, потому что — представьте себе — в какой бы магазин я не входил, везде, в отделах, где продавались телевизоры, работали мужчины или женщины среднего возраста из тех, кто уже ненавидят весь мир и особенно донжуанов.

Время шло, Тийна становилась все нетерпеливее, а мне никак не удавалось завести нужное знакомство. Вынужден признать, что с мужчинами, в отличие от женщин, мне было сложно, почти невозможно наладить контакт; наверно, они подсознательно чувствовали во мне врага, конкурента, который без особого труда может соблазнить их жену; а поскольку я ощущал их нерасположение, то становился нерасторопным и не умел достаточно естественно предложить взятку, от которой они, на самом деле, вряд ли могли отказаться.

Мне предстояла командировка в Ригу, на которую я возлагал все свои надежды: чужой город, чужие люди, если и не встречу милую девушку-продавщицу, то поговорю с кем-нибудь из мужиков, предложу хорошую сумму, далеко от дома взятку давать проще. Но надо мной словно висело проклятие, мне пришлось отправиться в обратный путь с пустыми руками, если не считать флакон «Быть может». Я даже установил контакт с несколькими продавщицами, но все они говорили одно и то же: партия только что закончилась и новая прибудет не раньше, чем через две недели.

Тийна встретила меня в прекрасном настроении.

— Иди, посмотри, что у нас теперь есть! — сказала она, отступив от порога гостиной, где она стояла, пока я снимал сапоги.

Вслед за ней я вошел в комнату и увидел там огромный телевизор, если правильно помню, «Рубин» — тогда говорили, что это лучшая марка.

— Откуда ты достала?

— Представь себе, зашла случайно в магазин и увидела. Как раз привезли товар.

Я пристально посмотрел на нее — она не отвела взгляда, и ее голубые глаза были такие же невинные, как всегда.

— И он стоял прямо на прилавке?

Она весело засмеялась:

— А где же еще?

Я уставился на экран, но что там показывали, сказать не могу, потому что перед глазами развертывалась совсем другая картина: я ясно видел Тийну, обнаженную, как тогда, в Иванову ночь, но не в моих объятиях, а другого. Конечно, я не настолько глуп, чтобы представить ее, отдающуюся продавцу магазина бытовых приборов, но все могло случиться иначе: она рассказала о своей проблеме кому-то из коллег, тот приложил усилия, достал телевизор, а потом сказал: «А не поехать ли нам ко мне на дачу, сейчас прекрасная пора, сирень цветет…»

Что я должен был предпринять? Устроить допрос с пристрастием?

Бессмысленно. Женщины лгут намного умелее мужчин и никогда не признаются даже в значительно меньших проступках, чем измена.

Поэтому я сказал лишь: «Молодец!» — и достал из портфеля флакон с духами.

Этой ночью Тийна была какой-то особенно страстной, и я снова вспомнил начало нашего брака, отмеченное той безумной радостью, которую доставляет понимание, что ты уже не один, что теперь вас двое в одном целом, которое русские называют «сатаной».

Утром Тийна первой ушла на работу, а я остался в постели, потому что договорился явиться позже. В пальто, она еще раз заглянула в спальню и поцеловала меня. Я посмотрел в ее невинные глаза и подумал: а может, она и не врала, может, все так и было, вошла в магазин и купила? Но как мне это узнать? Я не видел для этого никакой возможности.

Встав, я заварил себе кофе и, с чашкой в руках, обошел квартиру, к тому моменту полностью обставленную, — даже ковер лежал на полу, красивый восточный ковер, добытый мной при помощи одной костлявой брюнетки; только в сторону телевизора я не глядел.

Если муж изменяет жене, то, при условии, что он достаточно ловок, чтобы не попасться, а его жена достаточно умна, чтобы не искать на лацкане пиджака чужие волосы, их брак может продолжаться до бесконечности; если же изменяет жена, все кончается в одночасье.

К счастью, у нас не было детей; я допил кофе, упаковал вещи и перебрался обратно к матери.

Я заметил его, потому что не заметить было невозможно. Он сидел с приятелями за столом; лет ему могло быть около шестнадцати, остальные казались на пару лет старше, но внимание привлекал именно он. Он много говорил, однако болтовней его тирады назвать нельзя, казалось, мысли прямо-таки бурлят в его голове, требуют выхода на свободу; когда кто-нибудь из его приятелей что-то говорил, он отвечал быстрой, нередко ироничной репликой. Сопровождал он свою речь жестами, не заученными, а спонтанного характера. Было очевидно, что его подсознательной целью было стремление выделяться — смотрите все, вот он я, умный молодой человек! Он беспрерывно курил, но не для форса, казалось, что сигарета приклеилась к его губам с рождения, она словно подталкивала вперед его страстную мысль. Нередко перед ним оказывался бокал вина — поскольку он выглядел старше своих лет, официантки не отказывались его обслуживать; приятели тоже пили, но его манера была особенная, он как будто бросал миру вызов.

Через некоторое время он стал приходить в кафе с девушками, то с одной, то с другой, в основном старше себя. Его поведение от этого не изменилось, но если раньше он старался произвести впечатление на абстрактную публику — как к нему относятся приятели, его, казалось, не волновало, — то теперь целью было понравиться спутнице. Он вечно улыбался, время от времени понижал голос, придавая ему доверительный оттенок, — вот мы тут с тобой вдвоем, словно отрезанные от прочего мира, правда, он вертится вокруг нас, но нам это безразлично; не знаю даже, как девушки его ухаживания воспринимали, они меня не интересовали, я следил только за ним.

Потом он исчез на пару лет. Когда он вновь появился, то выглядел постаревшим, уставшим — словно вся тяжесть мира давит на его плечи, и он не знает, как от нее освободиться. Его взгляд стал циничным, да и реплики, которые он бросал своим новым, на взгляд более ветреным спутницам, казались резкими и циничными. Девушкам это нравилось, я судил об этом по довольной ухмылке, которая время от времени проскальзывала по его лицу. Когда играла музыка, он со снисходительным превосходством приглашал девушку на паркет; кстати, танцевал он хорошо. С приятелями он теперь встречался редко, а если и приходил с кем-нибудь, то скоро на его лице отражалась скука.

Через некоторое время он отрастил бороду. В этот период он много пил. Это он делал и раньше, но теперь он уходил из кафе пьяный. Кожа на его пальцах, давно коричневых от никотина, ободралась, в поведении появилась бравада, характеризующая тех, кто ощущает за собой какую-то вину. Может, причина крылась в той тяжести, что он ранее носил на плечах, — сейчас, казалось, он сбросил ее. Все в его облике говорило о начинающемся упадке личности; отдавал ли он сам себе в этом отчет, было трудно понять.

Вдруг он исчез. Сперва я ждал его, а затем решил, что, наверно, с ним что-то случилось — то ли умер от пьянства, то ли покончил с собой; склонность к суициду, свойственная нашему народу, виднелась в нем отчетливо. Когда он в конце концов объявился, я его не узнал: он сбрил бороду и заметно постарел; теперь это был мужчина в начале среднего возраста. Он сидел один за столом и время от времени записывал что-то в блокнот, чтобы затем поднять взгляд и сосредоточенно посмотреть вдаль. В какой-то момент я все же понял, что это он. Его повадки изменились, вместо вина он пил кофе, пепельница перед ним на столе пустовала. Пропало и желание кому-то понравиться — он жил теперь не во внешнем, а во внутреннем мире. Я стал размышлять над этой метаморфозой и, кажется, нашел решение загадки. Кокон, в который его облачили гены и воспитание, спал, и он освободился — освободился от родителей, от страны, где по воле случая родился, от народа, его окружающего, от всего, что индусы называют кармой; теперь это был человек гордый и независимый.

Что-то знакомое почудилось мне в его лице, что-то, что раньше оставалось в тени жестов и страстных реплик. Я начал внимательнее его изучать и понял, что это — я сам.

Анника проснулась, как всегда, от громыхания мусороуборочной машины, и, как всегда, ее охватил бессильный гнев. Машина еще только приближалась к их дому, но шум уже был невыносим. Почему эту работу нельзя было делать немного тише или немного позднее? Создавалось впечатление, что мусорщики нарочно, в отместку тем, кому не приходилось вставать в темноте и рыться в отходах, с грохотом ворочали контейнеры и хлопали дверцами машин. Так это было в Милане, там даже хуже, поскольку Анника жила в районе гостиниц, где мусорные баки стояли сплошными рядами, но и тут, в Париже. Протест черной Африки против тунеядства белых — ибо мусорщиками трудились в основном негры. Только кто их сюда звал? Никто, миновала эпоха не только рабовладения, но и колониализма, нынче негры сами стремились в Европу и, ради того, чтобы до нее добраться, готовы были даже рисковать жизнью, а достигнув цели, страдали от непривычного климата, ходили по зимним улицам с отчаянием в глазах, но возвращаться домой не хотели ни за что. С французами эту тему обсуждать не стоило, сразу слышались упреки в расизме, даже с Пьером надо было соблюдать осторожность, Анника хорошо помнила, как они впервые летели вместе из Милана в Париж, и по пути из аэропорта до дома Пьера, в электричке, вагон которой был битком набит неграми, она в шутку шепнула Пьеру на ухо (действительно только в шутку): «Послушай, а ты уверен, что мы в Париже, может, это Найроби?». Пьер промолчал, даже не усмехнулся, и Анника сразу поняла, что сказала что-то очень не то.

Мусоровоз доехал до их дома, послышался знакомый свисток, которым один мусорщик о чем-то оповещал другого — о чем именно, Анника не знала, десятки раз она обещала себе в следующий раз встать и выглянуть в окно, но в нужный миг не могла себя заставить — после свистка же сразу послышалось несколько громких ударов. Куда можно было спрятаться от этого шума? Другие выбрали бы под спальню комнату с окнами во двор, но она в том помещении распевалась. Да и наверняка и там нашлись бы свои источники грохота. В мире, казалось, уже не осталось уголка, где что-то бы не стучало, не гудело, не визжало, не дребезжало, не тарахтело, когда все мотоциклы, сигнализации и динамики случайно замолкали, бухал, к примеру, фейерверк. «Хочу на Рухну», — подумала Анника жалобно. Одинокий остров, где она в детстве и в юности проводила почти каждое лето и где, помимо прочего, потеряла невинность, остался в ее памяти местом, где тишину нарушали лишь птичье пение, блеяние овец и мычание коров и где можно было пойти на берег моря и слушать прибой, без того, чтобы к этому примешивались другие звуки, разве что визг чаек. Увы, тоска по Рухну была чисто теоретической, и не только потому, что Анника привыкла к удобствам и не могла себе представить, как можно обходиться без душа и ходить во двор в нужник, просто родители уже продали дачу, после независимости стало невозможно ее содержать, и дорого, и хлопотно, к тому же раньше на Рухну летал кукурузник, а теперь вроде не стало даже вертолета, на который Анника все равно бы не села.

Мусоровоз отправился дальше, к следующему дому, и восстановилась относительная тишина, можно было еще немного подремать, но Анника знала, что, если заснет, будет весь день сонной. С наибольшим удовольствием она бы сразу проверила голос, но Пьер еще крепко спал, муж от мусоровоза не просыпался. И почему бы ему не спать крепко и спокойно, разве у него были такие проблемы, как у Анники? Анника завидовала мужу, как она завидовала вообще всем людям с «нормальной» профессией, например младшей сестре Биргит, дизайнеру, или двоюродной сестре Кристель, районному, или, как теперь говорили, семейному врачу, — да что про них говорить, она завидовала даже музыкантам, они-то могли после концерта сунуть свой инструмент в футляр, чтобы защитить его от ветра и дождя — а куда было ей прятать голос? Голос всегда был с ней, это была частица ее самой, ее тела, но одновременно и рабочий инструмент, который никогда не должен выйти из строя — поскольку как невозможно класть в стену кирпичи без мастерка или бурить дырку без дрели, так нельзя и петь без голоса. Другие считали ее везунчиком, которому природа сделала бесценный дар, и только сама Анника знала, что сопровождало этот широкий жест — бойтесь данайцев! — постоянный страх, что в некий жуткий день из горла не выйдет ни единого звука. Она сотни раз видела во сне один и тот же кошмар, как она стоит на сцене, должна спеть арию, оркестр уже берет первые ноты, она открывает рот — и голоса нет. Может, только у летчиков, подумывала она иногда, такая же или еще более нервная профессия, они ведь тоже находятся в зависимости от внешних обстоятельств — случится что-то с мотором, и что ты будешь делать? — но у них есть хотя бы автопилот…

Она повернулась на другой бок, и только сейчас… странно, что это не выскочило сразу, еще недели две назад она каждый раз, открыв глаза, чувствовала, как через голову словно проходит ток, и вслед за этим — ощущение счастья и волнения. Она — и Виолетта! На самом деле, Анника эту партию пела и раньше, даже несколько раз, но всегда в маленьких театрах, во французской или германской глуши, где зритель доволен уже тем, что для него вообще что-то исполняют, или в спектаклях на открытом воздухе, что было далеко от подлинного искусства и служило больше для того, чтобы пополнять семейный бюджет, а вот в Париже… Она вспомнила знаменательный день примерно год назад, когда вернулась из Таллина, или, вернее, из Тарту, и заметила уже в аэропорту, что у Пьера какой-то загадочный вид, до дома муж так и не продержался, едва вырулил машину на шоссе, как выплеснул: «У меня новость. Тебе предлагают роль в Шатле». — «Какую?» — спросила Анника? В Шатле она уже пела, и не только там, но и в Опера, и совсем не маленькие партии, Микаэлу и Церлину, но на оперы Верди ее не приглашали, вердиевских партий, подходивших ее голосу, в принципе было мало, Джильду она в молодости пела, но из армии исполнительниц этой роли выбыла «по возрасту», тут охотились за совсем молоденькими, оставались только Виолетта, Амалия Гримальди, возможно, в будущем Елизавета — но точно не Гризельда, не леди Макбет и, скорее всего, даже не Амелия из «Бал-маскарада». Но «Бокканегру» ставили редко, «Травиату», правда, часто, однако за партию Виолетты была жесткая конкуренция, самая популярная роль, легче всего (или труднее?) прославиться, да еще и написана так, что ее могли петь почти все сопрано, от лирического до драматического. Так что когда Пьер, выдержав небольшую паузу, с гордостью заявил: «Виолетту» (с гордостью, потому что чувствовал и свою заслугу), Анника сначала подумала, не сон ли она видит? Оказалось, что нет, все наяву, но ощущение сновидения не исчезло и теперь, за пару недель до премьеры. Ее преследовали приступы ужаса — а вдруг что-нибудь случится? Например, она простудится, потеряет голос? Премьеру, естественно, не отменят, это она знала хорошо, просто найдут замену, и ее мечта будет разбита…

Она снова изменила положение, на этот раз немного неосторожно, и Пьер сразу заворочался — шума муж не слышал, однако любое движение в кровати его будило. Некоторое время он еще лежал тихо, и Анника уже подумала, что он опять заснул, но вдруг он вскочил, так внезапно, что она даже испугалась, хотя и должна была уже привыкнуть к резким движениям мужа, все-таки двенадцать лет вместе — вскочил и направился, весьма уверенно обойдя в темноте кровать, в коридор и оттуда в ванную. «Точно, как отец», — подумала Анника. Ребенком она много лет, пока родители не получили новую квартиру, спала в проходной комнате и слышала шаги отца, когда тот шел мимо нее в спальню или из нее, и когда она в первую проведенную у Пьера ночь проснулась на такие же шаги… Понемногу она поняла, что у двух этих мужчин немало общего, оба широкоплечие, с длинными крепкими руками и неуклюжие, даже характеры схожи, несмотря на национально обусловленные различия в темпераменте, Пьер, правда, разговорчивее, тщеславнее и остроумнее, но ведь отец тоже не был лишен этих качеств, только у него они словно пребывали в спящем состоянии, просыпаясь изредка, в основном после нескольких рюмок коньяка. И что их объединяло больше всего, это, конечно, примирение с судьбой — отец теперь уже давно был на пенсии, но Анника хорошо помнила время, когда Вальдек Лоодер лелеял честолюбивые мысли стать завкафедрой, помнила и то, как эти грезы потихоньку развеялись. Пьер был моложе и еще сражался, но его упорство тоже из года в год ослабевало. Да и на какую славу может рассчитывать в современном мире музыковед? Написать монографию — это максимум, и этим Пьер и был занят почти все то время, что Анника его знала, — но до завершения рукописи было еще далеко, каждая страница требовала недюжинной предварительной работы, надо было рыться в библиотеке, часами слушать пластинки, времени на это уходило много, и его еще следовало найти, оторвать от сна или отпуска, поскольку иные занятия, такие, за которые платили деньги, тоже нельзя было забросить, а все вместе было возможно только при постоянной самодисциплине, а вот этой последней у Пьера в последние годы стало недоставать — ибо, в самом деле, подумала Анника, ну закончит он свою книгу, и что с того? Бестселлером она все равно не станет, Пьер же писал не о личной жизни певцов, а о вокальной технике, таким образом, наибольшее, на что муж мог рассчитывать, это признание коллег — а разве коллеги признают кого-либо другого, там каждый думал только о себе…

— Sa ei maga?

Это было одно из примерно двадцати предложений, которые Пьер выучил по-эстонски и которыми он пользовался каждый день, раньше, чтобы доставить Аннике удовольствие, а сейчас просто по привычке.

— Ei[6].

Только ответив, Анника испугалась — надо было воспользоваться отсутствием мужа и проверить голос, а она от рассеянности забыла, стала думать о всяких глупостях. Она это проделала сейчас, как только Пьер лег, прошлась по одному регистру, по другому, третьему и облегченно вздохнула.

— Kõik on korras?

— Korras nagu Norras.

Эти реплики тоже относились к ритуальным, хотя Аннике так и не удалось объяснить мужу, почему эстонцы приняли именно суровую холодную Норвегию за мерило порядка. Но это и неважно — важно, что муж это более-менее единственный человек, кто действительно понимал ее страх за голос.

— Siis on hästi[7].

Исчерпав таким образом одну седьмую часть своих запасов эстонского, Пьер повернулся лицом к Аннике и поднял край одеяла — ну, чего ты ждешь? И Анника без сожаления покинула согретую собственным телом часть кровати и перебралась в объятия мужа. Должно же у человека быть хоть одно место, где он чувствует себя в безопасности.

На парижских узких улицах даже сейчас, после окончания часа пик, было полно машин, так что они передвигались не намного быстрее, чем пешеходы. В более теплый сезон Анника на репетицию предпочитала прогуляться, не до Опера, конечно, до той было все же слишком далеко, но до Шатле — да, однако зимой вдоль Сены часто дул ледяной ветер, и она не хотела рисковать. Метро она ненавидела, к тому же там всегда можно было подхватить заразу, так что, хотя сразу перед их домом находился вход в станцию, откуда можно было по прямой линии, без пересадки, доехать до Шатле, Анника им почти не пользовалась. После женитьбы они какое-то время снимали квартиру в тихом пригороде и перебрались в центр именно для того, чтобы избегать метро, — оттуда Пьер никак не мог каждый день отвозить ее в театр и обратно. Новое обиталище было заметно дороже и поглощало большую часть Анникиных гонораров, но зато она теперь по-настоящему чувствовала, что живет в Париже, а не только ездит туда на работу. Когда не было репетиций, можно было после завтрака выйти на улицу и через пять минут оказаться в Люксембургском саду — почти как Жозефина, с которой Анника себя иногда сравнивала, ведь разве и она не возвысилась столь удивительно, правда, не до императрицы, а певицы, но для Анники это было даже драгоценнее, иногда она жалела, что не меццо-сопрано и не может петь «Золушку», ей было так близко то ощущение чуда, которое овладевает Анджелиной, когда принц просит ее руки. Был ли Пьер принцем? В тот раз, в Милане, когда он пригласил Аннику на обед, и там, в одном маленьком неаполитанском ресторане сделал ей предложение, он действительно казался таковым — хорошо одет, с великолепными манерами, рядом с ним эстонские мужчины выглядели изрядными хамами — и, несмотря на это, Анника весьма и весьма колебалась и сначала не ответила определенно, не только потому, что было страшно покинуть родину навсегда, в Милане она ведь только училась, но и потому, что никаких особых чувств к этому «принцу» она не испытывала. Но тогда, едва ли не на следующий же день, грянул путч в Москве, что сделало ситуацию еще драматичнее, выбор, перед которым она стояла, вдруг приобрел чуть ли не экзистенциальный характер — неужели вернуться в идиотскую страну, где даже оперы истолковываются в духе классовой борьбы? — и она сдалась под напором Пьера. Путч, правда, провалился, но, однажды решившись, она не стала ничего менять. Жалела ли она сегодня о своем выборе? Нет, это точно. Правда, ореол Пьера понемногу поблек, то есть сначала он возник, муж оказался не только галантным ухажером, но и темпераментным любовником — но чем выше в своей карьере певицы поднималась Анника, тем более бледнел ее спутник. Со временем она поняла и то, почему на нее вообще обратили внимание — Пьер, возможно подсознательно, искал себе в жены молодую певицу, из которой можно создать диву, самонадеянные француженки для этой цели не годились, а вот скромная восточноевропейка из бывшего социалистического лагеря должна была стать достаточно мягким воском в руках очередного Пигмалиона. Но то, что Анника сегодня словно видела мужа насквозь, не уменьшало ее благодарности, ведь Пьер ввел ее в совершенно другой мир, не в экономическом смысле, никакой особенной роскошью он окружить Аннику не мог, но в музыкальном — у Пьера была замечательная коллекция старых пластинок, и несколько первых лет они проводили все вечера, слушая и анализируя, как пели Патти и Тетраццини, Канилья и Тебальди, до сих пор Анника, подобно многим, считала лучшей певицей Каллас, и только Пьер объяснил ей, насколько ошибочна эта внушенная миром денег оценка. Пьер повел ее и к лучшему парижскому педагогу вокала, в Италии Анника хоть и получила хорошую основу, но учеба оказалась короткой, провал путча, как ни парадоксально, нанес Аннике вред, после развала Советского Союза не осталось никого, кто платил бы за ее уроки, из Таллина сразу сказали: «Что вы, у нас таких денег нет…». Жанин тоже работала не бесплатно, в этом новом мире, куда Анника попала, места альтруизму не было, или ты борешься за свое материальное благополучие, или перебираешься под мост через Сену, вот и Пьеру пришлось вначале вложить в ее уроки свои немногие сбережения, однажды даже брать кредит в банке, у родителей он просить не хотел, те хотя и были людьми обеспеченными, но предпочитали жить, ни в чем себя не ограничивая, сыну они дали хорошее образование и считали, что на сем их обязанности исчерпаны…

— Ваш любимый Нотр-Дам, мадам, — услышала она ироничную реплику Пьера и повернула голову направо.

Пьер относился к парижским достопримечательностям весьма прохладно, Лувру он предпочитал поставленную в его дворе омерзительную стеклянную пирамиду, а над золотистым Гарнье смеялся публично, называя его эталоном дурного вкуса, зато Анника по сей день не могла не удивляться красоте своего нового родного города, вот и сейчас она почувствовала прямо-таки опьянение, разглядывая в течение тех двадцати секунд, которые потребовались, чтобы переехать мост Сен-Мишель (Пьер джентльменски снизил скорость), силуэт Нотр-Дама. Погода была облачная, и при мутном зимнем освещении собор казался серым, словно долго простоявший на воздухе белый пластилин, из которого Анника в детстве любила лепить всяких зверьков. Две тупые, словно недостроенные, по сравнению с таллинскими и тартусскими церквями столь непривычные башни, стояли героически, как двое безголовых мужчин, Анника часто размышляла над тем, в чем состоит их очарование, и, наконец, решила, что, наверно, в том, что они как будто символизируют трагическое бессилие человека перед вселенной и временем. Нет смысла гоняться за невозможным, жизнь имеет очень конкретные очертания, и стремиться к максимуму надо в этих пределах.

Нотр-Дам промелькнул и пропал из виду, они переехали Сите, потом «мост валютчиков», как Анника в шутку окрестила мост Менял, и выкатились к Шатле.

— Kell kolm?[8] — спросил Пьер, остановив машину, — цифры по-эстонски муж знал.

Анника покачала головой:

— Kas sa ei mäleta, mul on kohtumine Kajaga[9].

Пьер глупо вытаращился на нее, Анника засмеялась и повторила последнее предложение по-французски.

— А, верно, — вспомнил Пьер.

— Я обещала сводить ее в «Кафе-де-ла-Пэ». Может, присоединишься к нам там, скажем, около пяти? — предложила Анника.

Как все мужчины, Пьер тоже был болезненно ревнив, потому Аннике приходилось внимательно следить, за тем, чтобы не дать ему ни малейшего повода для подозрений — мало ли, что жена говорит, дескать, идет обедать вместе с кузиной, а на самом деле побежит после репетиции в гостиничную комнату тенора.

— Ты разве не помнишь, у меня запись, — сказал Пьер, в свою очередь, с огромным удовольствием подчеркивая, что не он один невнимателен к делам супруги, но и наоборот.

— Ах да, верно, — притворилась Анника смущенной.

Эти телезаписи были для Пьера весьма важными с точки зрения самооценки, примерно раз в месяц ведущая музыкального канала собирала самых известных парижских музыковедов, чтобы проанализировать новейшие диски, фильмы и книги о музыке, беседа, правда, шла в духе легкой болтовни, но давала возможность блистать остроумием, и Пьер всегда был горд, если ему удавалось сказать что-то меткое.

Они договорились, что встретятся дома, Пьер добавил настойчиво, чтобы она не скупилась и взяла такси, поцеловал ее бегло в губы, и Анника вылезла из машины — при всей галантности мужа было бы чересчур ожидать, чтобы он вышел и открыл для нее дверцу, современные европейцы так себя не вели.

Минутой позднее она уже шла по окрашенным в белый цвет коридорам театра, отвечая на приветствия оркестрантов, хористов и швей. Сегодня должна была состояться первая репетиция в костюмах, но обычного оживления это в Аннике не вызывало, постановщик и художник были из Германии, и что у немцев абсолютно отсутствовало, так это вкус — наоборот, казалось даже, что они получают какое-то особое удовольствие от уродования всего. Пьер полагал, что в этом выражается комплекс вины по поводу Второй мировой войны — немцы, вываливаясь в грязи, упивались своим унижением; может, муж и был прав, но что от этого Аннике? Костюм она уже видела на примерках, и никто не мог бы ей внушить, что он красив, вместо бального туалета девятнадцатого века ее Виолетте пришлось надеть простенькое платьице с пуговицами спереди, иными словами, почти халат. Правда, сидел «халат» на ней неплохо, французы умели даже самый жуткий костюм сшить так, чтобы он изящно облегал тело, но это было небольшим утешением. С завистью Анника думала о временах, когда постановщики и художники старались имитировать особенности эпохи, это было, кстати, не так давно, судя по видеозаписям, всего лишь лет двадцать назад — теперь же исторические костюмы стали редкостью, которую позволяли себе только самые богатые театры, и то не всегда, остальные экономили как на тканях, так и на декорациях, перенося действие в наши дни.

В гардеробе, который своими выкрашенными в синий цвет шкафчиками и полочками напоминал Аннике ее «девичью» комнату в отцовском доме, все было уже готово, «халат» висел на вешалке, туфли, такие же простенькие, почти без каблука, ждали на полу. Надев платье, Анника на секунду остановилась перед зеркалом — действительно только на секунду, потому что никакого восторга зрелище не вызывало, и села за стол, чтобы поправить прическу и напудрить нос. Грим на эту репетицию еще не полагался, да и вряд ли тут вообще будет особый грим, постановщик добивался «жизненной правды» во всем, а в современной жизни ни одна уважающая себя европейка уже не красилась — кроме Анники, которая наперекор всем накладывала тени и подводила брови, не говоря о всевозможных кремах, и дневных, и ночных, от которых она не отказалась бы даже под угрозой смертной казни. «Неужели тебе нравилось бы, если твоя жена ходила по городу с блеклым морщинистым лицом, как все эти сумасшедшие феминистки?» — отвечала она на регулярные поддразнивания Пьера, мужа преследовали противоречивые чувства, с одной стороны, его тщеславию льстило, что его жена выглядит лучше, чем остальные, с другой же — он стеснялся того, что Анника не желает придерживаться «передовых» воззрений. «Ты никогда не попадешь на сцену Опера, если пойдешь на прослушивание накрашенная!» — сказал он как-то ей с упреком. «Вот увидишь, попаду!» — ответила Анника и, как обычно, оказалась права.

Радиоузел заработал, ассистент сообщил, что участников первого акта вызывают на сцену, он старался говорить медленно и ясно, чтобы иностранцы тоже поняли, это выглядело искусственно, но симпатично, и Анника улыбнулась. В коридоре она встретила Карлоса, тенор, на голову ниже Анники, шел со стороны своего гардероба, в клетчатой рубашке, линялых джинсах, с главным компонентом современной мужской моды, недельной щетиной на лице. Несмотря на убогий костюм, в маленьких карих глазах Карлоса сверкало безмерное довольство как собой, так и всем миром — и почему ему и не быть довольным, подумала Анника, тенора ценились высоко, так это было всегда, но в последнее время особенно, этот голос стал редкостью, и их гонорары были намного выше, чем у других певцов.

Они поздоровались радостно, как принято в театре, и пошли вместе дальше к сцене.

— А что, ваш костюм еще не готов? — сказала Анника mezza voce, на всякий случай интонацией обозначая, что шутит — тенора не всегда понимали юмора.

— Как же не готов? А это что? — ответил Карлос, торжественно показывая на рубашку, и лукаво добавил: — Честно говоря, я собирался задать тот же вопрос вам.

Они обменялись многозначительными страдальческими взглядами — не было такого певца, который не приходил бы в отчаяние от осовременивания опер, когда разговор сворачивал на эту тему, они ругали всласть диктатуру постановщиков, уничтожавших их жанр, и ностальгировали по времени, которого никто из них не видел, но о существовании которого они все прекрасно знали — о том времени, когда такой профессии, как постановщик, не существовало, были только дирижер, оркестранты и певцы.

Хор был уже на сцене, и, увидев, как они одеты, Анника чуть было не расхохоталась. Ну и зрелище! Карлосу хотя бы оставили рубашку, хористы же были вынуждены довольствоваться одними джинсами, при голых торсах. А хористки — бедные хористки! Все они, и молодые и немолодые, и худые и полные (больше полные, чем худые, пение добавляло веса), были облачены в самые что ни есть простецкие, различавшиеся только по цвету майки, оставлявшие бедра голыми, ибо юбок не полагалось.

Словом, не салон Мари Дюплесси, а дешевый бордель.

Мизансцены они репетировали всю предыдущую неделю, сегодня собирались их повторить, Юрген — так звали режиссера — хотел посмотреть, как движение гармонирует с костюмами. Такие наполовину «технические» репетиции были самыми противными, работа шла медленно, со многими остановками, петь во весь голос не имело смысла, да этого обычно и не требовали, но всего лишь обозначить мелодию тоже было нельзя.

Из зала на сцену поднялся Юрген, в элегантном белом костюме (сам-то он любил хорошо одеваться), поздоровался со всеми, сделал Аннике комплимент, мол, ей подходит костюм (Анника проглотила это с кислым видом), сказал художнику, что он «очень доволен», и бросил быстрый взгляд в сторону оркестровой ямы. Джованни еще не было, но вот подошел и он, со своим обычным рассеянным видом, взялся за дирижерскую палочку, и, когда Юрген вернулся в зал, за свой пульт, репетиция началась.

Они прошли начало первого акта, в ходе которого злополучных хористок заставляли проделывать самые дикие вещи, болтать ногами, лежа на спине на диване, и даже имитировать половой акт, потом Бриндизи и дуэт. На последний ушла масса времени, поскольку Юргена все никак не удовлетворяла игра Карлоса, Анника толком и не поняла, чего именно постановщик от несчастного тенора добивается, тот, по ее мнению, был достаточно романтичен и влюблен — но кто знает, может, как раз это режиссеру и не нравилось.

После короткого перерыва довольно долго провозились со сценой, где гости расходятся, и Анника уже стала побаиваться, что до ее арии сегодня так и не дойдут, но Юрген внезапно остановил репетицию, отправил хор домой, и Анника осталась на сцене одна.

Как создать верный внутренний настрой для последующей сцены, она придумала давно — ее всегда забавляло, что начальные слова ее арии, «…è strano, è strano…», означают по-итальянски то же, что по-русски — странно. Анника не однажды пыталась выяснить, совпадение ли это, или русские, недолго думая, просто переняли это слово у итальянцев, но никто не знал. В любом случае это выглядело немного комично — точно так же, как выглядело слегка комичным и внезапное признание в любви молодого дворянина ей, падшей женщине.

Вот это сходство она и использовала, дальше, когда правильное состояние было поймано, все шло уже просто, слова арии говорили сами за себя, не было нужды что-либо придумывать — сожаление по поводу неудавшейся жизни, мрачные, предугадывающие скорую смерть мысли, отчаянный, искусственный порыв веселья, и беглый луч надежды, когда вдруг померещился голос Альфредо. Мизансцена, к счастью, была самая обыкновенная, она должна была сесть перед зеркалом, начать снимать — воображаемый — мейкап, а в начале кабалетты встать и посмотреть вдаль.

Но как только она спела первые ноты, Юрген вмешался.

— Секундочку, пожалуйста.

Оркестр прекратил играть.

— Мадам Буридан, у меня возникла одна идея… — начал Юрген в микрофон, но не продолжил, а неожиданно вскочил и пошел в сторону сцены.

Мадам Буридан — это была она, Анника. Когда они с Пьером начали свою совместную жизнь и работу, сразу возник вопрос, под каким именем Аннике во Франции выступать. Свою фамилию Пьер отверг, она была весьма обыкновенной и не позволила бы создать вокруг Анники легкую таинственность, которую муж считал необходимой. Фамилия самой Анники, Лоодер, в эстонском написании выглядела бы глуповато, Пьер предложил поменять ее на французское Lauder, но это, в свою очередь, не понравилось Аннике, она не хотела, чтобы ее связывали с парфюмерной фирмой. Вот тут ей и вспомнилась девичья фамилия бабушки Виктории, которой дядя Пээтер уже пользовался в качестве псевдонима. Пьер эту идею одобрил, и она стала Буридан.

Поднявшись на сцену, Юрген подошел вплотную к Аннике и сказал приглушенно:

— Мадам Буридан, по-моему, эта мизансцена слишком обыденна. Я долго думал, как бы ее оживить, и сегодня ночью меня озарило. Тот текст, который вы поете, — Виолетта словно обнажается перед публикой, не правда ли?

— Скорее, она разговаривает с собой.

— Ну, это почти одно и то же. В любом случае в этой арии она до предела честна, так сказать, совершает духовный стриптиз.

— Возможно, в какой-то степени, — согласилась Анника неохотно.

— Ну так себя и ведите.

— В каком смысле?

Анника почувствовала, что краснеет.

— В самом прямом. Садиться не надо, останьтесь стоять, и с первой же фразы начните расстегивать платье. К quell'amor ch'e' palpito пуговицы должны быть расстегнуты, там сделаете небольшую паузу, а когда дойдете до Sempre libera, срываете с себя платье, отбрасываете и допеваете арию — словно вызов, стоя посереди сцены, лицом к публике. Все понятно?

Анника была так потрясена, что не смогла произнести ни слова. Пока она думала, что и как возразить, Юрген уже повернулся к ней спиной и спустился обратно в зал.

Джованни, который их разговора не слышал, посчитал, что обо всем договорились, поднял палочку и подал Аннике знак — первые ноты она должна была спеть без оркестра.

«Хорошо, — подумала Анника, — петь я могу».

— …è strano, è strano… In core scolpiti ho quegli accenti!

На секунду вмешались смычковые инструменты.

— Sari'a per me sventura un serio amore? Che risolvi, o turbata anima mia? Null'uomo ancora t'accendeva, — продолжила она, но в музыку уже врезался голос Юргена:

— Стоп!

Джованни отпустил палочку, наступила тишина.

— Мадам Буридан, будьте любезны, начните раздеваться с первых же нот, а то вы не успеете…

Анника почувствовала, как вдруг все взгляды обратились в ее сторону — Джованни, оркестранты… Даже Карлос, до реплик которого была еще пара минут, появился в кулисах и оттуда наблюдал за происходящем.

— Прошу с начала! — произнес Юрген требовательно.

Анника бросила умоляющий взгляд в сторону Джованни — ну скажи что-нибудь, защити меня, но дирижер, в повседневной жизни чрезвычайно скромный, даже стеснительный, смущенно смотрел в сторону, словно давая понять — это не мое дело, у каждого своя работа…

«Ну что ж, — подумала Анника. — Может, это и не так страшно…»

Голых певиц она видела немало, это было словно манией — раздеть всех женщин, началось все с кинодив, дальше перекинулось в драмтеатр, а сейчас и в оперу. Правда, она сама всегда была уверена, что ничего такого никогда делать не будет, однажды, в начале карьеры, на нее в этой самой «Травиате» пытались надеть какую-то прозрачную хламиду, под которой было настоящее проститутское белье, однако она устроила скандал, и костюм поменяли, — но то случилось в провинции, где нравы были на ее стороне, директор театра отнесся к ее протесту с понимаем, и помощь Пьера даже не понадобилась, — но тут был свободомыслящий Париж.

— …è strano… è strano, — начала она, подняла руку к верхней пуговице, но сразу же отдернула ее как ужаленная.

— Нет, — сказала она, поняла, что интуитивно заговорила по-эстонски, и повторила по-французски: — Non.

— В каком смысле — нет? — послышался на весь зал удивленный голос Юргена.

— Я этого делать не буду. Я певица, а не стриптизерша! — выпалила Анника громко.

При последних словах через оркестр словно прошел шорох, и Анника сразу пожалела, что ответила так резко. Пожалела, но в следующую секунду подумала: «К черту, конфликт, так конфликт».

Сердце билось, лицо пылало, может, было бы правильнее сойти со сцены и сесть в первый ряд, но Анника нарочно не двинулась с места — пусть видят, что она не боится Юргена. Она достаточно хорошо узнала западных мужчин — при всей внешней самоуверенности они были невероятно трусливы.

Однако она не учла, что публичный бунт не оставляет Юргену выбора.

— Мадам Буридан, вы говорите так, словно вы считаете себя в чем-то лучше стриптизерш, — продолжил тот холодно. — Это опасное заблуждение. И вы, и они — артистки, и ваше тело — это ваш рабочий инструмент.

— Мое рабочий инструмент не тело, а голос.

— В таком случае я советую вам переквалифицироваться в камерные певицы. В опере с такой философией делать нечего.

Последняя фраза звучала настолько категорично, что Анника поняла — теперь у нее нет выбора.

— Значит ли это, что я снята с роли?

— Если вы откажетесь выполнять творческую задачу, то можете интерпретировать это именно так.

«Вот и все, — подумала Анника. — Прощай, Шатле, прощай, Виолетта!» Конечно, она же не примадонна, с капризами которой считаются, она всего лишь одна из многих перебравшихся после падения железного занавеса с Востока на Запад певиц, таких, как она, великое множество, не разденется одна, это сделает другая, в вокале современный зритель все равно не разбирался, главное, чтобы фигура была тип-топ!

Она повернулась и прошагала стремительно, с гордо поднятой головой, через кулисы в коридор, по пути чуть было не сбив с ног Карлоса, который оживленно обсуждал что-то с электриком.

Чего не увидели Юрген, Карлос и оркестранты, то могли мельком лицезреть два молодых хориста, появившихся в коридоре как раз в тот момент, когда Анника мчалась к грим-уборной — ей было так невтерпеж убраться из этого здания, что она стала снимать «халат» уже по дороге. «Пусть таращатся, — подумала она равнодушно, она уже давно презирала западных мужчин, ставших рабами голого женского тела. — Куда пропало их чувство чести? Так ли подобало вести себя потомкам рыцарей и трубадуров?»

Молния жалобно завизжала, когда Анника гневно застегнула ее, свитер она таки надела сначала наизнанку, затем села — в последний раз! — на модный и неудобный алюминиевый стул, натянула сапоги, с молниями которых обошлась все же осторожнее — новые сапоги стоили немало даже в ситуации, когда с гонорарами все было в порядке, вскочила, схватила куртку, шарф, шапку и сумочку, убедилась, что все это одновременно нести в руках невозможно, быстро влезла в куртку, вышла в коридор и помчалась, ни на кого не глядя, к выходу, краем глаза все-таки примечая заинтересованные взгляды идущих навстречу, — в театре скандальные новости распространялись молниеносно. На выходе с ней пытались заговорить, но Анника не замедлила шага и, как это ни невежливо (в чем сторож-то виноват?), даже не попрощалась, кто знает, может, она и дверью бы хлопнула, но это, увы, было невозможно — новомодная тяжелая дверь не слушалась тебя, а закрывалась только с той скоростью, которая нравилась ей самой, — как и жизнь.

«Интересно, если бы мне дали выбрать: стриптиз или смерть, я и тогда отказалась бы раздеваться», — подумала она, очертя голову убегая подальше от театра. Очень хотелось ответить на этот вопрос гордо: «А как же, но такой молодой и глупой Анника все же не была, чтобы не знать — одно дело то, что ты полагаешь, а совсем другое, как поступаешь.

На ходу напялив на голову шапку и обмотав вокруг шеи шарф, она дошла до перекрестка и остановилась. Надо было позвонить Пьеру, правда, отсюда это делать было неудобно, мешал уличный грохот, но ее нервы были слишком расстроены, чтобы тратить время на поиски места потише. Дрожащими пальцами она вытащила из сумки мобильный телефон, номера, к счастью, набирать не приходилось, чуть ли не в первый раз она убедилась, что прямой контакт на что-то годится, до сих пор она считала это забавой ленивых и глупых. Однако в следующий момент она чуть было не расплакалась от разочарования, ибо вместо обычного пьеровского «уи» услышала анонимный женский голос, сообщивший, что телефон мужа отключен. Конечно, Пьер не ожидал ее звонка, он сидел в библиотеке, работал и не хотел, чтобы его тревожили. И что теперь делать? Анника глубоко вздохнула пару раз и решила для начала успокоиться — поскольку изменить что-либо все равно было уже нельзя. Караян в Зальцбурге выкинул Агнес Бальцу с генеральной, и никто ему помешать в этом не мог. Конечно, Юрген не Караян — но и она не была Бальцой, по крайней мере, пока еще. «И уже не буду», — подумала она убито. Конечно, ее карьера на этом не закончится, никто не может запретить ей петь, но она понимала, что с этого момента за ней, как шлейф, будет волочиться дурная слава капризного артиста. Ах, эта та Буридан, из-за которой чуть не отменили спектакль в Шатле? Ей стало ужасно жалко себя, и она подумала: «Ну почему я ответила Юргену так резко, если бы я не стала противопоставлять себя стриптизершам, может, и он вел бы себя сдержаннее, например, остановил бы репетицию и попытался договориться со мной мирно, и, может, тогда мне удалось бы его переубедить…»

«Ничего тебе не удалось бы, — услышала она вдруг в левом ухе знакомый голос. Этот голос вмешивался в ее жизнь нечасто, но всегда в какой-то очень важный момент, и был это голос бабушки Виктории. Анника хорошо помнила бабушку, хотя и была еще маленькой, когда та умерла, и они даже никогда не жили вместе, бабушка обитала в Таллине, их семья — в Тарту. Но больше, чем бабушкин внешний облик, она помнила ее лаконичную, точную и категоричную речь. Ей казалось тогда, что бабушка знает все на свете, и хотя это явно было не совсем так, но она до сих пор была убеждена, что какие-то очень важные вещи бабушка действительно знала лучше всех. И сейчас ее голос вернул Аннику из мира фантазий обратно на землю — да, естественно, Юрген никогда бы не уступил ей.

«Так что я поступила правильно?» — спросила она про себя.

Бабушка не ответила сразу, но когда снова послышался ее голос, он был еще увереннее: «У тебя не было выбора. Мир мерзок, люди подлецы».

Эту последнюю реплику Анника из уст бабушки уже слышала, правда, нечаянно — отец с бабушкой беседовали о чем-то на бабушкиной даче, она же играла в саду, и через открытое окно до нее донеслись эти слова, по смыслу тогда не совсем понятные. Когда она выросла и стала понимать значение, она подумала — при ней бабушка никогда не сказала бы ничего такого, это было предназначено только для папиных ушей и только в такой ситуации, в какую папа тогда попал, — перед ним стояла сложная дилемма, от которой зависела его карьера. Позже отец неоднократно и по очень разным поводам повторял эту фразу, значит, она оказала влияние и на него. Разница была в одном — Анника хорошо помнила, что бабушка добавила к сказанному еще одно предложение, и вот его: «Но, Вальдек, это не означает, что мы должны быть, как все» отец уже не повторял.

— Мадемуазель, я могу вам чем-то помочь?

Некий мужчина, немного похожий на Бельмондо, подошел к ней и слащаво улыбнулся. С Анникой это случалось и раньше, стоило ей где-то на улице размечтаться, как к ней начинали приставать, это было утомительно, но приятно — значит, ты еще интересуешь кого-то, как женщина.

Она поблагодарила, сказала, что все в порядке, даже улыбнулась незнакомцу, но с тем уловимым оттенком, который говорил: не старайся, приятель, все равно у тебя ничего не получится, и пошла дальше. Мобильник она все еще держала в руке, теперь она сунула его обратно в сумку и огляделась, размышляя, где скоротать время. Недалеко находился центр Помпиду, но туда ее не тянуло, этот дом с трубами был мало похож на храм искусства — скорее на газовую станцию. С Пьером они неоднократно спорили об этом здании, муж, как и большинство французов, был очень прогрессивным, его пленяло все новое и экстравагантное, не только в архитектуре, но и в музыке, он пытался даже внушить Аннике интерес к Рихарду Штраусу и Бриттену, но Анника просто не выносила эту «додекакофонию», как она окрестила всю додекафоническую музыку. Однажды, когда они очень нуждались в деньгах, она спела Арабеллу и, когда занавес закрылся в последний раз, вздохнула с огромным облегчением. Даже Гендель, по ее мнению, был не столь страшен, хотя она и не могла понять, что французы и прочие европейцы находят в его однообразной бесстрастной музыке. Однако, может, они именно бесстрастности и искали, зажравшиеся и самодовольные, они не желали никаких катаклизмов ни в жизни, ни в искусстве, пусть им только дадут пить вино и смотреть порно. У Пьера тоже было большое собрание порнофильмов, которое он в первые годы их брака пытался продемонстрировать Аннике — для чего? Чтобы довести ее до какого-то чрезвычайного экстаза? Никакого экстаза эти фильмы не вызывали, только отвращение, и со временем Пьер отказался от подобных попыток; впрочем, кто знает, возможно, в отсутствии Анники он вовсе не слушал музыку, как утверждал, а глядел на потные тела? Анника старалась об этом не думать, точно так же, как она вообще старалась отгородиться от мира, который ее окружал, — она не читала модные книги, представлявшие собой или такое же порно или в лучшем случае нагонявшие такую же скуку, как Гендель, не ходила на выставки современного искусства, не говоря уже о концертах современной музыки. Что касается оперы, то композиторов, которых она полностью и безоговорочно любила, было четверо — Россини, Беллини, Доницетти и Верди. Из написанных всеми прочими партий она с удовольствием пела только Мими и Маргариту, а вот Микаэла казалась ей уже весьма скучной, хотя «Кармен» в целом была ничего. Вагнера она ненавидела, Моцарта… Моцарт, по мнению Анники, был композитором, чья слава в жанре инструментальной музыки удерживала в жизни и его весьма монотонные оперы (хотя на голос они действовали неплохо). Даже «Корсар», несмотря на нелепое либретто, был намного интереснее «Волшебной флейты» — ибо Верди был разнообразным: романтичным, темпераментным, глубоким, он проникал в самые тайные уголки твоей души, заставлял страдать и чувствовать муки совести, очищал и возвышал. А меланхоличный Беллини! Ох, с какой радостью Анника пела бы Эльвиру или Амину, в первый раз это у нее, может, не получилось бы наилучшим образом, но во второй, в третий… Однако Беллини ставили редко, Доницетти, правда, чаще, но в основном только «Лючию» и комические оперы — Анника даже не слышала всех его произведений, их было много, некоторые вовсе забыты. Она любила и Россини, хотя этот жизнерадостный композитор был немного чужд ее северной натуре, но Россини, увы, свои лучшие, комические партии написал для меццо-сопрано…

Куда идти, она не знала, но и здесь, на забитой машинами Риволи, не хотелось торчать дальше, поэтому Анника быстро, не дожидаясь, пока светофор переключится на зеленый — наедут, так наедут, перешла на другую сторону улицы и свернула в первый же переулок. Только сейчас она заметила, что ее куртка до сих пор распахнута, парижская зима, правда, мало напоминала эстонскую, вот и сейчас светило солнце, но воздух все равно был холодным, и легко можно было простудиться… «Ну и что с того», — спросила она себя, машинально застегиваясь. Следующая работа предстояла только весной, в Ницце, стоило ли об этом заботиться? Стоило ли вообще заботиться о голосе, может, разумнее бросить пение?

«Да, но что я тогда делать буду?» — задала она себе сразу следующий вопрос. Стану домохозяйкой, буду варить Пьеру супы? Готовить Аннике нравилось — но что об этом подумает сам Пьер, кому еще, кроме Анники, он будет нужен в качестве импресарио? И если даже нашлась бы другая певица, Анника никогда не позволила бы мужу стать ее агентом. А найти другую работу было очень нелегко, даже такому образованному человеку, как Пьер, — на самом деле, именно у образованных возникали при поисках работы самые большие проблемы. Даже если он что-то и найдет, зарплаты, хотя бы приблизительно напоминающей Анникины гонорары, он точно не получит. А это значит, что им придется ограничить свои расходы, для начала переселиться в квартиру подешевле… Конечно, дети — тогда они, наконец, смогли бы иметь детей, что было мечтой их обоих, Пьера не меньше, чем ее, супруг дожил до возраста, когда отсутствие потомков начинает беспокоить мужчин, — да, но опять-таки как накормить еще большую семью? Дети почему-то связывались у Анники с Люксембургским садом, она часто воображала, как идет туда гулять, сперва толкая перед собой коляску, потом ведя малышку за руку, — но если вместо Люксембургского сада ее будет окружать дешевое предместье, полное противных арабов? Ненависть Анники к арабам была совершенно конкретной, никто, Пьер в том числе, не знал, что ей однажды пришлось пережить, она скрывала это от всех, но если бы у нее появилась возможность мстить, она бы их всех с удовольствием отправила на другой свет… Жить, изо дня в день боясь насильников? Арабы — это не французы, они не ухаживают, они идут и берут, если появится возможность, одна только мысль, что она может опять встретить их где-то, кроме относительно безопасного центра, была невыносима, уж лучше она вернется в Эстонию… Но что Пьеру делать в Эстонии? И какое будущее ждет их детей, если у них не будет средств, чтобы дать им образование? Надеяться на то, что Пьер однажды получит наследство родителей? Нет ничего более подлого, чем рассчитывать на чью-то смерть…

Конечно, можно было пойти на компромисс — ей же необязательно вовсе отказываться от пения, можно просто больше не думать о карьере, довольствоваться провинциальными театрами и летними фестивалями, петь всякую чушь — Люлли, Карпентьера…

Она остановилась, достала из сумки мобильник и снова позвонила Пьеру — тот все еще не отвечал. «А вдруг он нарочно избегает меня?» — возникло у Анники неприятное подозрение. Может, муж уже услышал о произошедшем и не знает, что ей сказать? Это было отнюдь не невозможно, Пьер был с директором театра накоротке, в конце концов, это он заключал договора за Аннику, это была его работа, которую муж, правда, делал не с очень большой охотой, — музыковед, и должен заниматься пошлым бизнесом, но делал, это был его вклад в семейный бюджет, так что вполне возможно, что кто-то уже сообщил, что договор аннулирован. Но почему Пьер ей сразу не позвонил, он же должен понимать, что Анника вне себя, неужели и муж полагает, что она повела себя глупо — подумаешь важность, показать публике свои прелести, что тут такого, все современные кинозвезды так поступают… Но нет, этого не могло быть, наверно, Пьер просто углубился в какую-то партитуру.

Она посмотрела на часы — было почти три. С Каей у нее было договорено рандеву на полчетвертого у Гарнье, так что следовало поторопиться. Встречи с родственниками были главным утешением ее эмигрантской жизни, время от времени кто-то приезжал из Таллина или Тарту и останавливался у Анники, то Биргит, то дядя Пээтер или еще кто-нибудь, но чаще всего в Париже бывала Кая, которая и сама уже немало лет жила за рубежом, в Милане, где она поселилась после окончания университета с одним молодым ломбардцем, любовь, правда, скоро прошла, но возвращаться на родину Кая не стала, она нашла работу в агентстве мод, сумела там пробиться, сделать карьеру и зарабатывала теперь очень прилично, наверно, не меньше, чем Анника. Какова была точная должность Каи, Анника даже не знала, в любом случае дела заставляли двоюродную сестру много ездить по миру, несколько раз в году она попадала и в Париж, правда, у Анники не останавливалась и вообще всегда ужасно спешила, но пару часов, чтобы вместе пообедать и поболтать, находила всегда — Кая тоже скучала по родным.

Да, но в какой стороне находилось Гарнье? Анника огляделась, окружение показалось ей чуждым, что было даже странно, поскольку она неплохо знала центр, в первые годы они с Пьером много гуляли по Парижу, в самых разных районах, на Бульварах, на Шанзелизе, на Монмартре и в Марэ — но вот в этот квартал они почему-то ни разу не попадали. Можно было, конечно, спросить у кого-то дорогу, но успеет ли она за оставшееся время добраться до оперы пешком? Очевидно, надо взять такси, но ни одной машины тоже видно не было, и только сейчас Анника поняла, что она на пешеходной улице.

На минутку она задумалась, стала оглядываться по сторонам — справа должен быть Севастопольский бульвар, там она непременно поймает такси. Придя к этому выводу, она свернула в переулок, он был узкий и темный, и она прибавила шагу, чтобы быстрее оттуда выбраться, но тут ее взгляд остановился сперва на одном, потом на другом тротуаре, и она снова замедлила шаг…

Они стояли, по одной у каждой двери, застывшие, словно мраморные скульптуры или, вернее, скульптуры из разных материалов, не только из мрамора, но и из слоновой кости и черного дерева — стояли и пустыми взглядами смотрели перед собой. Ни один мускул не шевелился на их лицах при приближении Анники, ни одна из них не повернула головы, не поинтересовалась, кто это идет мимо, но и не смутилась, не опустила глаз. Должно быть, чрезвычайно мучительно удерживать одно положение в течение долгого времени, Анника знала это, разве она в детстве и в молодости мало стояла часами на сцене Певческого поля в ходе репетиций певческого праздника, только тогда было лето, и она пела, эти же женщины мерзли тут по совсем другой причине… Кто их так расставил, в два прямых ряда, с одинаковыми промежутками, будто в каждом доме не могло быть больше одной женщины, но и будто ни один дом не мог существовать без таковой? Мизансцена эта отдавала чем-то бездушным и искусственным, так, словно и продажную любовь выставили в витрине супермаркета… И все же, Анника была в этом уверена, никто не заставлял этих девушек стоять здесь, они сами, по непонятным для нее причинам, предпочли проституцию работе за кассой магазина или на конвейере…

Кстати, вполне возможно, что они зарабатывали больше, чем она, ибо много ли осталось людей, любящих оперу, а вот мужчин, готовых платить за краткое удовольствие, хватает всегда. Кто знает, может, и Пьер ходил время от времени сюда, в квартал Сен-Дени — Анника вдруг вспомнила, где она находится, — а если не ходил теперь, то наверняка делал это раньше, до встречи с ней. И вообще, в самом деле, чем она так уж отличалась от этих женщин? Она тоже продавала себя или, вернее, свой голос, и эта сделка становилась возможной только благодаря тому, что кто-то был согласен платить за то, чтобы ее слушать — и на нее посмотреть. Так что похоже, что Юрген был прав, когда советовал Аннике не ставить себя выше проституток, то есть, он сказал, стриптизерш, но, по мнению Анники, это было одно и то же — все они были проститутками, все, кто служил системе, называемой капитализмом.

Вдруг она вспомнила, как вместе с одноклассниками в свое время издевалась над Брежневым, который, будучи главой большого государства, бормотал, как старик — да он и был стариком, — и ей стало стыдно за свою глупость. Ибо, насколько бы ни был дряхл и жалок Брежнев, в его время не было проституток, наоборот, тогда заботились о том, чтобы талантливые люди, такие, как Анника, могли бесплатно учиться. Анника не забыла, с какой завистью на нее глядели однокурсницы в Милане, когда она им рассказала, что никогда не платила ни копейки за учебу в музыкальной школе и в консерватории — тут, на Западе, это было невозможно. Так что кто знает, родись она не в Советском Союзе, а в мире, который принято называть «свободным», может, и она не стала бы певицей, а стояла бы сейчас в ожидании клиента на тротуаре…

Она повернула назад — пройти сквозь этот застывший строй не было сил, это было трудно даже под руку с Пьером, как это пару раз случалось, Сен-Дени был не единственным таким кварталом, но одной — уж совсем. И все же благодаря этому Анника сориентировалась и поняла, что совсем не надо было сворачивать с пешеходной улицы в сторону, еще метров сто, и она выйдет по ней на Бульвары, а там можно или взять такси, или поехать к Гарнье на метро.

«Надо привыкать быть экономнее», — подумала она с иронией через пару минут, спускаясь по лестнице под землю.

Пьер позвонил, когда Анника у Лафайет снова выбралась наверх. Он еще ничего не знал, услышав новость, был весьма обескуражен, но быстро собрался, задал несколько уточняющих вопросов и сказал:

— Я сразу же позвоню в театр. Не беспокойся, все уладится.

— Каким образом? — поинтересовалась Анника скептически.

— Есть же договор, — сказал Пьер и поспешно попрощался, он уже торопился на запись.

«Договор? — подумала Анника холодно и отчужденно. — Какая может быть польза от договора?»

Тут она вспомнила, что после случая с эротическим бельем они обсуждали, что делать, если такое повторится, и Пьер сказал, что впишет в типовой договор Анники пункт, который защитил бы ее от своеволия постановщиков. Как эта формулировка точно звучала, Анника не помнила, кажется, речь там шла об «унижении женского достоинства», определение должно было быть достаточно «округлым», чтобы не казаться «дамочкой с претензиями», да и просто смешной — но она ничуть не верила, что в Шатле от этого могла быть какая-то польза. Каждый пункт можно интерпретировать по-разному, и Юрген может спокойно сказать, например, что обнаженность отнюдь не унижает достоинство такой красивой женщины, как Анника, — и поди спорь с ним. Но Анника радовалась уже только тому, что Пьер немедленно встал на ее сторону, муж со своей французской либеральностью мог вполне проворчать: «Ну и чего ты брыкаешься? У тебя, что, нечего показать?»

Она сунула мобильник в сумочку и поспешила дальше — уже было больше, чем половина.

Кая ждала ее у Гарнье, под левым фонарем, высокая и стройная или, вернее, худая, в тонком черном пальто и с непокрытой головой, светлые волосы подстрижены «под мальчика». Маленький чемоданчик на колесиках стоял рядом с ней на асфальте, Кая же кружилась вокруг собственной оси, пытаясь не выпускать из виду ни одного направления. «Кого она мне напоминает, — подумала Анника и сразу сообразила: — конечно, Гавроша, такая же бодрая, смелая, бойкая».

Увидев Аннику, Кая испустила радостное восклицание и раскинула руки, не обращая ни малейшего внимания на любопытствующие взгляды окружающих, — в этот час площадь была полна туристов и назначивших рандеву парижан. Зимнее солнце опустилось уже совсем низко, позолота на фасаде Оперы сверкала в его лучах, и было счастьем встретить в таком сказочно красивом месте — вообще, Париж, по мнению Анники, был сплошной сказкой — родную душу.

Они порывисто обнялись, и Аннику снова удивило, до чего костлява двоюродная сестра. Вообще, Кая выглядела не очень хорошо, за год, который они не виделись, она постарела, кожа на ее лице стала сухой и шершавой, и под очками, у уголков глаз появились первые морщинки. Но жизнерадостности она не потеряла, была такой же веселой и бесшабашной, как и раньше, хохотала и заразила своим хорошим настроением и Аннику.

— Я с двенадцати часов тащу этот чемодан за собой, как уборщица — пылесос, — сообщила она, смеясь, когда они уже повернули, чтобы перейти на другую сторону улицы, под цокот колесиков. — Лень было еще раз возвращаться в гостиницу. Оставили бы комнату, тогда еще да, но терять время только из-за чемодана нет смысла. По-моему, эти колесики — наикрупнейшее изобретение последних десятилетий.

— Интернет, наверно, все-таки покрупнее, — возразила Анника. — Раньше мои телефонные счета были просто кошмарными, а письма в Эстонию шли в черепашьем темпе, сейчас же мы с Биргит чуть ли не каждый день общаемся по интернету.

— Это хорошо говорить человеку, имеющему мужа, который тащит чемоданы! А вот я за то, что моя спина больше не болит, в долгу перед двумя людьми — перед шумером, придумавшим колесо, и тем нашим современником, которому пришло в голову приделать их к чемодану.

Обсуждение темы пришлось прекратить, поскольку путь был недолог, какие-нибудь пара десятков метров, и они вошли в вестибюль «Кафе де ля Пэ». Там сразу началась обычная комедия, навстречу им устремилась целая орава мужчин и женщин в умопомрачительной униформе, прозвучал многоголосый «Бонжур!», кто-то помог снять пальто, кто-то взял шапку и шарф, кто-то проводил до стола, еще кто-то принес меню эт цетера. Даже Кая была если не потрясена подобным приемом и красивым интерьером, то, по крайней мере, удивлена, и Анника довольно улыбнулась — именно такого эффекта она и добивалась. Она хорошо помнила, как у нее дрожали колени, когда Пьер в день их помолвки привез ее сюда обедать, она, правда, уже несколько лет жила за границей, но такой роскоши не видела, в Милане она в основном жарила себе в комнате общежития яичницу на маленькой электроплите. Поэтому, когда у них с деньгами стало полегче, она всякий раз, когда работы было много, и не оказывалось времени готовить обед, приглашала гостей сюда — кормили в «де ла Пэ», правда, не очень, но на это можно было не обращать внимания, во всем Париже оставалось все меньше мест, где можно было вкусно поесть, зато антураж…

Спектакль все продолжался, сначала к их столу подошел молодой человек, единственной задачей которого было ознакомить их с сегодняшним фирменным блюдом, а после него настало время официанта по вину. С ним у Каи, которая уже успела приспособиться к обстановке, возник целый диспут о том, вино какого года выбрать, официант защищал один год, а Кая — другой, в итоге они пришли к компромиссу, решив, что во Франции и в Италии в эти годы был разный урожай.

— Куда ты меня притащила, тут же страшно дорого, — сказала Кая, открыв меню.

— Ничего, Пьер все спишет, — ответила Анника.

Ей понадобилось не так уж много времени, чтобы понять: капиталистическая система построена на стимулировании транжирства. Не было смысла экономить на самолетных билетах, на ресторане и на такси, надо было только аккуратно собирать все чеки, дальнейшее было делом Пьера. Слишком нахально он налоговую декларацию, правда, не заполнял, одежду, обувь и косметику, как некоторые коллеги, заносить в графу расходов не осмеливался, но машину они купили «для нужд дела», и траты на бензин муж тоже списывал с доходов, вот только талонов на метро Анника не откладывала, хотя Пьер это ей и советовал, и так было достаточно противно жить, зная, что множество вещей, за которые простые граждане платят по полной, тебе — якобы предпринимателю — даются значительно дешевле.

В сумочке снова заиграла музыка, Анника извинилась и достала телефон. Это был Пьер, муж звонил из машины, по пути на студию.

— Я только что говорил с директором, после записи заеду в театр, он меня будет ждать. Он упомянул, что твое присутствие было бы тоже желательно, но я сказал, что это невозможно. Почему, я объяснять не стал, а спросить он не осмелился, я дал ему понять, что ты страшно оскорблена.

Пьер спросил еще, все ли в порядке и встретилась ли Анника со своей кузиной, подозрений в его голосе Анника не обнаружила, муж, кажется, просто беспокоился за нее. Анника успокоила его, объяснила, что они уже сидят в «Кафе де ла Пэ» и изучают меню, потом светофор перед Пьером позеленел, и он быстро распрощался.

Кая волей-неволей подслушала их беседу.

— У тебя что, неприятности? — спросила она, когда Анника сунула мобильник обратно в сумку.

В метро Анника решила, что не будет Кае ничего рассказывать, но сейчас, под влиянием внезапного импульса, вдруг разоткровенничалась:

— Да, представь себе, меня хотели сегодня на сцене раздеть.

Она длинно и красочно рассказала, как все произошло, про требования Юргена, про собственный бунт и про то, как ее выкинули с репетиции.

— Вот и прощай, Виолетта! — сказала она в завершение. — Слава богу, не успела еще никого пригласить на премьеру. — Потом она вспомнила одну мысль, пришедшую ей в голову в метро, и добавила: — Знаешь, что самое странное? Что на самом деле ни одному певцу диктат режиссеров не нравится, между собой мы их часто ругаем, но когда возникает конфликт, никто за коллегу не заступится, каждый думает только о себе.

Кая хотела как будто что-то ответить, но именно в этот момент подошел официант, чтобы принять заказ. Когда он ушел, Кая вытащила из сумочки пачку сигарет.

— Представь себе, я слушала тебя и думала: о господи, куда мы попали? — начала она, нервно зажигая сигарету. Глубоко втянув, она с шумом выдохнула дым и вдруг испугалась. — Ох, я даже не спросила, как твой голос относится к тому, что я тут дымлю? — И только, когда Анника успокоительно махнула рукой, Кая продолжила: — Я, наверно, ужасно тупа, потому что, хочешь — верь, хочешь — нет, но я была убеждена, что у вас таких проблем не бывает. Ну, что опера — это словно такая большая природно-охраняемая зона, где собрались благородные люди, которые посвятили свою жизнь великому искусству. — Она выдержала небольшую паузу и продолжила: — Видишь ли, дело в том, что мне за эти годы довелось выслушивать исповеди примерно такого рода десятками. Не удивляйся, а лучше вспомни, где я работаю. Каждой весной, после окончания учебного года, к нам в контору начинают являться романтичные золушки со всех концов света. Все эти красотки, или, вернее, девчонки, которые полагают, что они красотки, те, кому внушили это со стороны, или те, кто вбили себе это в голову сами, представляют свою будущую профессию в возвышенных тонах, примерно так, что я, молодая богиня, ступлю на подиум, и сразу же засверкают вспышки фотоаппаратов. Ну, они, конечно, знают, что, кроме шуб и брючных костюмов, надо демонстрировать публике и такие летние платья, которые ничего не прикрывают, а для рекламы кое-каких товаров, например, шампуней, даже раздеться, но они воспринимают это, как нечто естественное, ну, что поделаешь — под душ человек в одежде не пойдет. Словом, в некоторых аспектах они морально подготовлены, но есть и многое такое, о чем они дома, обнимая любимого плюшевого мишку, — ибо в основном это девочки из хороших семьей — и подумать не могли. И, в первую очередь, то, что ничего романтичного в их профессии нет, вот ни столечко… — Кая показала Аннике край ногтя, коротко подрезанный и не накрашенный. — Все очень даже вульгарно, их тело — это товар, который покупают. И именно так все вокруг к нему и относятся — как к товару. Когда это, наконец, до них доходит, они оказываются шокированными. То есть я что, то же самое, что торшер? Они гордо вскидывают голову, пытаются не сдаться на милость судьбы. На какой-то миг им это обычно удается, поскольку всегда находится некий принц, естественно, уже не на белом коне, ибо ездить верхом современные принцы не умеют, а за рулем красной спортивной машины, и этот принц развеивает их сомнения. «О моя красавица, разумеется, ты не торшер! Клянусь тебе всем своим имуществом, что ты даже не стиральная машина! Как ты вообще могла такое подумать, кто тот негодяй, который тебе это сказал, покажи его мне, я вызову подлеца на дуэль и убью шампуром!» За этим следует выезд на роскошную виллу где-то на озере Комо, близко к месту, где Муссолини скрывался от партизан, ужин при свечах, любовь на шкуре белого медведя — ну и продолжается эта сказка ровно до следующего полудня. После этого иллюзии утрачены, и девица почти что готова. К чему? Сейчас объясню. Видишь ли, твой Юрген старался тебе доказать, что профессии певицы и стриптизерши похожи. Не знаю, как насчет певиц, но вот профессии стриптизерши и манекенщицы действительно практически одно и то же. И как стриптиз притягивает определенного рода мужчин, так и показ мод. Ты встречала стриптизершу, которая в свободное от основной работы время не трудится по совместительству понятно на каком поприще? Не знаю, может, иная и найдется, но в целом эти два занятия связаны между собой, как цикл хуторской работы, — уточнять не буду, мы за столом, сама поймешь. Вот и в нашем деле то же самое — если тело товар, так зачем ограничиваться его показом и фотографированием? Почему не покупать его еще для кое-каких нужд? И не только покупать, но и арендовать, обменять на какую-то нужную услугу или просто пользоваться бесплатно — как у нас в культурных городах кое-где бесплатные туалеты. Короче, чтобы тебя долго не мучить, на этой работе практически невозможно удержаться, если ты отлыниваешь от того, чего от тебя на самом деле хотят. И потому через некоторое время все эти девицы начинают переходить из рук в руки, как самые обычные шлюхи, — ты посмотри по телевизору, это написано на их лице. Только единичные очень сильные личности могут повернуть ситуацию в свою пользу таким образом, что не их выбирают, а они сами выбирают — но девственницами не останутся и они. Однако до того, как окончательно пасть, почти каждая девчушка ходит ко мне как к своему менеджеру поплакаться — владелец за семью замками, у него нет времени на подобные дела. Вот она спрашивает у меня — что ей делать? Все хотят от нее только одного, без этого нет работы, а если нет работы, то нет и денег. А еще она влюблена в одного футболиста, но как завоевать его расположение, если фирма, на которую она в последнее время работала, выбрала «лицом сезона» не ее, как она надеялась, а подругу, с которой они раньше вместе снимали квартиру, потому что та провела целую неделю с их менеджером по рекламе. Что я могу на это ответить? Я говорю, что выбор на самом деле очень прост — или ты принимаешь правила игры, или возвращаешься домой. Третьей возможности не существует. Ужасно говорить такое, но я, по крайней мере, честна и никого не обманываю. Ты или будешь плавать в этой грязи, или… Вот так. Словом, до сих пор я полагала, что ваши правила другие, но теперь я в этом уже не уверена. Правда, твой Юрген как будто не требует от тебя постельных услуг…

— Я думаю, он в этом не нуждается, — вставила Анника. — По-моему, он гомик.

— И все равно, хотя бы посмотреть на тебя он хочет.

Кая умолкла, нервно стряхивая пепел в пепельницу. Если исключить курение, то двоюродная сестра ужасно напоминала Аннике бабушку Викторию — такой же холодный логический ум и внутренняя честность. Она, Анника, могла иногда себя обманывать, внушать, что дела не так и плохи, как кажутся, Кая этого явно не делала.

— Ты спросишь теперь, почему я продолжаю работать в этом притоне, почему не беру расчет? — продолжила Кая неожиданно. — Конечно, если бы я попала за границу немного более опытной, может, я сумела бы остеречься от такой работы, но я же была молодая и глупая, только что окончила университет и только и думала, как бы удрать из дому, атмосфера, которая там царила, меня ужасно угнетала. Я очень люблю маму, и тетя Моника, объективно говоря, тоже очень милый человек, но все вместе в одной квартире мы просто не помещались, психологически, конечно, вообще там места хватало. И потом, мне попался Бруно, и папа Пээтер тоже подбадривал, что, естественно, поезжай, в Эстонии умному молодому человеку делать нечего. Вот я и отправилась. Сначала Бруно хотел, чтобы и я стала моделью, но эту опасность я сразу элиминировала, вот он и устроил меня на работу в качестве ассистента по менеджменту, ну, с одной стороны, чтобы я немного зарабатывала, а с другой, чтобы держать меня под контролем. Работу по специальности в Италии найти было невозможно, филологов у них у самих пруд пруди. А через некоторое время мы с Бруно поссорились. Почему, это я тебе рассказывать не буду, я об этом даже маме не говорила, но, в конце концов, это и неважно — важно другое, то, что я оказалась перед серьезным выбором — остаться в Милане или уматывать домой. И ты знаешь, ох, как человек не хочет возвращаться в место, которое он однажды покинул, — это словно признание своего поражения. Вот я и решила, что побарахтаюсь, сколько смогу, а если уж никак не выдержу, тогда скажу: «Пока, белла Италия!» Никто меня из агентства выгонять не стал, и я тоже не торопилась уходить. Скоро Бруно это стало действовать на нервы, и он пошел поговорить с владельцем, чтобы тот меня уволил — но владелец взял и уволил его! — В первый раз за этот монолог веселость Каи восстановилась, и она засмеялась, громко и победоносно. — Ох, видела бы ты морду Бруно, когда ему сунули в руку конверт с расчетом! Короче говоря, владелец взял продление моего разрешения на работу на себя, может, это звучит не очень скромно, но он был мной весьма доволен. Вот так все и пошло. И куда мне теперь идти? Полгода назад один знакомый предложил устроить меня на работу в страховое агентство, конечно, на заметно более низкую зарплату, но это, может, я еще пережила бы — но когда я стала думать, что надо начинать все с начала… Дело же не только в работе, сейчас я знаю всех, кто занят в этом бизнесе, и они знают меня, а сколько займет времени, чтобы наладить новые отношения? И, если копать поглубже, — скажи, чем страховая фирма более благородное заведение, чем агентство моды? Там что, не корысть — главное? Там не выжимают из клиентов последнее, оставляют неудовлетворенным каждый случай, где есть, за что зацепиться? Вот я и решила, что не буду суетиться. Потерплю еще несколько лет, потом посмотрю. Или начну торговать недвижимостью, или и вовсе стану рантье. Куплю себе маленький домик где-нибудь в Тоскане и буду переводить Данте на эстонский. А летом, когда очень жарко, буду ездить в Эстонию. Может, даже выкуплю у тети Моники нашу квартиру, чтобы себя комфортно чувствовать. Вот такие планы, которые, правда, можно назвать и прожектами.

Она снова нервно стряхнула пепел.

— Но я отклонилась от темы. Мы не договорили про правила игры. Я хотела спросить у тебя об одной вещи, над которой сама давно ломаю голову. Меня интересует твое мнение. Скажи, пожалуйста, как по-твоему, кто эти правила установил?

Анника почувствовала, что краснеет — она не привыкла к абстрактным рассуждениям и не знала, что сказать.

— Я думаю, люди сами, — ответила она наконец осторожно.

— Логично, — согласилась Кая. — Но тут есть одно противоречие. Помнишь, перед тем, как я начала свой нудный монолог, ты сказала, что между собой певцы вечно ругают постановщиков, а когда возникает конфликт, никто за коллегу не заступится. Если подумать, ведь так это везде. Мы все говорим, что мир отвратителен, но все равно ничего не делаем, чтобы его изменить. Почему? Одно из двух, или мы притворяемся и на самом деле вполне довольны существующими правилами, или…

— Или? — спросила Анника заинтригованно.

— Или эти правила установили не люди.

— А кто?

Кая помолчала немного, потом раздавила окурок в пепельнице и сказала:

— Сатана.

Анника, кажется, вытаращилась на нее с весьма глупым видом, поскольку Кая сразу рассмеялась — правда, весьма искусственно — и добавила, поднимая бокал:

— Только не думай, католичкой я не стала. Это я просто так, в образном смысле. Прозит!

Официанты за это время несколько раз подходили к их столу, наливали вино, принесли антрэ, с интересом прислушиваясь к беседе, в которой ни слова не понимали.

Они чокнулись, выпили — Кая допила свой бокал, Анника же только смочила слегка губы, — и Кая опять заговорила:

— Если я в Италии по-настоящему тоскую по чему-то, то по эстонскому языку. Утром, приходя на работу, первым делом открываю в интернете «Постимээс» и прочитываю, так сказать, от корки до корки, в том числе всю ту гнусную пропаганду насчет того, как мы якобы были оккупированы и как должны быть сейчас счастливы, что у нас свобода и Америка нас защищает.

Она взяла нож и вилку и с аппетитом принялась есть.

— Я тоже, — призналась Анника, присоединяясь к ней.

— Что ты тоже?

— Читаю «Постимээс». Только не утром, а вечером, перед тем, как лечь спать. Эстонские новости и про культуру.

Она не стала добавлять, что страницы культуры ее ужасно раздражают, потому что там почти перестали писать про оперу и балет, как в советское время, зато уделяли много внимания той дребедени, которую раньше называли «легкой музыкой».

Лосось, который они заказали в качестве антрэ, был пересолен, жаркое — как подошва, но Кая словно всего этого не замечала, уничтожала одно блюдо за другим с огромным аппетитом, и только скрежет ножа о тарелку показывал, что при разрезании второго возникают трудности.

— А что делает Биргит? — перевела она разговор на родственников.

— Ничего особенного, работает, воспитывает дочь. — Анника не хотела рассказывать Кае, что брак сестры на грани развала, когда она ездила домой на Рождество, Биргит призналась ей в этом, а еще и в том, что она затеяла роман с их общим родственником, сыном дяди Тимо Сассем. — Она как раз вчера позвонила, пригласила в Таллин. Скоро столетие с рождения тети Софии, они хотят поехать на ее могилу. Я сказала ей, что не могу, — репетиции, но если сейчас все отменится, то, может, действительно поеду.

Кая заметно оживилась.

— И я! — сказала она решительно. — На Рождество я так и не смогла выбраться, поеду хоть сейчас.

Она выпила еще вина и совсем окунулась в ностальгию.

— Знаешь, если в этом мире был кто-то, кого я любила, так это тетя София. Ты же знаешь, после того как папаша Пээтер нас бросил, мы с Кристель все каникулы проводили у нее, летом иногда несколько месяцев подряд. Мы так ждали, когда же опять поедем в Силла, дома после смерти бабушки стало очень нервно, мама вечно билась в истерике. Я понимаю, ей было нелегко, но все же единственное место, где я чувствовала себя спокойно и уверенно, — это у тети Софии. Да, обязательно поеду.

Принесли десерт, Анника хотела заказать еще кофе, но Кая бросила взгляд на часы и вздрогнула:

— Ужас, я опоздаю на самолет.

Махая Кае рукой до тех пор, пока синий руассийский, автобус не скрылся за поворотом, Анника повернулась и медленно побрела к метро. Пьер, правда, сказал ей, чтобы она непременно взяла такси, но куда ей было спешить? Запись, наверно, еще не закончилась, пока Пьер поедет из студии в театр, поспорит или даже поругается с директором (последнего Анника все же от мужа не очень ожидала, Пьер не был по натуре бойцом) и доберется домой, пройдет не меньше полутора часов, а сидеть одной в пустой квартире и нервничать не было никакого желания.

Стемнело, загорелись фонари, в Гарнье было пусто и тихо, наверно, опять не было спектакля, большинство их сейчас шло в Опера Бастий. Анника пела в Гарнье только однажды, «Альчину», опера ей совершенно не нравилась, была скучной, монотонной, но она согласилась, чтобы хотя бы раз попасть на сцену этого прекрасного театра. В зале она сидела чаще, когда она только перебралась в Париж, они с Пьером часто ходили сюда на балет, для Анники это было настоящим событием, ее детство прошло в «Ванемуйне», не только на спектаклях, но и на репетициях, она знала наизусть все великие балеты (их было немного, намного меньше, чем великих опер) и однажды напугала маму почти до смерти в лесу, при сборе ягод, когда спрятала в букетик цветов кусок веревки и потом с криком вытащила его, сделав вид, что ее укусила змея. Ребенком она хотела стать именно балериной и не успокоилась, пока мама не отвела ее в театр к репетитору, и та, обследовав ее, строго не сообщила: «Никаких данных. Если очень хочет танцевать, пусть идет в кружок народного танца». Это было первое большое разочарование в жизни Анники, настолько большое, что когда спустя много лет мама, слушая ее пение, спросила: «Не хочешь ли пойти показать голос нашему хормейстеру?», она даже брыкалась вначале…

— Мадемуазель, могу я вам чем-то помочь? Юноша, который к ней с этими словами обратился, был симпатичен и на вид даже интеллигентен, напоминал Пьера во времена их знакомства, и Аннике даже стоило труда ему не улыбнуться, тот мог интерпретировать это как аванс, и поди потом отделайся от него. Поэтому она вежливо, но прохладно поблагодарила и ускорила шаг, чтобы больше не давать юбочникам повода приставать. Она ведь была не вертихвосткой, а порядочной девушкой из маленького провинциального городка, в жизни которой было только четверо мужчин, а после бракосочетания — никого, кроме законного мужа. Да и двоих из троих прочих можно было назвать ошибкой, оба раза она по неопытности позволила себя соблазнить, однажды на Рухну, когда краснощекий еврей жизнерадостно пригласил ее в гости, посмотреть, как чинят сети, и второй раз в Милане, где итальянские мужчины вначале казались такими красавцами, что голова кружилась. Единственный серьезный роман, до Пьера, был еще во времена консерватории, они учились на одном курсе, а потом их вместе направили в «Эстонию», там Анника сразу получила большую роль, жених же застрял в хоре… Вот когда она впервые поняла, что такое творческая зависть, жених, раньше такой романтичный, очень быстро превратился в вечно ноющего тирана, капризы которого были невыполнимы, Анника, правда, честно пыталась соответствовать, выдержала почти весь первый сезон, но потом ее терпение лопнуло. И все-таки она еще долго вспоминала это расставание с болью, даже в Милане плакала в подушку, только Пьер заставил ее забыть далекую юность — тот, ранний Пьер, не сегодняшний. Дело не в том, чтобы муж очень уж изменился — не больше, чем она сама, а в другом, в подлом времени, способном уничтожить даже самое большое чувство, оставив только милую привычку. Находилось немало таких, кто так и не смог смириться с подобной потерей, многие разводились или обзаводились любовниками, как даже Биргит, но характеру Анники такое не подходило, и, честно говоря, у нее для романтичной любовной истории и времени не было, все ее утра и вечера уходили на другого, более требовательного любовника — оперу.

Она и не заметила, как дошла до Османа — улица была вся в рекламах, Рождество, правда, осталось позади, но начался сезон распродаж. Из-за репетиций она об этом совсем забыла, сейчас можно было зайти в магазин и купить себе что-нибудь в утешение — но что? Весной она обшарила все этажи Галери Лафайет, ничего такого, что ей понравилось бы, так и не найдя, создавалось впечатление, что все эти брюки, свитера, блузки и майки сшиты не для того, чтобы украсить женщину, а чтобы ее изуродовать, превратить в мужеподобное или даже вовсе бесполое существо. Что бы сказал Золя, увидев, во что превратилось его «Дамское счастье»? Но, с другой стороны, а остались ли дамы, которых можно осчастливить? Наверно, и Юрген посчитал ее за обычную современную женщину, которая во время пляжного отпуска и так гуляет топлес, почему иначе он вышел со своей идеей так буднично…

Мысли снова вернулись к неприятному — но как с этим бороться? То, что произошло днем, пылало огнем внутри, и так, знала Анника, будет еще долго, может, до конца жизни.

На фасаде «С&А» тоже красовалась большая реклама скидок, и Анника, секунду поколебавшись, вошла — в этом магазине иногда еще попадалась приличная одежда, весной она, в конце концов, именно здесь и обновила свой гардероб.

В магазине было жарко, расстегнув куртку, Анника рассеянно ходила между штангами, притрагиваясь то к одной вещи, то к другой, оставляя, однако, все там и висеть, то ей не нравился цвет, то фасон, то ткань — она терпеть не могла все эти акрилы и полиэстеры, в которые современные производители одежды старались облечь женский пол, так же, как не терпела и модные стиральные порошки и прочую химию, и даже кондиционер — не то, чтобы она была какая-то принципиальная «зеленая», просто ее тело и — особенно — голос не выносили ничего искусственного, она сразу начала потеть или кашлять. Она любила шерсть, хлопок и шелк, но эти материалы встречались крайне редко. После долгих поисков она нашла один розовый свитерок из ангоры с высоким воротником, выстояла длинную очередь в примерочную и закрыла за собой занавеску — тут можно было раздеваться так, чтобы никто тебя не видел. Оставшись в белье, она минутку изучала себя в зеркале — нет, стесняться ей было нечего, грудь не обвисла, на талии, пустив в ход руки, можно было найти несколько складок, но в глаза они не бросались, и вообще — полнота шла Аннике, делала ее женственнее, чем она в противном случае была бы со своей ногой тридцать девятого размера.

Однако это не означало, что она должна демонстрировать всем свою плоть, наподобие какой-нибудь голливудской шлюхи (вот кого надо было привести для сравнения вместо стриптизерш, подумала она с сожалением — самые меткие реплики всегда приходили в голову с опозданием).

Она примерила свитер, он сидел неплохо, да и розовый был ее любимым цветом — но разве стоило тратить столько денег на какую-то тряпку? Даже после скидки свитер стоил недешево, для многих французов цена эта была, конечно, пустяковой, но ведь Анника знала, какова — или, вернее, как мала — пенсия ее родителей. Конечно, она поддерживала их, отправляла каждый месяц небольшую сумму — и все же имела ли она моральное право на такую покупку? К счастью, она привыкла экономить, в Милане она вообще ничего не могла себе позволить, только в последние годы стала обращаться с деньгами немного свободнее, но теперь, после отмены спектакля, надо было с этим покончить.

Снова одевшись, Анника вернулась в торговый зал, поколебалась немного и повесила свитер туда, откуда взяла.

Пьера еще не было, хотя Анника убила немного времени в книжном магазине на бульваре Сен-Мишель, вернее, в его музыкальном отделении. Ни одного диска она так и не купила, трудно было найти что-то интересное, все более или менее ценное у них уже было. Она с удовольствием после магазина прогулялась бы еще, жизнерадостная атмосфера этого бульвара всегда успокаивала ее, но дорога домой пролегала по переулкам, и после того, что случилось в метро, она не хотела припоздниться. Войдя в темную квартиру, где никто не поспешил ей навстречу с криком: «Мама пришла, мама пришла»!», Анника снова подумала, что сейчас был бы последний шанс обзавестись детьми — но что делать с пением? Интересно, как эту проблему решила Джузеппина, в книгах много писалось о таланте Стреппони и о ее романе с Верди, но что сталось с детьми, которых у нее было, кажется, целых трое? Об этом авторы молчали, наверно, не о чем было писать, судьба детей художников незавидна.

Сменив одежду на домашнюю, она прошла на кухню — послеобеденный кофе так и остался не выпитым, и голова трещала. Так, конечно, можно было потерять сон, но Анника утешила себя мыслью, что, судя по всему, завтра она может дрыхнуть до полудня.

Кофе в семье обычно варил Пьер, поэтому Анника удовольствовалась растворимым, добавила ломтик лимона и ложку сахара, переместилась с кружкой в гостиную, села на диван, поджала ноги под себя и вдруг почувствовала, как словно сами собой хлынули слезы. На секунду возникло страшное желание упаковать чемодан, заказать такси и поехать в аэропорт, чтобы при первой возможности, хоть с тремя пересадками, полететь домой, в Тарту, но когда она подумала о том, что ее там ожидает — малюсенькая комната в квартире родителей, правда, с любимым мишкой на кровати, которого (интересно, что игрушечные животные упоминаются в родительном падеже, впрочем, неудивительно, в каком-то смысле они куда более одушевлены, чем многие люди) мама, несмотря на насмешки отца, хранила, как икону, пыл угас. Ничего не поделаешь, ее дом был теперь здесь, и начать все сначала, купить квартиру в Тарту или скорее тогда уж в Таллине, обставить ее, снова привыкнуть к климату и к людям — на это у нее не хватило б сил. Как сказала Кая — они не могут вернуться, поскольку это означало бы признать свое поражение? Проигравшей Анника себя, может, и не почувствовала бы, но чужой — да. Человек все выбирает, выбирает, выбирает или — если у него более слабый характер — позволяет случаю бросать себя туда, сюда, еще куда-то, но в какой-то момент выясняется, что больше развилок на дороге нет, остается лишь шагать дальше по той тропинке, на которую ты попала…

Было слышно, как открывается входная дверь, и Анника стала поспешно вытирать слезы. Высморкавшись, она спрятала платок в карман и поспешила в прихожую — у них было принято, что когда один приходит домой, другой обязательно идет встречать.

Единственного взгляда было достаточно, чтобы понять — муж чрезвычайно доволен собой.

— Ты плакала? — спросил Пьер, обняв Аннику и поцеловав ее в волосы. — Не плачь, все в порядке. — И стал раздеваться.

— Что может быть в порядке? — спросила Анника уныло, хотя после слов мужа в ней вспыхнуло пламя надежды.

— Завтра в одиннадцать репетиция, тебя ждут, и ты можешь идти спокойно, никто тебя раздевать не будет. Кроме меня, но я предпочитаю делать это дома, — перешел он на шутливый тон. — Хотя даже это под большим вопросом, поскольку еще немного, и я героически умру голодной смертью…

— Ужасно, ты из-за меня не успел пообедать! — испугалась Анника. — Сейчас посмотрю, что я смогу быстренько приготовить.

Она побежала на кухню, оставив мужа снимать обувь. Что-то в холодильнике, конечно, было, но пока мясо оттает…

— Омлет спасет твою жизнь? — крикнула она.

— Надеюсь.

В Италии Анника научилась нескольким тамошним рецептам омлета, один, со спелыми помидорами, сейчас, зимой, соорудить никак было нельзя, но вот с эстрагоном…

Пьер ел с большим удовольствием, попивал вино и рассказывал Аннике, что случилось в Шатле.

— Как только я переступил порог, сразу понял: они в панике. Подумай сама, за пару недель до премьеры все повисло на волоске. В театре, конечно, привыкли, что всегда что-то может случиться, кто-то заболеет или еще что-нибудь, — но никто не мечтает, чтобы это произошло. А тут еще двойная проблема — найти не просто певицу, а такую, которая проделает то, что ты презрела. Ну, какую-то честолюбивую девицу они, возможно, и нашли бы, но умела ли бы та петь? Словом, этого они не хотели, и к тому же договор все же на твоей стороне. В какой-то другой ситуации они на него, может, и наплевали бы — поди судись с ними, — но в данную минуту они на конфликт не настроены. Я думаю, тут и заслуга Джованни. Он сидел в углу и молчал, но по его лицу хорошо было видно, на чьей он стороне. Директору он свое мнение тета-тет наверняка высказал, и тот сделал соответствующие выводы. С дирижером все же принято считаться…

— А Юрген? Он присутствовал? — спросила Анника.

— О, ну как же без Юргена! — рассмеялся Пьер. — Сидел с прямой спиной, на лице аристократическая усмешка — вылитый Караян. Я не удивился бы, если он и есть какой-то бывший «фон», надменности у него, по крайней мере, хватает. Извинился, что заранее не ознакомился с условиями контракта, он, видите ли, во время работы думает только о творческих проблемах и выразил удивление, почему ты ему об этом сразу не напомнила, вместо того чтобы хлопать дверью…

— Ах, это я хлопала дверью?! Да он же выкинул меня из зала! Вот-вот, настоящий барон. Кто знает, может, его предки были балтийскими немцами, а то с чего он взял, что может так легко мной командовать…

— Подожди, послушай, как он продолжил. Я бы назвал это небольшим шедевром в духе Макиавелли. Правда, сказал фон Юрген, даже после того, как он трижды с начала до конца прочел договор, он не понял, с чего это ты, человек, посвятивший свою жизнь искусству, можешь истолковать его идею, как унижение своего достоинства. Он же не высосал эту мизансцену из пальца, он объяснил тебе, чего добивается…

— Фарисей!

— Однако это, дескать, вопрос не принципиальный, он может использовать и другие выразительные средства. Только, — добавил он, — он тоже человек, он работает дни и ночи напролет, чтобы спектакль был готов вовремя, и не может постоянно что-то менять. Поэтому, чтобы больше не возникло никаких конфликтов, он хочет точно знать, что ты подразумеваешь под «унижением женского достоинства».

— Будто трудно догадаться!

— Так он утверждал. И, надо признать, я немного замешкался с ответом. Жаль, что тебя самой там не было…

— Что же ты им сказал?

— Ну, я перечислил все, что мне пришло в голову, — что ты не желаешь носить костюмы, которые обнажали бы тебя больше, чем это прилично при чужих людях, и не желаешь делать движения и принимать позы, имитирующие половой акт… Ничего другого мне в голову не пришло.

Анника напрягла мозги — действительно, что же еще? Она тоже не смогла ничего придумать.

— Я думаю, этого достаточно, — сказала она.

— Я тоже надеюсь, но мне не понравилось, что Юрген попросил меня подтвердить, что теперь все. Я пытался оставить этот вопрос открытым, но принципиальное согласие он у меня вырвал.

На миг у Анники возникло дурное предчувствие, но она объяснила это своей трусостью.

— По-моему, ты все сделал, как надо, — сказала она. — Больше условий ставить было нельзя, это уже выглядело бы, как капризы примадонны.

Она встала, обошла стол, обняла мужа сзади и поцеловала в висок.

— Мой большой и умный муж, — промурлыкала она.

Пьер презрительно фыркнул, но Анника знала, что в глубине души он польщен. Она вспомнила, что еще не задала вопроса о том, как прошла запись, и быстро исправила свою ошибку.

— Да обычная болтовня, — махнул Пьер рукой. — Ты же знаешь, мы, французы, любим три вещи — есть, заниматься сексом и говорить. Две первые там не предлагали, но вот высказываться каждый мог по полной. Ах, как замечательно поет икс и как великолепно имярек — хотя мы все знаем, что бельканто уже никто не владеет. Это искусство утеряно.

При упоминании «трех вещей» Анника захихикала и вдруг почувствовала, что у нее першит в горле. Неужели она простудилась? Пьер, заметив ее тревогу, спросил, в чем дело, и Анника, воспользовавшись случаем, попросила его сесть ненадолго за рояль.

— Голос какой-то странный. Хотела бы проверить, все ли в порядке.

Муж с удовольствием выполнил ее просьбу, одно время они часто вместе репетировали, а новые партии Анника до сих пор сперва проходила с Пьером, он, конечно, не был профессиональным аккомпаниатором, но компенсировал посредственность игры умом, находя такие эмоциональные нюансы, до которых не додумалась даже Жанина.

К счастью, с голосом ничего не случилось, першение исчезло сразу после первых нот, и Анника успокоилась.

— Ладно, в таком случае пойду немного поработаю, — сказал Пьер и закрыл крышку рояля.

Он отправился в кабинет, Анника же, убрав со стола и вымыв посуду, вернулась в гостиную, села на диван, снова поджала под себя ноги и вытащила со стоявшей рядом этажерки одну из книг, которые в последний раз привезла с собой из Тарту — на французском языке она серьезную литературу читать не могла, только детективы. Открыв первую страницу, она попыталась сосредоточиться, сначала это вроде бы удалось, но вскоре мысли, само собой, отдалились от романа. Гуляя по Сен-Мишель, она думала, что завтра пойдет в Люксембургский сад, его атмосфера, с приподнятым настроением, которое излучали студенты, нравилась ей, особенно тянуло ее туда зимой, когда аляповатые пальмы заменяли красивыми печальными бессмертниками, пышные кисти которых свисали из мраморных ваз, расставленных на балюстраде, но теперь это, конечно, отменялось. Да и отмечать столетие тети Софии она поехать не сможет — но зато с ней опять ее Виолетта. От этой мысли ее охватило знакомое ощущение счастья, ведь она так долго мечтала об этой роли. Бедная Виолетта — после того как Анника сегодня увидела жалкий строй молодых проституток, она еще лучше стала понимать свою героиню. Возникло минутное желание пойти рассказать Пьеру о дневном приключении — но муж всегда работал очень сосредоточенно и раздражался, когда ему мешали. Да и понравится ли Пьеру, что жена бродит по подозрительным местам?

«Интересно, — подумала Анника вдруг, — а почему муж все-таки днем не сразу ответил на звонок? Может, он вовсе и не был в библиотеке, а проводил время именно с такого рода девчонкой, возможно, даже на той улице? Ведь сам же только что утверждал, что французы любят есть, болтать и заниматься сексом…»

Но это было нечто такое, чего она никогда не узнает. Есть вопросы, которых не задают, и есть тайны, о которых не говорят, — разве и она не скрывала давнишнее происшествие с арабами? И разве она точно так же не собирается скрыть сегодняшний случай в метро?

Ее мысли прервала мелодия, вырвавшаяся из сумочки, — это оказался Карлос, который, несмотря на поздний час, спешил выразить свою радость, что все так счастливо кончилось.

— Мы все переживали за тебя, — сказал тенор. — Все, Джованни, Роберт, я… Роберт (это был баритон) сказал, что, если бы он был на репетиции, он не дал бы делу зайти так далеко. Он просил передать тебе привет… — Карлос еще немного поболтал и затем быстро распрощался — наверно, вспомнил, что надо беречь голос.

«Вот такие они есть, — подумала Анника, — смотрят, с какой стороны ветер дует…»

Она положила мобильник на стол и пошла в ванную, чтобы сделать маску для лица.