Сентябрьский ветер раскачивал ветви деревьев в парке, только начавшие желтеть листья подрагивали, трепетали, вставали дыбом, но не отрывались, у них еще хватало сил бороться за существование. За перегородкой слышались удары мяча, по радио Тито Гобби проникновенно пел о тяжелой судьбе Риголетто. Пришла из магазина дворничиха, неся авоську с двумя бутылками молока.

– Концерт по заявкам окончен. Говорит Таллин. Одиннадцать часов. Начинаем производственную гимнастику…

Пора, решил Эрвин, выключил приемник, после чего удары мяча из-за перегородки сразу стали слышнее, с трудом, вцепившись обеими руками в изголовье кровати, поднялся с постели, взял стоявшие у стены костыли, расположил их удобнее под мышками и, энергично отталкиваясь обоими одновременно, отправился на кухню. Прикрыв дверь в прихожую, чтобы из гостиной не было видно его уродливого тела, он подобрался к плите и взял с нее коробку спичек, с которой глядели два бородача, Карл Маркс и Фридрих Энгельс.

Далее предстояло самое сложное – зажечь конфорку, не потеряв равновесия. Первые две попытки не удались, спички начинали обжигать пальцы, прежде чем он успевал повернуть ручку. Что поделаешь, его инвалидный опыт был еще недолог, намного короче, чем у его бесчисленных товарищей по несчастью, потерявших конечности на просторном, накрывавшем всю Европу операционном столе Адольфа Гитлера, ведь, если подумать, война тоже состоит из операций.

С третьей попытки газ загорелся, Эрвин поставил чайник на огонь, перепрыгнул к кухонному столу и опустился на табуретку, чтобы дать отдохнуть ноге. Конечно, с протезом все было бы проще, но он боялся, что ремень натрет кожу и это сорвет его планы, его и так подстерегали разного рода опасности, вдруг, например, Тамара придет домой раньше обычного либо он встретит перед домом Викторию или хотя бы Монику. «Дядя, Эрвин, куда вы это с рюкзаком?» – спросит бдительная комсомолка, и вряд ли ее удовлетворит ответ: «На рынок, покупать арбуз», наверняка она помчится домой и доложит: «Мама, я только что встретила дядю Эрвина, он нес рюкзак и, как мне показалось, собрался куда-то ехать…» Виктория, естественно, побежит за ним, и разве одноногий сравнится в скорости с двуногой?

Удары мяча тем временем все продолжались и продолжались, как почти каждое утро. Эрвин пытался не обращать на шум внимания до тех пор, пока не начинала болеть голова. «Ты сам научил сына играть в мяч», – пеняла ему Тамара, когда Эрвин пробовал жаловаться. «В спортивном зале». – «А пинг-понг?» Да, конечно, это было ошибкой – раздвинуть, вставив дополнительные панели, обеденный стол, прикрепить сетку и дать сыну в руки ракетку, поди теперь объясни, чем мячик для настольного тенниса отличается от большого, резинового, дети неразумны, от Тамары же помощи ждать не приходилось, в жене вообще гнездилась некая деструктивная сила, к примеру, ей доставляло удовольствие, если что-то разбивалось.

Эрвин понял это, когда жертвой Тимо стала оставшаяся от мамы хрустальная ваза – на лице наблюдавшей за сыновним вандализмом жены возникла на миг довольная улыбка. Так что пусть сын продолжает уродовать мячом стену, пусть уничтожает все на своем пути, как маленький Аттила, у одного из резных атлантов, поддерживающих буфет, уже были отломаны два пальца, потеряет ногу, ну и бог с ней! Кстати, это не так страшно, как принято считать, без одной ноги жить можно, живет же большинство людей даже без совести, так что вопрос был не в атланте, а в Тимо, в его будущем, что Эрвина, несмотря ни на что, волновало. Кровь от его голубой крови и плоть от его увядающей плоти угодила в руки варваров, Тамара прямо-таки культивировала в сыне невоспитанность, если таковое (воспитание невоспитанности) возможно, а оно возможно, не говоря о злобности, самодовольстве и эгоизме, которые начинают расти, подобно сорнякам, если их вовремя не выполоть. Он, Эрвин, мог теперь сражаться за Тимо как за человека только косвенно, с помощью своих генов, прямая битва, которую они с женой вели с рождения сына, была проиграна, ему не удалось отучить Тимо даже грызть ногти, Тамара впала в истерику, когда увидела, что отец собирается смазать пальцы сына горчицей, вопила, что от подобного изуверства у ребенка может развиться язва желудка, и Эрвин сдался, он собирался позвать на помощь Софию, чтобы сестра объяснила жене, что опаснее для желудка, горчица или сигареты (Тамара вскоре после бракосочетания начала курить), но работы было много, и он не успел.

Крышка чайника задребезжала, Эрвин поднялся и, перепрыгивая из одного места в другое, совершил целый ряд манипуляций, которые в былые времена он проделывал машинально, одновременно размышляя над очередным судебным делом – сейчас это было невозможно: как только он терял бдительность, терял и равновесие. Потом он сел настолько удобно, насколько это позволяла табуретка, Тамара обожала эти противные предметы мебели, по ее мнению, они помогали «экономить пространство», и притянул ближе стоявшее на дальнем конце стола маленькое круглое зеркало. Прежде, торопясь на работу, он брился, стоя в небольшом проходном помещении для умывания, ванной у них не было, только две каморки, как в плохом ресторане, в заднюю с трудом вместился унитаз, а в переднюю – раковина, у которой он и пристраивался; теперь это исключалось, да и куда ему спешить? Кому нужен инвалид?

От собственного вида в зеркале ему стало совсем тошно – заросший щетиной подбородок, равнодушные глаза преследуемого жизнью и сдавшегося ей человека. Соберись духом, Эрвин, ne cede malis, сказал он себе и намылил лицо. Бритье оставалось одной из немногих процедур, которая могла бы еще доставлять удовольствие, если б ее не приходилось осуществлять с помощью лезвий фирмы «Нева», настолько тупых, что даже вены ими не удалось перерезать как следует. Да, останься у него с буржуазного времени английские лезвия, он уже не прыгал бы по «подвалу из слоновой кости», как некогда окрестил свою квартиру, а гнил бы в земле, рядом с отцом (мать была похоронена в другом конце Эстонии). Кстати, задним числом Эрвин уже не находил оправдания своему опрометчивому решению – жизнь дается человеку не для того, чтобы из нее уйти добровольно. Почему он считал, что выхода нет? Выход есть всегда, надо только иметь немного воображения и воли, хорошо бы и две ноги, но и одной немало, по крайней мере, лучше, чем вообще без.

Удары прекратились, послышался топот, дверь распахнулась, и на кухню влетела «кровь от его голубой крови», в майке и в трусиках, с худенькими плечиками и неразвитой грудной клеткой.

– Коплиское «Динамо» ведет в матче против московского «Спартака» 6:2!

Обилие голов потребовало много энергии, щеки сына пылали, на лобике блестели капли пота.

Пыхтя, он схватил с сушилки стакан, но перед тем, как открыть кран, бросил взгляд в сторону Эрвина:

– Фи, отец, ты опять голый!

Недовольный, обвиняющий тон, увенчанный Тамариным любимым «Фи!», резанул Эрвина прямо по сердцу. Конечно, откуда одиннадцатилетнему мальчику знать, какого труда ему стоит одеться? То есть знать он опять-таки мог, если бы Тамара соизволила ему объяснить, но ожидать от нее подобных услуг не приходилось, наоборот, жена нашла в болезни мужа достаточное основание, чтобы полностью взять сына под свое крыло, под которым в немалой степени, примерно на три четверти, Тимо находился уже давно, можно смело сказать, что с рождения. «Это мой сын, и я буду его воспитывать, как считаю правильным!» – восклицала Тамара при малейших разногласиях, изображая из себя комсомолку, попавшую в плен к гестаповцам, глаза сверкают, голова гордо поднята, надо было быть грубияном, кем-то вроде мопассановского крестьянина, чтобы окриком и при необходимости оплеухой заставить жену повиноваться, но Эрвин был не грубияном, а джентльменом и умер бы со стыда, если бы ударил женщину. Он мог только апеллировать к разуму, но если такового нет? Пришлось отступить, пытаться воздействовать на жену осуждающим молчанием, которое, однако, Тамара воспринимала как слабость. Так Эрвин был отстранен от воспитательной работы и наделен статусом папаши с завихрениями, если не полупомешанного, еще задолго до того, как к этому появился весомый повод.

Несмотря на все, при виде сына им овладело умиление.

– Тимочек, не пей сырую воду – подхватишь инфекцию, – попытался он отговорить мальчика.

– Это не сырая, а просто некипяченая, – возразил Тимо самоуверенно, наполнил стакан, помчался к стенному шкафу, открыл, приложив к тому немало усилий, дверцу, пошарил на полке с бакалеей, достал пачку лимонной кислоты, оставив после себя полную неразбериху, вытянул ящик кухонного стола, позвенел столовым серебром, выудил чайную ложку, отсыпал в стакан немного кислоты, добавил две ложки сахара, размешал с бешеной скоростью, пролив четверть воды на цементный пол, жуткий напиток, который Эрвин, если бы это от него зависело, никогда не позволил бы ребенку даже распробовать, и проглотил все залпом, так что маленькое адамово яблоко задергалось.

– А домашние задания ты уже сделал?

– Я не иду сегодня в школу – у меня шахматные соревнования! – провозгласил сын победоносно, поставил стакан со стуком на стол и побежал обратно в гостиную, откуда сразу же послышались удары мяча об стену.

Эрвин собрался продолжить бритье, но не сразу смог сосредоточиться, его обеспокоили последние слова сына. Что делать, если Тимо уйдет из дому еще не скоро? Он изучил расписание поездов и составил весьма четкий план, малейшее промедление могло оказаться роковым. Но тут от него ничего не зависело, надо было надеяться на удачу. С фортуной его отношения складывались по-разному – с одной стороны, он попал в лагерь, что удачей никак не назовешь, но, с другой, вернулся оттуда живым, что можно было посчитать уже чудом.

Он отбросил тревожные мысли, закончил бритье, накапал на подбородок «Тройного» (наряду с лезвиями одеколон был вторым пунктом, по которому он категорически отказывался понимать советскую власть) и, опираясь на стол, встал. Его ожидало действо, которое он до сих пор с самоиронией называл «поэтическим утренним кофепитием». Таким, прекрасным, наедине с любимой женой, он всегда воображал себе ритуал, который большая часть человечества совершает торопливо и прозаично. Увы, Тамара оказалась как раз сторонницей большинства. «Чего ради я должна накрывать стол в комнате, ты что, не можешь завтракать (обедать, ужинать) на кухне, так ли важно, где ты заполняешь желудок, я что, служанка?»… etc. etc. В конце концов Эрвин даже вздохнул с облегчением, когда удалось устроить жену в юридическую школу и совместных застолий стало меньше…

Кофейная мельница висела на стене, вертеть ее ручку было тяжело, и, опустившись наконец снова на табуретку, Эрвин почувствовал легкую усталость, примерно такую, какую раньше испытал бы после полуторачасовой игры в волейбол, – оказывается, стимулы меняются, а ощущения остаются; Фихте это наблюдение, пожалуй, понравилось бы. «Поэзию юности пусть заменит философия среднего возраста», – вспомнил он прочитанную где-то фразу и, найдя в ней утешение, обратил, пока кофе настаивался, внутренний взор на прошлое. За пятьдесят два года он пережил две революции и две войны, увидел две общественно-политические формации и один лагерь для заключенных… В юности он любил людей, вообще людей, en masse, как говорят французы, или скопом, как выражаются русские, но понемногу количество тех, по отношению к которым он осмеливался применить столь весомое слово, стало иссякать и добралось на сегодняшний день до цифры пять: кроме Тимо это были только Герман, София, Виктория и Лидия. Отец и мать скончались, Рудольф умер еще маленьким, Тамара была мертва в духовном смысле… Пять, но зато действительно дорогих людей, которых он никогда бы не покинул, если бы не был уже от них отлучен: Тамара с первого дня брака стала воздвигать стену между ним и его семьей, ей не нравились Буриданы, не нравились как явление – слишком холодные, слишком надменные, слишком уверенные в том, что они чем-то отличаются от других. «Почему вы за столом говорите по-русски и по-немецки?» – возмущалась она. «Надя, жена Германа, не знает эстонского в достаточной степени, а мы по-русски говорим свободно, беседовать на понятном всем языке – это элементарная вежливость, на немецкий же мы иногда переходим, чтобы его не забыть», – объяснял Эрвин. На самом деле это была не единственная причина, но Тамаре все открывать не стоило, жена, несмотря на имя, была эстонкой не только по крови, но и по духу. «Виктория смотрит на меня свысока», – пожаловалась Тамара в другой раз. «Это тебе только кажется. А кажется потому, что ты интуитивно чувствуешь – она образованнее тебя. Учись, тогда однажды сможешь общаться с ней на равных», – попробовал вразумить ее Эрвин, но безрезультатно, Тамара была убеждена, что она и так, безо всякой учебы, умнее всех.

Закончив пить кофе, Эрвин взял костыли и заковылял обратно в спальню. Широкая кровать из орехового дерева стояла изголовьем вплотную к подоконнику, при северном ветре извне на нее изрядно дуло, но другого места не нашлось, на стене висела подобная чудовищу из ночного кошмара большая батарея, как объяснил Герман, иначе обеспечить нормальную циркуляцию было нельзя. Эрвин вспомнил воскресные утра первых совместных лет, когда на работу ему идти было не надо и они долго нежились в постели, позже, когда родился Тимо, или, вернее, когда он немного подрос, сын стал перебираться из своей кроватки сюда, влезая между родителями. Тогда он был маленький и доверчивый, сейчас же… В спальню он, по крайней мере, уже носа не совал, эта комната стала для Эрвина тюремной камерой, где он проводил не только ночи, но и дни. Конечно, время от времени он все же заходил в гостиную, сидел по полчасика за письменным столом, читал газеты, звонил Лидии, иной раз даже открывал ящик, вытаскивал переводы, Блока, Есенина, листал, исправлял кое-где слово или два, но долго он там оставаться не мог, только пока Тимо был в школе, чтобы «не пугать ребенка», как говорила Тамара. И подумать только, что он сам дал возвести перегородку, которая теперь отделяла его от сына!

Когда они здесь поселились, квартира, ранее клуб дома, состояла из одного большого помещения, он с энтузиазмом стал все перестраивать, разумеется, не собственноручно, сам он, как саркастически констатировала Тамара, не умел даже вбить гвоздя в стену.

«А зачем мне это, я зарабатываю достаточно, чтобы платить мастерам!» – парировал он нападки жены, в груди которой при всех ее аристократических амбициях билось пролетарское сердце – все-таки дочь плотника. Денег в то время действительно хватало, даже советская власть не умела превратить адвоката в нищего, а он, ко всему прочему, был востребованным адвокатом, голова у него работала, и он быстро выучил новые, социалистические, законы, чего многие коллеги постарше уже сделать не смогли или не захотели. Дополнительный доход приносили переводы, литература после войны обзавелась богатым меценатом в лице государства, людей, знающих иностранные языки же, осталось немного: кто умер, кто сбежал. Он, Эрвин, конечно, филологом не был, до уровня Виктории не дотягивал, но немецким и русским владел свободно, да и кое-каким литературным талантом вроде обладал, поэтических переводов он издательству предлагать не смел, этим он занимался для собственного удовольствия, но романы – да. Словом, он работал беспрестанно, днем в юридической консультации, вечером дома, но зато недостатка денег в семье не знали, квартиру отремонтировали, купили мебель… Тамаре, правда, здесь все равно не нравилось. «Я что, крыса, что должна жить под землей!» – фыркала она, но на это Эрвин мог только развести руками: «Ты прекрасно знаешь, сколько домов во время войны сгорело, я думаю, нам еще повезло, многие ютятся в бараках. В конце концов, это же не совсем подвал, посмотри, когда дворничиха подметает двор, ее голова на одном уровне с твоей. Рекомендую относиться к ситуации по-философски. Важно не то, где ты живешь, а как. Давай построим себе здесь подвал из слоновой кости!» Но жена не хотела относиться «по-философски». «Не вижу тут ничего из слоновой кости», – пожала она демонстративно плечами и немного смирилась, только когда Эрвин повез ее на такси в Пирита загорать, а потом в ресторан, он пытался заманить жену и в оперу, но Тамара заупрямилась, ей нравились только оперетты, которые, в свою очередь, терпеть не мог Эрвин. «Наша, Буриданов, главная проблема в том, как избежать духовного мезальянса», – буркнул как-то Герман, и Эрвин был вынужден признать, что брат прав.

Он пошарил костылем под кроватью и вытащил рюкзак, который уже вчера принес из подвала и спрятал здесь, ничем особенно не рискуя, поскольку Тамара убирала квартиру раз в неделю, по субботам. Итак, что ему могло понадобиться в пути? Когда-то он был одним из самых элегантных мужчин Таллина, но это осталось в прошлом. Надо брать только самое необходимое – как 14-го июня[1]. Смена белья, вторая пара брюк, сорочки… Они, конечно, помнутся в рюкзаке, но ничего, он погладит, он умел заботиться о своей внешности, все-таки столько лет холостяцкой жизни. Галстуки, носовые платки… Он вспомнил, как улыбнулись оба майора, и тот, который пришел его арестовывать, и другой, сосед по нарам, увидев запас его галстуков. «Эрвин Александрович, – спросил товарищ по судьбе, – почему вы вместо этих аксессуаров не взяли с собой чего-то съестного, разве вы не знали, куда вас везут?» – «Нет, не знал», – ответил он простодушно. «Где же вы жили-то, за границей, что ли» – продолжил майор, и Эрвин печально кивнул: «Да, за границей». Кстати, галстуки он в итоге продал одному одесскому «королю воров», вернее, обменял их как раз на «съестное» и в намного большем количестве, чем мог бы прихватить с собой в дорогу, что доказывало: в любой ситуации главное – оставаться самим собой.

Он разложил рюкзак на кровати и принялся укладывать вещи. То, что раньше заняло бы четверть часа, теперь заметно затянулось, держать гардероб открытым он не хотел, вдруг Тимо зайдет в спальню и увидит, чем он занимается, но это добавило хлопот. В шкафу висели и костюмы, четыре идеально сшитые «тройки», торжественный, повседневный, сако и светлый, все вышло из-под иглы опытного портного буржуазного времени, теперь тайком работавшего на дому, но вот взять их с собой Эрвин никак не мог. К счастью, он обладал одним полезным качеством – умел приспосабливаться, по крайней мере, что касалось одежды, он не видел проблемы в том, чтобы сменить пиджак на спортивную куртку или шляпу на кепку. Умел бы он такое и в отношениях с людьми! Увы, тут все обстояло прямо противоположным образом, внутренняя гордость не позволяла ему говорить то, что выгодно, только то, что он думал. Исключение составляли женщины, им Эрвин никогда не открывал своих настоящих мыслей, боясь их задеть. Ошибка, конечно, но он ничего не мог с собой поделать: уважительное отношение к слабому полу было у него в крови.

Задумавшись, он чуть не поскользнулся на свеженатертом паркете (одна из немногих домашних работ, которой Тамара предавалась с упоением, жене, выросшей в простом деревянном домике с дощатым полом, льстили столичные изыски), смог, правда, в последнюю секунду ухватиться за кровать и устоять на своей единственной теперь ноге, но один из костылей с грохотом упал на пол. Он тревожно прислушался – не обратил ли на это внимания Тимо? Но нет, за перегородкой продолжался футбольный матч, удары мяча, затем дикие вопли, когда сыну в качестве вратаря удалось сделать успешный бросок в нижний угол ворот, и Эрвин успокоился. Когда он наконец застегнул ремни рюкзака и бросил взгляд на стоявший на тумбочке будильник, было уже без пятнадцати час. Через полчаса должны были начаться уроки, но в школу сын, как недавно выяснилось, сегодня не собирался. С одной стороны, Эрвину нравилось, что Тимо занимается шахматами, он сам научил сына ходам, но, с другой, не следовало, по его мнению, устраивать соревнования во время уроков, ведь даже самая умная игра не может заменить знания. Тамара со своей деструктивной сущностью этого опять-таки не понимала, она сама любила всякие игры, шахматы для нее были, конечно, слишком сложны, но она частенько сражалась с Тимо в карты, в подкидного, марьяж и шестьдесят шесть. Когда-то и Эрвин забавлялся бриджем, но сейчас он считал это напрасной тратой времени, жизнь и так коротка. Почему бы жене вместо того не учить сына немецкому, свободно, как Эрвин, она этим языком, конечно, не владела, но немного говорила, хвастала, что во время войны ходила на танцы с немецкими офицерами, один из них даже, когда началось отступление, звал ее с собой, по какой причине приглашение не было принято, Эрвин не знал, наверно, офицер не проявил достаточной настойчивости, не стал перед ней на колено, как Эрвин, старомодный жест, о котором он впоследствии нередко жалел, так же как Тамара жалела, что не воспользовалась случаем и не удрала из страны, по ее выражению, «вонючих московитов». Святая простота, неужели она думала, что на Западе ее кто-то ждет? Хотя, бог весть, самоуверенность жены была настолько непоколебима, что вполне можно было представить ее женой какого-то американского миллионера.

В конце концов, разве она не загипнотизировала и Эрвина? Что она из себя представляла – секретарша суда в маленьком городке, но, несмотря на это, сумела настолько вскружить голову приехавшему на сессию столичному адвокату, что тот, вернувшись домой, лишился сна, уже через неделю заказал междугородный разговор и позвал «милую провинциалочку», как он ее про себя называл, в гости. До конца своих дней он не забудет, как Тамара в демисезонном пальто и берете вышла из вагона и посмотрела на него изучающе – товарищ Буридан, а у вас серьезные намерения? Эрвин чуть было не заявил тут же, на перроне, естественно, серьезные, поедем прямо в загс, им заведует моя однокурсница, она раз-два все оформит; кстати, всего лишь через час, после «романтического утреннего кофе», на прогулке по парку под Вышгородом именно так и случилось, коленопреклонение в том числе, о чем жена ему по сей день напоминала, если что-то, по ее мнению, не соответствовало данному тогда обещанию «носить невесту на руках до гробовой доски».

Сев на край кровати, Эрвин взял со стула протез и стал его прилаживать к ноге или, вернее, тому, что от нее осталось. Делать это следовало сосредоточенно, не совсем аккуратно затянешь ремень, и сразу натрет бедро, а ведь протез был современный, с кожаным футляром, еще недавно пришлось бы довольствоваться намного более примитивной «деревяшкой». Да, прогресс чувствовался везде, в небе и там уже летали спутники – единственный, кто не совершенствовался, был сам человек, каким никчемным он был несколько тысяч лет назад, таким и остался.

Эрвин и не заметил, что удары мяча за перегородкой прекратились, лишь когда в прихожей хлопнула дверь, он поднял голову и прислушался. Было тихо, только вода булькала в батареях – наверно, делали ежегодную проверку отопления. Тимо ушел, не прощаясь, что, с одной стороны, огорчало, но с другой, означало, что путь открыт. Если б только Тамара не пришла на обед домой… Обычно она перекусывала в заводской столовой, ссылаясь на то, что много работы, но Эрвин знал, что жена преувеличивает, он ведь сам после ухода из адвокатуры занимал эту должность. Юрист предприятия – подумаешь, работа! Пара претензий в неделю да просмотр приказов директора, у него это никогда не отнимало больше часа. «Не мерь всех на свой аршин, у тебя высшее образование и огромный опыт, а мне на каждую бумагу приходится тратить массу времени, особенно если она на русском», – оправдывалась Тамара, когда Эрвин удивлялся, почему она так поздно приходит домой, тем более что иски посложнее жена все равно приносила с собой, чтобы он помог ей в них разобраться. Причина была в другом: Тамаре просто не хотелось сидеть с больным мужем. Раньше это огорчало Эрвина, но сегодня облегчило ему задачу: когда Тамара вернется, он будет уже далеко.

В конце концов он остался доволен положением протеза, встал, взял костыли (можно было ограничиться палкой, но он хотел сэкономить силы) и двинулся заметно увереннее, чем раньше, не прыгая, а словно скользя через кухню и прихожую в гостиную – была и дверь между комнатами, но Тамара загородила ее комодом. Правда, чтобы войти, пришлось помучиться – Тимо пододвинул диван к самой двери, чтобы тот не мешал атакам коплиского «Динамо». Протиснувшись сквозь узкую щель, Эрвин увидел примечательное зрелище – даже НКВД во время памятного обыска не удалось устроить подобный беспорядок. Обеденный стол затолкнут в угол, стулья водружены на него, большая картина снята со стены, что само по себе похвально, все-таки какая-то мера предосторожности, но тогда уж следовало повернуть ее лицом к стене, чтобы защитить еловый лес от ударов мяча… Живописцу удалось уловить нечто в высшей степени типичное, каждый гость, бросив на картину один лишь взгляд, принимался утверждать, что это пейзаж его родного края. От перестановок была та польза, что Эрвину не пришлось ковылять вокруг стола, он мог пройти прямехонько через пустой центр комнаты в угол под окном, где стояли письменный стол и большой, в три секции, книжный шкаф. Сердце забилось сильнее, когда он открыл среднюю стеклянную дверцу шкафа – а что, если Тамара обнаружила его «сейф»? Хотя вряд ли жена промолчала бы об этом, наверняка выпустила бы в Эрвина целый колчан ядовитых стрел: «Ах вот как, ты тут прячешь целое состояние, в то время когда твоя жена вкалывает изо всех сил, а сын ходит в лохмотьях! Тебе не стыдно, твоей пенсии хватает разве что на картошку!» Это было правдой, по крайней мере, частично, но надо учесть, что, пока Эрвин был здоров, он кормил жену икрой. К счастью, опасность была невелика, поскольку Тамара открывала книжный шкаф редко, круг ее чтения ограничивался в основном газетными фельетонами. «Времени нет, вот когда выйду на пенсию, прочту всего Бальзака!» – говорила жена с энтузиазмом, но в ее словах было нечто от обещаний алкоголика: «С завтрашнего утра – ни грамма». Эрвин был убежден, что Бальзак так и останется для Тамары terra incognita, хорошо еще, что жена не презирала культуру как таковую, а даже испытывала легкие угрызения совести оттого, что ей не хватает интереса и воли, чтобы читать серьезные книги, культура – это ведь постоянная самодисциплина. Иногда Тамара все-таки бралась за тот или иной роман, не за Бальзака, конечно, но полегче, «Эрроусмит» или «Цитадель», и, когда добиралась до конца, ощущала неодолимую потребность рассказать, с каким замечательным произведением она ознакомилась, всем, даже Буриданам, что Эрвина всегда смущало; Виктория с ее огромной эрудицией, слушая откровения невестки, прятала улыбку. Сестра наверняка сказала бы сразу и в каком томе собрания сочинений искать «Утраченные иллюзии» – Эрвин этого не помнил, но интуитивно протянул руку к самому толстому, и не ошибся. Он нервно перелистывал страницы, пока примерно в том месте, где Люсьен Рюбампрэ увязает в долгах, не появились разноцветные купюры. Они пригодились бы и самому Люсьену, но ему мы их не отдадим, все равно растранжирит, подумал Эрвин. Он тоже не был скупердяем, но жизнь его многому научила, и, когда вышел его первый перевод, он купил Тамаре каракулевую шубу, остаток же припрятал на «черный день». Теперь этот день настал.

Положив извлеченные из «Иллюзий» деньги на стол, Эрвин потянулся за следующей книгой, Рюбампрэ был не единственным, кто охранял его имущество, часть гонораров он доверил совершенно опустившемуся типу, убийце Раскольникову; хотя в конце концов тот все-таки пожалел о содеянном и стал вроде честным человеком. Кто знает, будь у него денежки Эрвина, возможно, он и не подумал бы махать топором, закончил бы университет и стал уважаемым гражданином, например профессором юриспруденции. И не было бы у нас «Преступления и наказания»… Таким образом, в итоге то, что у Раскольникова не оказалось таких крепко стоявших на земле родителей, как у Эрвина, и его молодость прошла в бедности, обернулось-таки большой удачей.

Секунду спустя Эрвин вздрогнул – рядом с ним зазвонил телефон. Страху Раскольникова, услышавшего, будучи в квартире, где лежали два трупа, звонок в дверь, теоретически следовало бы оказаться сильнее, но Эрвин обладал особо чувствительной нервной системой, болезненно реагировавшей на малейшие раздражения. Неужели кто-то следил за ним, например соседи из квартиры напротив? При современном развитии техники этого не исключишь, в том крыле было три этажа, на первом, то есть в таком же полуподвале, жил дворник с женой, на третьем – супружеская пара глухонемых, в отношении них у Эрвина подозрений не было, но вот на втором этаже недавно поселился новый жилец.

Телефон продолжал звонить – а что, подумал Эрвин, если это Тамара, которая хочет проверить, дома ли еще Тимо? Если не брать трубку, жена может подумать, не случилось ли чего, и поспешить домой.

Он сел за стол, в кресло с дугообразной спинкой, в котором когда-то часами корпел над переводами, и взялся за эбонитовую трубку.

– Эрвин?

Низкий, немного хриплый голос Лидии был полон тоски, и Эрвин сразу почувствовал себя сильным старшим братом.

– Привет, сестричка!

Лидия стала извиняться, что побеспокоила Эрвина, тому ведь трудно добираться до телефона из другой комнаты, но Эрвин ее быстро прервал, сказав, что это вообще не проблема, и спросил, почему она не в духе.

– У Пауля начался учебный год, я позволила ему на пару дней задержаться в городе, но вчера пришлось его все-таки отправить. Если бы ты видел его лицо! Он ничего не сказал, но в его взгляде была такая печаль, что я чуть было не сказала ему: останься. Но что мне с ним здесь делать? Ты же знаешь, Эрвин, я даже с собой не справляюсь, что еще говорить о сыне.

– Успокойся, все нормализуется. У него сейчас просто самый трудный возраст.

– Умом я это понимаю, но душа сопротивляется. Эрвин, скажи, почему жизнь настолько несправедлива? Почему Густав ушел так рано?

– Лидия, ты же большая девочка, ты должна знать, что самая тяжелая судьба у тех, кто больше думает о других, чем о себе. Их ненавидят все – и те, с кем они борются, и те, во имя которых они это делают.

– Ох, Эрвин, как красиво ты умеешь утешать! Но я все про себя, совсем забыла спросить, как ты себя чувствуешь?

– Отлично. Днем читаю, слушаю радио, если хорошая погода, выхожу погулять, вечером учу Тамару юриспруденции, составляем вместе исковые заявления, типа, почему тара, отправленная Таллинскому холодильному заводу, не соответствует ГОСТу.

– Голова не болит?

– Изредка. Когда болит, принимаю лекарство.

Он знал по опыту, что о своих подозрениях не стоит говорить даже Лидии.

– Какой ты мужественный, знаю, мне бы брать пример с тебя, но я не в силах…

Они поговорили еще немного, потом Лидия заспешила: у нее была назначена лекция в Союзе художников, – и они простились. Положив трубку, Эрвин с горечью подумал, что да, сначала Лидии повезло, лет десять она была настолько счастлива, насколько это вообще дано женщине; но судьба не терпит, когда у кого-то все идет слишком хорошо, и у Лидии разом отняли все, то есть Густава, поскольку муж и был для нее всем. Натура попроще скорбела бы годик-другой, максимум три, а потом вернулась к более или менее нормальному существованию, но романтичная, всегда готовая на самопожертвование Лидия так и не оправилась от удара, когда-то она безумно влюбилась в человека на дюжину лет старше себя, который много лет провел в тюремной камере для политзаключенных, и теперь не могла смириться с мыслью, что его уже нет.

Эрвин засомневался – а имеет он право бежать, оставив сестру? Лидия была хрупким, нервным созданием; не справившись с воспитанием своего единственного сына, отправила Пауля прошлой зимой в интернат, Эрвин, даже будучи инвалидом, чувствовал себя сильнее сестры и в нормальной обстановке никогда бы ее не бросил, но сейчас, когда его, возможно, медленно убивали, он просто не видел другого выхода. Он обещал себе, что, доехав до пункта назначения, сразу напишет Лидии, он не сомневался, что сестра не выдаст его.

Приняв решение, Эрвин успокоился. Наконец, последнее. Его охватила нервная дрожь – на месте ли его записки? Он открыл правую дверцу стола, нагнулся и вытянул нижний ящик. Неделю назад они еще лежали здесь, но КГБ, как любил говорить майор, не дремлет. Руки тряслись, когда он рылся в бумагах, но в конце концов из-под писем Софии появился знакомый блокнот.

Закрыв дверцу, Эрвин хотел уже встать, но вдруг заметил на столе школьную тетрадь фиолетового цвета. Интересно, по какому это предмету, подумал он, поднес ее поближе к глазам и увидел, что на обложке небрежным почерком Тимо нацарапано что-то странное: «Чемпионат Советского Союза по футболу».

Эрвин открыл тетрадь и обнаружил внутри турнирную таблицу, нарисованную кое-как, без линейки. Названия команд соответствовали настоящим, разве что часть из них играла в лиге А, а часть – в лиге Б, но результаты! «Металлург» из Рустави забил в ворота ЦСКА целых двенадцать мячей, не пропустив в ответ ни одного, Ленинаканский «Ширак» и Фрунзенская «Алга» сыграли вничью 4:4… Немного поискав, Эрвин нашел и окончательный счет сегодняшнего матча – коплиское «Динамо» разгромило московский «Спартак» аж со счетом 9:3.

Надо было срочно выбираться из этого сумасшедшего дома, и Эрвин потянулся за костылями.

– Мама, тебя к телефону!

Перед тем как открыть дверь, Моника вежливо постучала – стало быть, в этом отношении за пять лет ничего не изменилось; остальное выяснится постепенно.

Виктория надела на ручку колпачок, положила ее рядом с рукописью и встала; стул недовольно скрипнул – все, на что способен предмет мебели, а намного ли большими возможностями располагает человек?

– Кто звонит?

– Тетя Тамара.

В висках запульсировало, но Виктория отогнала тревогу – бессмысленно волноваться авансом. Дочь следовала за ней чуть в стороне, как тень, они прошли по коридору до прихожей, затем Моника деликатно проскользнула в свою комнату, Виктория же – судьба среднего возраста – отвечать за всех, как за тех, кто моложе, так и за тех, кто старше, – протянула руку к трубке, беспомощно лежавшей на темно-зеленой скатерти, которой был застелен узкий столик под большим зеркалом. Точно так же она дожидалась ее здесь и в ту страшную ночь, когда тоже позвонила Тамара.

– Я слушаю.

– Виктория?

Голос невестки звучал мрачно, почти зловеще.

– Что-то не так?

Виктория пыталась сохранить беззаботный тон, но в ее голове беззвучно кричала маленькая девочка, которой она когда-то была и в каком-то смысле оставалась и сейчас: «Дай бог, чтобы с Эрвином ничего не случилось, пусть это будет обычный приступ, я пойду и успокою его, главное, чтобы не произошло чего-то непоправимого».

– Да, не так. – Тамара не торопилась, она сделала паузу, как актер перед особо драматичной репликой, и затем добавила раздраженно: – Эрвин исчез!

Виктория облегченно вздохнула – это еще не так страшно, это оставляло надежду. Надежду? На самом деле надежда исчезла раньше Эрвина.

– Что значит исчез? – спросила она серьезно, даже строго – с истеричками иначе нельзя, к ним надо относиться требовательно.

– Когда я пришла с работы, его не было.

– Может, пошел в магазин? Или в баню?

– В баню?

Тамара выдержала еще одну паузу; можно было, конечно, рассердиться, прикрикнуть, мол, что ты тянешь, почему не говоришь всего сразу; можно было, но не стоило. Тамару надо было понять, молодая провинциалка, думала, что сделала хорошую партию, солидный человек, столичный адвокат, а теперь приходится ухаживать за инвалидом.

– Он взял с собой весь свой гардероб! – выпалила та наконец и разрыдалась.

Кое-чему невестка у Эрвина все же научилась – брат никогда не говорил: «моя одежда», только «мой гардероб».

– Что именно? – спросила Виктория мягко, почти по-матерински.

– Сорочки, белье, носки, вторую пару брюк, – перечисляла Тамара, всхлипывая. – Опустошил даже вешалку с галстуками! Паспорт и свидетельство об инвалидности, естественно, тоже исчезли. На кухонном столе оставил записку: «Поехал в Ригу начать новую жизнь». Разве он не сумасшедший?

В этом Тамара, увы, была права.

– А Тимо не видел, как он уходит?

– Нет, он был на шахматных соревнованиях, мы пришли почти одновременно, он, возможно, минут за десять до меня. Что мне теперь делать? Где мне его искать? Я не могу поехать за ним в Ригу, у меня даже денег на это нет.

Прозрачный намек, что Виктория не внесла еще ежемесячное «пособие».

– Тебе и не надо никуда ехать, вряд ли это письмо соответствует действительности, сама подумай, что Эрвину делать в Риге, у него там никого нет. А где он взял деньги на билет?

– Исчезли его золотые часы.

– Не думаю, чтобы он стал их продавать, ты же знаешь, это подарок отца, Эрвин очень ими дорожит. Так что не волнуйся, далеко он не уехал, скорее всего, просто отправился к Софии.

– Может, ты позвонишь ей?

– Я бы не хотела ее тревожить, София будет нервничать.

– Наверно, мне следует обратиться в милицию?

Виктория напряглась.

– В этом нет никакой необходимости. Да, Эрвин не здоров, но опасности для общества он не представляет, – сказала она резко, сразу пожалела о своем тоне и добавила: – Если очень хочешь, я позвоню Софии.

– Спасибо, Виктория, не знаю, что бы я без тебя делала.

Распрощавшись, Виктория сразу же заказала междугородный разговор, и тут в дверях снова возникла Моника:

– Мама, что-то случилось?

Почему девочка так взволнована?

– Ничего особенного, Эрвин пропал куда-то, Тамара беспокоится.

Когда с Эрвином случилось несчастье, дочь была в Москве и потому восприняла все довольно абстрактно – молодежи не хватает эмпатии.

– А почему она считает, что дядя поехал в Ригу?

– Он оставил записку.

Глаза Моники за сильными очками замигали.

– Мама, это моя вина, – сказала она упавшим голосом. – Я видела его и даже говорила с ним, но не поверила, что он всерьез.

Ах вот оно что!

– Я встретила дядю на углу Тарту-маанте, я возвращалась из булочной, он был одет очень нарядно, в демисезонном пальто, в шляпе, с белым шелковым шарфом, но почему-то с рюкзаком на спине. Я спросила, куда он собрался, он ответил: «В Ригу, на балет». Я подумала, что он шутит, у него был хитрый вид, я давно не видела его в таком хорошем настроении. Вот я и пошутила в ответ, зачем, мол, в Ригу ехать, разве в Таллине нет балета? А он объяснил, что у эстонского балета уровень слишком низкий. Потом я еще поинтересовалась, не трудно ли ему будет добираться одному в такую даль, он сказал, что нет, новый протез хорош, а к костылям он привык. Мне стало стыдно, что я задала такой бестактный вопрос, и я быстро простилась.

– Почему ты мне сразу об этом не сказала?

– Вы с отцом оба были на работе, я стала проявлять фотографии и забыла, только сейчас, когда позвонила тетя Тамара, вспомнила… Представь себе, мама, я еще пожелала ему счастливого пути! Боялась, он сочтет, что я не понимаю шуток.

Дочь была явно не в себе, стесняется, подумала Виктория, это хорошо, что стесняется, стыд – самое красивое из человеческих чувств.

– Я думаю, он действительно пошутил, – сказала она. – Что ему делать в Риге, у него там никого нет.

Она отправила Монику на кухню ставить чайник и, поскольку из междугородной все не звонили, пошла в гостиную. Арнольд сидел на диване и при свете торшера читал «Рахва Хяэл». Раньше муж был малотребовательным, мог расположиться где угодно, даже если собирался работать, освободите уголок любого стола, и ладно, но в последнее время он стал устраиваться поудобнее. Годы, подумала Виктория, массивный череп мужа давно блестел, широкие плечи обвисли, даже чересчур, учитывая небольшой рост, а без очков он не мог уже ни ходить, ни читать, однако же присущие ему спокойствие и хладнокровие сохранил. Виктория ценила уравновешенность мужа, его трезвость и особенно тот стоицизм, с которым Арнольд относился к ее неожиданной карьере, при его недюжинном уме муж тоже мог бы многого добиться, но в свое время ему пришлось бросить университет, после войны, правда, он поступил на заочное отделение, закончил его и даже начал писать диссертацию, но вдруг понял – поздно! Успеху Виктории он не завидовал, наоборот, радовался, что поступления в бюджет семьи все растут, теперь, когда сыновья отправились учиться, это было немаловажно.

– Хрущев опять едет на сессию ООН, читала? Как я понимаю, он окончательно решил повернуть Америку на социалистический путь, – сказал Арнольд, подняв взгляд от газеты и заметив жену.

У Виктории, однако, не было настроения подтрунивать над Хрущевым.

– Эрвин исчез. Уложил, как выразилась Тамара, весь свой гардероб, галстуки в том числе, в рюкзак, надел шляпу и оставил записку, что отправляется в Ригу начинать новую жизнь.

– В Ригу? – тихо засмеялся Арнольд.

Казалось, новость его всего лишь забавляет, теоретически, возможно, это и было забавно, надо же, что опять натворил безумный шурин, но Виктория знала, что на самом деле у мужа доброе сердце, возможно, даже слишком доброе для мужчины.

Вот он уже и посерьезнел, сложил газету и сменил очки:

– Тамара в милицию не сообщала?

Виктория села на стул – рядом стоял диван, но ей не нравились мягкие сиденья, они убаюкивали, расслабляли, разрушали рабочее настроение.

– Хотела, но я отсоветовала.

– Почему?

– Эрвин не настолько болен, чтобы с ним могло случиться нечто серьезное.

Сказав это, она сразу поняла, что сама своим словам не верит; вот и Арнольд мгновенно нашел слабое место в ее утверждении:

– Однажды, по-моему, уже случилось.

– Для того чтобы повторить случившееся, необязательно пускаться в дорогу.

Виктории не нравилось, когда сомневались в ее аргументах, даже если сомневался муж, поэтому последнее предложение прозвучало – она и сама это услышала – резче, чем стоило бы.

– Я вообще не думаю, что эта записка правдива, – продолжила она миролюбивее, – что ему делать в Риге, у него там нет ни друзей, ни знакомых.

– Может, он поехал к Софии?

Викторию порадовало, что мужу пришла в голову та же мысль, что ей.

– Я тоже на это надеюсь. Уже заказала междугородный, скоро выясним.

Пришла Моника, сказала, что вода кипит, Виктория поднялась и пошла накрывать вместе с дочерью на стол. Все время ужина она была рассеянна, в голову лезли всякие мысли про Эрвина, даже воспоминания детства, как они в Москве во время Гражданской войны собирали по дворам куски досок, дабы было чем топить плиту. Словно брат умер! Конечно, некоторые основания так считать она имела, человека делает таковым его разум, и с этой точки зрения Эрвин действительно был уже не тот, что раньше. Нет, и сейчас с ним можно было обсуждать самые сложные темы, от литературы до мировой политики, только вот в какой-то момент брат мог ляпнуть нечто такое, чего здоровый человек никогда не сказал бы. И это он, один из самых умных, самых образованных людей своего поколения! Кого в этом винить, Сталина или судьбу, Виктория не знала, возможно, Сталин и был судьбой их всех, тех, кто когда-то мечтал о лучшей жизни.

Телефон зазвонил только тогда, когда ужин близился к концу и они уже пили чай со свежим вареньем из черной смородины. Разговаривать с Софией по телефону было, как всегда, мучительно, надо было буквально кричать и повторять каждое предложение по нескольку раз, пока сестра не услышит и не поймет. Нет, в Силла Эрвин не приехал, по крайней мере, пока, последний поезд еще не прибыл. Как Виктория и боялась, голос Софии, когда новость об исчезновении брата дошла до нее, явственно задрожал. Про Ригу Виктория вообще говорить не собиралась, но София сама спросила, не оставил ли Эрвин записки, и пришлось сказать.

– В Риге жил деловой партнер папы, Менг, – вспомнила София. – Когда я ехала в Германию, он встретил меня на вокзале и провел со мной два часа до отхода берлинского поезда, повез в кафе, угостил мороженым.

Когда София начинала о чем-то говорить, остановить ее было невозможно. Она успела еще поведать, что у Менга была глухонемая сестра, которая за ним ухаживала, и только после этого заметила, что все это явно не относится к делу, поскольку Менг давно умер. Они договорились, что, если Эрвин вдруг приедет на последнем поезде, София сама позвонит Виктории, обещали друг другу, что, как бы ситуация ни развивалась, встретятся в воскресенье на дне рождения Германа, и распрощались. Дав отбой, Виктория на минуту задумалась. У Германа телефона не было, ему она позвонит завтра, на работу, Лидию же, зная, в каком состоянии нервы младшей сестры, она предпочла бы пощадить, но вспомнила, насколько Эрвин был близок именно с Лидией – она, Виктория, в детстве даже ревновала его, – вспомнила и передумала.

– Лидия?

– Виктория? Я как раз думала о тебе, богиня победы.

Богиней победы Викторию стал называть Герман после того, как она, будучи еще совсем ребенком, выиграла у отца партию в шашки и впала в такой восторг, что бегала по квартире и кричала: «Я победила! Я победила!» Поддразнивание Германа подлило еще больше масла в огонь, Виктория нашла в книге по истории искусств изображение Ники Самофракийской, соорудила себе из вешалок и простыней огромные крылья и однажды, когда Герман и София вернулись из школы, ошарашила их – влезла в прихожей на стул, замахала крыльями и завопила: «Я – богиня победы, берегитесь меня, не то никогда ничего не выиграете!» Кто тогда мог подумать, что примерно так все и будет?

– Лидия, ты Эрвину не звонила на днях?

Выяснилось, что даже не на днях, а именно сегодня.

– Виктория, у меня такое ощущение, что он выздоравливает. Мы болтали довольно долго, и он все это время говорил совершенно разумно. Мне вообще кажется, что врачи преувеличивают его болезнь. Я знаю, на чем они основываются, дескать, если человек совершает попытку покончить с собой, значит, он ненормален, но я в этом сильно сомневаюсь. Возможно, именно самоубийцы и есть нормальные люди, а мы, все остальные, ненормальные…

– Лидия, Эрвин пропал, – прервала Виктория монолог сестры.

Лидия, как и София, говорила обычно долго, но, в отличие от старшей сестры, еще и сбивчиво.

– В каком смысле «пропал»? – не поняла Лидия.

Виктория рассказала о случившемся и услышала, как Лидия заплакала. Она рассердилась на себя, все-таки не стоило той звонить, София хоть и тоже расстроилась, однако сохранила самообладание, сверхчувствительная Лидия же при малейшем намеке на несчастье теряла голову.

– Ты не заподозрила, что у него могут быть подобные идеи? Может, он намекнул тебе, куда собирается податься? – постаралась она трезвыми вопросами привести сестру в чувство, это в какой-то степени удалось, но сказать про замыслы Эрвина Лидия ничего не могла, он ни на что подобное даже не намекал.

Дав отбой, Виктория еще раз позвонила Тамаре, узнала, что Эрвин не вернулся, и обещала зайти к невестке завтра, чтобы обсудить ситуацию. Тамара немного успокоилась и новость, что в Силла Эрвина нет, восприняла стойко. Пожелав ей спокойной ночи, Виктория решила временно прервать поиски, надо было закончить оставшуюся на половине главу, подготовить завтрашнюю лекцию, еще и обдумать, что точно сказать ректору относительно кафедры французского языка; но когда она положила трубку, в дверях появилась Моника с какой-то малоформатной брошюрой в руках:

– Мама, я посмотрела расписание. Если дядя Эрвин действительно собирался в Ригу, он может быть еще на вокзале, поезд отходит только через сорок пять минут. Конечно, он мог поехать в Тарту и там пересесть, но я бы на его месте выбрала прямой путь…

Дочь заразилась всеобщей нервозностью и чувствовала себя виноватой из-за того, что дала больному дяде беспрепятственно уйти прочь.

– Я вообще не верю, что он поехал в Ригу, ему там, я уже сказала, нечего делать, – прервала Виктория ее рассуждения.

Моника молча посмотрела на мать – серьезная, скорее коренастая, чем полная, в сильных очках, она была почти копией Арнольда.

– Но разве в отношении дяди такая логика работает, он же… – попыталась она аргументировать свое предположение, последнего, решающего слова все же не осмеливаясь произнести.

– Душевнобольной? – закончила Виктория сама с ледяным спокойствием. – Да, это верно, но именно душевнобольной, а не дурак. Дураков в нашей семье нет.

Она чуть было не сказала – среди нас, Буриданов, но в последнюю секунду выбрала другую формулировку, дочь могла неправильно истолковать ее слова, Моника ведь была не Буридан, а Лоодер, как Арнольд, да и сама Виктория была Лоодер, но в душе она все равно причисляла себя к Буриданам, и не только потому, что не любила лентяев[2].

Глаза дочки заморгали, и Виктория поняла, что допустила ошибку – когда молодежь стремится проявить добрую волю, нельзя ей препятствовать. К тому же для успокоения совести не грех предпринять и лишнее усилие.

– Хотя, кто знает, может, ты и права. Быстро собирайся, поедем…

В коридоре царила тишина – для Софии, как всегда и везде. В палате могли хоть орать, хоть бить стекла, до нее это донеслось бы лишь в виде легкого звукового фона, словно кто-то в другом крыле санатория играет на органе. В городе, на улице, было даже приятно лишь теоретически представлять себе, какой жуткий шум издают огромные самосвалы и прочие машины, как скрипят трамваи и грохочут компрессоры, в радость было также не слышать гама пьяниц и визга дурно воспитанных девушек, но когда в санаторий ложился новый больной и надо было собирать анамнез, глухота становилась для нее причиной душевных мук.

Конечно, у нее был присланный из Германии слуховой аппарат, который она берегла, как самое дорогое свое сокровище, но, пользуясь им, она в полной мере ощущала неестественность этого моста между нею и остальным миром. Насколько все-таки хрупкое существо человек, как несовершенен его организм – отбери у него одно из чувств, и он уже становится беспомощным. Тебя словно заключают в твой же внутренний мир – ты думаешь, понимаешь, страдаешь, но не можешь поделиться своими переживаниями с другими, ибо какой смысл обращаться к окружающим, если ты не слышишь, что они говорят тебе в ответ. Остается беседовать с самой собой, тоже, кстати, не худший вариант, по крайней мере, не надо постоянно смущаться из-за людской глупости. Конечно, музыка! В качестве небольшой компенсации именно музыка была единственным, что по какому-то странному пути, словно сквозь кости черепа, попадало во внутреннее ухо, правда, только живая музыка и почему-то в основном фортепианная. Прошлой зимой она ходила на концерт Рихтера и слышала почти все звуки, кроме piano pianissimo, – радость, которую можно было сравнить разве что с видом на озеро Боден. Ох, иметь бы и самой, как когда-то, рояль! Почти двадцать лет ей пришлось жить без этого инструмента, позапрошлой осенью она взглянула на свой счет в сберкассе и подумала, что теперь может позволить себе роскошь обзавестись им, но случилось несчастье с Эрвином, и пришлось помогать Тамаре, а потом у Эдуарда возникла идея построить дом. Дело это выглядело многотрудным, и София предпочла бы отговорить мужа, но с Эдичкой тоже надо было считаться, муж в последнее время стал нервным, наверно, бессознательно чувствовал, что годы уходят, а ничего не сделано. У нее, у Софии, все-таки была профессия, она лечила, возвращала людям здоровье, иногда даже вытаскивала из пасти смерти, но разве можно было считать серьезной мужской работой Эдичкину должность физкультинструктора? Дом предоставил мужу шанс создать что-то своими руками, но давалось это им нелегко, Эдичка не привык решать хоть что-нибудь самостоятельно, советовался с Софией по любому поводу, так что ей пришлось вникать в даже совсем чуждые ей проблемы, вроде того, как копать котлован для фундамента или какие выбрать кирпичи, белые или красные. Еще она думала с огорчением, что теперь застрянет в деревне до конца жизни, в душе она тайно лелеяла мечту после выхода на пенсию обзавестись какой-то жилплощадью в Таллине, чтобы, с одной стороны, быть ближе к братьям и сестрам, а с другой, чувствовать себя опять той, кем она была по рождению, горожанкой – как-никак в детстве она слушала в Большом театре Шаляпина и видела в Художественном «Вишневый сад», – но, видимо, такова была ее судьба, как и глухота, неизбежная, поскольку построить дом было возможно только здесь, где их все знали, где у нее было много пациентов и кто-то вечно помогал транспортом или материалами…

На пороге кабинета старшей сестры беззвучно, словно призрак, возникла Роза – София никак не могла привыкнуть к тому, что другие слышат ее шаги, для нее все люди ходили, как по вате. В коридор Розу наверняка выманило любопытство, это она ответила на звонок междугородной станции и побежала через двор звать Софию, теперь ей, конечно, хотелось выяснить, что случилось, Софии звонили редко, только по крайней необходимости, все знали, как трудно ей говорить по телефону. Сама София никогда себя так, как Роза, не повела бы, ее воспитывали иначе, одна из максим мамы гласила: не вмешивайся в чужие дела; мама и не вмешивалась, она была человеком гордым, однако сердиться на Розу София не стала, чего можно требовать от простой деревенской женщины, тем более что старшая медсестра обладала другими достоинствами, например, вечером можно было с легкой душой оставить санаторий под ее присмотром, с небольшими сложностями Роза справлялась сама, за врачом посылала, только если случалось что-то серьезное. Исчезновение Эрвина наверняка заинтересовало бы Розу, она неплохо знала брата, так как уже работала здесь, когда Эрвин после лагеря лечился от туберкулеза, брат, благодаря своим прекрасным манерам, был любимцем персонала, особенно женщин, он обращался ко всем, к санитаркам и уборщицам в том числе, на «вы», называл их «госпожами» и «барышнями», встречаясь с кем-то в парке мызы, приподнимал шляпу и всегда открывал перед «дамами» дверь, однако София не хотела говорить Розе о бегстве Эрвина и потому промолчала, тем более что спросить ее прямо Роза постеснялась, промолчала, только поинтересовалась, все ли в порядке, покачала головой, когда узнала, что один из новых пациентов уже попался на курении, и сообщила наконец, что должна съездить на станцию, не возражает ли Роза?

– Езжайте спокойно, сегодня здесь уже ничего не случится! – сказала та; София увидела, как ее глаза загорелись от любопытства, и вышла.

По-прежнему капало, завтра можно идти по грибы, сейчас же София открыла зонтик, по пандусу прошла во двор и засеменила довольно быстрым по своим меркам шагом – обычно она «бежать» не любила – к двухэтажному деревянному зданию, в котором когда-то обитал многочисленный служилый люд мызы, экономки, кучера и горничные, теперь же ютился персонал санатория. Шестнадцать лет назад они с отцом совершенно случайно, по дороге из Лейбаку в Таллин, заехали сюда, главврач только что бежал вместе с немцами, и больные, услышав, что София тоже доктор, спросили, не владеет ли она случайно техникой пневмоторакса? Задать подобный вопрос ей – да ведь это сама София много лет назад привезла усовершенствованный вариант этого лечебного метода из Германии в Эстонию, до того здесь никто не знал, что двусторонний пневмоторакс возможен, чем же пациент дышит, удивлялся, помнится, один коллега. Из Тарту метод попал в Таллин, потом в провинцию, чему она радовалась, но в радости этой была и доля горечи, поскольку ей самой именно тогда пришлось переквалифицироваться в зубные врачи, скучная профессия, как будто медицина, но только как будто, унылое ремесло без творческого начала, однако деваться было некуда, кому нужен глухой пульмонолог? Потом выяснилось кому – советской власти. Те несколько пневмотораксов София в тот раз сделала, ни на что не надеясь, просто из добросовестности, но когда они несколькими днями позже, когда Таллин был уже освобожден, заспешили туда, папа боялся, что красноармейцы займут пустую квартиру Виктории, как это уже однажды, до войны, произошло, и она пошла в министерство сообщить о ситуации: «Санаторию срочно нужен врач!»; замминистра, которого она знала, тут же сунул ей в руки ручку: «Пишите заявление. Сами и поедете!» Вот тогда сердце действительно екнуло, как никогда раньше, выйдя из начальственного кабинета, она даже прослезилась, что в те времена было ее характеру совершенно не присуще, в следующий раз такое с ней случилось уже девятью годами позднее: когда по радио передали сообщение о смерти Сталина, она не удержалась и заплакала, присутствовавший при сем пациент удивленно спросил: «Доктор Буридан, неужели вы приняли это так близко к сердцу?», а она не могла сказать вслух, что плачет от счастья.

Открыв, словно в немом фильме, дверь, она вошла в полутемный коридор и стала карабкаться вверх по крутой лестнице. Просто удивительно, как условия жизни с годами могут все ухудшаться и ухудшаться! Разве ту единственную комнату, к которой она сейчас поднималась, можно было сравнить с просторным жильем отца в центре Тарту? А насколько узок и низок был даже тартуский дом по сравнению с их еще более ранней московской квартирой, где можно было часами играть в прятки, так что не становилось скучно? Кстати, намного больше, чем по той квартире, она скучала по самой Москве, по особому свободному духу, который встречается только в метрополии, по огромным книжным магазинам, по вечно куда-то спешившей толпе, в которой было так просто раствориться, и, конечно, по театрам, по десяткам театров. Для Софии было полным потрясением, когда они, приехав после оптации в Тарту, вышли из поезда и потрусили на извозчике к своему временному обиталищу, каждый раз потом, когда ей попадалось в книгах предложение, которое писатели, кажется, очень любили: «В тот день кончилось его детство», она думала, что именно это с ней тогда и случилось.

Эдичка сидел за столом, углубленный в «вычисления», как он это называл, – зрелище, Софии хорошо знакомое, папа всю жизнь прибавлял и вычитал, умножал и делил, рассчитывал продажу и прибыль, но для Эдички ситуация оказалась новой, он после школы арифметикой не занимался и сейчас с удовольствием увильнул бы, если бы София не купила ему в райцентре толстую тетрадь в клетку и не велела отмечать все расходы, связанные с постройкой дома, чтобы «не потерять ориентацию». Вот и потел Эдичка каждый вечер за кухонным столом, потел больше, чем когда копал котлован, не говоря об уроках лечебной физкультуры. Хилый в юности, недокормленный муж с годами стал покрепче, да и разумом в общении с образованной женой трезвее, но математический талант все же нечто другое.

– Кто звонил?

Голос Эдички доносился словно из-под земли, хотя София знала, что муж почти кричит. Пользуясь привилегиями глухой, она не спешила ответить, подошла сначала к стене, где рядом с барометром висел пришпиленный булавкой лист бумаги с расписанием поездов.

– Эдичка, нам надо ехать на станцию. Звонила Виктория, Эрвин пропал. Они думают, что он мог отправиться сюда.

– Он ведь сообщил бы!

София притворилась, что не услышала контраргумента, открыла гардероб и стала искать, что надеть – вечера были уже холодные.

– Папа, чем ты занимаешься?

– Ставлю карточки с именами.

– На танки?

– А ты не знаешь, что сегодня День танкиста?

Бросив на отчима отчужденный взгляд, Анна удалилась на кухню – сразу видно, что дочь старого хмыря Вареса, подумал Герман. Приятно, конечно, что она называет его папой, в этом отношении Надя ее достаточно воспитала, но чувство юмора, увы, привить невозможно.

Он прохромал к роялю и взял с куска фанеры последний танк. Пальцы уже не те, подумал он, в молодости за один вечер он вылепил бы целую дивизию, теперь на эти несколько ушло полнедели, особенно трудно было вырезать из ватмана маленькие флажки и писать на них тушью имена. Наверно, Надя с Анной очень удивлялись, что его так увлекла работа над генеральным планом колхоза «Красная Звезда» – ради плана он действительно не стал бы засиживаться в кабинете допоздна, какой смысл строить главное здание, если на поле бардак, усердно сеют кукурузу, хотя все отлично знают, что она не вызреет, Эстония – не штат Айова, тут другие климатические условия… Только тс… вслух этого говорить не стоит, разве что в кругу своих, за столом, но на работе точно нет, острый язык всегда доставлял ему кучу неприятностей, хватит, он уже не мальчишка.

Разместив танк «София» на обеденном столе, на картонной подставке для пивной кружки, он захромал за «Эдуардом» – жаль, что деверя звали не «Фердинанд», вот посмеялись бы. Герману нравилось злорадно хихикать, это было его личной небольшой местью человечеству, с еще большим удовольствием он помучил бы немного это человечество, жаря воров и разделывая на куски кровопийц, но, увы, он работал не в аду. Над славным маленьким Эдуардом можно было подшутить и иначе, например, попросив именно его открыть бутылку шампанского, чтобы вспомнил то героическое время, когда сторожил (читай, опустошал) на каком-то острове в чудском озере немецкий винный склад. Конечно, если шампанское кто-либо принесет, у Нади было много добродетелей, но щедрости ей недоставало. «Зачем покупать вино, у тебя же в подвале два сосуда по тридцать литров!» И поди объясни дурехе жене, что вино, вообще-то говоря, принято делать из винограда, и только потому, что данный фрукт в северном климате не растет, и еще оттого, что яблоки, которые падают в саду с деревьев, некуда девать, в пищу они не годятся, по крайней мере, человеку, который в юности в большом количестве сгрызал сладкие немецкие, ему могло взбрести в голову расширить ассортимент алкогольных напитков.

Кого же мы посадим рядом с Эдуардом? – подумал он, и быстро решил: Тамару. Пусть оппозиция соберется в одном углу, щебечет на своем аборигенском языке и получает от этого удовольствие. «Не понимаю, почему ваша семья говорит и по-русски, и по-немецки, но только не по-эстонски?» – спросила Тамара после первого визита к Герману у Эрвина, спросила достаточно громко, чтобы морской ветер донес реплику до ушей пришедшего провожать молодоженов до калитки Германа. И что ответил младший брат? Младший брат, лопух, только сделал своей фифе внушение: «Говори тише», виновато пояснив: «Что поделаешь, иначе Надя нас не поймет». При чем тут Надя, если русский и немецкий были их, Буриданов, языками детства! «Но теперь я не все поняла», – продолжала капризничать Тамара; что Эрвин ответил на сей раз, Герман уже не услышал, сам бы он сказал: «Учись, лишний язык никогда не помешает! Имя у тебя русское, а слова подбираешь с трудом».

По другую сторону от Тамары должен был сидеть сам «лопух», но тот, увы, сбежал в неизвестном направлении. Мягкий, романтичный малыш, душа компании и неудачник в одном лице, жертва коварного грузина, раньше он был самым видным в семье, высокий, стройный, спортивный, не то что такой хромой гном, как Герман, но это было давно, сегодняшний Эрвин был больше, чем хромой, одноногий, да еще болезненно худой, бледный, с измученным лицом, словно Атлант переложил на его плечи земной шар и смылся. На самом деле брат, конечно, таскал на плечах не мир, а жену, но для Эрвина Тамара и была небом, солнцем и луной в одном лице. Правда, теперь ситуация изменилась, после перехода Эрвина на инвалидность вкалывать пришлось уже Тамаре, однако Герману ее жаль не было – что хотела, то и получила, нечего выходить замуж ради «партии», нашла бы себе молодого крепкого крестьянина, родила тому шестерых детей, как их мама папе, и был бы у ее жизни смысл. Предпочла другое: «Эрвин, пойдем в ресторан!», «Эрвин, поедем в дом отдыха!», «Эрвин, купи мне каракулевую шубу!» И Эрвин шел, Эрвин ехал, Эрвин покупал до тех пор, пока подорванное в лагере здоровье не рухнуло окончательно, не выдержав капризов и, добавил Герман с цинизмом опытного мужчины, определенного рода требований молодой жены. Die böse Sieben[3] – еще одна подобного рода дама была виновна не в чем ином, как в крушении Российской империи, и Герман нередко вспоминал ее, как люди вообще вспоминают знаменитостей, с которыми их случайно свела жизнь. Какая властность исходила от этой стервы, которая вместе со своим олухом мужем и дочерьми в ходе благотворительного визита в крымский санаторий остановилась и перед его, Германа, ложем. Лучше всего он запомнил, что случилось после того, как императрица поинтересовалась его именем и одна из дочерей на его ответ «Герман Буридан» прыснула – матери достаточно было лишь слегка повернуть голову, как настала тишина, такая тишина, что было слышно, как волны плещутся о берег.

Приход Нади прервал воспоминания, жена бросила взгляд исподлобья в сторону танков, но ничего не спросила, а начала расставлять на столе блюда.

– Не бойся, я подложил под них подставки, чтобы не испачкалась скатерть, – добродушно сказал Герман.

– Твой день рождения, можешь воткнуть флаги хоть в салат, мне-то что, – огрызнулась Надя.

Герману нравилось, что жена никогда не скрывает своих эмоций, он терпеть не мог людей, которые внешней вежливостью маскировали злобу, с Надей они ссорились часто и с удовольствием, в этих ссорах была жизнь, они поддерживали бодрость духа.

– Возможно, я и воткнул бы, но боюсь, флагшток останется сухим и выдаст гостям твою скупость.

– Мою скупость? Я положила в салат три банки сметаны!

Черные глаза Нади сверкали – настоящая казачка, вот сейчас вынет саблю и отрежет у мужа кое-что, не думая, что сама от этого пострадает.

– На сколько ведер картошки?

– Негодяй! Ну и дура я, что вышла замуж за такое чудовище!

Словно в подтверждение своих слов Надя напала на Германа и стала колотить его кулаками в грудь, кулаки были маленькими и опасности не представляли, потому Герман даже не стал отворачиваться, а просто схватил, смеясь, жену за талию и обнял ее так крепко, что Надя пискнула:

– Ой, ты сломаешь мне кости!

– Если да, то только ребра, до бедер мне не добраться, слишком глубоко запрятаны, – сообщил Герман, весело смеясь, и, когда Надя обиженно завизжала, поцеловал ее в только что покрашенные черные волосы.

Надя счастливо замурлыкала и уткнулась Герману головой в грудь, но муж развернул ее и отправил шлепком по заднице обратно на кухню.

Завершив свой вклад в накрывание стола (водку имело смысл оставить на потом, чтобы не согрелась), он взял фанеру и прохромал туда, откуда он ее пару дней назад притащил, на веранду. Здесь было уже прохладно, осень выдалась ранней, ветер дул с северо-востока, нагоняя холодный воздух. Несмотря на это, он не торопился вернуться в комнату, нашарил лежавшую на полке табакерку и стал набивать трубку. Ветки яблонь шуршали, за углом Барбос гремел цепью. Его маленькая крепость, его шале – редко случалось, что архитектору больше всего нравился собственный дом, но тут был почти такой казус. Что поделаешь, на рабочем месте он полностью зависел от заказчика, кому подавай Кёльнский собор, кому – колхоз «Красная Звезда». А ведь начиналось все так многообещающе: любимый ученик карлсруэского профессора, после окончания института – его ассистент, первая самостоятельная работа; если бы эта фашистская шкура на него бы не донесла, он достроил бы начатое здание издательства в Лейпциге, возможно, получил бы следующий заказ и далее, и далее. Правда, скоро началась война, и вполне вероятно, что все, что он построил бы, было бы разрушено, да и сам он мог пострадать при бомбежке города – в армию его, хромого, вряд ли взяли бы, однако, если бы остался жив, сейчас восстанавливал бы Германию вместо того, чтобы выполнять эстетические капризы глупого хохла, ограничивающиеся социалистическим реализмом в искусстве и хатой в архитектуре. И какой высоты потолки хаты? Правильно, именно такой, чтобы хохол не ударился головой, но – ирония судьбы! – тот оказался таким же карликом, как и Герман. Вот и пришлось проектировать хаты и обзывать их хлевом – какое оскорбление для коров! Ни одно уважающее себя парнокопытное не переступило бы порог подобной конуры, в отличие от советского человека, чья покорность заслуживала восхищения.

Так что острый язык действительно определил творческую судьбу Германа, и не только творческую. Если бы он не порекомендовал фашистской шкуре аккуратнее работать, а не клеить листовки на забор стройки, его не выдворили бы из Германии, он женился бы на Беттине – и что тогда? А тогда, подумал он иронично, подавал бы Герман Буридан до конца жизни жене кофе в постель, ибо Беттина была требовательна, не менее требовательна, чем Тамара, и с намного большим основанием, поскольку, в отличие от супружницы Эрвина, у нее было хорошее приданое, тоже шале, но попросторнее здешнего, картины на стенах и «БМВ» в гараже. Был бы я с Беттиной счастливее, чем с Надей? – спросил Герман себя и без колебаний ответил: «Никогда». С Беттиной он, возможно, даже не пережил бы войну, поскольку, если бы его случайно отправили в Дахау, Беттина его оттуда не вызволила бы, а вот Надя из таллинской тюрьмы извлекла, подавила гордость и пошла умолять бывшего мужа, чтобы тот пустил в ход свои связи. Благодаря Варесу – будем честны по отношению к птицам[4] – он и отмечал сейчас в очередной раз день рождения, благодаря Варесу и своей профессии, в тюрьме было холодно, и он спроектировал для мерзнувших немецких охранников новую систему отопления. Кстати, поступок Нади обошелся ей дорого – после подобной услуги она не могла больше держать дочерей вдали от отца, и когда началось «большое сломя голову бегство», тот сманил двух из трех с собой. Бедная Надя, вот не везет, так не везет! Четверть века жена жила одна в чужой стране, без родителей, без братьев-сестер, и в конце концов у нее отняли даже две трети материнского счастья. Время после войны было трудным, Надя плакала ночи напролет, Герман пытался ее всячески утешить, даже предлагал поехать в Сибирь и разыскать родственников – граница ведь уже не мешала. Но Надя боялась, страх перед большевиками был сильнее желания узнать о судьбе близких. Подумать только, она до сих пор скрывала от всех свое настоящее имя! «Красавица, послушай, что я тебе скажу, хочешь выжить, уезжай подальше, лучше всего в Москву, и возьми себе другую фамилию, чтобы никто тебя не нашел!» Так в конце Гражданской войны посоветовал Наде некий командир Красной армии. «Чего тебе, сироте, было бояться, наверно, ты просто искала приключений», – поддразнивал Герман жену, когда та пускалась в воспоминания.

«Ты не понимаешь, у меня оба брата воевали на стороне белых, один у Колчака, другой у Деникина! – возмущалась Надя недоверием мужа. – Отец, правда, к тому времени умер, но дед был еще жив, он был богат, богаче многих помещиков. У нас было несколько сот коров и свиней, птица, много земли, пастбища, кедровый лес, один дядя был пчеловодом, другой – кожевником. Когда мне исполнилось шестнадцать, дедушка подарил мне соболью шубу и бриллиантовые серьги, я была его любимицей. Шубой я оплатила поездку в Москву, а за серьги приобрела новые документы». – «Не думаю, что они были бриллиантовые, иначе в паспорт тебе проставили бы фамилию посолиднее», – продолжал поддразнивать жену Герман, после чего в его сторону обычно летела кухонная тряпка. «Чиновник сказал мне, что Нищая намного более безопасная фамилия, чем Орехова, с такой никто не будет копаться в моем прошлом», – орала Надя вслед тряпке. «И что там в прошлом такого, чего бояться? – удивлялся Герман. – Сама рассказывала, что дедушку выслали в юности в Сибирь за то, что дал пощечину есаулу». – «Да, все верно, есаул оскорбил дедушку, обозвал вором, а дедушка был гордый человек». – «Вот видишь, следовательно, твой дед был жертвой царского режима. Что он в Сибири как следует поработал и разбогател, об этом можно просто промолчать.

Важнее всего в жизни всегда говорить правду, но только ту, которая тебе выгодна». И однако Надя все равно боялась, боялась так, что во время «большого сломя голову бегства» чуть было не стала и сама паковать чемоданы – Варес был человеком великодушным, звал всех с собой, даже Германа; но начать еще раз все сначала? Нет, хватит…

Рига как будто пострадала от войны меньше, чем Таллин, Лидии не встретились бросавшиеся в глаза пустыри. Она вспомнила, как приехала в конце сентября сорок четвертого из Ленинграда в Таллин и не узнала города, от центра в направлении Кадриорга лежали сплошные развалины, в дом, в котором жили Виктория и Арнольд, тоже угодила бомба, хорошо еще, что только одна, в левое крыло здания. Уцелели лишь окраины и более или менее Старый город, словно Сталин специально отдал приказ разбомбить самые фешенебельные кварталы. Конечно, русских можно было понять, на них напали, опустошили их страну, убили миллионы людей, англичанам досталось намного меньше, и все же их авиация разнесла в пух и прах несколько крупных немецких городов; но, и сознавая это, Лидия все равно смотрела на руины с ужасом. Да, современная война была куда более дикой, чем прежние, воевали уже не армия с армией, а народ с народом, к тому же эта война имела еще одно отличительное свойство: она позволяла убивать с большого расстояния, своей жизнью часто вовсе не рискуя. Разве Хиросима не была тому примером?

Сразу пойти искать Эрну было рано, а прогуляться по городу, чтобы скоротать время, у Лидии не хватило сил, обычно она хорошо спала в поезде, лучше, чем дома, да и государственной границы между Эстонией и Латвией уже не существовало, как, следовательно, и надоедливых пограничников, но в соседнем купе оказались пьяницы, которые ночь напролет играли в карты и шумели. Жаловаться проводнице Лидия не хотела, вот и лежала без сна и задремала только незадолго до рассвета.

Город она знала плохо, поскольку до того была в Риге только однажды, кстати, именно вместе с Эрвином, в июле сорокового – счастливый месяц, никогда раньше и никогда позже Лидия не дышала так свободно, как тогда, одна власть была свергнута, а другая еще не успела показать свое истинное лицо. Все три дня небо над городом было безоблачным, а сердце беззаботным, единственное, о чем она жалела, что Густав не смог поехать с ними, ведь на свадебное путешествие у них так и не нашлось времени, Густав весь этот год, как и следующий, был занят выше головы, они почти не видели друг друга, только по ночам, и так случилось, что их первая совместная поездка состоялась только в сорок первом, в эвакуации.

Где-то между вокзалом и центром должна была находиться та самая гостиница, в которой они останавливались с Эрвином, она поискала немного и нашла ее. Мест, конечно, не было, но она показала служебное удостоверение, объяснила, что уедет этим же вечером, и для нее нашли комнату на полдня. Она была просторная и с высоким потолком, Лидия открыла окно, и в номер сразу вторгся шум машин, она вспомнила, как тихо тут было двадцать лет назад, но тогда везде еще было тихо. Открыв сумочку, она достала открытку: «Дорогие тетя Марта и дядя Алекс! Поздравляю с Новым годом, желаю здоровья и счастья! Эрна». Пожелание счастливого Нового года! Теперь, задним числом, это было даже жутко читать, ведь год страшнее, чем сорок первый, было трудно вообразить, даже сорок девятый не мог с ним сравниться, хотя именно в том году она, по требованию Густава, сожгла свою записную книжку – да, если бы не эта открытка, сейчас пришлось бы идти в адресный стол, чтобы узнать, где Эрна живет.

Это София в машине на обратном пути от Германа начала вдруг вспоминать о рижских родственниках, кстати, весьма дальних, о дочерях племянника бабушки Каролины, Лидия их никогда не видела. Они тоже были оптантами, но если папа с мамой оптировались в Эстонию, то сын троюродной тетки Гуннар с дочерями – в Латвию. В Петербурге дядя Гуннар работал рисовальщиком на царском монетном дворе, а на новой родине, по утверждению Софии, стал известным художником. Дядя умер в середине тридцатых, одна из его дочерей незадолго до этого вышла замуж за еврея и эмигрировала в Америку, другая же, Эрна, осталась в Риге. Она тоже была художницей, и та самая открытка, которую Лидия держала в руках и с которой на нее глядели два ангелочка, была ее работой.

Послушав немного Софию, Лидия сразу подумала: а вдруг Эрвин поехал к Эрне в надежде, что родственница поможет ему «начать новую жизнь»? Правда, когда они вместе ездили в Ригу, Эрвин не предлагал найти Эрну, но разве молодежь умеет ценить кровные связи? Однако, отдыхая в Силла, он, по словам Софии, весьма интересовался родней и просил сестру досконально рассказать, кто есть кто.

Добравшись домой, Лидия немедленно принялась шарить в ящиках, смутно припоминая, что среди бумаг отца была и открытка от Эрны, наконец она ее действительно нашла, в большом конверте, вместе с парой фотографий и маминым свидетельством о смерти. Сначала она решила, что пойдет завтра на работу и отпросится на вторник, чтобы съездить в Ригу, но потом передумала – к чему медлить? День рождения закончился рано, до ночного рижского поезда было достаточно времени, а начальнику можно было позвонить домой; так она и сделала.

Она посмотрела на часы – стрелки двигались со скоростью улитки. Можно было, конечно, побродить по магазинам, но у Лидии давно пропало на то желание, за все время, прошедшее после смерти Густава, она не купила себе ни одного нового платья. В какой-то степени она о своем внешнем виде, разумеется, заботилась, но обновить гардероб – для чего, для кого? В шкафу висело достаточно одежды, на ее век этого должно было хватить, а мода ее никогда не интересовала.

Она дотянулась до сумочки, достала сигареты и спички, села в кресло, скинула туфли и подобрала ноги под себя. Никакого удовольствия от курения она не получала и вообще не понимала, для чего ей это нужно, но без было еще хуже. Выдув первое большое серое облако дыма, она неожиданно увидела Густава. Муж вышел из ванной в майке, спортивных штанах и старых рваных тапочках, слегка сутулясь – Густав был высокого роста, а тюрьма – не место, где удается сохранять хорошую осанку.

Поспешно, словно пойманный за проказой мальчишка, Лидия погасила сигарету, но муж словно и не заметил ее неловкого движения, подошел ко второму креслу, опустился в него и только после этого вопросительно посмотрел на жену.

«Эрвин пропал!»

Она рассказала Густаву об исчезновении Эрвина, муж слушал внимательно, как ему было свойственно. Вникать в контекст не было нужды, они встречались регулярно, Лидия держала Густава в курсе относительно всех событий, семейных и прочих, не скрывала от него ничего, естественно, и того несчастья, которое произошло с братом.

Вдруг она заметила, что взгляд мужа скользнул по ее правой руке, и покраснела.

«Мне больше ничего не оставалось, последняя зарплата полностью ушла на выплату долгов. Ты же знаешь, это кольцо мне никогда особенно не нравилось».

Кольцо с рубином Лидии насильно сунула в руку ее дантист, еврейка, которой она осенью сорок первого помогла эвакуироваться. Они встретились случайно в вокзальной суматохе, немцы приближались со страшной скоростью, никто им не препятствовал, уже слышна была канонада. Лидия металась от вагона к вагону, умоляла офицеров, ее не хотели слушать, поезд был набит, в первую очередь от фашистов полагалось спасти коллектив советских мастеров искусства. В конце концов некий лейтенант сжалился и пустил их обеих в вагон. По дороге их атаковали немецкие самолеты, поезд остановился, все вышли и спрятались в поле, среди ржи, треск бортовых пулеметов заставлял непроизвольно жаться к земле, в паре метров от нее лежал какой-то русский солдат и тихонько напевал: «Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю Татьяну…» – и вдруг умолк. За это кольцо Лидия в пятницу получила в комиссионке кое-какие деньги, хватило, чтобы отправить немного Паулю, купить торт и цветы для Германа и еще билет в Ригу. И все же она боялась, что Густав, хотя бы вскользь, уголком рта, выразит свое недовольство, как случалось иногда раньше, когда Лидия делала какую-то лишнюю, по мнению мужа, покупку – транжирой она не была, но могла вдруг бессмысленно, как выражался муж, «швырнуть деньги на ветер»; однако сегодня ничего такого не последовало, серые глаза Густава глядели на нее с пониманием, только немного печально. Раньше муж был требовательнее, разлука сделала его более покладистым.

Чтобы сменить тему, Лидия стала рассказывать о последних новостях на работе, в Управлении искусств, о том, как один коллега предложил не пользоваться выражением «свободный стих», а только «верлибр», дабы усыпить бдительность ретроградов. «Понимаешь, их больше всего пугает слово „свобода“, они от него буквально шарахаются!» Густав слушал вроде бы столь же внимательно, но только Лидия могла разобрать, что на самом деле мужу нет дела до верлибра, его мучают проблемы посерьезнее: что стало с их народом, всем ли несправедливо депортированным удалось вернуться домой, куда движется государство, в чем сейчас состоит политика партии, готово ли новое руководство полностью смыть с себя пятна сталинизма? Лидия стала рассказывать о недавних событиях, о политике разрядки, которую грозил прервать инцидент с Пауэрсом, но особенно заинтересовать Густава не сумела, муж все это от нее уже слышал, и к тому же это были, так сказать, «газетные новости» – того, что на самом деле происходило за кремлевскими стенами, не знал никто. Оживился Густав только тогда, когда Лидия упомянула, что Хрущев в очередной раз отправился в Америку, на сессию ООН. «Наверно, собирается там поставить вопрос о признании Лумумбы», – предположила она, и ей показалось, что муж с этим согласен, по крайней мере, его густые брови на секунду приподнялись.

Осталась последняя, самая трудная тема.

«Густав, скажи мне, пожалуйста, что мне делать с Паулем? Я надеялась, что в интернате он изменится к лучшему, но никаких признаков этого пока нет. Правда, ведет он себя с воспитателями нормально, не кичится, но учится через пень-колоду… и с остальным тоже все по-прежнему. В пятницу я позвонила директору и спросила, есть ли у них с ним проблемы, и он признался, что Пауль уже попался на выпивке и курении».

Густав сразу помрачнел, его длинные костлявые пальцы вцепились в колени, сильный, волевой подбородок окостенел – почти как в тот раз, когда он узнал про арест Эрвина. Сын был слабостью мужа, он очень переживал, что Пауль «не пошел по его стопам», хотя, что это должно было означать, Лидия не совсем понимала. Густав в молодости тоже пай-мальчиком не был, не зря он уже в пятнадцать лет оказался за решеткой – точно в возрасте Пауля. Правда, «грехи» мужа были другого рода, политические, но, может, это и неплохо, что Пауль свой тяжелый характер проявляет более ординарным способом?

«А вдруг дело в том, что он не находит такого занятия, которое его увлекло бы? Я подумала, может, подарить ему на день рождение фотоаппарат? Что ты об этом думаешь?»

Первая реакция мужа была как будто неодобрительной – опять ты балуешь парня, добром это не кончится, – но потом он вроде смягчился. Понимает, как трудно Паулю без него, подумала Лидия.

На душе осталось последнее – она сама, как она справляется с тяготами жизни, или, вернее, как не справляется, но Лидия не хотела обременять этим мужа, у Буриданов не было привычки жаловаться, кроме Германа, который любил иногда поныть, все остальные стоически несли свой крест. Когда мы однажды опять будем вместе, тогда я выплачусь, подумала Лидия, положу голову тебе на колени и буду плакать, плакать, плакать… Только представила себе, и сразу стало легче, и когда Густав встал и размеренным шагом, каким вышел из ванной, туда и вернулся, Лидия даже не вскрикнула.

Она снова взяла открытку, чтобы проверить адрес Эрны, и вдруг почувствовала, что краснеет. Последний взгляд, который Густав бросил на нее перед уходом, был таким, словно он пытался ей что-то сказать, и теперь Лидия поняла что именно. Когда война закончилась, отец написал Эрне, чтобы сообщить о смерти мамы, но письмо вернулось с отметкой «адресат уехал», и тогда он попросил Густава выяснить, что с родственницей сталось, что муж и сделал: оказалось, что Эрна в сорок четвертом бежала на запад, наверно, к сестре.

Как это у меня вылетело из головы, подумала Лидия потрясенно. Не стоило валить все на то, что вскоре умер и отец, а еще через некоторое время и Густав – нормальные люди таких вещей не забывают. «Что со мной происходит? – задала она себе вопрос. – Я что, сошла с ума?»

Одно было понятно – в Риге ей делать нечего. Бросив взгляд на часы, Лидия встала и начала одеваться – можно было еще успеть на дневной таллинский автобус.

Свобода! Никогда раньше Эрвин не ощущал такой головокружительной легкости, как сейчас, когда проснулся от проникшего в купе утреннего света, вслушивался какое-то время в стук вагонных колес, потом поднялся и бросил взгляд в окно, на еще совсем зеленый лиственный лес. Больше полувека его жизнь протекала так, будто не он был хозяином своей судьбы, всегда кто-то другой направлял его шаги и решения.

Только кто? Школу для него выбрала мать – а университет? Не поступать в него было никак нельзя, все дороги вели туда, словно в Рим, вымощенные многими прекрасными камнями, такими как родительские любовь и надежды или его собственные чувства благодарности и долга, только вот в то же время эти камни висели у него на шее, удерживали, препятствовали совершить что-то безумное, ринуться в неизведанное.

С наибольшим удовольствием он поехал бы в настоящий Рим, без какой-либо определенной цели, просто чтобы смотреть, слушать, вкушать и понять. Этого кошелек родителей, увы, не позволял. То есть, может, и позволил бы, отец продал бы еще какой-то участок леса, мать – еще одну драгоценность, Германа ведь отправили в Германию учиться, но Эрвин не осмелился высказать подобное желание: совесть не позволила. Родители были уже немолоды, да и времена другие, надо было экономить, довериться разуму, а не вожделениям. На последнем курсе университета он учился параллельно службе в армии, окончил – и сразу на работу, блуждать в лабиринте Дома суда, не находя из него выхода. Сколь мало оказалось в работе адвоката, как он ранее воображал, благородства и сколь много лицемерия, называемого профессиональным долгом. Каждый обвиняемый имеет право на защиту… Неужели каждый? Эрвину приходилось защищать и такого сорта людей, для которых найденные им оправдательные слова служили трамплином к новому преступлению. Строптивость, которую он выказывал по отношению к закоренелым мошенникам, не однажды приводила к брошенному на прощание в его сторону ненавидящему взгляду или даже угрозам. Может, правильнее было постулировать, что каждый человек имеет право на защиту, и лишить этого права тех, которые еще или уже не люди? Но кто должен отличить зерна от плевел? Какой еще критерий, кроме внутреннего чувства, мог подсказать, есть ли у того или другого обвиняемого душа?

Наверно, не стоило считать подлинным ощущением свободы и ту кратковременную эйфорию, которая возникла после крушения государства как сковывавшей конструкции в 1940-м году. Полтора месяца более-менее беззаботной жизни, после чего один каркас был заменен на другой, и вся разница, как вскоре стало понятно, заключалась в том, что они попали из маленькой тюрьмы на большую скотобойню. Мясник, как называл хозяина этого заведения Майор, пытался скрыть жесткие черты лица густыми усами; говорили, что лет за десять до того он застрелил собственную жену. Так это было или нет, никто, в том числе и видевший несколько раз Мясника воочию Майор, точно не знал, но, как полагал Эрвин с его интуицией юриста, исключать подобное не стоило, ибо рецидивы были налицо: количество тех, кого Мясник за годы своего пребывания у власти приказал казнить, подсчету не поддавалось. Кроме врагов, то есть людей, методы, которыми осуществлялись коллективизация и индустриализация, действительно в той или иной степени не одобрявших, Мясник уничтожил или, по крайней мере, отправил в бдительно охраняемые места и многих своих единомышленников. Разделавшись практически с каждым, кто осмелился с ним о чем-то поспорить, скверно отозвался или просто не приветствовал самым почтительным образом, в собственном государстве, он стал посматривать в сторону других стран и народов. Среди прочих ему приглянулась и родина Эрвина, тем более что когда-то не очень давно эта маленькая страна принадлежала его предшественнику на троне империи, и смене династии не следовало, по его разумению, отрицательно отразиться на территории государства. Вот и выпало на долю Эрвина волнующее приключение – путешествие на поезде в том же направлении, что сейчас, только по куда более длинному маршруту. Сколько захватывающей неизвестности будоражило тогда его и еще тысячу мужчин: куда нас повезут, на север, на восток или на юг – а, может, попросту в ближайший песчаный карьер? У многих в том же поезде, только в другом вагоне, ехали жена и дети, у некоторых даже тещи, но не у Эрвина, и в первый раз в жизни он поблагодарил судьбу за невезение в любовных делах. Большинство его спутников не увидело своих близких больше никогда, или, вернее, их не увидели близкие, поскольку среди них было мало людей, хорошо игравших в шахматы, да и начальники лагерей, шахматы фанатично любившие, тоже попадались отнюдь не на каждом шагу. Добавим еще – справедливости ради, – что и такого зятя, как Густав, кроме как у него, ни у кого не было. Однако в поезде они были еще все вместе, государственные чиновники и негоцианты, кайтселийтовцы и вапсы, и один он среди них, как белая ворона, «попутчик», прихвостень новых властей, место которому, по мнению многих, было скорее среди конвоиров, а не арестантов. Как он в тот поезд угодил? Это так и осталось невыясненным. Говорили, что Мясник любил комментировать свои небольшие промахи так: «Лес рубят – щепки летят» – наверно, это относилось и к Эрвину, эдакая стройная, спортивного вида щепка.

Но тогда, в запертом товарном вагоне, без привычных удобств, он, несмотря на негигиеничность обстановки, ощущал и некое странное облегчение: колеса стучали почти так же, как сейчас, пейзаж за зарешеченным окошком все время менялся, одна климатическая полоса переходила в другую, та в третью – разве даже это вынужденное путешествие не было лучше, чем рутинная кабинетная жизнь? По крайней мере, простора вокруг хватало – а разве свобода это не почти то же самое, что простор? Ибо, когда это затянувшее на пять долгих лет путешествие в конце концов завершилось, Эрвин обнаружил себя опять в Доме суда, альтернативой которому служил только его подвал из слоновой кости. И вот теперь ему было за пятьдесят, и он как будто еще вообще не жил!

С полотенцем, перекинутым через плечо, вернулся сосед по купе, очередной майор – очередной, поскольку количество майоров, с которыми судьба сводила Эрвина, все росло и росло: один конвоировал его на вокзал тогда, в 1940-м; другой, с большой буквы, был не только соседом по нарам, но и лучшим другом; третий, обладавший наибольшей в тех условиях властью, перевел подыхающего партнера по шахматам из шахты в библиотеку. Еще один майор устраивал ежемесячные обыски, когда он уже был на поселении, а другой, в Таллине, жонглировал добрых три часа пистолетом в надежде, что Эрвин сломается и выдаст всех известных ему буржуазных националистов. Казалось, что эта страна только из майоров и состоит. Сегодняшний, или, вернее, вчерашний, если считать от начала знакомства, был веселым и разговорчивым, так сказать, майором нового типа, что отличало его от коллег эпохи Мясника, которые (кроме Майора) сперва думали, потом еще раз думали и только потом говорили, к тому же совсем не то, что сперва сказать собирались. Понюхав войну только в последний момент, и то издалека, в противовоздушной обороне, когда, кроме как от облаков, обороняться было уже не от чего, он живо, можно сказать, почти с каннибалистическим интересом выспрашивал у Эрвина, на каком фронте тот потерял ногу. Ответу «На любовном» майор так и не поверил, посмеялся, погрозил пальцем и сказал, что хорошо знает эстонцев, наверняка Эрвин скрывает от него свою былую службу в рядах немецкой армии. Но время было другое, и вместо того, чтобы помчаться телеграфировать куда надо о подозрительном спутнике, майор вытащил из портфеля бутылку коньяка, и они весь вечер обсуждали международное положение. Невзирая на оптимистический характер или, наоборот, благодаря этому майор стоял на той точке зрения, что Третью мировую войну осталось ждать недолго, он даже выдал прогноз, когда, с кем и почему она начнется – с США, годика через два, за Берлин.

«А как же разрядка?» – спросил Эрвин, ему ответили, что «разрядка заменена зарядкой», и доверили под большим секретом, что Пауэрс был отнюдь не первым нарушителем воздушного пространства СССР, американцы уже давно летают над Каракумами и Сибирью. «А почему их раньше не сбивали?» – спросил Эрвин недоверчиво. «По гуманным соображениям.

Американские летчики ведь в основном наши союзники. Пролетариат, который империалисты эксплуатируют. Они вынуждены делать эту грязную работу, чтобы кормить семью. Мы бы и Пауэрса пощадили, но ему удалось снять важный полигон». После последнего признания майор, как будто поняв, что сболтнул лишнего, стал вдруг неразговорчив и скоро лег спать, проснулся в дурном настроении и смягчился только тогда, когда Эрвин, надев протез, вытащил из рюкзака бритвенные принадлежности. Схватив со стола жестяную кружку, майор, не обращая внимания на протесты Эрвина, принес ему горячую воду. «Вам же трудно», – оправдывался он, в очередной раз демонстрируя широту души русского народа, способного прощать даже пособников Гитлера. Солнце светило, поездное радио играло, Георг Отс и Виктор Гурьев пели дуэтом, Москва все приближалась, на перронах станций дачных поселков стояли бесформенные бабы в платках, толстых кофтах и резиновых сапогах, держа наготове ведра с яблоками и корзины с грибами, а тут и проводница стала собирать белье и возвращать билеты.

Другого, настоящего, Майора с большой буквы, Эрвин заметил еще до того, как поезд остановился – Майор, как такса, семенил по перрону вдоль вагона, переходя от одного окна к другому. Когда его узкое, с острыми чертами лицо появилось за тем закоптелым стеклом, у которого сидел Эрвин, тот подал другу знак, постучав в окно. Майор остановился, поднял к кепке руку в качестве дополнительного козырька и попытался заглянуть внутрь. Было трудно определить, увидел он Эрвина или нет, и, чтобы не осталось никаких сомнений, Эрвин призвал на помощь лагерный алфавит. «Здорово!» – отстучал он, и Майор, сразу прервав напряженные поиски, засунул руки в карманы светлого плаща и стал спокойно ждать его выхода. Эрвина охватило нетерпение, он встал и встретился взглядом с другим майором, тот, с чемоданом в руке, стоял в дверях купе.

– Вам помочь? – спросил он, внимательно разглядывая Эрвина, словно старался запомнить его приметы: примерно пятидесяти лет, высокого роста, темные с проседью и слегка волнистые волосы, одет в черное драповое пальто, белый шелковый шарф и шляпу, в круглых очках, с рюкзаком, левая нога ампутирована выше колена, передвигается на костылях.

– Спасибо, меня встречают!

– В таком случае прощайте, Эрвин Александрович, удачной вам командировки!

– Прощайте!

Неужели и вправду «прощайте»? Не ляжет ли уже через час на стол дежурного в ближайшем отделе КГБ донесение – подозрительный спутник, возможно, бывший немецкий офицер, владеет языком перестука, распространенным среди заключенных?

Майор – настоящий Майор, – увидев Эрвина, попытался скрыть потрясение, но, конечно, не сумел. Надо было его предупредить, подумал Эрвин, но как ты напишешь в телеграмме: «Не пугайся, я перешел в разряд одноногих».

– Эрвин, дорогой мой, что с тобой случилось? – Голос Майора был мягкий, певучий, объятие крепкое, и если б он был немного выше ростом, то Эрвин, возможно, на миг прижался бы от умиления щекой к плечу друга, но сейчас все выглядело скорее так, словно он утешает Майора.

– Не обращай внимания, я уже привык. И носки теперь легче стирать…

Майор даже не улыбнулся, только вздохнул и, поняв, что перрон не лучшее место для сбора анамнеза, прервал расспросы. В нем вдруг проснулся военный человек, его голос стал категоричным, он велел Эрвину уступить ему свой «багаж», водрузил рюкзак себе на спину и начал, маневрируя между носильщиками и одновременно защищая Эрвина от них грудью, продвигаться в сторону вокзала.

– Эрвин Александрович, ты вызвал у нас дома изрядную панику, – рассказывал он по дороге, чтобы преодолеть смущение. – Сидели мы вдвоем на кухне и пили чай, Светлана была в театре, Марсельеза Ивановна – на собрании профсоюза, как вдруг звонок в дверь. Длинный и требовательный, весьма похожий на тот, который из меня в тридцать седьмом человека сделал. У Варвары затряслись колени, не могла даже подняться с табуретки, я собрал все свое мужество, пошел в прихожую. Спрашиваю: «Кто там?» Тоненький девичий голосок пищит: «Тут живет Варфоломеев Анатолий Андреевич?» – «А что?» – «Ему телеграмма». Представь себе, Эрвин Александрович, точно как в тот раз! Я же знаю, что сейчас другая эпоха, что мороз, как они говорят, прошел и с крыш капает, но все равно под сердцем похолодело, ведь и во время оттепели может человеку сосулька на голову свалиться… В конце концов… – Он замедлил шаг, приподнялся на цыпочки и продолжил шепотом: – Когда Мясник завладел амбаром, разве мы могли подумать, что вскоре будет опасно говорить про мышей? Конечно, Хряк предпочитает лезгинке гопак, но долго ли хохол может править святой Русью? – После этого пассажа он почувствовал себя увереннее и вернулся к обычному тону: – Спрашиваю дальше, от кого, мол, телеграмма-то? «От Отелло», – пищит девица. «От кого?» – не верю я своим ушам. «От Отелло!» – визжит она уже с полным нетерпением. И вдруг я чувствую, как Варвара хватает меня за локоть – тоже в прихожую заявилась. А глаза у нее горят как у безумной. «Не открывай, Толик, – умоляет, – ради бога, не открывай, вот увидишь, это они!» Но я, к счастью, уже все понял, слишком хорошо помнил твой дикий взгляд, когда ты меня душил…

В самом деле, надо было изрядно вжиться в роль, чтобы воспринять в качестве Дездемоны Майора, но откуда, черт побери, в лагере взять женщин, там была одна-единственная, которая могла б подойти для сцены.

– А ты Татарку помнишь? – Майор словно угадал его мысль.

– Любовницу Копии?

Копией они называли политрука лагеря, тот вырастил себе усы а-ля Мясник, держал во время поверки правую руку за бортом френча и, наверно, ужасно жалел, что мама не позволила ему в детстве расцарапать гнойнички от ветрянки.

– Недавно мне рассказали жуткую историю, – продолжил Майор. – В том лагере, куда Копию после войны перевели, в пятьдесят третьем произошел мятеж. Четыре дня зоной владели зэки, с Копией ничего не случилось, его удерживали политические, а вот Татарка попала в барак урков…

На привокзальной площади Майор остановился и кивнул в сторону длинной очереди, змеившейся вдоль стоянки такси:

– Думаю, мы можем воспользоваться твоим законным правом…

– Поедем лучше на метро.

– Почему? Чего ты стесняешься? В метро может быть давка.

– А в такси можно случайно разбить костылем стекло.

Если сосед по купе успел организовать за Эрвином слежку, в толпе было больше шансов от нее избавиться. Кстати, давка оказалась не такой и большой, Эрвин немного боялся эскалатора, но Майор подстраховал его спереди, и все прошло успешно, вагон и тот был не очень полон, им даже удалось сесть рядом, и они впервые с момента встречи посмотрели друг на друга спокойно и с любопытством.

– И сколько же лет мы с тобой, Эрвин Александрович, не виделись?

– Пять.

После освобождения Майор написал Эрвину, как они в лагере договорились, в Таллин, на адрес: «Главпочтамт, до востребования». Радость, что оба живы, была велика, но встретиться удалось только через два года, когда Майор поехал в Ленинград навестить брата, он сообщил об этом Эрвину, и Эрвин, пользуясь тем, что Тамара была с Тимо в деревне у своей матери, тоже отправился в Питер; узнав позднее об этой поездке, Тамара устроила сцену ревности, она предположила, что в Ленинграде у Эрвина есть некая «бывшая невеста».

– Мог бы написать заранее, предупредить. А если я не получил бы телеграмму?

– Ну а если бы письмо было перлюстрировано? Такой опытный зэк и не знаешь, что такое конспирация.

В троллейбусе одна женщина хотела уступить Эрвину место.

– Спасибо, мы на следующей выходим.

Правда, теперь ему приходилось то и дело наклоняться, дабы не пропустить то, что он хотел увидеть. Майор заметил его нетерпение и усмехнулся:

– Не бойся, все на месте.

Мир мал – то ли на втором, то ли на третьем месяце совместной лагерной жизни они обнаружили, что в каком-то смысле соседи. «Где ты в Москве живешь?» – «На Каляевской». – «Это где?» – «У Садового кольца». – «Надо же, мы до революции обитали в том же районе». – «На какой улице?» – «На Долгоруковской». – «Это и есть нынешняя Каляевская». – «Вместо князей теперь в почете убийцы». – «У каждой эпохи свои герои». Когда Эрвин по поручительству Густава в конце войны смог однажды съездить из поселения в Москву и пошел навещать жену Майора, он разыскал и свой прежний дом и был потрясен, увидев, насколько он похож на те здания, которые Герман проектировал в Таллине. Неужели на нас так сильно влияет детство, подумал он и сейчас, провожая взглядом массивное, напоминающее цитадель шестиэтажное здание до тех пор, пока оно не пропало из виду.

– Пора! – подтолкнул его слегка Майор.

Эрвин выпрямился, поправил костыли и покрепче схватился за поручень.

В субботу утром все пошли на работу, и Эрвин снова остался один. Майор дал ему ключ от квартиры, так что при желании он мог бы уже сегодня отправиться в кассу предварительной продажи железнодорожных билетов, но Эрвин не спешил, и не только потому, что не решил еще, куда ехать, но и поскольку предложение Майора остаться в Москве заставило его усомниться в своих планах. Может, действительно разумнее спрятаться в миллионном городе? Единственным недостатком этого варианта был тот, что Тамара знала о существовании Майора, Эрвин, правда, уничтожил перед отъездом полученные от друга письма и открытки, но, к несчастью, существовали адресные бюро. Так или иначе, должно было пройти не меньше недели, пока в Таллине поймут, что в Риге его нет, и начнут искать в других местах. Этого было достаточно, чтобы определиться, но на Майора в любом случае следовало произвести впечатление, что он всем доволен и никуда уезжать не собирается. Сегодня был короткий рабочий день, если Майор вернется пораньше и не застанет его, он может что-то заподозрить – зачем Эрвину это нужно? Время такое, что никому нельзя довериться безоглядно, даже лучшему другу, не говоря о том, что в этой же квартире проживала Марсельеза Ивановна, чей изучающий взгляд Эрвин вечером в прихожей уже заметил. Особенно его огорчало, что из-за конспирации он не может отправить Герману поздравительную телеграмму, день рождения брата был сегодня, хотя отмечать его собирались завтра, в воскресенье, они с Тамарой тоже были приглашены. Интересно, что подумают об его исчезновении брат и сестры? Наверно, Герман встанет на его сторону, ему Тамара никогда не нравилась, но удастся ли ему убедить сестер? Если столь умная женщина, сколь Виктория, примется за поиски брата, она его найдет – только будет ли у сестры охота этим заниматься? Можно было надеяться, что если она и возьмется за дело, то хотя бы не сразу – Виктория при всем своем трудолюбии в действительности была чрезвычайно ленива и ничего не предпринимала, пока не заставляли обстоятельства.

В итоге он ограничился тем, что надел протез и спустился ненадолго во двор. Вчера он на погоду внимания не обратил, а сейчас понял, что воздух здесь холоднее, чем в Таллине, все-таки континентальный климат, но, благодаря отсутствию ветра, общее ощущение было даже приятнее. Одет он был тепло и мог, не замерзнув, некоторое время посидеть на скамейке. Двор был почти пуст, только на скамейке напротив, под каштаном, углубившаяся в чтение молодая мать машинально качала детскую коляску. Почувствовав на себе взгляд Эрвина, она посмотрела на него и сразу опустила глаза, даже как будто покраснела. Эрвин колебался, пойти ли уже сегодня посмотреть на отцовский дом, но отказался от этой мысли, как и от похода в магазин канцелярских товаров, хотя протез и не натер пока ногу, лучше все-таки повременить. Он встал, простился, приподняв шляпу, с молодой мамой и поехал на лифте обратно на шестой этаж.

Сев за письменный стол, он опять протянул руку за блокнотом.

«Потом пришел социализм. Чего мы от него ожидали? В первую очередь того, чтобы жизнь изменилась, стала разумнее. Увы, именно этого не случилось. Жизнь действительно стала другой, но, увы, более примитивной и жестокой. Возвращаясь к старому сравнению, бридж был заменен подкидным. Пришли мужчины в кожаных куртках, с пистолетами и спросили: будете ли вы играть в предложенную нами игру? Кто ответил отрицательно, получил пулю, остальных усадили за стол и сунули в руки карты. И тогда все поняли, что с этой игрой не шутят. Однако, упрощение никогда не решало проблем…»

Телефонный звонок застал его врасплох. Майор не сказал, что ему в такой ситуации делать, потому Эрвину пришлось самому выбирать, снять в чужой квартире трубку или нет.

– Алло!

– Как ты себя чувствуешь?

Майор по непонятной причине был весьма оживлен – правда, с ним это случалось часто, его оптимистической натуре было достаточно любого положительного сигнала, чтобы развеселиться.

– Прекрасно. Сходил погулять и чуть было не завоевал сердце одной молодой мамы.

– Не устал?

– Нет.

– Тогда оденься, я заеду за тобой через четверть часа.

Эрвин привык подчиняться приказам Майора, а чем таинственнее они были, тем более интересное обещали продолжение. Как-то он вышел на зов Майора из барака, и ему сунули в руку абрикос. «Где ты такое достал здесь, в лагере?» – «Мне его дал один убийца-грузин, не тот, о котором ты подумал, а нормальный душегуб, жертва ревности. Я починил ему нары, а он как раз получил из дома посылку».

Майор явился ровно через четверть часа, еще более воодушевленный, чем когда звонил.

– Ты когда-нибудь на ЗИМе катался?

– Да, однажды.

Когда Эрвин вернулся с поселения, Густав и Лидия встретили его на вокзале на машине министерства.

Майор, казалось, был разочарован, но тщательно это скрыл.

– Ну, значит, сегодня будет второй раз, – проворчал он.

Машина была просторная, и костыли удалось поместить так, что они никому не мешали.

– Это Владимир, – представил Майор водителя.

Полненький, если не сказать, хорошо откормленный голубоглазый юноша услужливо улыбнулся.

– Владимир работает на автобазе Совета Министров, но иногда в свободную минуту помогает друзьям и знакомым.

– Вы, возможно, не поверите, но на нашей базе у водителей зарплата меньше, чем в других местах, без дополнительного заработка не проживешь. Иногда, когда работы нет, нарочно останавливаю машину недалеко от стоянки такси и начинаю читать газету. Часто кто-то подходит и попросит подвезти. Перед тем как согласиться, я на всякий случай разыгрываю целый спектакль – мне нельзя, накажут и тому подобнее. Только когда меня достаточно поумоляли, дескать, поездка неотложная, то ли жену надо отвезти в аэропорт, то ли тещу к врачу, со вздохом открываю дверцу – ладно, раз такое дело… Так никто не может обвинить меня в корысти, если кто-то пожалуется.

– А не проще ли перейти на работу туда, где зарплата лучше? – спросил Эрвин.

– Нельзя, я в очереди за квартирой. Как только ордер получу, смоюсь.

Выехав из двора, они свернули на Садовое кольцо и присоединились к непрерывному потоку машин. Автобусы и троллейбусы, самосвалы и фургоны неслись по широкой, напоминающей русскую реку улице, по обе стороны которой крутой стеной возвышались дома. Приехав в столицу в конце войны, Эрвин был поражен тем, насколько велика Москва, воспоминания у него такого ощущения не создавали, хотя обычно места, связанные с детством, позднее нам кажутся меньше, чем когда-то, стало быть, тут действительно произошли огромные изменения. Полвека назад отцовский дом был одним из самых крупных зданий в городе, а теперь он видел и такие, которые занимали целый квартал, от одного перекрестка до другого. Людям в подобных условиях приходилось вести себя ненормально, как на театральной сцене или съемочной площадке – когда ЗИМ иногда останавливался у светофора, Эрвин видел, как москвичи бегут через улицу сломя голову, перейти ее обычным шагом они просто не успели бы.

Свернув в сторону, они некоторое время крутились по узким переулкам, а потом выехали на улицу, декорированную многочисленными красными лозунгами и плакатами: «Слава КПСС!», «Да здравствует дружба народов!», «Вперед, к победе коммунизма!»

– Бывшая Тверская, ныне Горького, – пояснил Майор.

– Помню. Папа по праздникам катал нас здесь на извозчике.

Тогда они ехали вниз по Тверской и сворачивали у Манежа налево, к Большому театру, сейчас же дорога вела направо, вдоль кремлевской стены.

– Величественно, не правда ли?

Майор, похоже, восторгался тем, что столица государства рабочих и крестьян растет во все стороны, и в ширину и в высоту, превращаясь постепенно в нечто, похожее на огромный монумент, возможно, он и себя чувствовал частью этого монумента, например деталью барельефа. Эрвину же казалось, что человек, приказавший возвести подобный монстр, безусловно, был болен манией величия – для жизни этот город явно не годился, на него можно было только глазеть, как на египетские пирамиды. Москвичи, подумал он, угодили в гигантскую ловушку, тщеславие заманило их куда-то, откуда уже нет выхода ни у них, ни у их детей, ибо расширить город можно, а попробуй-ка его сузить!

– Видишь низкое здание? Это бассейн. Раньше тут стоял главный православный храм. Его снесли с таким грохотом, что у ангелов, говорят, было нервное потрясение. А потом они привыкли и летают сюда купаться.

Храма Эрвин не помнил, его родители не были православными, вернее, они вообще не были верующими, особенно мать, которая ворчала на отца, что тот зря тратит деньги, платя приходской взнос. «Купил бы лучше билеты в театр!» – «Да хватит и на театр», – отмахивался отец, он не хотел ссориться с церковью, боясь, что навредит своему делу.

– Меня всегда интересовало, можно ли поддерживать нравственность без помощи религии, – сказал Эрвин.

– А мы поддерживаем! – вмешался Владимир, чьего мнения, собственно говоря, никто не спрашивал. – С бандитами мы разобрались, да и краж со взломом стало меньше. Водку, конечно, пьем, но без этого русский человек жить не может. А вот проституцию искоренили, девки грешат, верно, но только ради удовольствия, а не денег. Таких распутников, как Распутин, у нас нет, говорят, последним был Берия, но и он получил по заслугам.

– Да-да, даже доносительство как будто вышло из моды, – добавил к этому монологу Майор, и Эрвин подумал, что Владимиру не понять скрытую за фразой мрачную иронию.

– А вот доносительство вовсе не грех! Оно бывает даже очень полезно обществу. Представьте, например, что вы работаете на номерном заводе и видите, как ваш коллега на скамейке в парке беседует с человеком, похожим на иностранца. Разве об этом не надо сообщить, куда полагается? Шпионаж ведь!

Довольный своим выступлением, Владимир умолк.

Любопытно, где он работал до автобазы, подумал Эрвин, может, именно на номерном заводе? А за проявленную бдительность ему доверили эту шикарную машину.

Они проехали через мост, свернули на набережную, потом внутрь квартала и остановились у четырехэтажного каменного здания, не крашенного, казалось, со дня, когда оно было достроено, на глаз эдак лет сто. Штукатурка сыпалась, рамы окон гнили, несколько балконов уже обвалилось.

– Нда, как тебе через это перебраться-то?

Майор, рассчитавшись с Владимиром, вылез вслед за Эрвином из машины и неодобрительно рассматривал огромную лужу перед подъездом, в которой мокли пустые бумажные мешки, крышки от пивных бутылок, огуречная кожица и прочий мусор, не добравшийся до контейнера.

– Сейчас увидишь!

Вытянув костыли, Эрвин оперся ими о дно лужи, оттолкнулся здоровой ногой и благополучно приземлился по другую сторону. Майор восхищенно свистнул и поскреб затылок. Ему пришлось приложить все силы, чтобы перепрыгнуть через лужу, и то он слегка промочил ноги.

В подъезде их встретили затхлый воздух и звуки аккордеона – на первом этаже кто-то играл «По диким степям Забайкалья…».

– «Где золото роют в горах», – стал подпевать Эрвин мысленно – мать строго запретила ему петь громко, поскольку у него не было слуха.

– Лифта нет, придется подняться пешком, – сказал Майор озабоченно.

Но Эрвин вдруг ощутил себя молодым и здоровым, он играючи, легко, как альпинист, одолел все четыре этажа и даже не сбился с дыхания.

– Звонок, и тот не работает, – резюмировал Майор и постучал в дверь без номера и таблички с фамилией в самом темном углу этажа.

Послышались шаги, быстрые, стремительные, и уже по ним Эрвин понял, кого он увидит, когда дверь распахнется. Возможно, кстати, встретив Профессора на улице, он его не узнал бы, тот был тощим и в лагере, конечно, как они все, но нынешняя его худоба была чем-то иным, казалось, что у Профессора вообще не осталось плоти, а только дух, бурлящий дух, который пожирает свою телесную оболочку, словно ему в ней тесно. Его щеки опали как у «Проповедника» Вийральта[5], лоб состоял только из морщин, от шеи не осталось ничего, кроме адамового яблока, даже подбородок, знаменитый волевой, напоминающий гранитный утес подбородок Профессора, отвис, и только глубоко посаженные глаза, глядевшие из-под густой седой поросли бровей, остались прежними, проницательными, просвечивавшими насквозь, как рентген, хотя у них и появился чужеродный лихорадочный блеск.

«Он болен», – подумал Эрвин.

И, как обычно происходило при встречах с Лидией, он сразу почувствовал себя, несмотря на протез и костыли, большим и сильным.

– Добро пожаловать, Адвокат!

В ребра Эрвина вонзились крепкие костлявые пальцы, а к груди приникло почти несуществующее тело.

– Проходите!

Потолок в коридоре протек и местами обвалился, обои свисали со стен, как ветви папоротника, от паркета остались отдельные дощечки. Не лучше выглядела и комната, в которую их провели. «С порога смотрит человек, не узнавая дома, ее уход был как побег, везде следы разгрома», – процитировал Эрвин мысленно. На самом деле никто отсюда не уходил, Профессор был холостяком и просто не обращал на быт никакого внимания – одежда висела, ввиду отсутствия шкафа или полок, на гвоздях, книги лежали грудами на полу, постель заменял брошенный на пол полосатый матрац.

– Присаживайтесь!

Рекомендация казалась слегка комичной, учитывая, что в комнате был один единственный стул, который Эрвин после некоторого колебания занял. Майор поставил на скорее кухонный, выкрашенный облупившейся белой краской стол, заставленный книгами и кипами бумаги, бутылку коньяка, которую извлек из внутреннего кармана плаща, профессор, изучив этикетку с изображением заснеженной вершины, одобрительно щелкнул языком, на минуту удалился и вернулся с буханкой белого хлеба, банкой икры и лимоном.

– Меня снабжает один ученик, – прокомментировал он, открывая банку карманным ножом.

Хлеб и лимон он нарезал прямо на чистом листе бумаги, еще раз вышел, принес стакан, ловко снял с бутылки жестяную крышечку, наполнил стакан золотистым напитком и подал Эрвину:

– Честь открыть симпозиум согласно обычаю предоставляется самому дальнему гостю.

Майор и Профессор выбрали пару относительно устойчивых книжных стопок и уселись.

– С удовольствием констатирую, что мои лекции о манерах в буржуазном обществе не прошли даром, – сказал Эрвин, отпил глоток и сунул в рот ломтик лимона.

Профессор действительно был профессором, и, кстати, по предмету, незаслуженно недооцененному – по истории КПСС. На вид скучная идеологическая дисциплина скрывала интересные и важные, повлиявшие на судьбу всего человечества тайны, надо было только найти их, чем профессор и занимался. Труд этот был настолько опасным, что в институте, в штате которого Профессор состоял, примерно каждые пять лет сменялся персонал: самые инициативные ученые отправлялись прямо на расстрел, немного менее усердные – в лагеря, совсем ленивые – в ссылку. В конце концов, в учреждении возникли такие проблемы с кадрами, что Профессору удалось после освобождения снова туда устроиться, только первоначальную тему своей докторской диссертации, «Революционная деятельность Иосифа Виссарионовича Сталина в батумский период», он сменил на менее рискованную, «Лев Троцкий как агент сионистов». Эрвин помнил рассказы Профессора о том, как батумские рабочие избили Сталина за трусость – это было главным обвинительным пунктом в его деле (в деле Профессора, естественно, а не Сталина). По просьбе Профессора, опираясь на социалистическую законность, Эрвин в лагере написал несколько апелляций, к примеру, требовал проведения медицинской экспертизы, которая должна была установить, имели ли упомянутые в диссертации побои тяжелые последствия в виде сотрясения мозга, и если имели, то прошел ли Иосиф Виссарионович комиссию ВТЭК, и каково было решение, назначили ли ему инвалидность.

– О чем будем сегодня говорить? – спросил Профессор, опустошив перешедший к нему от Майора стакан и закурив папиросу.

– Меня интересует, можно ли теперь, через сорок три года после октябрьского переворота, сказать, какова была настоящая, а не видимая движущая сила этого события и куда этот переворот нас на сегодняшний день привел? – спросил Эрвин, в слабых сосудах которого под влиянием коньяка начались бурные процессы.

– Вопрос ясен, – сказал Профессор, раздумывал какое-то время, постукивая пальцами по столу, и заговорил: – Начну с конца. На сегодняшний день наше общество дошло до состояния, которое можно охарактеризовать как триумф холуев. Как вы знаете, революция 1900–1917 годов представляла собой стремление почти всех слоев российского общества, при разной степени активности, избавиться от романовской династии, чей последний представитель по своим умственным способностям годился в лучшем случае на должность швейцара в ресторане высшего класса. До метрдотеля он уже не дотянул бы, поскольку эта профессия требует определенного количества личной инициативы и способности принимать решения, чего Николай был полностью лишен – его единственным достоинством было умение себя вести. Этого полуидиота, его душевно неуравновешенную и физически неудовлетворенную жену и их бесчисленных родственников и прочих фаворитов-казнокрадов никто не выносил, таким образом, падение монархии было делом рук не только бедных студентов и либеральной интеллигенции с политическими амбициями, нет, в нем приняли участие промышленники, банкиры, торговцы и даже госслужащие, в том числе полицейский и тюремный персонал. Одни действовали, другие помогали, третьи сочувствовали. Пролетариат отнюдь не был самым активным слоем, это выдумка или, скажем так, внушение – Ленин был умелым льстецом, и ему удалось в полной мере воспользоваться глупостью рабочих, так, что те сами в конце концов поверили, что именно они являются движущейся силой революции. Власть Николая держалась только на крестьянах, но поскольку тех было много, абсолютное большинство, это могло бы продолжаться еще довольно долго, если бы в игру не вступил национальный фактор. Напоминаю, что во второй половине девятнадцатого века Западная Европа постепенно превратилась в буржуазное общество, что неизбежно повлекло за собой либерализацию национальной политики.

В первую очередь это касалось преследуемого веками древнего, умного и хитрого еврейского народа, представители которого в новых условиях нашли выход своим талантам в торговле и особенно в области финансов. Конечно, эхо этих перемен дошло и до России, где евреи тоже стали добиваться больших свобод.

Однако дегенерировавшие Романовы не пустили их не только в финансовую сферу, но даже в города.

Часть евреев эмигрировала, а часть решила взять банки под свой контроль, так сказать, «другим путем».

Вместе с еще некоторыми российскими национальными меньшинствами, такими как латыши, грузины и еще кое-кто, они составили ядро революционного движения. Я не зря датировал революцию годами с 1900-го по 1917-й, и не только потому, что, начиная с убийства Боголепова, возобновилась волна террора, которая, казалось, уже сошла на нет – 1900 год обозначает и рождение нового клана профессиональных революционеров. Если политика открыта не для всех, то некая часть населения неизбежно маргинализируется, но проблема не в этом, а в том, что эта маргинальная группа – обычно самая активная, радикальная и отчаянная. Именно им, а не пролетариату было нечего терять, кроме своих цепей, я особенно подчеркиваю эту мысль, поскольку у пролетариата как раз было что терять, например работа и зарплата. Революционеры же покинули естественную человеческую среду, у них не было профессии, а часто и семьи.

Как другие ходили на работу и возвращались домой, так они ездили из ссылки в эмиграцию и обратно, дом им заменяла конспиративная квартира, а вместо того, чтобы подозревать в супружеской измене жену, они гадали, кто из них провокатор. Это сделало профессиональных революционеров очень хладнокровными, очень жестокими и очень решительными. Вот вам ответ на вопрос, почему пало Временное правительство – воля большевиков была сильнее. Ленин оказался хитрее и меньшевиков с эссерами, он один понял, что в тени классовой борьбы ни на минуту не прекращалась обычная борьба между народами. Вот почему была провозглашена ленинская национальная политика, вот почему было изменено даже название новой страны – евреи хотели гарантии, что с ними опять не поступят, как всегда. Конечно, в свою очередь, с таким положением вещей, когда власть в бывшей Российской империи захватили спрятавшиеся за славянские псевдонимы бронштейны и розенфельды, без лишнего шума, но последовательно выдвигавшие на руководящие должности все новых соотечественников, не смирились уже русские. Вражда была хорошо спрятана, но она существовала, вот почему после смерти Ленина новым лидером партии была избрана компромиссная фигура – грузин. Мистер Джугашвили, один из первых профессиональных революционеров, провел множество дней, недель, месяцев и даже лет на скамейке вагона, путешествуя в качестве связного от одного члена ЦК к другому, он знал всех, и все знали его. До революции у него не было нормального дома и семьи, даже будучи некоторое время женат, он продолжал жить жизнью партии. Но что у него было – это первобытное половое влечение, которое он, как дикий горец, не сдерживал даже с подростками. Что характеризует такого человека? Любовь к жизни? Отнюдь, только ненависть. Мистер Джугашвили ненавидел жизнь как таковую, он ненавидел всех, кто, в отличие от него, умел быть счастливым, и, придя к власти, он начал борьбу со счастьем как с мелкобуржуазным наследием всеми имеющимися в его распоряжении средствами, которые, увы, оказались неограниченными. Вся Россия, а в будущем весь мир должны были жить так, как он жил в течение долгих лет, в качестве преследуемых, аскетично. Индустриализация и коллективизация были нужны не для того, чтобы улучшить благосостояние людей, а, наоборот, чтобы его ухудшить. Все должны были страдать, как страдал он в ссылке в Туруханске, один-одинешенек, в голоде и холоде. Никому нельзя было быть слишком уверенным в прочности своего существования, ибо разве он не балансировал между жизнью и смертью много лет?

Вот для чего была запущена лавина политических репрессий. В этом не было никакой системы? А ее и не должно было быть, ценность репрессий состояла именно в их неопределенности. В каком-то смысле мы в лице мистера Джугашвили имеем дело с одним из наикрупнейших представителей экзистенциализма. Он показал нам, что жизнь – это череда случайностей, в которой нет никакого порядка, не говоря о любви и сострадании. Человек тащит камень в гору только для того, чтобы оттуда сбросить его кому-то на голову.

Профессор сделал паузу, чтобы выпить еще глоток коньяка и закурить новую папиросу.

– Получив власть, мистер Джугашвили постепенно сумел полностью уничтожить своих конкурентов, других профессиональных революционеров. На самом деле странно, что этим людям удалось продержаться так долго и в какой-то степени даже пожать плоды своей борьбы, обычно революция пожирает своих детей быстрее. Но наконец с ними было покончено. А вместе с этим было покончено и с руководящей ролью еврейской нации в Советском Союзе. Мистер Джугашвили в целях сохранения своей власти окружал себя все больше русскими, и, что немаловажно, не столичными русскими, образованными и передовыми, а людьми с окраин. Никакими особыми умственными данными эти мужланы не обладали, а карьеру сделали тем единственным способом, который в распоряжении таких, как они, имеется – лизоблюдством. Словом, это были холуи. В течение долгого времени именно они составляли окружение мистера Джугашвили, сидели рядом за обеденным столом и в кинозале, танцевали по его желанию гопак и, чтобы поднять настроение своего хозяина, готовы были даже сесть на подложенный торт с кремом. Благодаря таланту холуя единственно им удалось выйти из репрессий в целости и сохранности, и к моменту смерти мистера Джугашвили они заняли все наиболее важные позиции справа и слева от него. Само собой, что после смерти хозяина власть попала в руки им. Вот мы и вернулись к началу наших рассуждений, или, вернее, к их концу. Ты спрашиваешь, что нам принес переворот? Он привел нас в страну холуев. Пока властвуют они, никаких особых перемен не предвидится. Чтобы они начались, к власти должно прийти новое поколение. А каким это новое поколение будет, не знает никто.

– А космос? – спросил Эрвин, когда Профессор закончил.

– Эрвин прав, действительно, а как же космос? – поддержал его Майор. – Ты нам нарисовал мрачную картину того, как мистер Джугашвили уничтожал жизнь как таковую, но совсем забыл, что при его власти отсталая Российская империя превратилась в могучую индустриальную державу, запустившую недавно на орбиту первый искусственный спутник Земли.

– Отвечаю. – Глаза Профессора засверкали. – В каждом обществе борьба за политическую власть – это только часть жизни его членов, которой к тому же занято весьма небольшое их число, остальное население увлечено другими целями, они приспосабливаются к любой власти и стараются в рамках ее или, точнее выражаясь, невзирая на нее чего-то достичь – кто в сфере материальной жизни, кто духовной. Правда, возможности всегда разные, в зависимости от того, в какую сферу власть направит больше ресурсов. Например, в эпоху Средневековья были созданы хорошие условия для работы тех архитекторов, которые занимались строительством культовых объектов. А вот во второй половине девятнадцатого века на первый план выдвинулись инженеры. Советская власть почему-то предпочитает исследователей космоса. Я это отношу к детской болезни, своего рода выражению комплекса неполноценности. В каких-то других условиях талантливые люди бросились бы, к примеру, моделировать женское белье. Талант – это не только умение что-то сделать, это и умение выбрать сферу, где есть возможность что-то делать.

– Анализ прошлого у тебя получился лучше, чем настоящего, – сказал Эрвин скептически.

– Естественно! Прошлое – это нечто твердое, оно уже не изменится, тогда как настоящее – это аморфная масса, из которой надо еще что-то вылепить.

Эрвин сделал себе второй бутерброд с икрой.

– И все же твое объяснение, почему советская власть поощряет исследование космоса, неубедительно.

– А что предлагаешь ты?

– Я думаю, тут одно из двух. Либо таким образом готовятся к моменту, когда социализм победит во всем мире и настанет время экспортировать его на другие планеты, либо, напротив, подсознательно холуи все-таки боятся, что однажды пробьет их час, и создают себе условия для бегства.

– Скорее первое, – сказал Профессор.

– А я думаю, второе, – не согласился с ним Майор.

Обратно они поехали на метро. Вагон был полупустой, и они без помех могли беседовать.

– Что с Профессором?

Майор помрачнел:

– Рак.

– Это точно?

– Так утверждают врачи. А почему ты сомневаешься?

Эрвин даже не заметил момента, когда раскрыл свою тайну:

– Потому что точно так же это может быть работа КГБ. Я свою ногу потерял из-за них.

– Каким образом?!

– Когда я попал в больницу, они впрыснули мне какой-то яд. После этого нога посинела.

– Но ты же говорил, что это последствия туберкулеза?

– Извини, я не хотел тебя пугать.

Майор стал серьезным и задумчивым.

– Как ты вообще оказался в больнице? – спросил он наконец осторожно.

Но к Эрвину уже вернулась бдительность.

– Из-за почек.

Он не очень врал – это ему тоже пришлось пережить.

Эрвину всегда нравилось просыпаться, ему казалось, что каждое новое утро – это одновременно и новая жизнь, возможность начать все сначала. Все ли? Всего, конечно, уже не начнешь, новой ноги ему никто не приделает, и все-таки даже такому, искалеченному, утро обещало ему больше, чем вечер, голова была яснее, мысли парили свободно, без преград, искали новые связи и находили их – в то время, как по вечерам на душу ложился груз прошлого, и под его тяжестью слабела воля.

Стук не нес с собой угрозы, он был осторожным и как будто даже уважительным. Ручка повернулась, дверь приоткрылась, и появилась лысина Майора.

– Я тебя не разбудил?

– После лагеря я регулярно просыпаюсь в шесть часов, боюсь опоздать на поверку.

И все же Майор сегодня казался серьезнее, чем вчера, был словно чем-то озабочен.

– Нам с Варварой надо на дачу, за огурцами, не то пропустим время засолки и останемся зимой без закуски. Я собирался взять тебя с собой, но это далеко – на автобусе до вокзала, потом на электричке, дальше еще долго пешком, боюсь, для тебя это будет утомительно.

И для вас тоже, если придется через каждые десять метров останавливаться и поджидать инвалида, подумал Эрвин с горечью.

– В самом деле, я лучше останусь дома, – сказал он вслух.

Майор как будто почувствовал облегчение.

– Отдохни, посмотри телевизор. Завтрак на кухонном столе, Марсельеза чуть свет помчалась к своему хахалю, до темноты не вернется, а может, и на ночь останется. Знаешь, кто ее любовник? Директор высоковольтных сетей. Роман продолжается уже несколько лет, и напряжение все растет.

– Лишь бы не ударило, куда не надо.

Майор заблеял от смеха и хотел закрыть дверь, но вдруг вспомнил что-то еще.

– Да, не пугайся, если неожиданно заявится девица в берете – Света сказала, что зайдет переодеться.

Эрвин еще какое-то время полежал, подложив руки под голову, подождал, пока дверь за хозяевами не захлопнулась, потом потянулся за книгой, прочел весьма жуткую новеллу Мопассана и почувствовал голод.

Позавтракав, он решил пройтись к отцовскому дому. Погода была теплее, чем в предыдущие дни, и по дороге ему стало жарко, но затраченные усилия были вознаграждены с лихвой – едва он прошел сквозь арку в длинный, со сложными изгибами двор, как на него нахлынули воспоминания. Вот тут находилась квартира дворника, дальше, в подвале, клуб дома, еще дальше, в последнем корпусе, их квартира. Здание состояло из семи корпусов, итого больше ста квартир, в клубе регулярно проводились лекции и концерты, одного лектора он помнил до сих пор, это был их сосед из третьего подъезда, профессор Московского университета, который очень интересно рассказывал про Древний Рим, про императоров и консулов, патрициев и трибунов и, естественно, про римское право – кто знает, может, на этих лекциях и возник его интерес к юриспруденции. В детских концертах Эрвину выступать не пришлось, однако он помнил, как София играла на фортепиано, а Виктория прочла стихотворение: «Мишка, мишка, что за мода, вылезай из-под комода, весь измазался, в пыли….» Герману это, очевидно, тоже врезалось в память, почему иначе, проектируя их таллинский дом, он предусмотрел помещение для клуба…

– Вы кого-то ищете?

Длинная тощая старушенция, несшая авоську с бутылкой молока, остановилась посреди двора и посмотрела на Эрвина.

– Да нет, просто оглядываюсь. Я когда-то жил в этом доме.

– Не припоминаю вас.

– Это было давно.

– Во времена кооператива, что ли?

– Именно.

– Значит, вы из бывших?

Старушенция попала в точку – Эрвин и сам чувствовал, что он «из бывших» и никак не подходит к окружающему его миру.

– Можно и так сказать.

– То-то я смотрю, что вы странно одеты – и пальто, и шляпа, и даже шелковый шарф. Нынче такое не носят. Да и акцент легкий у вас – может, вы иностранец?

Это стало уже напоминать допрос.

– Нет, что вы, я нормальный советский гражданин, только из Эстонии.

– Что вы говорите! А знаете, я была в ваших краях, отдыхала в Пярну. Только это тоже было давно, еще в николаевское время. До сих пор помню, как утром приходил молочник и оставлял бутылки в подъезде рядом с дверью. И, представьте, ни одна не пропала!

А что, если Эрвин знал эту женщину? Кто она, актриса Богданова из четвертого корпуса, или красавица Дарья Павлова из шестого, которую по воскресеньям катал на машине некий князь?

– А вы давно здесь живете? Буриданов не помните из последнего подъезда?

– Да нет, я совсем недавно переехала в этот дом…

Старушенция вдруг заспешила, не простившись, повернулась к Эрвину спиной и засеменила к углу следующего корпуса.

Почему она испугалась, неужели у нее есть что скрывать, подумал Эрвин, но тут же понял – пошла сообщать о нем! Вот дурак, даже выдал ей свою фамилию, однако старушенция действовала ловко, усыпила его бдительность рассказами о Пярну и о молоке. Чего ради ей отдыхать в каком-то Пярну, богатые москвичи проводили лето в Ницце или в худшем случае в Крыму.

Он повернулся и, резко отталкиваясь костылями, заспешил обратно. К счастью, было воскресенье, так что раньше завтрашнего утра донесение на стол ее начальника ляжет вряд ли – и где они его тогда найдут? Но сюда, к родительскому дому, больше приходить нельзя, могут выставить наблюдение.

– Дядя Эрвин!

Возглас отвлек его от невеселых мыслей недалеко от дома Майора. Двое юношей, оживленно болтая, шли ему навстречу, один вдруг остановился и обратился к нему по-эстонски – здесь, в Москве! Голос был знакомый, и, когда Эрвин вернулся к реальности, он узнал юношу. Стрижка ежиком стояла дыбом на плоской, напоминавшей брюкву голове, большой нос, как у бабушки, то бишь у матери Эрвина, два серьезных и честных, возможно, даже слишком честных, почти простодушных глаза и довольно, правда, массивный, но мягких очертаний, безвольный подбородок дополняли портрет; пока у молодого человека все получалось практически без усилий: школа, университет, аспирантура, – а вот когда диссертация будет защищена и начнется самостоятельная жизнь, когда на работе его вплетут в интриги начальников и подчиненных, а если и жена попадется такая, которая крепко надавит каблучком, что тогда с Вальдеком станется?

– Здравствуй, племянник! Я думал, ты в колхозе, убираешь картошку.

– Аспирантов в колхоз не посылают.

– Почему тогда ты не встретил меня на вокзале?

На суде Эрвин такой тактикой, в отличие от многих коллег, не пользовался, даже когда следователь и прокурор в чем-то ошибались, упускали нечто, имеющее значение, он не нападал на них, солиднее было обратить внимание на оплошность вежливо, это производило лучшее впечатление. Но нападение – это лучшая оборона, а сейчас он был вынужден обороняться: если Вальдек догадается, что он в Москве инкогнито, и сообщит Виктории…

– Разве я должен был тебя встретить?

– А что, мама тебе не звонила?

– Нет. Может, не дозвонилась, телефон общежития вечно занят.

Вальдек ничего не знал о его путешествии, но все-таки стал оправдываться, приобрел чуть ли не жалкий вид. Эрвина в его возрасте тоже трудно было назвать эталоном мужественности – может, это природная слабость Буриданов?

– Ладно, не переживай, все в порядке, меня встретил старый лагерный друг. А куда вы идете, в библиотеку?

Это он спросил зря, Вальдек сразу почувствовал себя увереннее.

– Дядя Эрвин, сегодня же воскресенье! Мы идем к Саше слушать джаз.

Эрвин посмотрел на приятеля Вальдека – типичное еврейское лицо, полные губы, кривоватый нос, внимательный ироничный взгляд маленьких карих глаз. Да, это вам не наивная доверчивость Буриданов, а надменная бдительность древнего народа.

– Мы с Сашей вместе учимся в аспирантуре, работаем оба над проблемами кредита.

– А какие тут могут быть проблемы? Кредит, он кредит и есть, главная проблема, от него неотрывная, это как его вернуть, – пошутил Эрвин, перейдя на русский язык.

– Советская экономика ориентирована на экономию, то есть экономность, что-то начинают производить только тогда, когда наберется достаточно ресурсов. Мы стараемся доказать, что это нецелесообразно, психология человека такова, что он работает усердно лишь тогда, когда он в долгах и под угрозой банкротства. Надо изменить кредитную политику в сторону большей либерализации, тогда и экономика оживится, – объяснил Саша.

– А кто кому будет платить проценты?

– Должник банку, естественно.

– Но банк же государственный?

– Ну да.

– Тогда получится, что государство эксплуатирует своих граждан, ведя себя с ними подобно ростовщику?

– Вот в этом и состоит для нас проблема кредита – как найти для него идеологическое обоснование?

– А вы не боитесь, что, если вы найдете слишком хорошее обоснование, вас выкинут из комсомола?

– Не боимся, время уже не сталинское.

– У дяди Эрвина печальный опыт, он – адвокат, и когда Эстония вступила в Советский Союз, его арестовали как буржуазный элемент, и он несколько лет просидел в тюрьме, – вмешался Вальдек.

– Сочувствую. Нет ничего глупее, чем преследовать образованных людей, – сказал Саша.

– А в вашей семье никого не репрессировали? – поинтересовался Эрвин.

– Репрессировали, но немного иначе. Мои родители родом из Киева, до войны там жило немало наших родственников, но немцы всех убили.

– Я тоже наполовину немец, – заметил Эрвин. – А Вальдек – на четверть.

Саша покраснел.

– Извините, я хотел сказать – фашисты. Кстати, и среди украинцев хватало негодяев, которые помогали ловить евреев.

– И эстонцы не без вины. У нас тоже были люди, которые работали в концлагерях, кто охранником, а кто и начальником. Возили молодых евреек к общей могиле, приказывали раздеться и стреляли в затылок.

– Может, ты хочешь пойти с нами? – опять вмешался Вальдек. – Мне удалось сегодня купить у одного чеха пластинку Дюка Эллингтона.

Аспирантам разговор явно надоел – именно то, чего добивался Эрвин.

– Спасибо, я предпочитаю оперу.

Только свернув под арку дома Майора, Эрвин осмелился оглянуться – Вальдек и его приятель удалялись быстрым шагом, общаясь так же оживленно, как до встречи с ним, но содержание их болтовни, как показалось Эрвину, изменилось.

Войдя во двор, он уже принял решение. Нельзя терять ни минуты, надо бежать. Саша не понравился Эрвину, он вполне мог по совместительству работать на КГБ, иначе как он осмелился выбрать для диссертации столь рискованную тему. Как глупо было говорить при нем о встрече лагерных друзей!

Лифт, с грохотом поднявшийся вверх, напоминал Эрвину тот, который в лагере спускал их в шахту. Ему долго толкать вагонетку не пришлось, всего несколько месяцев, но и этого было достаточно, чтобы превратить тридцатилетнего спортивного молодого человека в нечто, похожее на скелет. Если бы он не умел играть в шахматы, его биография осталась бы весьма краткой. Ладно, он-то спасся – а сколько талантливых, умных или просто добрых, порядочных людей погибло? Сколько их вообще было убито во всех прошлых войнах, начиная с первобытных времен, скольких сожгла инквизиция или расстреляли по решению революционного трибунала, сколько умерло в тюрьмах от голода и болезней? Почему человечество не изобрело железную дорогу, электричество и самолет раньше? Какие-то темные силы, всемирная зависть, глупость и жадность уничтожали все, что стремилось к свету, к знаниям. Это была жестокая, дикая борьба, намного более страшная, чем христианская борьба между добром и злом, ибо в борьбе добра и зла в итоге должно было победить добро, а вот в этой всегда побеждала тупая сила.

Лифт остановился с таким же грохотом, с каким начал свой подъем, Эрвин выбрался из кабины, вынул из кармана ключ, который ему дал Майор, вставил в скважину, повернул, толкнул дверь – она не открылась. Неужели ловушка, подумал он с отчаянием, снова и снова поворачивая ключ и наваливаясь на дверь плечом, наконец послышались торопливые шаги, щелкнул засов, дверь как бы сама собой распахнулась, и Эрвин чуть не упал на стройную блондинку в свитере и юбке, с жизнерадостным лицом.

Такая молодая и уже работает в КГБ, подумал Эрвин.

Но тут девушка виновато защебетала:

– Эрвин Александрович, простите, я машинально закрыла дверь на засов, отец велит, чтобы я так делала, когда я дома одна, знаете, он до сих пор боится, что опять за кем-то придут. Да проходите же, не стесняйтесь. Вы меня не узнаете? А я вас хорошо помню, вы в конце войны заходили к нам, передавали привет от отца.

– Светлана?

– Ну а кто же еще!

Помогая Эрвину снимать пальто, Светлана ни на секунду не умолкала.

– Вы были такой веселый и храбрый, смеялись над Сталиным, сказали, что он маленький противный таракан с усами и однажды он будет раздавлен, если не буквально, то символически точно, судом истории. Мама потом несколько месяцев тряслась, а вдруг Марсельеза Ивановна слышала. Но на меня это тогда произвело громадное впечатление – что кто-то может безбоязненно такое говорить. Так что, когда отец после Двадцатого съезда где-то раздобыл речь Хрущева и принес нам читать, я сказала ему и маме – вот видите, Эрвин Александрович был прав!

– Ну, не так уж и прав, ведь таракан до сих пор в мавзолее, а люди тысячами ходят на него любоваться.

– Это уже ненадолго! Вы не представляете, сейчас совсем другое время! Начиная со Всемирного фестиваля молодежи, столько изменилось – вечера поэзии, театральные спектакли, все стали совсем другими, свободными, гордыми, непринужденными. То, что было, уже не может повториться, наше поколение не даст такому случиться, мы скорее умрем, чем позволим таракану опять взять над нами власть.

Светлана пригласила Эрвина на кухню, согрела грибной суп и поджарила баклажаны. Эрвин усилием воли подавил нетерпение и стал разыгрывать вежливого собеседника, интересовался, довольна ли Светлана работой, делал комплименты ее кулинарным талантам. Потом Светлана заварила чай, разрезала вафельный торт и неожиданно вернулась к первоначальной теме:

– Я часто размышляла над тем, как вы посмели говорить такое, о чем все прочие, кого я знала, даже думать боялись, и пришла к выводу, что это, наверно, связано с разницей в условиях, в которых росли мы и вы. Мы же все так или иначе советские люди, а вы родом из буржуазной республики. Меня интересует, что было в вашем обществе иначе, чем у нас? У вас была полная свобода слова?

– Ни одна свобода не бывает полной.

– Хорошо, я спрошу тогда так – а своего президента вы ругать могли?

– Теоретически да.

– А практически?

– Ну, конечно, за это не расстреливали.

– Но сажали?

– Обычно нет. Однако существуют намного более тонкие способы ограничить свободу слова. Например, в капиталистическом мире всегда безработица. Понимаете, что это означает? Если человек знает, что работу он найдет только в том случае, если не будет критиковать существующие порядки, он десять раз подумает перед тем, как открыто выразить свое мнение. К тому же, когда он видит, что от его критики никакой пользы, что все остается так, как было, то в один момент он просто перестает бороться, приспосабливается.

– Но это все-таки не так страшно, как террор и репрессии?

– В каком-то смысле конечно нет, хотя духовная смерть почти так же страшна, как физическая, иногда даже страшнее. Кстати, нельзя сказать, что у нас вообще никого не репрессировали, например, у нас была запрещена коммунистическая партия, ее членов преследовали. Мой зять просидел тринадцать лет в тюрьме. Но наше государство было маленьким, народ наш невелик, соответственно, и масштабы репрессий были поменьше.

– А за кого вы голосовали на выборах, за левых или за правых?

– За левых. У нас дома по этому поводу вечно были разногласия, мой отец в вашем понимании был типичным буржуем, в царское время крупным, а после революции, когда мы перебрались в Эстонию, мелким. Он голосовал за консерваторов, а мы, дети, за социалистов. Нам казалось, что буржуи слишком жадные, что они бессмысленно транжирят деньги в то время, как рабочие и интеллигенция голодают. Конечно, отца мы любили, несмотря на его политические взгляды, мы же видели, что на самом деле он тоже работает как проклятый, чтобы нас накормить. Нас было пятеро детей, и все, что отец зарабатывал, уходило на то, чтобы мы могли учиться, ведь образование тогда было платным.

– Еще один вопрос, если можно. А вы были за вступление в СССР или против?

– За.

– Но потом разочаровались?

– Да. Быстро.

– Когда вас арестовали?

– Раньше. Я юрист и хочу, чтобы все было по закону, а приспешники Сталина на законы плевали. Люди стали пропадать сразу после смены власти.

– А если бы сейчас вам дали возможность выбирать, жить дальше в Советском Союзе или вернуться в буржуазную республику, что бы вы выбрали?

– Остался бы в Советском Союзе.

Светлана была искренне удивлена:

– Почему?

– Потому что общественный строй с экзистенциальной точки зрения вопрос второстепенной важности. У человека одна жизнь. Всю свою юность он тратит на то, чтобы научиться какой-то профессии. Он хочет работать, приносить пользу другим, хочет, чтобы жизнь не прошла бессмысленно. Каждая смена власти сужает возможности, выбивает из привычного ритма, часто даже отнимает профессию. Я пять лет учился в университете, но потом пришла советская власть, законы изменились, и немалая доля моих знаний оказалась лишней. Мне пришлось спешно выучить новые законы. К счастью, я был молод и справился с этим, но многие мои коллеги постарше буквально деквалифицировались. К чему такая трата человеческих ресурсов? У старых римлян был афоризм: natura non facit saltus. Природа не делает скачков. Чем стабильнее общество, тем больше люди за свою жизнь успевают совершить. Про войну вообще нечего говорить, после войны возникает чувство, что весь мир надо сотворить заново.

– Эрвин Александрович, в душе вы все-таки коммунист! Вы мечтаете о времени, когда все будут заняты творческой работой. Как сказал Ленин, от каждого по способностям, каждому по потребностям.

– Да, но я не верю, что этого можно достичь путем диктатуры пролетариата.

Светлана засмеялась:

– Была бы здесь мама, она опять заволновалась бы, что мы такое говорим. Хотите еще чаю?

Эрвин согласился, хотя он и надеялся, что разговор Светлане надоел.

– Я хотела бы посоветоваться с вами по еще одному вопросу, – сказала Светлана, снова усевшись напротив Эрвина. – Личному. – Она неожиданно покраснела. – Отец не говорил вам, что Марсельеза Ивановна собирается замуж?

– Нет, он только сказал, что у нее есть приятель, некая весьма важная персона.

– Так вот, этот самый приятель только что развелся, и теперь они с Марсельезой, наверно, поженятся, и она переедет к нему.

– Прекрасно, значит, вы наконец получите обратно свою комнату.

– Есть опасность, что не получим, потому что у нас образуется излишек жилплощади, и вместо Марсельезы Ивановны сюда могут вселить кого-то другого. Вот если бы я срочно вышла замуж и прописала своего суженого здесь, тогда другое дело.

– Но вы еще не нашли того единственного, так?

Светлана еще больше покраснела и опустила взгляд:

– Нет. У меня есть несколько поклонников, полагаю, кто-то из них даже хочет на мне жениться, но я ничего не могу с собой поделать – я сравниваю их всех с вами, Эрвин Александрович, и это сравнение оказывается не в их пользу. Никто из тех, кто за мной ухаживает, не такой веселый и смелый, как вы.

Ведь она сейчас объясняется мне в любви, подумал Эрвин потрясенно. Где я читал о такой привязанности, у Бунина, что ли? Нет, там было все по-другому. И что мне теперь делать? Сообщить, что я тоже очарован ею, дочерью своего друга, и предложить руку и сердце?

– Никогда не выходите замуж без любви! – сказал он вдохновенно.

На секунду на кухне воцарилась тишина, Светлана подняла взгляд, долго смотрела на Эрвина, потом вскочила, обошла стол, наклонилась и поцеловала его в лоб:

– Спасибо! Я была уверена, что вы дадите мне правильный совет. – Она бросила взгляд на стенные часы над головой Эрвина и охнула: – О боже, я опаздываю в кино!

– Бога нет, – пробормотал Эрвин, чтобы скрыть разочарование.

– Тем лучше, значит, его имя можно поминать всуе, – провозгласила Светлана весело и поспешно вышла из кухни.

Через несколько минут она снова появилась в дверях, в легком пальто и берете.

– До свидания, Эрвин Александрович! Когда родители придут, скажите им, что у меня все в порядке. Мы обязательно еще увидимся, не так ли? Вы ведь не уедете завтра?

Эрвин не успел даже ответить, поскольку девушка тотчас повернулась и пропала из виду. Хлопнула одна дверь, потом другая, загудел лифт, а затем все стихло. Эрвин еще какое-то время сидел за кухонным столом, вдруг словно увидев себя в зеркале – старый, никому не нужный урод. Странно, подумал он, почему никто не пытался доказать существования души, опираясь на ее независимость от возраста? Внутренне он до сих пор чувствовал себя молодым, умным и здоровым, хотя с телом произошли необратимые изменения. Я даже такой же наивный, как двадцать лет назад, подумал он, горько усмехнувшись. Конечно, Светлана не питала к нему никаких чувств, она просто была влюблена в кого-то, кто напоминал ей Эрвина, а тот товарищ не обращал на нее внимания.

Наконец он вспомнил, что встретил Вальдека и должен как можно скорее вновь пуститься в путь, пока КГБ его не поймал. Но имело ли это вообще смысл? Природа в лице очаровательной девушки показала ему, где его место – или в доме для инвалидов, или, в лучшем случае, под надзором Тамары. Зачем бороться с судьбой? Юности не вернешь, беги хоть на край света. Снова резать вены он, конечно, не будет, просто сдастся, вернется домой к своим маленьким удовольствиям – «поэтическому утреннему кофепитию» в компании Верди или Россини. Кстати, Майор посоветовал, чтобы не скучать, посмотреть телевизор – почему бы и нет, у них с Тамарой этого чудо-агрегата еще не было.

Он встал, перешел в комнату Майора и включил телевизор – сперва заработал звук, некая женщина с трагическим пафосом читала чей-то некролог. Потом маленький экран, перед которым была установлена большая стеклянная линза, голубовато засветился, и Эрвин увидел дикторшу с гладко зачесанными волосами. Немного послушав ее, он понял, что умер президент ГДР. Тут он вспомнил о своих берлинских родственниках и подумал: интересно, что с ними стало, жив ли еще кто-нибудь? Сам Эрвин никого из них не встречал, но хорошо представлял их себе по рассказам мамы. Для мамы поездка в Берлин была одним из наиярчайших моментов в жизни, в ушах Эрвина до сих пор звучал ее восторженный голос, описывавший детали этого путешествия: «Вообрази, они послали за нами на вокзал автомобиль – в тысяча девятьсот третьем году, когда даже царь еще ездил на коне!»

Покончив с некрологом, дикторша сообщила, что сегодня – День танкиста. Ее голос стал веселым и торжественным, и она зачитала благодарность всем, кто спас родину от фашистов. Потом она исчезла, появились танки величиной в спичечный коробок и поползли из одного конца экрана в другой, вздрогнули пушки, раздались выстрелы, поле заполнилось дымом, когда он рассеялся, показались лежавшие на траве убитые солдаты в касках. «Вперед!» – крикнул командир, размахивая револьвером, красноармейцы стали выпрыгивать из окопов и бежать с криком «Ура!» вперед. Эрвин присоединился к ним, помчался, спотыкаясь, через грязное поле, услышав очередь пулемета, бросился ничком в лужу, снова поднялся, добежал до вражеского окопа и увидел изголодавшегося, с покрытым сажей лицом фашиста в очках. Тот очень напоминал дядю Эберхарда с группового снимка берлинской родни, был испуган, бросил автомат на землю и завопил: «Гитлер капут!» Эрвин остановился, показал жестом, чтобы дядя поднял руки вверх, в тот же момент невдалеке взорвался снаряд, осколки пролетели мимо Эрвина, но попали в Эберхарда и оторвали у него сначала обе руки, потом ноги и, наконец, словно гильотиной, отрезали и голову.

Эрвин проснулся оттого, что его голова упала на грудь. На экране политический комментатор рассказывал о наиболее значительных международных событиях недели. Секу Туре уехал из Москвы, Хрущев сел в Калининграде на пароход, чтобы поехать в Америку, Вальтер Ульбрихт одобрил предложения Советского Союза относительно разоружения, а Патрис Лумумба послал в Совет безопасности ООН меморандум с требованием прекратить вмешательство во внутренние дела Конго. Он выключил телевизор. Как это я заснул, подумал он, и вдруг понял – наверняка Светлана дала ему снотворное! Надо больше доверять первому впечатлению – вначале ведь он как раз счел девушку агентом КГБ. Больше нельзя было терять ни минуты, они его выследили. Как же я глуп, подумал он, чуть ли не решил вернуться в «подвал из слоновой кости»! Там они меня быстро убьют, опять вколют что-нибудь, чтобы и в другой ноге возникла гангрена. Ринувшись в Светланину комнату, он, заставив себя быть спокойным, быстро собрал вещи. Застегнув ремешки рюкзака, он на мгновение задумался, вырвал из блокнота чистый лист и написал с довольной усмешкой на губах прощальную записку:

«Дорогой друг! Извини, что я удалился по-английски. Мне сделали предложение поехать в Китай тренировать тамошнюю волейбольную команду. Пекинский поезд отходит через час, не успеваю тебя дождаться. Привет Профессору! Эрвин».

Он перебрался в прихожую и стал одеваться, но вдруг услышал, как лифт останавливается на их этаже, а затем – как в скважине поворачивается ключ. Он немедленно повесил пальто обратно на вешалку и кинул рюкзак с порога в глубь комнаты. Едва он с этим справился, как дверь открылась, и Эрвин увидел Марсельезу Ивановну.

– Добрый день!

– Здравствуйте.

Холодные зеленые глаза уставились на Эрвина. Две холеные руки поднялись к груди, собираясь расстегнуть пальто.

– Позвольте!

Иначе Эрвин себя вести не умел, это было у него в крови.

– Благодарю.

Нет такой женщины, которая отказалась бы от предложения помочь ей снять пальто, вот и Марсельеза Ивановна повернулась к Эрвину спиной и доверчиво опустила руки. Как просто было теперь схватить ее за белую шею и сжимать, сжимать! Но Эрвин не смог бы это проделать, даже если бы перед ним стояла женщина-убийца, что-то вроде Лукреции Борджии. Правда, Майор утверждал, что совесть Марсельезы отнюдь не чиста и по ее доносам в подвалах Лубянки сгинуло немало троцкистов и меньшевиков, однако, несмотря на это, она была женщиной.

– Вы родом из Эстонии?

– Нет.

Безмолвный вопрос – Марсельеза Ивановна умела разговаривать без слов.

– Я родился в Ростове-на-Дону.

– Но сейчас живете в Эстонии?

– Сейчас да.

– Это интересно. Пойдемте выпьем чаю, я хочу вас кое о чем спросить.

– С удовольствием.

Желание дамы было для Эрвина законом.

Широко улыбаясь, ректор встал из-за письменного стола и двинулся Виктории навстречу, уже издалека вытянув для приветствия свою огромную ручищу. Гигантским в нем было все – и рост, и ширина плеч, да и подбородок был немал. Словом, олицетворение мужественности, хоть предлагай Фидию в качестве модели.

Если бы его кругозор хоть в какой-то степени соответствовал грудной клетке! – подумала Виктория, опасливо вкладывая свою хрупкую кисть в лапу этого академического землекопа. Но с кругозором были трудности, которые ректор, что правда, то правда, старался преодолеть – в позапрошлом году он даже закончил тот самый институт, ректором которого служил уже пять лет. Свою карьеру он начал на речном транспорте, быстро поднявшись с должности матроса до второго штурмана. Диплома морской школы оказалось впоследствии достаточно, чтобы учить студентов ни много ни мало, а философии, естественно, в марксистко-ленинской интерпретации. Такое было время, мировоззренческая лояльность котировалась выше эрудиции, а у ректора с лояльностью, в отличие от большинства образованных людей, был полный порядок – он родился в правильном государстве, в Советском Союзе, с материнским молоком впитал идеологическую сознательность, участвовал в Великой Отечественной войне и – надо ли подчеркивать? – опять-таки на правильной стороне, и при всем при том он еще и был по национальности эстонцем. Кого еще, если не подобную личность, выдвинуть на высокую должность после того, как рассеялся дым сражений?

– Садитесь, товарищ Лоодер, рад вас видеть.

Несмотря на пробелы в образовании, или, вернее, космическую пустоту, в которой плавали отдельные знания, ректор обладал не самыми дурными манерами, за что ему многое можно было простить, на подчиненных он орал редко, а на Викторию вообще никогда не поднимал голоса, и когда она входила, всегда вставал и предлагал сесть, чем отличался в лучшую сторону от большинства начальников новой эпохи. Но «товарищем» ее все-таки обзывали, такими выражениями, как «госпожа» или «мадам», в этом кабинете не пользовались.

– Мне в очередной раз нужна ваша помощь…

К счастью для Виктории, ректор ее уважал, за что ему тоже можно было немало простить. Возникало это уважение по мере того, как ректор осознавал глубину ее знаний. Сперва он полагал, что заведующая кафедрой английского языка владеет свободно только этим языком, потом – что дополнительно французским и немецким, но полностью потрясло его то, что Виктория чувствовала себя как дома и в русском. Ректор гордился тем, что родился в России, и был убежден, что хоть этот язык он знает лучше эстонцев, но когда они однажды поспорили относительно некой грамматической формы и Виктория ему по учебнику доказала свою правоту, его отношение к ней приобрело почтительный характер.

– Не для сбора ли картофеля?

Ректор коротко посмеялся – у него был заразительный смех, и вообще он считал себя неотразимым мужчиной, хотя и был вынужден обуздывать свои донжуанские наклонности из-за ревнивой жены.

– Надеюсь, кстати, не остаться в долгу.

Виктория подняла брови – обещаниям ректора можно было верить, по его рекомендации ее приняли в члены советской женской организации, она уже ездила в Москву на конференцию и обсуждала там возможности налаживания отношений с американскими женщинами…

– Мне позвонили из Верховного совета, приезжает делегация профсоюзов Великобритании, и нужен человек, который, с одной стороны, был бы достаточно представительным, а с другой – еще и владел бы английским, они боятся оставить столь важных гостей на обычного гида…

Англия Викторию привлекала больше, чем Штаты. Конечно, такая встреча необязательно означала ответное приглашение, но какие-то надежды сулила. С еще большим удовольствием она бы поехала во Францию, но это уже от нее не зависело.

– День будет напряженным, утром беседа на Вышгороде, потом выезд в Кохтла-Ярве…

– Почему туда? – удивилась Виктория. – Разве у нас нет ничего покрасивее, чтобы показывать гостям, хотя бы Тарту или Пярну…

– В делегацию входят представители профсоюза шахтеров, надо ознакомить их с нашей оригинальной методикой добычи сланцев, – пояснил ректор.

Виктория сморщила нос:

– Будь бы я строителем метрополитена и попади на день в Париж, я бы все-таки предпочла тамошней подземке Лувр.

Ректор демонстративно развел руками:

– Программу встречи утвердил ЦК.

И ты его критиковать не стал, отметила про себя Виктория, мысленно обращавшаяся к ректору на «ты», ибо, если честно, их уважение не было взаимным, Виктория всего лишь терпела своего начальника. Где-то, подумала она, есть граница, за которой его мужественность испаряется, или, вернее, черта, позволяющая понять, благодаря каким качествам становятся ректорами.

Она спросила о времени визита и, выслушав ответ, констатировала:

– В четверг у меня три парные лекции.

– Поменяйтесь с кем-нибудь.

– Вы же сами запретили обмены.

– Вам достаточно устного разрешения или хотите, чтобы я оформил его приказом?

Когда соглашение было достигнуто, появился шанс и у Виктории.

– У меня тоже есть проблема.

– Слушаю вас.

– На самом деле я об этом уже с вами говорила прошлой зимой. Тогда вы сказали, что в середине учебного года ничего изменить нельзя, и предложили вернуться к этому осенью.

– Напомните, пожалуйста, о чем шла речь.

– О кафедре французского языка.

Ректор вздохнул как человек, который хочет продемонстрировать, что он – жертва обстоятельств.

– Помню и могу даже сказать, что после того разговора я несколько раз поднимал этот вопрос и в нашем министерстве, и в Москве. – Он еще раз вздохнул. – Увы, вынужден вас огорчить, в настоящей общественно-политической ситуации восстановление кафедры французского языка невозможно.

– Что общего имеет французский язык с, как вы сказали, общественно-политической ситуацией? – спросила Виктория, с трудом скрывая иронию.

Ректор тихо засмеялся – они ступили в сферу, где он чувствовал себя уверенно.

– Я понимаю, это может выглядеть забавно, но, уверяю вас, связь есть. Видите ли, товарищ Лоодер, времена Наполеона Бонапарта прошли и Франция не играет уже важной роли на мировой арене. За последние десятилетия, и особенно после разгрома фашистской Германии, доминирующей капиталистической промышленной страной стали Соединенные Штаты Америки вместе со своими сателлитами, в первую очередь Великобританией. Исходя из этого, в ЦК КПСС принято решение о преимущественном изучении в качестве иностранного английского языка. Мы должны знать, что думают наши враги. Французский же язык с точки зрения современности всего лишь бесполезное чудачество, почти как латынь.

– Язык Бальзака, Золя и Мопассана – бесполезное чудачество?

– Скажем так, он имеет культурное, но не политическое значение, – начал ректор вилять.

– Извините, но, по-моему, эти вещи неотделимы друг от друга. Политика без культуры – варварство.

– Никто не отрицает важности французского языка, но поймите, наша страна не так богата…

– Огромный Советский Союз не так богат, как маленькая буржуазная Эстонская республика?

Виктория была в бешенстве, и теперь ей удалось вывести из себя и ректора – наверно, подсознательно она именно этого и добивалась.

– Не забудьте, какую войну мы недавно пережили! Нам пришлось пожертвовать миллионами жизней, чтобы спасти мир от чумы фашизма. Должно быть понятно, что у нашей страны нет ресурсов на все. Пусть эстонцы выучат русский, тогда они могут читать Бальзака, Золя и Мопассана в переводах, без того чтобы зубрить французский. Что-то я не замечаю среди студентов вашего факультета особенного интереса к русскому языку.

Последнее высказывание Виктория проигнорировала.

– Насколько я помню речь Генерального секретаря КПСС на последнем съезде, во время культа личности были убиты миллионы людей и без помощи фашистов, – сказала она холодно.

Ректор бросил на нее долгий изучающий взгляд.

Сейчас он спросит у меня, не сомневаюсь ли я в идеалах коммунизма, подумала Виктория. И что я ему отвечу? Что я никогда в эти идеалы не верила и вступила в партию только потому, что иначе меня не утвердили бы на должность завкафедрой? То есть признаюсь, что карьеристка, хотя на самом деле меня никогда не интересовала карьера, а только воспитание духовности в людях.

Но ректор не пожелал обострять конфликт.

– Товарищ Лоодер, пожалуйста, поймите меня, – сказал он вразумляюще, словно разговаривал с маленьким ребенком, – я сделал все, что в моих силах, я даже ходил в Москве на поклон к заведующему отделом образования ЦК. Нет ресурсов, нет! Может, как-то потом, через три-четыре года, но сейчас мне предложили только дополнительные республиканские места в Московском и Ленинградском университетах. Выберите, кого туда послать, несколько самых талантливых, и уже следующей осенью их там примут с распростертыми объятиями. Закончат университет, вернутся в Эстонию, найдем для них работу, вот тогда постепенно восстановим и кафедру.

Это был жалкий компромисс, но делать было нечего, пришлось смириться.

Оруэлл ошибался, когда говорил про двоемыслие, думала Виктория, возвращаясь по светлым коридорам на кафедру и машинально отвечая на приветствия студентов (прошлой зимой она провела немало вечеров, слушая по Би-би-си избранные главы из «1984»), мышление может быть только одно, но кроме мышления существует еще нечто, что можно назвать коллективной демагогией, не следуя которой невозможно нормально жить и работать. Кстати, Оруэлл ошибся и в том, что посчитал это свойством только социалистического общества – в Эстонской республике такое «двоемыслие» тоже вполне существовало. Почему они, Буриданы, тогда терпеть не могли это государство? Потому ли только, что рабочим в нем плохо жилось? Бред! Какое им, молодым интеллигентам, было дело до пролетариата? Им не нравились громкий националистический пафос, лицемерные встречи президента с бедняками, обожествление государственного триколора – будто у других народов нет своего флага, будто они особенные! – пустые речи на торжественных заседаниях по поводу годовщины республики, болтовня, как говорил Герман. Они надеялись избавиться от этой «болтовни», но оказалось, что новая власть отнюдь не меньше любит хвастать, напротив, больше и что она намного чувствительнее к критике.

Общий разговор на кафедре, когда она вошла, прервался, и она догадалась, о чем здесь могли злословить: уважительное отношение к ней ректора не осталось незамеченным – только выводы делались неверные, можно сказать, смехотворные. Действительно рядом с Арнольдом ректор выглядел бы как древнегреческий герой рядом с карликом, но только Виктория знала, насколько больше разума кроется в лысом черепе Арнольда. То, что кто-нибудь мог о ней такое думать, показывало глупость людей, которые ее окружали, но где взять умных? Связь поколений прервалась, от сотрудников довоенной кафедры никого не осталось, одни погибли, другие бежали, эти, такие похожие на нее три худые женщины в очках, составлявшие ядро преподавательского состава, с трудом тянули на уровень учителя гимназии.

– Товарищ Лоодер, вам звонила сестра.

Лаборантка, в прошлом году закончившая институт, была главной надеждой Виктории – если однажды удастся передать кафедру ей, можно будет спокойно выйти на пенсию. А если ею еще увлекся бы Вальдек, можно было бы и спокойно умереть, но Вальдек был в Москве, девушка тут, и когда они в следующий раз встретятся, непонятно. Не исключено, что сын вернется из Москвы с русской женой.

– Которая? – спросила она на всякий случай уже с порога кабинета, хотя ответ был очевиден.

– Товарищ Кордес.

До начала лекции было еще немного времени, и она быстро набрала номер Лидии. Пока шли гудки, она рассеянно рассматривала портрет Шекспира на стене – несколько лет назад на этом месте висел «усатый таракан», как Сталина звал Эрвин, но на следующий день после того, как на партсобрании была зачитана речь Хрущева, Виктория произвела замену, и хорошо сделала, что поторопилась, а то получила бы, как другие, от завхоза Ленина или Карла Маркса.

На самом деле, подумала она, следовало ненавидеть не «таракана», а захватившую власть агрессивную невежественную толпу, но этот объект был необъемлемый и нуждался в персонификации.

– Виктория? Эрвин нашелся! Оказывается, он поехал в Москву к своему товарищу по лагерю.

Кроме облегчения, Виктория почувствовала и некоторое удовлетворение – разве она не говорила, что в Риге Эрвину делать нечего?

– Он сам дал о себе знать?

– Нет, тот человек позвонил Тамаре. Эрвин ему сказал, что они развелись. Он сперва поверил, но потом что-то в поведении Эрвина показалось ему странным, и он решил выяснить, как на самом деле обстоит дело.

По спине Виктории прошла неприятная дрожь – если и солагерник понял, значит, Эрвин все-таки настолько болен, что это бросается в глаза. Она почувствовала неожиданно, что еще немного, и она прослезится; какая я наивная, подумала она, надеюсь на чудо, хотя на самом деле все давно кончено.

– Надо поехать за ним, – сказала она.

– Я уже отпросилась с работы, но боюсь, что одна не справлюсь. Как только Эрвин начинает говорить, что его хотят убить, я выхожу из равновесия.

– Это мания преследования.

– Я понимаю, но у меня просто опускаются руки и я начинаю реветь. Тогда уже он принимается меня утешать, но это еще тяжелее. Было бы неплохо, если бы кто-то со мной поехал.

Они некоторое время обсуждали, кто бы это мог быть, брать Тамару с собой смысла не имело, с ней Эрвин домой не вернется, кандидатуру Германа они тоже отвели, не столько даже из-за больной ноги, сколько из-за драчливого характера. Лучше всего было бы ехать самой Виктории, но теперь кроме лекций на нее навалилась еще делегация профсоюзов. Софии тоже трудно было отпроситься с работы, в Москве, правда, был Вальдек, но они оба пришли к выводу, что он для подобного дела не годится – слишком мягкотел, к тому же его ожидал трудный экзамен. Надежной опорой был бы Арнольд, но просить его Виктории не хотелось, она чувствовала, что это «внутреннее дело» Буриданов.

– Я знаю, кого я возьму с собой, – сказала Лидия неожиданно. – Тимо.

Виктория на секунду онемела, но затем подумала – а почему нет? Тимо был весьма предприимчивым для своего возраста мальчиком, не боялся ничего и никого, а что касается болезни отца – в конце концов, он жил с этим больным отцом в одной квартире.

Положив трубку, она задумалась, что делать потом, когда Эрвин вернется. Во-первых, надо поговорить с Тамарой, чтобы она изменила свое поведение – невестка до сих пор относилась к мужу как к здоровому человеку. Не было никакого смысла спорить с ним, когда он начинал говорить о своих болезненных фантазиях, однако Тамара спорила, пыталась доказать, что никто Эрвина отравить не собирается. Если бы Тамара поняла, что муж действительно болен, может, тогда прекратились бы и ссоры и Эрвин не стремился бы снова уехать куда-то «начинать новую жизнь».

Еще она решила, что и ей самой следует обращать на брата больше внимания. Да, они жили в одном доме, но встречались довольно редко. Много работы? Нет, Виктории пришлось признать себе, что причина не в этом – она сторонилась брата из трусости, не могла вынести тех изменений, которые с ним произошли.

Как всегда, она вздрогнула, когда прозвучал резкий звонок – это была ее пятая симфония, ее глас судьбы. Так о себе давало знать время, напоминая, что жизнь не бесконечна и надо работать, упорно работать, чтобы оставить после себя хоть что-нибудь. Она взяла конспект, вышла в светлый коридор и присоединилась к потоку спешащих в аудиторию студентов.

Выпрыгнув первым после проводницы на перрон, Тимо молниеносно повернулся и галантно подал Лидии руку. Точно как Эрвин, подумала она, для виду опершись на маленькую ладонь. В какой-то другой ситуации подобное откровенное подражание могло бы выглядеть комично, но сейчас скорее причиняло ей боль. Тимо попытался отнять у нее и чемодан, но Лидия не отдала его – хоть и легкий, для мальчика он все-таки был великоват. Вместо этого она предложила Тимо взять себя под руку, что тот с удовольствием сделал, наверно, привык так гулять с мамой.

– Сейчас я постараюсь вспомнить, где вход в метро.

– Я пойду спрошу!

Тимо оторвался от нее, побежал к стоящему в конце перрона милиционеру и заговорил с ним. Милиционер сначала смотрел на мальчугана хмуро, но потом улыбнулся и показал рукой направо.

– Туда! – сказал Тимо, снова подхватывая Лидию под локоть.

Да, у Тимо все получалось легко и просто, с ним у Лидии не было никаких забот: Тимо сам отстоял в Таллине очередь в кассу, сам купил билеты, сам нашел нужный поезд, вагон и купе. Только однажды Лидии пришлось понервничать, когда она пошла в тамбур покурить и, вернувшись, обнаружила, что Тимо пропал. Правда, тут же выяснилось, что мальчик увидел в соседнем купе компанию картежников и попросился посмотреть, как они играют. Когда Лидия примерно через час пошла поинтересоваться, не надоело ли ему, Тимо уже сам был принят в игру и слышать не хотел о том, чтобы уйти. Вернулся он после того, как Лидия легла, с сообщением: «Я выиграл!»

Выйдя на привокзальную площадь, Лидия почувствовала легкий укол в сердце, какой она ощущала всегда, когда попадала в место, где они раньше оказывались вместе с Густавом и были счастливы, а счастливы они были везде. Вот тут, на этой площади, они неоднократно обнимались на прощание, в последний раз весной 1944-го, когда Густава отправили в Ленинград, подготавливать работу правительства – освобождение Таллина тогда казалось совсем близким, хотя в итоге затянулось еще на полгода. Это было хорошее время, время надежд – конечно, не таких наивных, как в 1940-м, но тем более дорогих. Когда ты впервые сталкиваешься с незнакомым злом, подстерегающим тебя в тени воображаемой победы добра, ты не знаешь, что делать, теряешь голову и не замечаешь, как тебя опутывают сетью лжи, трепыхаешься, не в состоянии из нее вырваться, и в конце концов, опустив руки, застываешь в отчаянии, но, попадая в такую ситуацию вторично, ты уже закаленнее, знаешь, что беззаботного счастья не бывает, и готов бороться за справедливость до последнего вздоха, как они с Густавом тогда. «То, что случилось до войны, не должно повториться», – сказал Густав вот здесь, перед вокзалом, стоя рядом с «виллисом», который должен был отвезти Лидию обратно на работу. В уточнениях не было необходимости, оба знали, что под «тем» подразумевается – репрессии, доносы, торжество низости и подлости. Тогда, в 1940-м, и люди, и власть показали свое мерзкое лицо, но теперь времена изменились, война, как ни парадоксально, высвободила лучшие качества народа, негодяи словно провалились под землю, с фронта приезжали в короткий отпуск совсем другие люди, герои, они целый вечер шутили, пели и танцевали под патефон, а утром уезжали снова, не зная, что их ждет завтра, не смерть ли. Кто бы мог подумать, что пройдет всего лишь пара лет, и те самые бесстрашные солдаты подожмут хвост и будут выполнять приказы крепко державших власть пресмыкающихся, приспособятся или станут алкоголиками? Однако случилось именно так, и те новые надежды, которые они лелеяли, тоже погибли, Лидия хорошо помнила отчаяние, которое их охватывало, когда уже ничего не помогало и все, что Густав пытался предпринять, проваливалось – чем дальше, тем меньше от мужа что-либо зависело, событиями стали руководить совсем другие люди. «Петля затягивается», – сказал Густав как-то в начале 1949-го, а Лидия только кивнула в ответ, у нее тоже было ощущение, что их душат – медленно, методично, беспощадно. Конец наступил, когда снова загрохотали колеса поездов, которые за восемь лет до того увезли Эрвина, и во второй раз Густав крушения своих идеалов не пережил. Лидия помнила, как она боялась, что муж покончит с собой, даже спрятала револьвер, но, как выяснилось, это было излишней предосторожностью, его сердце остановилось само, без нажатия на курок.

– Сюда, тетя Лидия!

Тимо вел ее, как слепую. Точно так Лидию когда-то водил отец – как в прямом смысле слова, когда они вместе куда-то ездили, так и в переносном. По способности ориентации Тимо действительно напоминал деда, хотя отец был спокойнее, Тимо же ни секунды не мог устоять на месте. Но может это лучше, чем сомнения и отчужденность от жизни их поколения Буриданов? Лидия и ее братья-сестры думали, рефлексировали, критиковали – и какой от этого, в конце концов, был прок? Всегда должен быть кто-то, кто шагает впереди и подбадривает других, пусть дорога ведет хоть к вратам ада, не говоря уж о входе в метро.

– Тетя Лидия, дай, пожалуйста, рубль, я пойду куплю билеты!

Рубля у нее не было, она дала Тимо пятирублевку. Пока мальчик стоял в очереди в кассу, Лидия ждала его у блестящей мраморной стены, равнодушно глядя на толпу.

– Тетя Лидия, а как называется та станция, куда мы едем?

Тимо заметил над головой Лидии схему линий метрополитена и теперь изучал ее. Лет пятнадцать назад Лидия неплохо знала московское метро, но время многое стерло из памяти, да и новых линий появилось немало. Тогда метрополитен носил имя Кагановича, теперь Ленина – тоже примета времени: разоблачением преступлений Сталина не ограничивались, нападали на всю его клику.

Пока Лидия пыталась сообразить, где что, Тимо уже нашел нужную станцию. Лидия вспомнила, как Тамара рассказывала, что мальчик после уроков катается на трамваях и автобусах от одной конечной остановки до другой просто так – разумеется, тогда он должен хорошо ориентироваться даже в этом, чужом и крупном городе. Почему Тимо бродит по городу, Лидия, увы, тоже понимала, и она опять почувствовала укол в сердце – мальчик не хотел быть дома с больным отцом. Бедный Эрвин, это что за жизнь, если родной сын тебя избегает?

– Мощно!

Тимо впервые ехал на эскалаторе и был весьма увлечен, оживленно оглядывался и скользил рукой по словно движущейся панели, которая на самом деле стояла на месте. Некоторым пассажирам скорость эскалатора казалась слишком медленной, они шли вниз по ступенькам, Тимо стал уговаривать Лидию последовать за ними, но она решительно сказала: «Нет!», и мальчик угомонился.

Какой послушный, подумала Лидия. Будь Пауль хоть наполовину таким, как Тимо, но сын был его полной противоположностью: замкнутый, угрюмый, вспыльчивый. Конечно, наверняка и у Тамары хватало проблем с Тимо, энергии мальчика постоянно нужен был выход, и можно было только догадываться, как он утомляет и надоедает матери, но Лидия с удовольствием поменяла бы свои трудности на эти. Тимо был сообразителен, учился хорошо, играл в шахматы и много читал, а Пауль ничем не интересовался, курил и пил. Сможет ли интернат его перевоспитать? Вряд ли, но нервы Лидии были на пределе, и сражаться с сыном дома ей было не под силу.

– Налево!

Добравшись донизу, Тимо снова взял руководство на себя, даже русский язык, казалось, не доставляет ему никаких трудностей, он читал указатели так же легко, как если бы они были написаны по-эстонски.

Когда подъехал поезд, Лидия обхватила Тимо за плечи, чтобы не потерять его в толкотне, под руку в здешней суете двигаться было невозможно. Они втиснулись в вагон и остались стоять в неудобном месте, рядом с металлическим поручнем, к которому передвигавшиеся по вагону пассажиры Лидию постоянно придавливали. Чемодан мешал, удерживать равновесие одной рукой было трудно, и все же Лидия удивилась, когда один немолодой мужчина встал и предложил ей сесть. Неужели я так постарела, подумала она испуганно, неспособная поверить, что вежливость была проявлена по отношению к ней как к женщине. В окне напротив она увидела свое отражение, и ей показалось, что сейчас ее стошнит – на нее смотрел не человек, а привидение: бледные щеки, пустые глаза. Теперь понятно, почему ей уступили место – или из сострадания, или от ужаса. На самом деле я давно мертва, подумала она, я умерла в тот же день и час, что и Густав, и то, что я живу, это недоразумение, без Густава мне в этом мире делать нечего.

– Тетя Лидия, на следующей выходим!

То, что Тимо был рядом, заставило Лидию собраться. Мальчик как будто понял по наитию, что что-то не так, поскольку вдруг стал разговаривать с Лидией нежно, как с младшей сестрой. Так с ней обращались всегда, все ее баловали, даже мама, с другими строгая, ее щадила. Почему? Она тоже хотела сбегать в магазин за хлебом, принести из сарая дрова или выбить половик. Ее даже не заставили окончить университет и не журили, когда она вышла замуж за политзаключенного. Делай, как велит сердце, сказал отец – отец, который коммунистов терпеть не мог. Что было в ней такого, что все ее берегли? Красота? Лидия никогда не считала себя красавицей, а ныне от ее былого очарования ничего не осталось.

Дверь открылась автоматически, толпа буквально вытолкнула их из вагона. Лидия схватила Тимо за локоть, чтобы не потерять его, но мальчик высвободился и снова взял ее под руку сам. Они медленно, вместе с плотно обступавшей их массой людей, дошли до эскалатора, и, когда ступили на него, Лидия поставила чемодан на ступеньку – устала рука. Давно ли это было, когда она проплывала из Кясму в Вызу, несколько километров против течения, а теперь? А ведь действительно давно, поняла она вдруг, почти тридцать лет назад. Вот такая длинная у людей память и такая короткая – жизнь!

– Тетя Лидия, гляди, папа!

Лидия среагировала не сразу, но когда она наконец посмотрела туда, куда указывала рука Тимо (рука, но не палец!), она тоже увидела на двигавшемся в противоположном направлении эскалаторе Эрвина. В черном пальто, шляпе, в белом шарфе, он стоял, как видение из прошлого, среди пролетариев в кепках и прорезиненных плащах, и единственное, что его с ними в какой-то степени объединяло, был рюкзак.

Она хотела окликнуть Эрвина, но Тимо ее опередил:

– Папа! Папа!

Эскалаторы плыли, сближая их, в течение нескольких секунд Эрвин был совсем рядом, в паре метров, но он словно не слышал голоса Тимо, смотрел, опираясь на костыли, застывшим взглядом вперед, и его круглые очки сверкали в мутном свете ламп.

– Крикни папе, чтобы он подождал нас внизу!

Лидии казалось, что последний оклик заставил Эрвина вздрогнуть, однако он не обернулся и даже не оглянулся.

– Пошли!

Схватив чемодан, Лидия стала пробираться между стоявшими перед ними людьми. Наверх никто, кроме них, идти не пытался, толпа заполнила эскалатор полностью. Довольно скоро она стала задыхаться и вынуждена была замедлить шаг. Когда они добрались до вестибюля, она попросила вахтершу присмотреть за чемоданом, и они устремились обратно, Тимо побежал к кассам, купил новые билеты, они протолкнулись, извиняясь и не обращая внимания на ругань, сквозь густую толпу и побежали по эскалатору вниз. В какой-то момент Лидия почувствовала, что ее силы иссякли, она остановилась и схватилась за бок, в котором больно кольнуло, Тимо посмотрел через плечо, она подала ему знак – беги вперед! И стояла, набираясь сил, пока эскалатор ехал вниз.

Станция была пуста, поезд только что ушел. Из-за мраморных колонн появилась маленькая фигурка Тимо, он добежал до Лидии и сообщил, задыхаясь:

– Я опоздал на десять секунд, увидел только хвост поезда, когда он входил в туннель.

Пальто мальчика было расстегнуто, из-под него выглядывали школьная форма и пионерский галстук, фуражку он снял и держал в руке, лицо раскраснелось, на лбу блестел пот.

Оторвавшись от двойников, Эрвин немного успокоился. Он был на грани нервного срыва, события последних двух дней – с момента, когда КГБ начал против него спецоперацию, – его доконали. Давление Марсельезы Ивановны он выдержал неплохо, хотя на многочасовое лавирование в лабиринте ее каверзных вопросов пришлось потратить немало сил. На первый взгляд Марсельезу Ивановну интересовали вещи элементарные: цена свинины на таллинском рынке, ассортимент товаров легкой промышленности, в особенности тканей, в магазинах, успехи жилищного строительства, нужда в рабочих руках, – но Эрвин понял, что это только дымовая завеса, на деле она пыталась выяснить его взгляды.

Окончательно Марсельеза Ивановна раскрыла карты, когда стала спрашивать, как эстонцы относятся к русским, соответствует ли истине, что они во время оккупации помогали фашистам, и так далее. Только возвращение Майора прервало этот допрос, однако скоро Эрвин догадался, что это было очередным ловким ходом КГБ, успевшего в промежутке завербовать Майора. Страшно было видеть предательство друга, которому, очевидно, поставили задачу ни на минуту не оставлять Эрвина без надзора. Майор провел дома весь понедельник и вторник, объясняя прогул болью в горле и температурой, но ни то ни другое не помешало ему в оба вечера после возвращения домой жены уйти – наверно, чтобы просмотреть прибывшие за день телефонограммы; в его отсутствие слежку за Эрвином вела Варвара Александровна. Только в среду утром хватка немного ослабела, Варвара Александровна рано ушла на работу, а потом и Майора внезапно вызвали в «штаб» – скорее всего, нужны были люди для какой-то новой, более срочной операции. Явно озабоченный тем, чтобы Эрвин ничего не предпринял, Майор перед уходом дал ему снотворное в боржоми; к счастью, Эрвину хватало ума тайком опрокинуть стакан в раковину и изобразить сонливость, после чего Майор успокоился и оставил его, сказав, что вернется не позже чем через полчаса. Вот как мало у Эрвина оказалось времени на спасение! Упакованный рюкзак лежал под кроватью, бриться он не стал, быстро надел протез и вышел. Из окна троллейбуса он видел, как Майор торопливо шагает обратно к дому, но еще большие опасности подстерегали его впереди. Сначала, когда он ступил на эскалатор, его толкнул в спину какой-то неизвестный агент, он потерял равновесие и упал, и эскалатор остановили, чтобы помочь ему встать. Выбравшись из этой ловушки, он уже на полпути вниз вдруг увидел Лидию и Тимо, которые ехали в обратном направлении. К счастью – снова! – он сразу понял, что это не настоящие сестра и сын, а их двойники, благодаря чему им не удалось установить над ним ментальный контроль, хотя «Тимо» и пытался это делать, несколько раз крикнув:

«Папа, папа! Подожди нас внизу!» Конечно, Эрвин никого ждать не стал, сойдя с эскалатора, он сильными парными толчками, как настоящий мастер лыжного спорта, одолел расстояние до перрона, втиснулся в последний вагон подъехавшего поезда и стоял теперь в углу, ожидая своей станции, – одна пожилая дама хотела уступить ему место, но Эрвин, естественно, отказался.

Было понятно, что его будут преследовать, поэтому в ночь перед бегством он выработал длинный и сложный план, как замести следы. На кухонном столе он оставил ранее написанную записку про поездку в Китай, а в кармане у него в ожидании момента, когда по пути попадется почтовый ящик, лежала поздравительная открытка Герману, в которой он, помимо прочего, сообщал, что едет в Ялту загорать. Билет он собирался купить до одной станции, а сойти на другой. Была лишь одна проблема – а сумеет ли он обзавестись этим самым билетом? Эрвин всерьез жалел, что в пятницу, когда за ним еще не было слежки, он не съездил на улицу Чкалова, в кассу предварительной продажи. Теперь надо было надеяться на кассу инвалидов, у других наверняка окажутся длинные очереди, но он был не инвалидом Великой Отечественной, а обычным и посему привилегии имел меньшие. Если больше ничего не поможет, решил он, притворюсь эпилептиком. Он несколько раз видел, как здоровый на вид человек вдруг падает на пол и с пеной у рта начинает биться в судорогах, и надеялся, что благодаря своему актерскому опыту справится с представлением.

Представив себе, как двойники будут искать его в Крыму, Эрвин по-мефистофельски усмехнулся. Двадцать лет КГБ пытался его убить, но это у него не получилось и не получится. Он не сдастся, пока не выполнит свою миссию.

Громкоговоритель объявил следующую станцию. Пора, подумал он, поправил рюкзак и покрепче схватился за костыли.

Только когда поезд сдвинулся с места, Эрвин успокоился: да, кажется, ему удалось сбить преследователей со следа. До последней секунды он вжимался в темный угол купе, вздрагивая всякий раз, когда в коридоре слышались шаги. Особенно его страшило то, что не было попутчиков, если бы рядом сидело еще два-три человека, может, его не посмели бы выволочь силой, однако купе пустовало. Судорожно схватившись за костыли, он смотрел из-за висевшего на вешалке пальто на людей, проходивших мимо, готовый ударить первого, кто попытается его арестовать, но все были обычными пассажирами, они пробирались с чемоданами в руках по узкому коридору и были настолько заняты поисками своих мест, что не обращали на Эрвина никакого внимания. Уже прозвучало по громкоговорителю знакомое предупреждение: до отхода поезда остается пять минут, просьба провожающим покинуть вагоны, – уже началась суета: поцелуи и объятия, прощальные реплики; еще немного, подумал Эрвин, мысленно считая секунды, и тут поезд тронулся.

В купе так больше никто и не вошел, Эрвин не знал, радоваться этому или огорчаться: с одной стороны, он устал и хотел отдохнуть, с другой, он любил людей, любил знакомиться, общаться, слушать интересные истории, и лучшего места для этого, чем поезд, не знал. Здесь хвастались успехами на работе, ностальгически вспоминали детство и юность, излагали в состоянии душевного волнения целые биографии, а когда за окном темнело и была распита бутылка водки, вполголоса и со скрежетом зубов рассказывали о близких, которых раскулачили, объявили вредителями или просто выкинули из партии и отправили в лагерь. Неужели я так и останусь один? – подумал Эрвин, глядя на привокзальные дома, но тут в коридоре послышались звонкие голоса, и скоро выяснилось, что до Харькова ему придется делить купе с тремя молодыми евреями, ехавшими на всесоюзный студенческий чемпионат по шахматам.

К Эрвину попутчики с самого начала относились чрезвычайно предупредительно, а после того, как узнали, что имеют дело с соотечественником самого Пауля Кереса, даже почтительно. Они заботились о нем, как о родном отце, приносили чай, угощали бутербродами и даже помогли ему постелить, что у них, правда, вышло не очень удачно, так что ему все равно пришлось подправлять и приглаживать тот и другой край простыни. Когда он уже лег, юноши попросили разрешения немного потренироваться перед турниром, против чего Эрвин, естественно, не возражал, вытащили шахматы, и скоро в и так натопленном купе стало еще жарче и полетели фразы типа: «На такой ход Капа повернулся бы в гробу» и «А вот теперь мы из Ботвинника сварим ботвинью». Эрвин слушал, улыбаясь, получая особенное удовольствие от возможности отомстить Ботвиннику, главному виновнику того, что его соотечественнику до сих пор не удалось подняться на шахматный трон, но потом ему тоже захотелось пустить в ход извилины, и он стал размышлять над тезисом Профессора, интерпретировавшего как Октябрьскую революцию, так и следовавший за ней период как скрытое соперничество русских и иноземцев, особенно евреев. Если Профессор был прав насчет того, что Сталин отдалил евреев от власти, то следовало снова отдать должное умению этого древнего народа приспосабливаться, ибо, как показывал, помимо прочего, национальный состав его попутчиков, евреи отнюдь не вернулись в Бердичев и даже не переехали в названный их именем автономный округ, нет, они плавно пересели из-за столов членов ЦК за шахматные, и, надо полагать, не только за них, ведь и конструкторы чертили свои работы не стоя, не говоря о сидевших за пюпитрами оркестрантах, которым Эрвин очень завидовал, поскольку из всей семьи он единственный оказался полностью лишенным музыкальных способностей. А вот русские вынуждены были довольствоваться пролетарскими профессиями, они копали уголь и плавили чугун, чинили трубы (и делали это крайне скверно и неряшливо) и клали кирпичи, а когда кто-нибудь из них овладевал профессией шофера, то чувствовал себя чуть ли не аристократом, как хотя бы тот самый Владимир, который отвез их с Майором к Профессору. Конечно, ни шахматы, ни тем более игру на фортепиано или скрипке нельзя было считать классической синекурой, ибо они требовали труда и отдачи намного больше, чем, например, руководство областным комитетом партии, однако в итоге все же было ясно, что евреям революция принесла немалую пользу. Но разве это не было заслуженной наградой за многовековые преследования, разве нельзя было назвать это, хоть в какой-то степени, торжеством справедливости, ибо ведь если евреи были умнее и талантливее, то почему бы им не подняться по общественной лестнице на ступеньки повыше? Подумать только, они обосновались даже на самой священной территории – в русской литературе! Что бы сказал Достоевский, если бы увидел, что ему наследуют представители той национальности, к которой он относился, мягко говоря, с подозрением? К примеру, Исаак Бабель, писатель и кавалерист, чей стиль под влиянием пребывания в седле тоже стал слегка «скачущим», разве сейчас, после его реабилитации, не стало понятно, что он классик русской литературы? Какая любопытная биография – сперва героическое участие в Гражданской войне в рядах Красной армии, потом жалкая смерть где-то в подвалах Лубянки, – разве она не была прекрасной иллюстрацией теории Профессора о продолжении межнациональной борьбы в условиях советского строя? Однако, несмотря на печальный конец, разве Бабель все-таки не выиграл от крушения царизма – а то кем бы он в противном случае был? В лучшем случае преподавателем литературы одесской гимназии, а в худшем? Портным, мелким лавочником или даже вором, как его самый бесшабашный герой Беня Крик – словом, человеком, думающим в первую очередь о материальных благах. Кстати, об этих благах Бабель (да и, пожалуй, прочие евреи) не забывал и в своем новом статусе, Эрвин от одного профессора (не от Профессора, а другого, в тюрьме профессоров было как собак нерезаных, тот был профессором по литературе) слышал, что Бабель выклянчивал авансы за еще ненаписанные рассказы на несколько лет вперед и сразу из трех-четырех журналов. В голосе профессора, когда он об этом говорил, звучало легкое презрение, как это можно осквернять служение искусству пошлым прагматизмом, но Эрвин, по мнению которого писателям следовало бы платить больше, чем шоферам, относился к финтам Бабеля скорее с уважением – вот это жид, настоящий жид, а может, даже и вечный…

Но против природы были бессильны даже представители древнейшего народа, они вдруг тоже почувствовали усталость и стали зевать, закончилось все не очень громким грохотом, когда ссыпали в коробку коней и прочие фигуры, некоторое время парни еще мешкали, ходили мыться, раздевались и залезали на свои койки, потом настала тишина. Эрвин полежал еще немного, размышляя о том, что ведь и Карлуша Маркс, в созданном по руководству которого государстве ему приходилось бежать от КГБ, был евреем, потом зевнул выбросить и потушил лампочку.

В Харькове шахматисты пожелали Эрвину счастливого пути и сошли с поезда, их места заняли три молодые женщины, сотрудницы музея из Таганрога, ехавшие домой со всесоюзной коровинской конференции. «Коровин ведь эмигрант, как это ему оказали такую честь?» – притворно удивился Эрвин. Женщины сначала смутились, а потом объяснили, что, хотя Коровин и прожил последние годы в Париже, в душе он остался русским человеком, так и не привык к загранице и мечтал вернуться на родину. Раньше, признали они, он действительно был немного как бы в опале, но не столько из-за эмиграции, сколь из-за того, что был импрессионистом. «Вы же знаете, у нас какое-то время была гегемония соцреализма, но теперь это в прошлом, вот и мы недавно принесли из подвала одного Коровина и повесили на стену». – «Что вы говорите, разве в вашем музее есть работы Коровина?» – продолжил притворяться удивленным Эрвин, и женщины с гордостью заявили, что да, есть, и не только Коровина, но и Серова, Верещагина и даже Айвазовского, и вообще, не стоит недооценивать таганрогский музей, который был основан уже в конце прошлого века. «А работы Врубеля у вас есть?» – подначивал Эрвин. Ему нравилось потрясать женский пол своей эрудицией, вернее, это у него получалось само собой, даже в тех областях, где он не был профессионалом, как, впрочем, и в живописи, входившей в их семье в сферу компетенции брата Германа; однако Врубель Эрвину всегда импонировал, он наследовал любовь к нему от мамы, которая часто жалела, что издание собрания сочинений Лермонтова с иллюстрациями Врубеля из-за войны и революции осталось незавершенным. Женщины смущенно признали, что Врубеля у них нет, но зато они недавно получили из Русского музея картину Кустодиева. «А, толстушки с базара и декольтированные красавицы с ярмарки!» – продолжил Эрвин забавляться, и девушки из Таганрога, как и многие до них, очарованные его знаниями, дабы завоевать его расположение, открыли свои чемоданы и продемонстрировали каталог конференции, где была и репродукция принадлежавшего их музею коровинского полотна «На веранде», правда в черно-белом варианте. «Мы послали им цветное фото, но вы же знаете, наши типографии еще недостаточно хороши, у них не получилось», – оправдывались они и, чтобы у Эрвина создалось более четкое представление, стали наперебой описывать, какими именно красками художник пользовался – в основном сиреневых тонов. «А знаете, кто позировал для этих двух девичьих фигур на веранде? Дочери Шаляпина!» – выбросили они наконец козырной туз, но тут Эрвину удалось их совсем уже шокировать, стыдливо признавшись, что Шаляпина он, увы, вживую не видел и не слышал, поскольку был до революции еще совсем малышом, а вот его мама, папа и старшие брат с сестрой часто ходили в Большой театр и хорошо певца помнят. «Кстати, а как вам нравится Пинца?» – поинтересовался он затем. Женщины обменялись недоуменными взглядами, и Эрвину пришлось объяснить, кто это такой, добавив свою оценку: «Возможно, голос у Пинцы не такой мощный, как у Шаляпина, но по вокальному мастерству он заметно выше». Вот этому таганрогские барышни уже никак поверить не могли, от столь ужасной мысли, что кто-то может петь лучше великого русского баса, у них даже подозрительно затрепетали веки, но вступить в спор с Эрвином они все же не решились и умолкли. «Слышали бы вы Пинцу в роли Пагано!» – вздохнул Эрвин, тут же понял и сам, что переборщил, и быстро признался, что его впечатления, в сущности, тоже ограничиваются радиотрансляциями. Это немного успокоило девушек, они спросили, кто такой Пагано, и все кончилось тем, что Эрвину пришлось пересказать сюжет «Ломбардцев», над которым они все вместе изрядно посмеялись. После того как они еще немного посочувствовали Коровину как театральному художнику, декорации которого сгорели на складе, или, как выразились женщины, «в депо», во время пожара в Большом театре, Эрвин понял, что устал, извинился и раскрыл купленный на московском вокзале «Огонек». Он попытался сосредоточиться на статье о проходивших в Риме Олимпийских играх, но не смог, окруженный сразу тремя молодыми женщинами, только одна из которых носила обручальное кольцо, он все время ощущал те особые мягкость и нежность, которые излучают только русские женщины и с которыми и он в своей жизни уже имел счастье сталкиваться.

Осторожно, дабы не развеять флюиды, перевернув страницу, он попал на материал о Заре Долухановой и немедленно вспомнил, как они с Тамарой ходили на ее концерт, это было в самом начале их брачной жизни, когда еще ничто или, по крайней мере, почти ничто не омрачало их отношений. По дороге домой Тамара вдруг запела, мелодия показалась Эрвину знакомой, это была «Лили Марлен», после «Каста Дивы» такое показалось ему почти кощунством, но он добросовестно дослушал исполнение до конца, похвалил жену и спросил, не хочет ли та пойти в женский хор развивать свои вокальные способности. Тамаре понравилась эта идея, некоторое время она действительно ходила на репетиции какого-то хора, но это ей быстро надоело, к тому же вскоре после этого родился Тимо… Воспоминания бурлили, как горная река, и лицо Эрвина, наверно, было очень серьезным и сосредоточенным, потому попутчицы не стали его беспокоить и одна за другой ходили переодеваться в туалет; возможно, конечно, что они просто не хотели тревожить инвалида. Вернувшись, они стали шарить в своих сумках, пошуршали какими-то бумажками, и затем одна из них, кареглазая Оля, пригласила его попить с ними «чайку». Столик купе был накрыт настолько богато, насколько это возможно в условиях поезда: крупные помидоры лежали рядом с ломтиками сыра, желтыми, как луна, особенно аппетитно пах белый хлеб, наличествовал и десерт в виде золотистого зрелого винограда и домашнего варенья из яблок и рябины. Эрвин извинился, взял костыли и отправился мыть руки, а женщины деликатно сделали вид, что не замечают его увечья. Так же деликатно они вели себя в течение ужина, Оля поинтересовалась, куда попутчик направляется, и Эрвин наврал, глазом не моргнув, что в Сочи, отдыхать. «Зачем вам Сочи, в Таганроге намного лучше!» – стали усердно агитировать его девушки. «В Сочи много народу, а у нас тихо, вы представить себе не можете, какие в нашем городе замечательные аллеи, а Азовское море ничем не хуже Черного, и потом, у нас есть еще дом-музей Чехова, вы же знаете, Таганрог – это родной город Чехова, а кто родился в Сочи?» – смеялись они, и Эрвин даже слегка заколебался, особенно когда Оля, посмотрев на него, неожиданно покраснела, но тут он вспомнил, как давеча у Майора, как последний болван, вообразил, что Светлана в него влюблена, и отбросил эту очередную иллюзию. «Сейчас не могу, но когда-нибудь приеду с удовольствием», – обещал он девушкам. Девушки некоторое время притворялись, что очень жалеют об этом, но потом смирились с непоколебимостью Эрвина и подарили ему на прощание буклет их музея. «Тут и адрес есть, мы на улице Свердлова, это в самом центре, найдете легко», – объяснили они, посмотрели на часы, заохали и стали собираться. Эрвин умолк и молчал до остановки поезда. «Значит, мы вас ждем!» – пропели девушки от двери купе и поспешили к выходу, растроганный Эрвин хотел помахать им на прощание рукой, приоткрыл занавеску, но металлический прут, ее удерживавший, выскочил из крепления и шлепнулся на стол, пришлось водворять его на место, и когда он ликвидировал беспорядок, перрон уже опустел. Тут двинулся и поезд, в Таганроге стояли только минуту, а новых попутчиков не появилось.

До Ростова оставался ровно час.

Латинист тоже был евреем, вернее, полуевреем, со стороны отца, мать же его была армянкой, таким образом, в его жилах текла совсем уж бурная кровь.

Когда в лагере один из товарищей по несчастью начинал жаловаться на то, как дурно советская власть обошлась с его народом, Латинист только бурчал презрительно: «Депортация? Подумаешь! Евреев депортировали уже две тысячи лет, а еще чаще просто подвешивали за ноги. А что касается армян, то турки столь гуманный метод, как повешение, вообще не признают, они предпочитают зажарить тебя заживо…» Однако в первую очередь он упивался длиной истории, складывал века, прожитые евреями и армянами, и получал впечатляющий результат. «Сколько лет литературному языку твоих эстонцев?» – пытал он Эрвина и, когда услышал, что создан он был уже почти четыре века назад, гомерически захохотал:

«Мои предки по отцу написали как Ветхий, так и Новый Завет, а родственники по матери умеют читать и писать полторы тысячи лет, это если начать счет с Маштоца, до него армяне пользовались греческим».

Заветами, впрочем, он гордился чисто теоретически, Латинист был законченным атеистом и всегда подчеркивал, что его любовь к латыни возникла из интереса не к «клерикальным» текстам, а к греко-римской цивилизации. Некоторая резкость в его суждениях, скорее всего, обусловливалась физическими факторами, поскольку способ передвижения Латиниста трудно было назвать ходьбой: он выставлял то одну, то другую ногу, совершенно неестественно задирая ее вверх в колене, и раскачивался при этом во все стороны, вперед, назад, вправо и влево, и, что самое жуткое, вместе с телом, но совсем в другом ритме качалась и его голова – словом, человеку, смотревшему на Латиниста, становилось страшно от мысли, что он вот-вот грохнется на землю и разобьет не только свой роскошный армяно-еврейский крупный горбатый нос, но и смуглый череп, уже явственно просвечивавший сквозь когда-то пышную черную шевелюру. В детстве Латинист перенес какую-то сложную болезнь, в названии которой фигурировало слово «церебральный» и сущность которой досконально не смогла объяснить Эрвину даже София, все, что он понял, это то, что Латинисту еще повезло, поскольку хотя болезнь и нарушила порядок его движений, но не повредила мозг. В лагерь Латинист попал по той же статье, что и Майор, с той лишь разницей, что страна, в пользу которой он «шпионил», была менее экзотичной, самая банальная Франция; Латинист, мало того что владел латынью, был еще и франкофилом и переводил на русский французскую литературу, а это никак нельзя было оставить безнаказанным.

В отличие от Майора Латинист у Эрвина рюкзака не забрал, собственно, Эрвин ему свою ношу и не отдал бы – наконец он почувствовал себя в обществе кого-то уютно, как равный с равным. В Ростове было заметно теплее, чем в Москве, ничего удивительного, ведь поезд полные сутки ехал на юг, и Эрвин почувствовал, что потеет. Распахнув полы пальто, он старался передвигаться медленными толчками, чтобы не слишком опережать Латиниста. Был мягкий темный вечер, по перрону сновали многочисленные пассажиры, одни приезжали, другие уезжали, третьи-четвертые встречали-провожали, носильщики гремели тележками, откуда-то возникла целая рота матросов, юноши ржали, как свойственно этому возрасту, громко и глупо, их атаковали бабульки с корзинами, предлагая наперебой пирожки с картофелем и чебуреки. И это и есть мой родной город? – подумал Эрвин с любопытством. Отец хвалил Ростов как рай для купцов, сколько от этого рая сохранилось сегодня, было непонятно, по одним картофельным пирожкам судить трудно, их продавали на перроне и в Иловайске.

В конце концов они вышли на привокзальную площадь и остановились около автобусной стоянки в нескольких шагах от довольно длинной очереди. Латинист, который во время ходьбы не разговаривал, поскольку мог укусить себе язык, теперь стал наверстывать упущенное (он был жутким болтуном).

– Наша встреча, – сообщил он в свойственной ему иронично-хвастливой манере, – состоялась только благодаря моей феноменальной интуиции, ибо если ты думаешь, что я, совершая действо, которым не пренебрегал уже Адам, отвечаю на телефонные звонки, то ты, как сказал бы Ильич, архизаблуждаешься. А поскольку у меня как раз появилась новая пассия, то в свободное от работы время меня трудно застать. Однако на этот раз, когда подал голос телефон, я сразу понял, что это и не первая, и не вторая жена, и даже не декан, и сказал Ванде: «Вольно!»

– Да кто же не отличит междугородного звонка от обычного, – возразил Эрвин добродушно.

– И ты думаешь, я делаю для междугородных исключение? Чего хорошего мне от них ждать? Неужели ты полагаешь, что я каждый раз вздрагиваю – а вдруг Твардовский звонит, говорит, дорогой мой, мне довелось прочесть в КГБ ваши стихи, это же гениально, срочно отправьте подборку, опубликуем в следующем же номере?

Латинист, кроме того что был латинистом и переводчиком с французского, еще и сочинял стихи, те отличались непримиримым антисоветским пафосом и были, по мнению как самого автора, так и его друзей, абсолютно неиздаваемы, но кто из нас не верит в чудо, так что, кто знает, может, где-то в глубине души Латинист именно на звонок Твардовского и надеялся, почему иначе ему пришла в голову столь странная идея.

– И про какую командировку ты мне наплел? Куда это в наших краях тебя могли командировать? – сменил он быстро тему, догадавшись, кажется, что Эрвин его раскусил.

– Меня отправило Эстонское государственное издательство в Вешенское, к Шолохову, – наврал Эрвин непринужденно. – Буду переводить на эстонский «Тихий Дон».

На лице Латиниста возникло выражение отвращения, и можно было понять, что только армянско-еврейское воспитание мешает ему загадить асфальт родного города смачным плевком.

– Эту омерзительную фальшивку?

Уже в лагере Эрвин услышал от Латиниста, что местный народ пообразованнее убежден в неспособности Шолохова написать без орфографических ошибок даже донос. Распространялись гипотезы насчет того, кто на самом деле является автором этого произведения, одни считали таковым писателя Крюкова, другие – генерала Краснова, сам Латинист полагал, что это вовсе некий третий, изобразивший себя в романе в образе младшего Листницкого – словом, кто угодно, но только не Шолохов. «Он не мог этого написать, потому что этого он написать не мог, – темпераментно утверждал Латинист, – понимаешь, во время Первой мировой он был еще сопляком, сидел в станице, в романе же множество достоверных страниц про бои, про Петербург и прочее, о чем он не имел ни малейшего понятия». Латинист, как и многие другие, был уверен, что Шолохов украл где-то рукопись, подпортил ее немного красной пропагандой и отнес в издательство.

– Неужели ты ничего лучшего для перевода не нашел? – фыркнул он.

– Посоветуй что.

– Ну я не знаю…

Было видно, что Латинист напряженно думает, но ничего придумать не может, он был достаточно умен, чтобы понимать, что те книги, которые он считает достойными перевода, никогда не получат одобрения Комитета по издательству.

– Для собственного удовольствия я перевел несколько стихотворений из «Живаго», – добавил Эрвин стыдливо.

Романа он не читал, но Лидия достала откуда-то часть стихов в самиздатовском виде и дала на пару дней Эрвину, а он переписал их от руки в тетрадь.

– Ну, они, вообще-то говоря, лучшее в этом романе, – буркнул Латинист, закатил глаза и стал читать: – Мело, мело по всей земле, во все пределы…

– Свеча горела на столе, свеча горела, – подхватил Эрвин.

Сеанс лирики был прерван автобусом Львовского автозавода, который, распространяя жуткую бензиновую вонь, подкатил к остановке. Передняя дверь оказалась прямо перед ними, наверно, Латинист именно на это и рассчитывал, но толку от этого было мало, поскольку водитель открыл только заднюю, вызвав тем самым заметную толкотню в очереди.

– Шарахни костылем, – посоветовал Латинист.

Шарахать Эрвин не стал, но слегка по двери действительно постучал, и отнюдь не безрезультатно. Увы, задержка нарушила планы Латиниста: когда они вскарабкались в автобус, места для инвалидов были уже заняты двумя молокососами.

– А ну марш отсюда, вы что, не видите ветерана Великой Отечественной! – рявкнул Латинист, показывая на костыли Эрвина.

Молокососы смерили Эрвина скептическими взглядами, потом один наклонился к уху другого и что-то шепнул, тот в ответ громко заржал.

– Да как вы смеете насмехаться над кавалером ордена Красной звезды и медали «За отвагу»? – разгневался Латинист. – Если бы не он, вы сейчас чистили бы фрицам сапоги, и если б делали это недостаточно аккуратно, получали бы пинок сами знаете куда!

Что на молокососов в итоге подействовало – награды, сапоги или громкий голос Латиниста, – определить было трудно, но места они освободили. Латинист подтолкнул Эрвина на сиденье под окном, сам повалился на соседнее, некоторое время еще задыхался, изображая угасающее волнение, а потом сказал тихо:

– С ними иначе нельзя.

– Как ты думаешь, что он шепнул приятелю? – спросил Эрвин в ответ.

Латинист захихикал.

– Наверно, поинтересовался, на какой стороне дядюшка воевал, – предположил он, потом потрогал пальцем драповое пальто Эрвина, покосился на его шляпу и белый шелковый шарф и заметил: – А и верно, снимешь очки – вылитый Риббентроп.

– В Москве на вокзале ко мне подошел какой-то незнакомец, который принял меня за Василия Гроссмана, – улыбнулся Эрвин.

Ехать пришлось долго, Эрвин пытался смотреть по сторонам, но улицы были освещены плохо, и единственное, что он разглядел, это обилие парков и аллей, что его удивило, ибо, по рассказам отца, Ростов был полон пыли и совершенно лишен тени. Он сказал об этом Латинисту.

– Да, я тоже в пятьдесят третьем, когда вышел из вагона, не узнал города, – согласился тот. – Накатило ощущение полного абсурда: стоишь на углу, который хорошо помнишь, а дома вокруг совсем другие. Только потом я понял, в чем дело: промежуточную фазу, руин, я ведь пропустил. – Он помолчал немного и добавил: – Мы с тобой вообще многого не увидели.

Да, подумал Эрвин, парадоксально, но факт – они, промучавшиеся всю войну в лагере, благодаря этому избавились от бомбежек и стрельбы, свиста «катюш» и гудения «юнкерсов», оккупации и эвакуации, фронта и тыла, партизанской войны и других, немецких, лагерей, им не пришлось стоять с карточками в очереди за хлебом и прятаться от мобилизации в лесу – словом, их опыт в корне отличался от опыта других советских людей, которые воевали, рисковали жизнью и добрались до Берлина. История в каком-то смысле прошла мимо них.

Наконец они доехали до «тупика Ленина», как сказал Латинист, на самом деле у переулка было другое название, но отходил он действительно от аллеи Ленина. И тут тоже росли деревья, скрадывая своими пышными кронами скудный свет фонарей, падавший на асфальт разрозненными желтыми пятнами. В промежутке потемнее Эрвин даже споткнулся и чуть было не упал.

– Осторожно, разобьешь морду, ростовские девушки от тебя отвернутся!

– Вряд ли я и в таком виде их заинтересую, – заметил Эрвин меланхолично.

Латинист вдруг стал темпераментным, то есть темпераментным он был всегда, но таким бешеным Эрвин видел его нечасто.

– Ты, чертов оболтус, прыгаешь как козел и еще хнычешь?! Когда ты меня по телефону предупредил, что превратился в калеку, я подумал, где, черт побери, мне машину достать, чтобы привезти с вокзала домой этого безногого и безрукого? Наши ростовские инвалиды заорали бы от счастья, если бы у них был такой шикарный протез, в основном у всех только костыли. А что мне говорить, я за свою жизнь и двух шагов прямо не сделал! И, несмотря на это, у меня баб навалом, выбираю, у кого душа тоньше и тело пышнее. Мне бы твою внешность, я ниже секретарши горкома комсомола вообще никого в кровать не пустил бы…

Конец этого длинного и огнедышащего монолога был ознаменован двумя примечательными событиями: во-первых, Эрвина охватил мучительный стыд за свое нытье; во-вторых, они дошли до дома Латиниста.

Утром Латинист пошел читать лекции и оставил Эрвина одного.

– Кофе в термосе, творог и кефир в холодильнике, хлеб на столе, а если надумаешь выйти погулять, ключ висит в прихожей на крючке, – стал он перед уходом давать указания. – Сам я приду поздно, у меня долгий рабочий день, сперва в университете, потом в мединституте. Этим я одновременно и за преподавателя, и за учебное пособие. Не скучай, читай, развлекай Ванду, если она придет жарить тебе котлеты, завтра я свободен, тогда предпримем что-то вместе. У меня тут один знакомый, хорошо зарабатывающий советский писатель, кстати, как ни странно, честный малый, у него моторная лодка, позвоню ему, может, покатает нас по Дону.

– А рыба тут ловится? – поинтересовался Эрвин.

– Рыба? – В глазах латиниста появился веселый огонек. – Тут ловится такая рыба, какой ты в жизни не видел. Не помещается в лодке.

Он стоял уже в прихожей, маленького роста, худой, но крепкий, с роскошным носом и морщинистым лицом, и, когда улыбнулся своей последней шутке, обнажились его чудом сохранившиеся при лагерной диете белые зубы. У Эрвина возникло желание сделать пару шагов и обнять Латиниста изо всех своих еще сохранившихся сил, и если он этого не сделал, то только потому, что боялся показаться излишне сентиментальным. Еще раз внушив Эрвину, чтобы он чувствовал себя как дома, Латинист схватил портфель и удалился.

Торопиться было некуда, Эрвин спокойно выпил кофе, поел краковской колбасы и костромского сыра, местного творога и меда, потом вернулся в кабинет, взял с полки «Манифест Коммунистической партии» и сел за письменный стол. Первые предложения на французском казались чуждыми, несколько раз пришлось заглянуть в словарь, но постепенно он привык, втянулся и даже вздрогнул, когда зазвенел дверной звонок.

Вот и любовница Латиниста, подумал он, встал и пошел в прихожую. За дверью действительно стояла молодая женщина в халате, но не белом, как можно было ожидать от врача «Скорой помощи», а обычном, таком, в каком возятся на кухне.

Переоделась в машине, что ли? – подумал он.

– Добрый день, – сказал он приветливо. – Меня зовут Эрвин Буридан, я старый друг Виктора.

– Знаю, – прохрипела женщина и, хотя Эрвин уже отступил от двери, нырнула внутрь боком, впритык к притолоке.

– А вы, наверно, Ванда? – воспроизвел Эрвин вслух свой логический вывод.

Женщина бросила на него косой взгляд – у нее были черные, но неживые, словно стеклянные, глаза.

– Нет, я Ирина.

– Ирина? – повторил Эрвин удивленно.

Только теперь он понял, что в облике гостьи действительно есть нечто, что не очень сочетается с медициной – скорее ее можно было принять за маркитантку.

– Ну да, Ирина, – повторила та.

Выражение ее лица было хмурым и озабоченным, если не сказать, сердитым. Потом она вдруг бросила на Эрвина быстрый взгляд, но уже не косой, а прямой, и в ее глазах засверкала разбойничья удаль.

– А дальше не пропустите?

Наверно, впервые в жизни Эрвина хоть и косвенно, но все же упрекнули в невежливости, и он отреагировал на это болезненно, стал суетиться, думать, где именно принять неожиданную гостью, уже повернулся в сторону кухни, но поймал еще один, на сей раз оскорбленный взгляд и принял решение в пользу кабинета.

– Пожалуйста, чувствуйте себя как дома.

Ирина именно так себя тут, кажется, и чувствовала, она села в угол, на табуретку, перекинула ногу за ногу и стала ее покачивать. Хотя она и игнорировала как диван, так и кресло, у Эрвина не создалось впечатления, что она это делала из смущения, просто, кажется, привыкла сидеть вот на этом месте.

– Я видела вчера, как вы приехали, – прохрипела она и бросила на Эрвина еще один разбойничий взгляд, сопроводив его на этот раз улыбкой или, скорее, ухмылкой, продемонстрировавшей – возможно, нарочно – поблескивающую в углу рта золотую коронку.

– Так, значит, вы соседка Виктора! – наконец догадался Эрвин.

– А кто же еще? – ухмыльнулась Ирина снова, и Эрвину показалось, что она подмигнула ему.

– Чем вас угостить? Может, чашечкой кофе? – предложил Эрвин.

– Не стоит, ведь еще утро, – протянула Ирина нелогично – когда же еще пить кофе, если не утром? – но уверенно, словно была убеждена, что все разумные люди пьют кофе только по вечерам.

И чего ей от меня надо? – подумал Эрвин. Неужели Латинист прав и это потенциальная невеста, которая пришла посмотреть на меня и показать себя?

Он промолчал, не зная, как вести разговор, и надеясь, что гостья возьмет инициативу на себя, однако та не спешила, сидела, качая ногой и бросая на Эрвина весьма бесстыдные взгляды. Потом она сунула руку в карман халата и вытащила пачку сигарет.

– Асмоловские, – сообщила она гордо, словно это был какой-то особенно дорогой и редкий сорт.

Эрвин огляделся в поисках спичек, но Ирина опередила его, вытащив коробок из другого кармана. Ловким движением она зажгла спичку, закурила и выдохнула густое облако дыма.

– А Сочи – красивый город, – сказала она вдруг ни с того ни с сего.

Наконец Эрвину представился повод завести светскую беседу.

– Расскажите, чем он хорош. Я там ни разу не был.

Вопрос застал Ирину врасплох, она сгорбилась и после долгого обдумывания ответила:

– А что тут рассказывать, самому надо видеть.

– Да, но везде ведь побывать не успеешь, – вздохнул Эрвин. – Потому я и люблю слушать рассказы про дальние края. И читать путеводители. Когда Флоберу надо было описать какой-то город, в котором он сам не был, он всегда опирался на путеводитель.

Ирина посмотрела на него с подозрением:

– Флоберу?

– Ну да, знаете ведь автора «Мадам Бовари».

Но эта тема, кажется, собеседницу не заинтересовала, во всяком случае, она не торопилась ее развивать, покачивала ногой и курила, стряхивая пепел прямо в полупустую пачку.

– А у нас, – сказала она наконец, – недавно открыли новый ресторан на улице Энгельса, рядом с универмагом.

Ресторан Эрвина не привлекал, но он решил воспользоваться случаем, чтобы ознакомиться с ростовской топографией.

– А вы можете сказать, где находится Большой бульвар? – спросил он.

Этот вопрос застал Ирину врасплох.

– Большой бульвар? – переспросила она потрясенно, словно впервые слышала это название.

– Мои родители когда-то жили в Ростове, – продолжил Эрвин, – как раз на Большом бульваре. И я, поверите или нет, родился там. Очень давно, конечно, еще в царское время, – добавил он смущенно, поскольку это указывало на его возраст, по сравнению с Ирининым мастодонтский.

Ирина стала смертельно серьезной, она сдвинула брови, словно пытаясь изо всех сил вспомнить, где же находится улица, на которой родился гость издалека, и Эрвин только сейчас заметил, насколько скуласты ее щеки и низок лоб. Вместе с диким, замкнутым взглядом это выдавало буйный, необузданный нрав, и Эрвин вспомнил, что именно так отец казачек и характеризовал.

Вдруг во взгляде Ирины появилось облегчение, и она снова широко улыбнулась, показав золотой зуб.

– Завтра скажу, у меня подруга работает в паспортном столе, – сообщила она заговорщически, еще раз подмигнула Эрвину, погасила сигарету и встала. – Там, в ресторане, – добавила она, – на улице Энгельса, у меня знакомый официант, он проследит, чтобы все было как надо…

Упорная девица, подумал Эрвин, надеется, что я пойму намек.

Он проводил Ирину в прихожую и вежливо открыл дверь. Перед выходом она бросила на Эрвина еще один разбойничий взгляд и шепнула сладко:

– Ну так как? В Сочи на три ночи?

Последнее предложение напомнило Эрвину эстонский фольклор, в котором тоже доминировали бессмысленные образы, построенные на созвучиях. Почему именно в Сочи, а, например, не в Сухуми и почему именно на три ночи, а не на две или четыре?

– Поживем – увидим, – ответил он деликатно, не желая разочаровывать даму.

Когда гостья ушла, Эрвин снова остался один. Комната вдруг стала казаться какой-то пустой, книги безжизненно стояли на полках, даже висевшая в воздухе пыль словно застыла. Как давно я не влюблялся, подумал он. В молодости это с ним случалось частенько, Герман даже посмеивался над братом, шутил, что тот при виде первой обворожительной улыбки теряет голову, однако после бракосочетания эта сторона жизни для Эрвина перестала существовать. Может, действительно махнуть на все рукой, взять Ирину и поехать с ней в Сочи – и почему только на три ночи, можно и подольше, насколько хватит денег. А дальше? – подумал он тотчас. Ирина, похоже, не принадлежала к женщинам, которым охота возиться с мужчиной после того, как у него опустеет бумажник. Или кто ее знает? Внешнее впечатление могло быть обманчивым, а вдруг в груди у обладательницы этого разбойничьего взгляда бьется преданное сердце?

Он снова сел за стол и взялся за книгу. Роман увлек его, и он успел прочесть несколько глав подряд, заглядывая в словарь уже лишь изредка, когда опять позвонили в дверь.

– Неужели разбойница вернулась? – подумал он со сладким волнением – он уже созрел для того, чтобы вызвать такси и махнуть на улицу Энгельса, в ресторан.

Однако этот звонок был другим, Ирина звонила коротко, один только звучок, сейчас же раздалась длинная веселая трель.

Наверно, Ванда, подумал Эрвин и снова пошел открывать дверь.

Единственного взгляда было достаточно, чтобы понять – это не врачиха. На пороге стояла молодая, не старше восемнадцати, девушка, одетая, как и Ирина, в домашний халат, но, в отличие от нее, с явными признаками девственности, с наивным взглядом, длинной косой и красными щеками.

– Ой! – пискнула девушка, увидев Эрвина, покраснела и опустила глаза на тряпку, лежавшую перед дверью. – А Виктора Марковича нет дома?

– Виктор Маркович пошел на работу, – сообщил Эрвин отеческим тоном.

– Ой! А Ванда Анатольевна не пришла еще?

– Еще нет.

– Ой! – пискнула девушка в третий раз и, собрав всю свою смелость, посмотрела на Эрвина: – А вы – Эрвин Александрович?

Откуда она знает мое имя? – подумал Эрвин с подозрением, но сразу догадался, что его, наверно, игнорируя все правила конспирации, выболтал Латинист.

– Да, это я. А вы, если можно спросить, кто, еще какая-то соседка Виктора Марковича?

Боясь, что ему опять сделают замечание по поводу невежливости, Эрвин отступил от двери и сделал приглашающее движение рукой; эта гостья, в отличие от первой, заколебалась, но потом все же юркнула в прихожую.

– Да, меня зовут Наталья. Виктор Маркович попросил, чтобы я за вами поухаживала. – Она снова покраснела. – То есть чтобы я вам помогла, если что-то понадобится. – Она подобралась и осмелела. – Так не нужно ли вам чего-нибудь? Я могу пожарить яичницу. Или вам вдруг надо что-то постирать или погладить?

У Натальи тоже были темные глаза, но не черные, а карие, большие и круглые, длинные черные ресницы и густые, сросшиеся над переносицей брови. Она была выше Ирины, доставала Эрвину почти до подбородка, с прямой спиной и высокой юной грудью, и эта грудь, поднимаясь и опускаясь под халатом, словно в ней работал сильный насос, буквально призывала обнять, поцеловать, да хоть укусить, да и девушка, казалось, искала взрослого умного мужчину, которому можно подчиниться, служить преданно, как собака.

– А может, принести что-нибудь из магазина? – продолжила Наталья. – Творог, сметану или, например, арбуз? Вы представить себе не можете, какие у нас вкусные арбузы! Сочные и сладкие.

Как и ты сама, подумал Эрвин, вслух же сказал галантно:

– Благодарю, не беспокойтесь, у меня все есть.

Наталья смутилась, она как будто пыталась еще что-то придумать, но ей не хватало фантазии. Взгляд ее бесцельно метался по прихожей, пальцы трепали треугольный вырез халата, из-под которого виделась юная загорелая кожа.

– Может, зайдете, побеседуем? – предложил Эрвин.

Но Наталья, снова покраснев, стала быстро качать головой:

– Нет-нет, я зайду позже, когда Виктор Маркович будет дома.

Она шагнула к двери и уже взялась за ручку, но остановилась. Было видно, что ее мучает какая-то мысль, она хочет что-то сказать, но колеблется.

– А почему вы вначале сказали: еще одна соседка? Тут кто-то уже был? – спросила она наконец, и Эрвин услышал в ее голосе плохо скрытую ревность.

– Да, приходила некая Ирина, – ответил Эрвин честно.

В глазах Натальи промелькнул огонек обиды.

– А мне она сказала, что идет на рынок! – Поколебавшись минуту, она все же затараторила: – Эрвин Александрович, будьте осторожны, это опасная женщина! Вы знаете, она однажды уже была замужем, но развелась. И у нее каждый год новый ухажер. Сейчас она встречается с одним вором в законе, но говорит, что тот ей не подходит, она предпочла бы цыганского барона или еще лучше адвоката.

– Да ведь я как раз адвокат и есть, – заметил Эрвин.

– Я знаю, Виктор Маркович говорил, потому я и пришла на всякий случай посмотреть, все ли у вас в порядке…

И она выскользнула вон так же ловко, как и вошла.

Две претендентки за одно утро, подумал Эрвин с улыбкой.

Ему показалось странным, что его приезд вызвал в доме Латиниста подобные страсти. Впрочем, так ли оно странно? Миллионы мужчин ушли из жизни под Москвой и Сталинградом, на Курской дуге и в белорусских болотах, на улицах Берлина и Будапешта – кто должен был их заменить? Женщин, естественно, тоже погибло немало, но не столько, и теперь они все искали мужей – а где их взять? Пятнадцать лет прошло после окончания войны, но демографическое равновесие еще не восстановилось. К тому же что делать девушкам, которым нравятся зрелые мужчины, как вроде бы и Наталье? Почему бы не поговорить с Латинистом и отправить его свататься? Друг ведь что-то такое и предложил, и даже как будто не совсем в шутку.

А дальше? – подумал Эрвин тут же. Где мы жить будем? Девушка наверняка делила квартиру с родителями или, по крайней мере, с мамой, если отец не вернулся с войны, – мне, человеку за пятьдесят, идти им в примаки, что ли?

Он в третий раз сел за стол и открыл книгу, но сразу почувствовал, что уже не может сосредоточиться – гостьи вторглись в его внутреннюю жизнь и устроили там, может, и не очень большую, но все же неразбериху.

Надо проветриться, подумал он.

Чувствовал он себя неплохо, нога не болела, и он решил поехать в центр, чтобы в универмаге, о местонахождении которого ему сообщила Ирина, купить лезвия – последним старым он уже искромсал утром подбородок.

– Вам на следующей, – подсказала рыжая гражданка, у которой Эрвин в автобусе спросил, где ему выходить. – Остановка называется улица Энгельса, это главная улица, повернете направо, пройдете немного, а там и универмаг.

Эрвин поблагодарил и, когда автобус затормозил, встал и выбрался наружу. Пальто он оставил дома и поступил правильно: светило солнце, было не только тепло, но и безветренно – южная осень, как женщина бальзаковского возраста, спокойно и уверенно демонстрировала свой шарм. Он вспомнил, какой скандал закатила ему Тамара, когда он пару лет назад, незадолго до попытки покончить с собой, сделал ей, как он сам полагал, комплимент – сказал: «Вот и ты потихоньку приближаешься к возрасту бальзаковской женщины». – «Не сравнивай меня с какими-то старухами! – прошипела жена. – Меня не интересуют ни Бальзак, ни его бабы, я собираюсь еще долго оставаться молодой!» Пришлось объяснить, что такое «бальзаковский возраст» – целая лекция, закончившаяся истерикой и гневом: «Ты что, женился на мне для того, чтобы изо дня в день надо мной издеваться? Да, я родом из деревни, провела молодость со свиньями, только вот немецкие офицеры, с которыми я танцевала, меня необразованностью не попрекали, наоборот, они всегда подчеркивали, какая я толковая девушка, но разве вас, Буриданов, можно сравнить с немцами, вы же коммунисты!» – «Ты прекрасно знаешь, что я не коммунист, я сам пострадал от этого режима, – возразил Эрвин, но, справедливости ради, все же добавил: – Однако, если мне дадут выбирать между коммунизмом и фашизмом, я и в самом деле выберу коммунизм». – «Почему?» – «Потому что у коммунистов, по крайней мере, есть идеалы.» Тамара задумалась, но в конце концов покачала головой: «А я бы выбрала фашизм». После этого ссора разгорелась вновь, ибо, по мнению Эрвина, настолько человеконенавистнических режимов, насколько фашизм, в истории было очень немного; но Тамара осталась верна себе, немецкие офицеры нравились ей больше, чем «тибла» – слово, которого Эрвин терпеть не мог и которым жена пользовалась всякий раз, когда хотела вывести его из себя. «В трамвае ехать противно, все пропитано чесночной вонью тибла», – морщилась Тамара. Пообщавшись с ней подольше, Эрвин снова впадал в депрессию, начинала болеть голова, да так невыносимо, что однажды он не выдержал…

Но теперь Тамара была далеко, голова у Эрвина не болела, и только его органы обоняния были в немалой мере потревожены вонью бензина, которую распространял кативший мимо общественный и прочий транспорт. Да, научно-техническая революция добралась и до его родного города, уже не цокали копытами лошади, не скрипели телеги, не пели птицы и не били в тамбурины цыгане, а грохотали грузовики, тряслись автобусы, визжали на поворотах трамваи, и только троллейбусы гудели солидно и почти мелодично. Изменили ли эти перемены в антураже и человека? В какой-то степени, безусловно, удобства слегка отшлифовали его, но, с другой стороны, сделали более изнеженным. Ему вспомнилась «Шахматная новелла» Цвейга, герой которой, шахматный гений, в прочих аспектах был идиотом – вот и человечество, усовершенствовав свои технические умения, деградировало во всем прочем, теряло музыкальность (ибо музыкальность предполагает тишину), чистоту чувств, в конце концов, и просто телесную выносливость. Еще немного, и человек вовсе не захочет больше двигаться и окончательно утратит жажду жизни…

Он повернул за угол и посмотрел на табличку, дабы выяснить, попал ли он туда, куда хотел. Да, все верно, улица Энгельса. Интересно, подумал Эрвин, почему ростовчане не назвали свою главную улицу именем Ленина или Маркса, как водилось? Автор «Возникновения семьи, частной собственности и государства», разумеется, тоже был классиком, но все же поскромнее. Это было бы объяснимо, если бы по соседству обнаружились и те две улицы, но, как он вчера видел собственными глазами, аллею Ленина выдавили чуть ли не на окраину. Да, такое пахло скверно, можно сказать, пахло предательством, и Эрвин удивился, как в 1937-м никто на это не обратил внимания. Хотя, возможно, он ошибался, и вполне обратили, в конце концов, Советский Союз – страна широкая и просторная, и совсем не обязательно он должен был попасть в один лагерь с членами ростовского горисполкома. Самому Эрвину подобный выбор названия для главной улицы даже нравился, он рассматривал это как поклон тем сотням, если не тысячам немцам, благодаря которым Ростов до Первой мировой войны превратился в важный коммерческий центр, то есть и его деду, хотя дед, как рассказывал отец, в этом самом Ростове и обанкротился. Только вот был ли Энгельс немцем, может, он был не только другом, но и соплеменником Карла Маркса? Этого Эрвин не знал, но в чем он был уверен, так в том, что где-то здесь, совсем близко, должен был стоять дом, где он родился, – но где именно?

– Извините, пожалуйста! – обратился он к прохожей постарше.

Это была седовласая женщина, она несла по туго набитой продуктами авоське в каждой руке, и Эрвину сразу стало неловко, что он задержал женщину с такой тяжелой ношей.

– Да, я вас слушаю! – ответила женщина приветливо.

Эта приветливость, которую можно было назвать и любезностью, была одной из причин, по которой Эрвин не жалел, что попал в лагерь. До того он привык к иного рода, внешней, холодной вежливости, присущей эстонским продавцам, официантам и прочему подобному народу, главная задача которого выманить у тебя денежки. На самом деле ничего большего от них нельзя было и требовать – на что еще способен человек, вынужденный за день вежливо обращаться к сотням людей? – вопрос был в другом, в том, что на его родине и те, кто по своему образованию и общественному положению должен был быть любезным и сердечным, таковым отнюдь не был, наоборот, больших хамов, чем эстонская интеллигенция, не только юристы, но и, к примеру, писатели и журналисты, Эрвин не знал – они не здоровались со знакомыми, не предлагали гостю, зашедшему к ним в бюро или редакцию, даже присесть, не говоря о чашке кофе, и обращались ко всем подряд на «ты», даже к тем, кто был намного старше. Не зря хорошие отношения у него сложились с коллегами из евреев и немцев, они были намного воспитаннее эстонцев.

– Будьте добры, не могли бы вы подсказать, где находится Большой бульвар?

– Большой бульвар? – Женщина, казалось, удивилась всерьез. Поскольку ее руки были заняты, она не могла показать дорогу жестом, но она обрисовала головой весьма выразительный круг и сказала: – Да вот же он…

Эрвин тоже был удивлен:

– Вы хотите сказать, что улица Энгельса и есть…

Тут он заметил, что женщина испугалась. Наверно, до нее только сейчас дошло, что вопрос о дореволюционном названии улицы может быть и провокацией, в любом случае ее радушная открытость пропала, и она замкнулась.

– Ну да, раньше тут был Большой бульвар, – ответила она словно нехотя и поспешно зашагала дальше, оставив Эрвина с глазу на глаз с его родной улицей.

Страх, подумал он, провожая взглядом женщину, страх гложет всех, кто жил в эпоху злобного грузина. Приехав в простодушную Россию, тот привез с собой восточные коварство и жестокость, а поскольку достиг в этой стране невообразимых высот, то смог продемонстрировать эти качества в полной мере. Уже семь лет, как он сдох, а его тень все еще нависала над страной, сковывая людей даже в столь безобидных ситуациях, как нынешняя.

Затем его мысли вернулись к реальности. Ну и в каком же доме жили родители? – спросил он себя, с интересом и словно новым взглядом рассматривая окружающее. Конечно, было весьма вероятно, что и этот дом разбомбили в войну – ну а если нет? Будь сейчас рядом Герман, он сумел бы хотя бы определить, в каком десятилетии построено то или другое здание, но брат был далеко, рисовал в своем шале генеральный план очередного шахтерского поселка или колхозного центра и ублажал костями, оставшимися от жаркого, съеденного в день рождения, своего верного Барбоса, архитектурных знаний Эрвина же было недостаточно, чтобы провести подобный анализ. Вот, например, тот высокий каменный дом с толстыми стенами, из какого он времени, из десятых, тридцатых или пятидесятых годов? Интуиция подсказывала, что из тридцатых, но она могла и подвести. С любопытством он подошел ближе, постепенно, по мере того, как ряд за рядом показывались одинаковые пыльные окна без тюлевых занавесок, убеждаясь, что дом этот не жилой, а принадлежит какому-то государственному учреждению – но какому? Не найдя у первой двери вывески, Эрвин начал отталкиваться костылями посильнее и скоро добрался до второй, рядом с которой виднелась малоприметная каменная плита.

«Комитет государственной безопасности СССР, отделение Ростовской области», – прочел он надпись, сделанную строгими, не какими-нибудь вычурными буквами – да и что тут было украшать, разве не дела украшали КГБ, он же НКВД, он же ГПУ и ЧК лучше всякой виньетки или орнамента. О возрасте дома это, правда, ничего не говорило – если на Лубянке раньше могла находиться самая обыкновенная гостиница, то почему бы и этой крыше не защищать когда-то от непогоды путешественников или даже самих ростовчан? Впрочем, вряд ли его мать согласилась бы поселиться в столь суровом, непривлекательном здании, но то, что в подвале именно этого дома лет двадцать назад пытали Латиниста, сомнений не вызывало. «Да они меня не очень сильно и били, – вспоминал Латинист в лагере, – так, немного, вырывали ногти и совали спички в разные, в том числе и весьма интимные, места, но все, чего они достигли, это то, что если раньше у меня случались трудности с половой функцией, то, начиная с того времени, агрегат работает без помех».

Сегодня за подвальными окнами, украшенными решетками, царила тишина, криков о помощи слышно не было, если там и занимались чем-то подозрительным, то скорее сжигали компрометирующие документы, ибо положение КГБ стало шатким, Хрущев изрядно урезал его власть. Но хватит ли Никите пороху надолго? – подумал Эрвин. Было даже удивительно, что такой «холуй», как о нем выразился Профессор, осмелился напасть на Сталина, что из того, что тот умер, ведь, как он только что убедился, боялись и его бренных останков. В любом случае Эрвин не хотел быть неблагодарным, холуй не холуй, но разве не Хрущев вернул ему жизнь? Нельзя же было называть жизнью сталинскую эпоху, это было почти то же самое, что смерть.

Чуть было не ринулся прямо в львиную пасть, подумал он и постарался как можно незаметнее убраться подальше. Задача была не самой простой, поскольку народу перед домом проходило мало, местные конечно же знали, что здесь купить нечего. Хладнокровно доскакав до ближайшего угла, Эрвин подождал, пока в светофоре загорится зеленый свет, пересек улицу и со вздохом облегчения растворился в толпе. Вот на этой стороне улицы магазин действительно сменялся магазином, кое-что от купеческого города, таким образом, сохранилось, хотя сами купцы и были ликвидированы вместе с фабрикантами, банкирами и прочими эксплуататорами. Продажа и покупка, правда, исчезли еще не полностью, да и деньги держали не только в чулке, но разве советский магазин имел что-либо общее с торговлей, а сберкасса – с банком? Эрвин в течение долгих лет видел, как трудится его отец, как он выбирает семена, назначает цену, как он бережно хранит товар, чтобы тот не заплесневел, как считает и иногда даже рискует, делает скидки и списывает убытки, чтобы в новом году начать все заново с такой же энергией; это искусство сегодня исчезло, и именно в этом, а не в диктатуре пролетариата крылась, по мнению Эрвина, самая примечательная особенность нового порядка, ведь «диктатура пролетариата» – это только видимая часть айсберга, стахановы добывали уголь, и ангелины выращивали свиней, как делали это всегда и везде, но вот чтобы где-то когда-то была бы полностью уничтожена деловая жизнь как таковая, чтобы у людей отняли возможность торговаться, разве что на колхозном рынке, о таком Эрвин не слышал, к столь безумной идее не пришли даже Томас Мор и Кампанелла. И что теперь должны были делать те, кто родился на этот свет, имея в качестве единственного таланта деловой? Только очень немногие находили ему употребление, скажем, в чрезвычайно ответственной должности снабженца на каком-то советском предприятии, большинство же… Большинство увядало, деградировало, вымирало. Было ли это с точки зрения истории прогрессивным явлением? Трудный вопрос, с одной стороны, и Эрвин в молодости проклинал жадность торговцев, которым всегда мало, которые вымогали у людей их последние гроши и без зазрения совести выкидывали на свалку испорченные товары, вместо того чтобы продать их подешевле или и вовсе раздать бесплатно бедным, но, с другой стороны, добравшись до дверей универмага и проталкиваясь вместе с массой ростовчан внутрь, он отнюдь не был уверен, удастся ли ему в благородных условиях социализма купить хоть мало-мальски бреющие лезвия.

Таксист, с которым Эрвин быстро разговорился, оказался армянином. Эрвин вспомнил, что у его отца в Ростове был друг той же национальности, Арутюнов, и спросил у водителя, не слышал ли тот про такую семью. Водитель засмеялся и сказал, что половина Ростова – это Арутюновы, а другая половина – Ивановы, добавил он. Он объяснил, что армянские фамилии – родовые и поэтому их не так уж много, и поинтересовался, чем занимаются знакомые Эрвина. Признаться, что это потомки негоцианта царского времени, Эрвин не посмел и увильнул от ответа.

Доехав до Ленинского тупика, Эрвин заплатил по счету, корректно, как он привык, добавив десять процентов чаевых. Таксист, кажется, с подобной щедростью встречался нечасто, он даже вышел из машины и помог Эрвину отнести наверх покупки – кроме лезвий, ему удалось раздобыть в универмаге дешевый плащ, простой клетчатый шарф и кепку – для конспирации, они должны были уменьшить опасность, что его в очередной раз примут за Риббентропа.

Уже за дверью квартиры Эрвин услышал, что внутри трезвонит телефон. Звонки шли почти без перерыва, один за другим, следовательно, звонили из другого города. Простившись с таксистом, он вошел в прихожую и заколебался, снять трубку или нет. Он уже почти решил не снимать, но вспомнил вдруг про вчерашний разговор. А что, если в шутке Латиниста кроется доля правды, подумал он, что, если он отправил свои стихотворения в «Новый Мир» Твардовскому и теперь ждет ответа? И если это как раз Твардовский и звонит, хочет сообщить, что прочел стихи и собирается их опубликовать?

Но если так, то было бы некрасиво подвести друга, поэтому Эрвин наклонился к телефону, пристроенному под вешалкой, на шкафчике для обуви.

– Алло! – сказал он спокойно и приветливо.

– Эрвин, ты?! – услышал он в ответ радостный, удивленный голос Лидии.

Первой мыслью Эрвина было сказать, что не туда попали, и положить трубку, но потом он передумал – все равно сестра его узнала.

– Естественно, я, кто же еще, – продолжил он бодро. – Или ты думаешь, что кто-то сможет сымитировать мой голос? Ты должна знать, что изменить внешний вид человека заметно проще, чем тембр голоса, тот имеет характер постоянный и остается таким же, как был, даже тогда, когда человек стареет. Я всегда удивлялся, почему теологи не использовали этот факт в качестве доказательства бессмертия души.

Этим рассуждением он убил две мухи одним ударом: с одной стороны, выиграл время, чтобы собраться с мыслями, и, во-вторых, дал КГБ – если оттуда прослушивали разговор – понять, что двойниками им его обмануть не удалось.

Лидия молчала, наверно, не знала, что ответить, но, возможно, ждала инструкций.

– Эрвин, почему ты от нас сбежал? – спросил она наконец. – Тимо так расстроился.

Голос сестры звучал грустно, и Эрвин настроил себя на ту же волну.

– Лидия, милая, я сам не знаю, что мне пришло в голову. Со мной иногда случаются такие странные вещи.

– Но теперь все прошло?

– Да, сегодня я себя чувствую уже совсем неплохо.

– Может, тогда ты вернешься? Мы с Тимо в Москве, у твоего друга, мы могли бы тебя тут дождаться. Или ты хочешь, чтобы мы приехали за тобой?

– В этом нет необходимости. Могу даже сказать, что я устал от путешествия. Уже вечером сяду на московский поезд.

– А как мы узнаем, во сколько ты приедешь?

– Я позвоню, как только куплю билет.

Некоторое время царила тишина.

– Подожди, – сказала вдруг Лидия, – Тимо хочет с тобой поговорить.

И сразу в трубке послышался энергичный голос сына:

– Папа, это я тебя нашел! Мы ходили по вокзалам, и я у всех спрашивал, не видели ли они человека с костылями, в шляпе и белом шелковом шарфе. На Курском вокзале одна киоскерша хорошо тебя запомнила, и кассирша тоже…

– Молодец, Тимо! Это была толковая идея.

– Папа, а когда ты вернешься?

– Скоро, Тимочек.

– Все ждут тебя, и мама, и тетя Виктория, и тетя София. – И после небольшой паузы, словно нехотя: – И дядя Герман тоже.

Тимо не нравился дядя, потому, наверно, он упомянул его только по подсказке Лидии.

– Скоро я буду у вас, – повторил Эрвин мягко, – вот прямо сейчас поеду на вокзал за билетом.

Положив трубку, он задумался. Что-то во всем этом было не так – судя по голосам, он разговаривал с настоящими Лидией и Тимо, да, он был в этом уверен, но как они попали в Москву? Там ведь его, как показалось Эрвину, преследовали двойники. Неужели он ошибся? Да, но как они так быстро его нашли? Этого не могло случиться без подсказки КГБ; уезжая из Москвы, он специально выбрал Ростов, потому что знал, Майор и Латинист не в ладах с лагерных времен и не общаются: Латинист как-то назвал основателя советского государства «массовым убийцей», чего Майор, как верный ленинец, не мог ему простить. Но, с другой стороны, разве можно было принять всерьез рассказ Тимо о том, как он разыскивал отца по вокзалам? Такое не по силам и не по уму одиннадцатилетнему мальчику.

Одно было понятно, от Латиниста придется немедленно уехать. Жаль, конечно, тут столько интересных книг, но альтернативы нет. К счастью, он даже не успел еще толком распаковать вещи. Он прошел в комнату к письменному столу. Исписанные листы бумаги, огрызки карандашей, скрепки, резинки… Искать в ящиках чистую бумагу времени не было, он взял первое попавшееся стихотворение и написал под ним:

«Дорогой друг! Ситуация неожиданно изменилась, мне срочно надо в Мариуполь. Благодарю за теплый прием, извини, что уехал, не попрощавшись».

Забрав рюкзак, он вернулся в прихожую и увидел пакет с купленными в универмаге вещами. Сначала он хотел сразу же переодеться, но потом ему пришла в голову идея получше, он отложил костыли, расстегнул ремешки рюкзака и впихнул покупки внутрь – от подобных манипуляций могли, конечно, помяться галстуки, но нести в руке объемистый пакет он не мог. Затем он надел пальто и шляпу, вскинул рюкзак на спину и снова взялся за костыли. Перед тем как выйти, он всмотрелся в зеркало. «Человек с костылями, в шляпе и шелковом шарфе» – это описание скоро разлетится по всему Советскому Союзу, однако они его недооценивают.

С мефистофельской усмешкой на лице он открыл дверь.

«Какого черта я тут делаю, – подумал Хрущев, поднимаясь по трапу. – Можно подумать, я – утка, без воды жить не могу».

Он и в самом деле немного напоминал это пернатое, особенно в прошлом году в Вашингтоне, когда его хотели нарядить в смокинг – торжественный прием, надо выглядеть подобающе, но он их быстро послал подальше – еще чего, перед буржуями комедию ломать?! Костюм и галстук – вот максимум того, во что он соглашался облачиться, но больше всего ему нравилась самая обыкновенная косоворотка. Эх, вскочить бы на коня и махнуть в степь!

Но степи не было, как и свежего ветерка и запаха полыни, цветущих маков и стрекота насекомых, – только кремлевские коридоры, кабинеты, телефонные звонки, красные ковры, за чьи загнувшиеся кромки можно было зацепиться и упасть; собрания, совещания, съезды, конференции, ордена и медали, с которыми нечего было делать, в пищу они не годились; борьба за власть, интриги, страх, страшный страх, сейчас, пожалуй, меньший, чем раньше, но все-таки трупы, политические и обычные, частенько, кстати, в одном лице; и в качестве единственного утешения – возможность обжираться черной и красной икрой в любых количествах, сколько влезет.

Стоила ли эта небольшая привилегия всех страданий, мук совести и прочего, бессонницы, призрака Сталина, который в одно время, после двадцатого съезда, каждую ночь ровно в три часа распахивал дверь его спальни? «Щенок, что ты себе позволяешь?» – рычал призрак. «Ты что, олух олухов, думаешь, будто можешь так себя вести по отношению ко мне, твоему хозяину?» Беззвучно, шаг за шагом, он приближался, Хрущев пытался встать и убежать, но ноги не слушались, и вот уже призрак хватал его за горло, словно клещами, и начинал душить. Просыпался Хрущев от того, что Нина трясла его за плечо: «Что с тобой, почему кричишь? Опять дурной сон?»

«Вся моя жизнь – сплошной дурной сон», – хотелось Хрущеву простонать в ответ, но он не смел – Нина была суровой женщиной, один ее тяжелый взгляд, и потом целую неделю ходишь уже не как утка, а как курица, которую окунули в Волгу.

Ну, по крайней мере, от каблука жены он на некоторое время избавился, на пароходе Нины не было. В прошлом году, когда в Америку отправились на самолете, она тоже поехала, но на этот раз Хрущев мог себя чувствовать спокойно в мужской компании.

Вот уже в его сторону с широкой улыбкой на лице, настоящий персик на вид, торопился Живков. Болгары – вернейшие друзья, это тебе не мадьяры, потомки гуннов, или поляки, католические ренегаты. Правда, за дружбу приходилось платить, покупая гнилые помидоры, но, по сравнению с теми миллиардами, которые уходили на то, чтобы удерживать восточных немцев на социалистическом пути, эта жертва была невелика.

Обняв и поцеловав Живкова, как коммунист коммуниста, искренне и по-мужски, Хрущев огляделся – кто там следующий? Но пока никого больше видно не было, только какой-то матрос стоял навытяжку рядом с трапом.

– Как тебя зовут? – поинтересовался Хрущев.

– Иванов, товарищ Генеральный секретарь Коммунистической партии, – отрапортовал матрос.

– Скажи-ка, Иванов, а корабль-то ваш крепкий, надежный?

Хрущеву «Балтика» напоминала скорее плавающий гроб.

– Корабль отличный, товарищ Генеральный секретарь Коммунистической партии, построен в Амстердаме.

– В Амстердаме? Надеюсь, не во времена Петра Первого?

Хрущев сам посмеялся своей шутке, и его настроение поднялось.

– Ну что вы, товарищ Генеральный…

– Хватит уже этих генеральных, говори просто: товарищ Хрущев. Или еще лучше – Никита Сергеевич. Ты откуда родом?

– Из Хомутово, что в Орловской области, товарищ Хрущев.

– Ну, значит, мы земляки, я родился в Курской губернии. А теперь расскажи, как этот амстердамский пароходик оказался в нашем флоте?

– Голландцы построили его для немцев, как раз до войны. Ну а после он достался нам по этому, ну, репа… репа…

– В порядке репарации, – поспешил матросу на помощь подоспевший капитан.

Хрущев бросил на него недовольный взгляд – вечно они вмешиваются в самый неподходящий момент, когда он беседует с пролетариатом.

– Я, кажется, не к вам обращался, – буркнул он капризно, заметил, что капитан побледнел, и перешел на более дружелюбный тон: – Ладно, не пугайтесь, уже не те времена.

Потом снова повернулся к матросу.

– А еще что-нибудь интересное про свой корабль ты, Иванов, рассказать можешь?

– Вроде не припоминаю, – струхнул матрос. – Если только не…

– Ну-ну, валяй!

– Три года назад его переименовали.

– Что ты говоришь, разве он не всегда был «Балтикой?

Увидев, что капитан отчаянно сигнализирует что-то матросу, Хрущев рявкнул:

– Ну, дадите вы нам спокойно поговорить или нет?

И с любопытством стал ждать, что скажет матрос Иванов.

– Раньше корабль назывался «Вячеслав Молотов», – прошептал тот, выпучив то ли от восторга, то ли от страха глаза.

«Опять они меня достали, – подумал Хрущев с ужасом. – Это стало выглядеть как приговор судьбы: куда ни повернись, отовсюду на тебя таращится прошлое, иногда запавшими глазами убитых товарищей, иногда ненавистным взглядом тех, кто выжил, – как же ты нас предал, Никита?»

Но он сразу собрался.

– Ну, «Молотов» так «Молотов», – протянул он, и вдруг его лицо осветилось. – Подержи-ка, – сказал он, впихнул портфель, набитый государственными тайнами, в руки матросу, сунул два пальца в рот, свистнул – и как заплясал «Яблочко»!

Танцевать этот танец так хорошо, как гопак, он не умел, но матросы все равно пришли в восторг, собрались вокруг, запели… Тут же замаячили другие, обеспокоенные лица: Громыко, Шелепин, Живков, Ка-дар…

Хрущев ни на кого внимания не обращал, продолжал свой сольный номер, и только тогда, когда дыхание не выдержало, остановился и стер ладонью пот с лица:

– Ну вот мы и поплясали немного на «Молотове».

Смех и аплодисменты были достаточным признанием, после чего можно было забрать портфель и отправиться осматривать каюту.

До моря было недалеко, но, чтобы до него добраться, надо было перейти шоссе, а потом и железнодорожный путь. К счастью, дорожное движение было не слишком интенсивным, правда, русские шоферы на своих грузовиках и «виллисах» мчались как бешеные, но, если немного подождать, можно было улучить момент, когда шоссе по обе стороны пустовало. С железной дорогой дело обстояло сложнее, сначала приходилось карабкаться на невысокую, но крутую насыпь, а потом поспешно ковылять через рельсы. С костылями все было бы проще, но они лежали теперь на дне Дона, и даже если бы Эрвин имел запасную пару, он не осмелился бы здесь на ней прыгать: деревня была маленькая, каждый человек, особенно сейчас, после окончания сезона отпусков, на виду, так что приходилось довольствоваться палкой.

Спустившись по проселочной дороге до шоссе, Эрвин остановился и посмотрел сперва налево, а потом направо – точно так, как должен был вести себя герой рассказа «Калью в потоке машин», который, однако, угодил прямо под машину. Это поучительное произведение Эрвин подарил Тимо на седьмой день рождения, сын проглотил книгу за один вечер, но был ли от нее толк, непонятно, мальчик выбегал из дому всегда в последнюю минуту и вынужден был нарушать правила уличного движения, чтобы вовремя успеть в школу. Сам Эрвин в детстве один по улицам Москвы не бродил, то было смутное время революции и Гражданской войны, и мать учила младших детей дома. В школу он попал только после оптации, в Тарту, где для того, чтобы редкий извозчик на тебя наехал, надо было отличаться особой глупостью. Что касается якобы потерянных для учебы лет, то Эрвин легко все наверстал, закончив сначала за один год два класса, а потом и два курса, так что еще непонятно, насколько полезно отправлять детей в школу в раннем возрасте.

Мимо с грохотом проехал грузовик, за ним – серая «Волга», после чего шоссе опустело, вдалеке показалась только арба, которую тащил осел, но этого транспортного средства не боялся даже Эрвин. Отталкиваясь здоровой ногой энергично, а протезом немного осторожнее, он прошел по асфальту, сделал еще несколько шагов по тропинке и остановился, поскольку добрался до насыпи. Рельсы, как и шоссе, были втиснуты между горами и морем – единственный способ выполнить волю Сталина, пожелавшего построить железную дорогу по берегу Черного моря до Сочи, где находилась его дача. «Еще один штрих к портрету эпохи», – подумал Эрвин.

Теперь возникла необходимость снова посмотреть налево и направо, и не только посмотреть, но и вслушаться, поскольку слева железная дорога вскоре исчезала за поворотом. Раньше Эрвин, ожидая поезда, любил становиться на колени и прикладывать ухо к земле – слышен ли уже стук колес? – но теперь он был на это неспособен и поэтому просто сосредоточился. Справа все было спокойно, перед маленьким вокзальным зданием царила тишина. Солнце приглушало краски, но не настолько, чтобы Эрвин не мог разглядеть красный глаз семафора, косвенное доказательство того, что и слева, скорее всего, бояться нечего. Цикады пели, цокот ослиных копыт приближался – и Эрвин начал взбираться на насыпь. Это потребовало и времени, и сил, но в конце концов он своей цели достиг. Теперь следовало быстро, но без суеты переступить через две пары рельсов, что для ноги с протезом было задачей непростой, особенно потому, что между шпалами лежал коварный сыпучий гравий, но наконец было преодолено и это препятствие, и Эрвин остановился в третий раз, уже просто для того, чтобы полюбоваться видом.

Прямо перед ним, за узкой полоской прибрежной гальки, простиралось море. Оно было не серым, как Балтийское, а, несмотря на имя, синим и даже издалека казалось глубоким. Солнце светило без летней резкости, легкое дуновение, как писали сотни писателей, нежно гладило щеки, очень хотелось вздохнуть про себя: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» – но впереди ждали мгновения еще более прекрасные, и Эрвин начал спускаться по тропинке.

Выйдя на берег, он сразу увидел Незнакомку. Она сидела примерно там же, где и в предыдущие дни, метрах в десяти от моря, на пляжном полотенце, в купальнике, согнув ноги и обхватив колени руками, и смотрела вдаль – ее обычная поза, в такой Эрвин увидел ее еще в первый день. Тогда здесь было больше народу: прямо на пляже, в тени деревьев, поставили свои палатки «дикие» туристы, заполнявшие округу громкой речью, хохотом, бренчанием на гитаре и вонью от жуткой похлебки, которую они варили на костре в котелке, в качестве главного компонента явно используя суп из банки. Однако вчера «дикари» вдруг уехали, и только груда пустых бутылок под сосной напоминала об их недавнем присутствии. В первый момент Эрвин посчитал и Незнакомку одной из «диких», но быстро понял, что у этой печально созерцающей море женщины не может быть ничего общего с жизнерадостными пролетариями, подтверждение своей догадки он получил в тот же день, когда она после купания оделась и ушла с пляжа по той же тропинке, которой ходил и он.

В десятке шагов от Незнакомки Эрвин положил палку, снял полотенце с плеча, расстелил на гальке и сел – это было оптимальное расстояние, чтобы, с одной стороны, не показаться назойливым, но, с другой, все-таки видеть ее, ощущать ее близость. Незнакомка как будто и не делала ничего, только сидела и смотрела, и все же от нее исходили такие волны женственности, что Эрвину стоило немалого труда удерживать взгляд на море, время от времени тот ненароком сползал в ее сторону. Когда Незнакомке становилось жарко, она шла купаться. Плавала она странно, держа голову высоко над водой, это должно было быть весьма неудобно, но в конце концов Эрвин понял, что она боится намочить свои пышные черные волосы. Ее лица он толком не видел, но создавалось впечатление, что лет ей около тридцати. Еще Эрвину казалось, что она хранит в душе некую тайну: ее движения были какими-то уж слишком продуманными, выверенными, она не делала ни одного лишнего жеста или шага, которые позволили бы хоть как-то судить о ее чувствах, и все же она не была холодной, это Эрвин понял сразу, ее сдержанность была какого-то иного склада. Эрвину очень бы хотелось с ней заговорить, представиться, немного приподнять тот занавес, которым Незнакомка отгородилась от мира, но он понимал, что не может этого себе позволить – инвалидам флиртовать не положено.

Посидев некоторое время на теплой гальке, Эрвин почувствовал, что отдохнул и может идти купаться. Сняв соломенную шляпу, которую ему подарил Контра, его здешний хозяин, затем сорочку, майку, туфли, носки и брюки, он стал расстегивать ремни протеза. Заниматься этим рядом с Незнакомкой было неловко, и Эрвин пожалел, что ему не хватило характера уйти подальше от нее, хоть в другой конец пляжа, но делать нечего, его тянуло к этой женщине. Обнажив культю, Эрвин все же почувствовал и облегчение – теперь нога могла лежать естественно и дышать. Солнце грело сверху, галька снизу – это и плавание уже изрядно прибавили ему здоровья, фантомные боли не мучили, силы росли с каждым днем. Еще пара недель такого отдыха, и он забудет о своей болезни и станет жить, как нормальный человек.

Возясь с протезом, Эрвин даже не заметил, как Незнакомка поднялась и подошла к кромке пляжа. Теперь она стояла там, спиной к нему, и пробовала воду пальцами ноги. Эрвин подумал, что она тоже собирается купаться, и уже приготовился подождать и, помимо прочего, посторожить ее вещи, но Незнакомка то ли уже наплавалась сегодня, то ли чувствовала себя не очень хорошо, во всяком случае, вернулась к одеялу, села и снова обхватила колени руками.

Настал его, Эрвина, черед. Подняться и подойти к морю, как Незнакомка, он не мог, поэтому снял очки, положил их в футляр, а футляр – на одежду, и в сидячем положении, опираясь на руки, начал медленно перемещаться по гальке. Действие это было нелепое и однообразное, но, как и многие другие нелепые и однообразные действия, в итоге привело его к цели. Добравшись до воды, Эрвин, опять-таки с помощью рук, перевернулся и начал ползти назад. Сначала в воде оказалась нижняя часть тела, еще немного, и руки уже перестали дотягиваться до дна. Тогда он лег на спину, вытянулся и поплыл. Скорость была, конечно, не та, да и стиль оставлял желать лучшего, но в остальном все было замечательно. Дышалось легко и свободно, и он все плавал и плавал, не чувствуя усталости, и был совершенно счастлив. Точно так же, казалось ему, он был счастлив в детстве в Крыму, но как мало он из тех времен помнил!.. Перед глазами стояли только отдельные картинки, вроде того, как мама сидит на берегу и смотрит в море, где покачивается на волнах парусник Василидиса, или как штормовой ветер сломал абрикосовое дерево в саду. Все остальное погрузилось в забвение.

Наплававшись вдоволь, он вытянул руки по бокам, раздвинул свои полторы ноги и некоторое время просто лежал на спине, покачивая запястьями вверх-вниз. Не из земли вышел человек, а из воды, точнее, из моря, теплого и соленого моря. Купание разбудило его мозг, бури сделали его храбрым, облагородили, вид на море подарил чувство прекрасного. Греки восхищались глубокой синевой Эгейского моря, римляне – бирюзой Средиземного, сам Эрвин ни того, ни другого не видел, но много о них читал, и ему казалось, что он ощущает запах обоих. Могло ли случиться так, что и его нога однажды вступит на Пелопоннес – «нога» в буквальном смысле слова? В Греции существовало сильное коммунистическое движение, так что если эта страна вдруг сделает поворот к социализму или даже изъявит желание вступить в Советский Союз… Однако дадут ли американцы и англичане этому случиться?.. В течение нескольких веков они держали Россию подальше от Босфора, и наверняка их политика не изменилась. Да, так был устроен мир, все государства защищали свои интересы, только с его, Эрвина Буридана, интересами не хотел считаться никто.

Эрвину надоело лежать, он снова заработал руками и плавал до тех пор, пока тело совсем не расслабилось, и еще чуточку после того. Страшно хотелось остаться здесь и больше никогда не возвращаться на твердую землю, где нельзя было передвигаться на спине или на груди, а только прыгая на одной ноге. Там он был несчастлив, тут счастлив. Но делать было нечего, в море не найдешь ни еды, ни постели, и еще тут не было под рукой карандаша и блокнота с заметками, поэтому в конце концов он все-таки поплыл к берегу. Добравшись до одежды, он взял полотенце и вытерся досуха. Удовольствие от плавания было таким сильным, что он забыл о существовании Незнакомки, теперь он бросил в ее сторону короткий взгляд – она сидела там же, где и раньше, только оделась и шарила в пляжной сумке. Найдя то, что искала, – расческу, Незнакомка стала осторожно подправлять прическу. Это заняло довольно много времени, затем она положила расческу обратно в сумку, встала, аккуратно сложила полотенце, убрала и его, подхватила сумку и медленно пошла к тропинке.

Эрвин провожал ее взглядом, пока она не исчезла за деревьями, потом вытащил из кармана брюк трусы, сменил на них мокрые плавки и надел протез. Предстояло ковылять по гальке, потом взбираться на насыпь, преодолевать рельсы, и асфальт, и еще несколько десятков метров вверх в гору, до дома Контры. Нудная и утомительная дорога, но купание возмещало все.

Дом Контры был по счету вторым от моря, собственно, это был дом не самого Контры, а его дальнего родственника, Контра играл здесь роль бесплатного сторожа, следил, чтобы никто не воровал росшие в огороде баклажаны и помидоры, не обирал ореховые деревья в конце участка, на холме, или вьющиеся по стене здания и беседки виноградные лозы, ну и, естественно, не ограбил сам дом. В лагере Эрвин с Контрой общался мало, что, учитывая сложившееся положение, было скорее плюсом – Майор еще мог поверить в то, что он утонул, а вот Латинист вряд ли, и, естественно, стал бы гадать, куда исчезнувший приятель двинулся. Впрочем, адреса Контры не знали ни тот, ни другой. Контра был очень осторожен и менял место жительства чуть ли не каждый год. Эрвин и тот нашел его только благодаря тому, что недавно Контра обратился к нему за юридической помощью, его интересовало, есть ли у него шансы на реабилитацию. Увы, Эрвин вынужден был его огорчить: Контра сидел по статье, которая даже сейчас, в гуманную хрущевскую эпоху, грозила скорее новым сроком, ибо Контра был именно контрой, то есть контрреволюционером. Окончив офицерскую школу, он незадолго до революции поступил на службу в царскую армию. Последовавшая Гражданская война не соответствовала принципам Контры, он считал противоестественным стрелять в соотечественников. К счастью, он ухитрился скрыться до того, как за ним пришли. Он прятался то тут, то там, и когда его наконец поймали, пик гонений был пройден, поэтому расстрел заменили лагерем. В 1934-м его выпустили, но ненадолго, поскольку скоро началась охота на «врагов народа». Когда после смерти Сталина Контра наконец вышел на свободу, оказалось, что в сумме он просидел в тюрьме тридцать три года – достаточный срок, чтобы не ожидать от жизни ничего, кроме ее самой. Вот он и смаковал оставшиеся ему дни, лежа в гамаке и читая, а вставал только ради необходимых дел, чтобы сходить в магазин или приготовить обед.

На скрип калитки Контра поднял голову, отсалютовал гостю и снова погрузился в чтение. Эрвин ответил тем же жестом и двинулся дальше, к дому, обдумывая, как поступить с Цезарем, разлегшимся посреди тропинки. Невзирая на звучное имя Цезарь был самой обычной дворняжкой, каких по просторам Советского Союза бегали миллионы. Это напоминавшее гибрид дога с таксой животное, гладкая белая кожа которого была покрыта неправильной формы коричневыми пятнами, характеризовало чрезвычайное, можно сказать, философское спокойствие, казалось, ничто не может смутить его, ни каркающие на орешнике вороны, ни доносящееся из соседнего двора хрюканье – там держали в загоне трех худых и таких же пятнистых свиней.

Но Цезаря отличала, кроме спокойствия, еще понятливость; увидев приближающегося Эрвина, он вежливо встал, отошел в сторону и погрузился в созерцание растущего у тропинки баклажана. Контра тоже вдруг вскочил, подбежал к Эрвину и протянул руку к плавкам и полотенцу:

– Дай я повешу! Сам иди и отдыхай. Можешь поваляться в гамаке.

Контра был авторитарной личностью, и спорить с ним было бесполезно. Лезть в гамак Эрвин все же не стал, а прошел в беседку и сел на первый попавшийся стул, шаткий, как все стулья в этом доме.

– Как вода?

– Изумительная.

Эрвин улыбнулся, наблюдая, как низкорослый хозяин становится на цыпочки, чтобы дотянуться до веревки и повесить мокрые вещи – сам хотел, я тебя не просил. Контра был лет на восемь старше него, но, несмотря на солиднейший тюремный стаж – или благодаря ему, – сохранил хорошую физическую форму.

– Обедать будем?

Контра покончил с развешиванием и стоял теперь посреди двора, крепенький, с поредевшими волосами и выдающим небольшую слабость красноватым носом – небольшую, ибо разве можно любовь к спиртным напиткам сравнить с такими пороками, как жажда власти и желание издеваться над окружающими?

– Конечно будем. Чем могу помочь?

Эрвин сделал попытку встать, но Контра снова сделался непреклонным:

– Сиди и вдыхай аромат роз. Ты же знаешь, дилетантизма я не терплю.

Последние двадцать лагерных лет Контра трудился поваром, однако готовить как следует так и не научился. Вот и сейчас из кухни на нижнем этаже встроенного в склон горы дома начали доноситься не самые аппетитные запахи. Лет двадцать назад, когда Эрвин в качестве молодого успешного адвоката ходил обедать в ресторан «Дю Норд», такой аромат мог бы лишить его аппетита, но лагерь и брак с Тамарой, второе даже в большей степени, научили его быть малотребовательным.

Любимым блюдом жены – печенной в жире картошкой – Контра его все же угощать не стал, ограничившись весьма обыкновенным и только слегка подгоревшим омлетом. Трапезе предшествовала церемония накрывания на стол. Профессия официанта была Контре явно ближе, чем повара, он с неподражаемой элегантностью расставил на столе тарелки, ножи, вилки и стаканы, извинился, что в этом, чужом для него хозяйстве нет салфеток, и смущенно поставил сковородку с готовым блюдом в дальний конец стола, на газету «Правда». Затем он еще раз удалился, теперь за угол дома, и вернулся с темной бутылкой, содержавшей столь же темную жидкость.

Когда омлет был разрезан и разложен по белым фарфоровым тарелкам, украшенным синей надписью «Интурист», Контра поднял стакан:

– Чтоб они сдохли!

Трапеза прошла под знаком хорошего настроения, шуток и волчьего аппетита. Когда все было съедено и выпито, Контра закурил папиросу и спросил:

– Ну что, стихи будем читать?

– Конечно будем.

За долгие лагерные годы Контра выучил наизусть всю русскую поэзию, он мог часами декламировать Пушкина и Лермонтова, Блока и Есенина и даже запрещенных поэтов. Где он добывал их произведения, Эрвин не знал, но как-то он это делал, благодаря чему мог удивить друзей стихами, о существовании которых большинство живущих на свободе граждан СССР понятия не имели. Именно в исполнении Контры Эрвин впервые услышал Мандельштама и Ахматову. Но больше всего Контра любил читать стихотворение, которое начиналось со слов: «Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, и руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад, изысканный бродит жираф…»[7]

Эрвину Контра завидовал той страшной белой завистью, которой профессионал завидует дилетанту, в чем-то случайно преуспевшему больше, чем он. Причиной этой зависти была эмигрантская поэзия, с которой Эрвин, живя «за границей», имел возможность познакомиться, в то время как Контра был от нее отрезан – до книг, изданных в Берлине и в Париже, его хваткая рука не дотягивалась. После долгих потуг – память Эрвина была все-таки больше настроена на римское право, чем на русскую поэзию, – он сумел восстановить в голове пару стихотворений. Одно начиналось со слов: «Хорошо, что нет царя, хорошо, что Бога нет» – и заканчивалось так же оптимистично: «И никто нам не поможет и не надо помогать»[8]. Другое было еще более веселым, его последняя строфа звучала так: «Конечно, есть и развлечения, страх бедности, любви мучения, искусства сладкий леденец. Самоубийство, наконец»[9].

Третье стихотворение Контра мгновенно выучил наизусть и с тех пор они декламировали его сообща, Эрвин обычно читал первую строфу: «Уплывают маленькие ялики в золотой междупланетный омут. Вот уже растаял самый маленький, а за ним и остальные тонут»[10], после чего включался Контра и завершал замогильным голосом: «На последней, самой утлой лодочке мы с тобой качаемся вдвоем. Припасли, дружок, немного водочки, вот сейчас ее и разопьем».

Но сегодня Контра был настроен по-другому.

– Я вдруг вспомнил одно старое стихотворение, – сказал он. – Послушай-ка… – И стал тихо и монотонно читать: – «Если ночи тюремны и глухи, если сны паутинны и тонки, так и знай, что уж близко старухи, из-под Ревеля близко эстонки…»[11]

Эрвин улыбнулся в знак узнавания – он помнил это стихотворение. Родителям удалось сохранить в хаосе революции свою библиотеку и взять ее с собой при оптации, благодаря чему юность Эрвина прошла в бдениях на кушетке за русской поэзией и французскими романами. Правда, из Второй мировой войны библиотека невредимой не выбралась: пока Эрвин на руднике толкал вагонетки и играл с начальником лагеря в шахматы, Тарту несколько раз бомбили, так что после освобождения ему пришлось начать жизнь сначала и в этом смысле. Анненского новая власть не любила, и его книгу Эрвину так и не удалось купить.

– «… только вяжут свой чулок бесконечный и серый», – продолжил Контра так же монотонно, дочитал стихотворение до конца, умолк, а потом хитро посмотрел на Эрвина: – А что, эти твои старые эстонки, все еще вяжут свои чулки?

– В деревне да, но в городе уже нет, – ответил Эрвин весьма квалифицированно: связанные матерью Тамары шерстяные носки он носил всю зиму, так как пол в «подвале из слоновой кости» был холодный, а вот жена за все время их брака спицы в руки ни разу не взяла.

– А каковы они вообще?

– Кто?

– Эстонки. Эстонских мужчин я немного знаю, сталкивался в лагере, не только с тобой, а вот эстонок ни одной в жизни своими глазами не видел.

– О, ты многое потерял! – ответил Эрвин весело. – Эстонки – это нечто совершенно уникальное, как бы существа высшей породы, леди без лордов. Мой брат объясняет это историей, дескать, в течение семисотлетнего рабства эстонским мужчинам жилось несладко, они вкалывали на поле немецкого барона, а если кто-то отлынивал от работы, того били беспощадно, зато эстонки были весьма вхожи в усадьбу, хотя бы однажды там побывала каждая миловидная девица – ты же слышал про право первой ночи? Ну вот, брат полагает, что от этой ночи больше было пользы эстонкам, чем барону-помещику: увидев прелести аристократической жизни, они развивались. Брат у меня архитектор, он до войны жил в Германии, он утверждает, что в смысле хорошего вкуса эстонки вполне на уровне. Только, добавляет он, одновременно с этим эстонки вынесли из мызы чрезмерно высокую самооценку и чувство превосходства над мужчинами, которых по сей день считают тупыми хамами…

Он почувствовал, что слишком разоткровенничался, и замолчал. Контра выслушал его с большим интересом и сказал:

– Как я понимаю, у тебя достаточно горького опыта…

– Ох, мне-то что! – ответил Эрвин мужественно: ему было неловко жаловаться на жизнь человеку с судьбой, значительно более печальной. – По сравнению с другими, мне повезло, я же наполовину немец, ко мне относились не так уж и плохо.

У самого Контры личная жизнь практически отсутствовала. Незадолго до первого ареста он женился, уже после этого родился сын, жена долго ждала его, но приходилось ей несладко, и, наконец, сам Контра потребовал, чтобы она развелась с ним. Когда в 1934-м он на краткий срок вышел на свободу, то даже не стал разыскивать семью, чтобы не навредить ей, хотя, как потом выяснилось, в то время жена еще не успела выйти замуж вторично; однако позднее это все-таки случилось. Сын вырос, обзавелся семьей, и когда Контру в 1953-м освободили, звал его жить к себе, но Контра все еще опасался доставить неприятности родным и держался от них подальше.

Они выпили еще по стаканчику, и вдруг Эрвин почувствовал, что устал. Было еще не поздно, но уже стало темнеть – на юге сумерки наступали рано и быстро. Он пожелал Контре спокойной ночи и поднялся в свою комнату, которая напоминала дешевый гостиничный номер – две железные койки, между ними тумбочка, и все – одежда висела на гвоздях. Таких комнат в доме было несколько, летом их сдавали, но теперь сезон закончился.

Однако сразу лечь Эрвин не мог, ему предстояла утомительная работа – надлежало перебить комаров, залетевших в комнату в течение дня. Держать окно закрытым было невозможно, сразу становилось душно, а завести противокомариную сетку хозяева или не догадались, или сочли лишней тратой. Эрвин закрыл окно, включил лампочку на потолке и начал колотить по стене прихваченной снизу «Правдой». Комары на Черном море были гигантские, но малоподвижные, что делало их геноцид несложным занятием. Он все наносил и наносил удары, представляя, что убивает Сталина и его клику.

Сбросив комариные трупики с койки на пол, Эрвин разделся, снял протез, потушил свет, забрался под одеяло и снова открыл окно. С улицы шел прохладный воздух – дни были жаркими, но вечера уже нет. «Еще одно блаженное мгновение», – подумал он, но тут же спохватился: вот уже неделю он только отдыхал, ни разу не открыв блокнота. «Завтра же приступлю к работе», – решил он, закрыл глаза и мгновенно уснул.

Под утро Эрвин замерз, он проснулся и, не желая закрывать окно, натянул на себя второе одеяло. С превеликим удовольствием он и вовсе ночевал бы на берегу, в спальном мешке. София ему рассказывала, что в крымских санаториях есть курс лечения «Сон у моря», но Эрвин не осмелился выступить перед Контрой с подобной идеей, тот его не понял бы.

Сразу он все же не уснул, и, как бы само собой, мысли сосредоточились на книге. Еще не рассвело, делать записи было невозможно, но лежа размышлять он мог. Вопрос, который он перед собой поставил, был не из легких. Эрвин знал, что до него над ним мучились многие, но у него было перед Кампанеллой, Томасом Муром и прочими большое преимущество: ни одно из прежних поколений не имело опыта двух настолько различных обществ. Предыдущие революции, например французская, заканчивались тем, что имущество просто попадало в новые руки, зато Октябрьская ликвидировала частную собственность как таковую. Прошло больше сорока лет с начала этого великого эксперимента, и можно было сделать первые выводы.

Было очевидно, что в экономическом смысле эксперимент провалился. Основатели социализма рассчитывали, что после упразднения частной собственности и эксплуатации человека человеком раскроются созидательные способности народа, но этого не произошло. Правда, в какой-то момент, в тридцатые годы, глядя из-за рубежа, казалось, что в Советском Союзе царит трудовой энтузиазм, но действительность, как рассказывали те, кто сам пережил это время, была совсем иной – не внутреннее побуждение, а сапог Сталина заставлял мужчин добывать больше угля, а женщин – выращивать свиней, и как только его заменили мягкие галоши Хрущева, трудовые показатели упали.

Не удалось вытащить людей и из духовного мрака, превратить их в творческих личностей. Конечно, было огромным достижением разбить оковы христианства – но что получилось в итоге? Одну идеологию заменили другой, и вместо Иисуса Христа народ теперь поклонялся Владимиру Ильичу Ленину. Даже ритуалы были схожи: раньше ходили на богослужение, сейчас – на партийное собрание; раньше коллективно отмечали церковные праздники, теперь – годовщину Октябрьской революции и Первомай; раньше детей гоняли в воскресную школу и на первое причастие, теперь – в пионерский отряд и на комсомольское собрание. Внешняя форма изменилась, но суть оставалась той же. Создавалось впечатление, что Сталин, воспитанник духовной семинарии, перенес однажды выученные ритуалы в новую действительность.

Но в то же время советский строй имел и некоторые серьезные преимущества. Эрвину, пострадавшему от него, было трудно это признать, но объективность требовала, чтобы за ужасами он видел и успехи. Главное, была ликвидирована власть денег. Эрвин хорошо помнил то ощущение омерзения, которое сопровождало его всю молодость, с момента, когда он понял, что почти все, что люди делают, они делают ради денег. Одни жаждали денег очень сильно и думали только о них; другие, менее жадные, предпочитали варианты компромиссные, стараясь делать то, что им по душе, но, естественно, при условии, что за это платят. Даже самые большие бессребреники в какой-то момент не выдерживали и начинали хлопотать о деньгах, иначе было просто не выжить. Деньги были нужны, чтобы не замерзнуть и не умереть с голоду, чтобы создать семью, обзавестись домом, растить детей, учиться, повидать мир. Без денег в мире не происходило вообще ничего, монахи и те, вроде вырвавшиеся из-под юрисдикции Мамоны, жили подаяниями, представляя собой подвид нищих, и деньги, словно понимая, какая власть им дана, вели себя как самостоятельная сила. Деньги регулировали производство и потребление, основывали и ликвидировали акционерные общества. Более того, они совали свой нос даже туда, куда их совсем не звали: в любовь и дружбу. Деньги издевались над людьми, заставляли их идти против своих принципов, унижали, лишали чувства собственного достоинства. Где возникала возможность создавать что-то новое и прекрасное, деньги не показывались, а где появлялся шанс превратить человека в животное, были тут как тут.

В этом смысле социализм, конечно, был заметно более светлым общественным строем. Ценность человека стало возможным определять не по богатству, а по знаниям, таланту и трудолюбию. Те, кто жаждал денег, бесились, но вынуждены были мириться со сложившимся положением дел, они лавировали, торговали из-под полы, набивали, как Гобсек, подвалы всяким добром, однако заставить других плясать под свою дудку уже не могли. Все, кто хотел, мог учиться, и это было замечательно: Эрвин хорошо помнил, как напрягались родители, чтобы дать им образование. Также и медицинская помощь, получить которую раньше могли только богатые, стала общедоступной.

И все же ситуация была далека от идеала. Да, власть денег исчезла, но ее заменила другая – власть идеи. Теперь учение о коммунизме было тем, чему следовало поклоняться, чтобы чего-то в жизни достичь, оно же освящало издевательства над человеком, заставляло предавать принципы, лишало самоуважения. Да и в дружбу и любовь эта идея вторгалась так же беспардонно, как раньше деньги, а возможно, даже грубее. Словом, коммунистическая идея стала, по примеру денег, вести себя как самостоятельная сила, она уже не подчинялась воле людей, наоборот, люди вынуждены были подчиняться ей.

Все это было не так и легко понять. Например, Майор этого так и не сумел постичь, он вырос в Советском Союзе и не имел материала для сравнения. Конечно, можно было еще найти людей, которые помнили царское время, но для них оно оставалось в далеком прошлом. Зато Эрвин, если отбросить детство, жил двадцать лет в буржуазной республике, и еще двадцать – в государстве социалистическом, и имел богатую почву для сравнения.

Вот этот свой особый опыт он и хотел сформулировать в книгу. Он еще точно не знал, какой она будет, пока он имел об этом весьма смутное представление, теперь же настал час составить план. Идея книги была ему давно ясна, она заключилась в убеждении, что ни тот, ни другой общественный строй для нормального человеческого существования не подходят. Далее начинались трудности. Проще всего было сделать вывод, что раз так, то виновата не система, а человек. Примерно это всегда говорила мать, да и Эрвин, приходя в отчаяние от сталинских зверств, какое-то время думал так же, но потом он сказал себе: «Стоп!» Никогда нельзя мириться с неудачей. Если человечество решит, что ничего лучшего, чем то, что оно имеет, придумать невозможно, оно начнет деградировать, и это может привести его к краху».

Было еще одно искушение – начать поиски компромисса, так сказать, «золотой середины», комбинируя сильные стороны обеих систем и пытаясь элиминировать слабые. Само по себе это, может, было и не самим плохим вариантом, умеренность всегда импонировала Эрвину, он не доверял людям, которые бросались в крайности, но интуиция его удерживала, он был уверен, что, если начать смешивать социализм с капитализмом, получится либо полное уродство, либо что-то нежизнеспособное. Компромиссы никуда не вели, они только отодвигали крушение.

Таким образом, надо было найти третий, неизведанный путь, который помог бы человечеству выбраться из тупика. Или, вернее, из болота, ибо именно с болотом Эрвин чаще всего сравнивал жизнь при обеих общественных системах – и капитализм, и социализм просто засасывали.

Но как это осуществить?

Это был вопрос вопросов, но думать дальше Эрвин был сейчас не в силах, его глаза закрылись сами собой, и он погрузился в тяжелый, со многими сновидениями сон.

Юула пересолила щи, но Виктория не сделала ей замечания, не стала бы его делать даже в обычный день – домработницу найти было непросто, – сегодня же ворчание выглядело бы совершенно неуместным – о каком супе может думать человек, у которого погиб брат? Когда Лидия позавчера позвонила из Ростова и сказала, что Эрвин утонул в реке, Виктория этому сначала не поверила, но, услышав рассказ сестры о том, как та побывала в милиции и увидела пальто, шляпу и костыли Эрвина, она почувствовала, как в ней что-то сломалось – с фактами не поспоришь. Правда, главное доказательство – труп еще не нашли, но за прошедшие сутки и его могли достать из воды, место ведь знали, какой-то мальчишка видел, как Эрвин упал в реку, и сообщил об этом в милицию.

Моника убрала со стола и принесла из кухни чайник и чашки, но сама пить чай не стала, у нее были билеты на «Манон». Виктория поинтересовалась, с кем она идет, Моника ответила, что с подругой, и, наверно, не соврала, непохоже было, что у дочери есть ухажеры, она не вертелась перед зеркалом и не просила денег на новое платье, а, наоборот, отдавала зарплату матери. Треть суммы Виктория возвращала, чтобы дочь могла покупать книги и ходить в театр и в кино, и та делала это с радостью, «Тоску» она уже слушала, теперь, значит, очередь за «Манон». Виктория эту оперу не знала, но ликвидировать «белое пятно» ее особо не тянуло, отчасти под влиянием мамы, которая категорически утверждала, что никаких опер, кроме итальянских, слушать не стоит, а отчасти просто от усталости и пресыщенности – после пятидесятого дня рождения душа словно отгораживается от новых впечатлений. Дикинсон отметила то же самое насчет дружбы, но, по мнению Виктории, явление было более общим – после этой даты хочется испытать лишь то, что однажды уже испытано, перечитывать знакомые книги и слушать оперы, мелодии которых знаешь чуть ли не наизусть.

За чаем разговор зашел сначала о сельском хозяйстве, Арнольд стал расспрашивать Пээтера, каков в этом году урожай картофеля, но сын не сумел ничего ответить.

– Ты разве не был в колхозе? – удивился Арнольд.

Пээтер покраснел и пробормотал:

– Ну, был.

Но насчет урожая все равно промолчал – наверно, не обратил внимания на такую «мелочь».

– Я же не колхозник, я студент, – сказал он наконец строптиво, словно оправдываясь, – по-моему, вообще неправильно отправлять студентов в колхоз – пропадает впустую много лекций.

Арнольд начал, улыбаясь, объяснять, что этот обычай отнюдь не изобретение советской власти, что и в царской России, и в Эстонской буржуазной республике хуторяне вызывали сыновей и дочерей из города на помощь, собирать сено и картошку, – что поделаешь, деревенский труд сезонный, разница лишь в том, что теперь должны свой вклад вносить и те студенты, чьи родители живут в городе. Пээтер слушал рассеянно, особого интереса к соображениям отца не выказывал. «Такой же сонный и пассивный, как Вальдек», – подумала Виктория с горечью. Вальдек оказался настолько нерасторопен, что даже не догадался задержать Эрвина в Москве. Разве он не знал, что дядя болен? Знал, конечно, и все равно позволил тому спокойно уйти, даже адреса не спросил, и именно потерянное таким образом время стоило Эрвину жизни. Но как брат, хороший пловец, так запросто, прямо у причала, мог утонуть? Этот вопрос не давал Виктории покоя, разумеется, она понимала, что с одной ногой труднее держаться на воде, чем с двумя, но чтобы вообще не удержаться…

Арнольд и Пээтер сменили тему и говорили теперь об ассамблее ООН, внешняя политика интересовала сына заметно больше, и Виктория, воспользовавшись тем, что «мужчины» заняты, тихо встала из-за стола и прошла в спальню. «А что, если Эрвин нарочно бросил свои вещи в воду, дабы изобразить, что утонул?» – подумала она. Такая возможность пришла ей в голову сразу, и, если бы не звонок очевидца в милицию, она бы ухватилась за такой «спасательный круг», однако теперь это больше походило на повадки страуса.

Она посмотрела на часы: еще минут двадцать. Из Ростова в Таллин дозвониться было сложно, поэтому они заранее условились с Лидией насчет времени. Сестра, узнав в Москве по телефону о случившемся, хотела непременно сама съездить на место происшествия, и Виктория не стала ее отговаривать, только настоятельно посоветовала отправить Тимо обратно в Таллин: история приобретала трагический характер, и мальчику там делать было нечего.

В дверь постучали, Моника заглянула, чтобы попрощаться. Только сейчас Виктория поняла, что ходила все это время по комнате в полумраке, в неверном свете городских огней, проникающих через окно. Пожелав дочке приятных впечатлений, она включила настольную лампу. Не хотелось работать, не хотелось общаться, вообще ничего не хотелось. Только сидеть и ждать.

Она и села, раскрыла лежавшую на столе газету и начала – просто для того, чтобы успокоить нервы, – читать новости. Хрущев в Гарлеме встретился с Фиделем Кастро, некий врач по фамилии Багдасаров провел в Москве первый диализ с применением искусственной почки… «Армянин», – отметила Виктория машинально. Это отец обратил ее внимание на то, что люди с такими странными фамилиями, как Погосов, Акопов или Багдасаров, на самом деле Погосяны, Акопяны и Багдасаряны. «Так им легче жить», – объяснил он. И у отца некогда был друг-армянин, Арутюнян, который изменил свою фамилию на более русскую, Арутюнов, Виктория даже смутно помнила этого человека…

В дверь снова постучали, вошел Пээтер, еще более застенчивый, чем обычно, но в то же время и весьма довольный собой. Причина выяснилась, когда он подал матери номер газеты «Эдази», в котором, оказывается, был опубликован его рассказ. Это была не первая публикация сына, раньше он печатался в школьном альманахе, теперь, значит, дошел до районной газеты. Альманах назывался «Пробы пера», да и этот рассказик был явно из той же категории, но Пээтер был, конечно, весьма возбужден, его интересовало, что думает мама о его «творении».

Что Виктория могла думать? Она велела сыну сесть и быстро прочла рассказ. Сказать Пээтеру, что он не Мопассан? Но кто ныне Мопассан? И дошло бы до сына в полной мере ее сравнение, ведь французского он не знал, немного читал по-русски, но не серьезную литературу, а на эстонский Мопассана переводили мало. И не только Мопассана. Виктория вспомнила вечер чуть ли не тридцать лет назад, когда она, вернувшись из Парижа, попала в компанию молодых литераторов. Разговор шел о Золя, и, как все молодые литераторы во все времена, эти тоже выпендривались, демонстрируя свои познания, только в какой-то момент Виктория поняла, что познания эти состоят из случайных фрагментов. Кто-то читал «Жерминаль», кто-то «Нана», кто-то как будто даже «Западню», но никто не читал «Ругон-Маккаров» целиком. А как можно понимать литературу, не прочитав эту эпопею? И как можно писать, не зная литературу? Позже она нередко думала об этом вечере и наконец решила, что ситуация безнадежна – эстонцев слишком мало, они, правда, стараются, как могут, но все равно не в силах перевести все необходимое.

Конечно, компенсировать пробелы в образовании можно жизненным опытом, но где двадцатилетнему сыну такового набраться? Придет сам, с годами? Возможно, но в таком случае ему стоило выбрать другую профессию, например, врача или инженера, а то и штурмана. Что-то в этом роде она Пээтеру после окончания школы и посоветовала, но сын был уверен в своем выборе – эстонская филология, и больше ничего, так что Виктории даже не удалось убедить его предпочесть русскую или английскую…

В рассказе сына речь шла не об учебе в университете, не о нравах в общежитии, не о практике по диалектологии на юге Эстонии и не об уборке картошки в колхозе, даже не о первой любви, о первом поцелуе, первом разочаровании, а о каком-то негритянском племени, которое недовольно тем, что через его земли белые люди прокладывают шоссе. Какая чушь! Что знал Пээтер об Африке? Он ведь не Селин или Сименон и не выбирался из Эстонии дальше Ленинграда…

Так она сыну и сказала – конечно, деликатнее, экивоками:

– Почему ты не хочешь писать о школьной жизни?

Пээтер потрясенно вперил в нее взгляд своих наивных голубых глаз.

– А что про нее писать?

«Откуда я знаю? Что-то драматичное!» – чуть было не бросила Виктория (у нее тоже нервы), но удержалась. А что, если сын возьмет и напишет – например, как одного его однокурсника весной исключили из университета за то, что тот зажег свечку на могиле героя Освободительной войны? Пээтер рассказал ей об этом осторожно, даже испуганно, но если его спровоцировать, задеть самолюбие, то… то исключат уже его.

Потому вслух она высказалась более взвешенно:

– То, что ты хорошо знаешь, сам пережил…

Пээтер задумался. Невооруженным глазом было видно, как медленно этот процесс происходит, никто из них троих не отличался быстротой мышления, не только Пээтер, но и Вальдек с Моникой – все пошли в отца. Но Моника все же получила в Москве хорошее образование, а Вальдек, если закончит аспирантуру и защитит диссертацию, может даже обогнать сестру, но вот что делать с этим третьим ребенком, с Иванушкой-дурачком, как они с Арнольдом между собой полупечально-полушутливо Пээтера называли? Ох, поехал бы он тоже в Москву, поступил бы в Институт международных отношений, как они надеялись, стал бы дипломатом, и все было бы в порядке.

– А что, нельзя писать, опираясь на фантазию? – спросил Пээтер неожиданно.

– Чистая фантазия здесь неприменима, – ответила Виктория сухо. – Африка, о которой ты пишешь, не из области фантастики, она существует на самом деле. Ты ее не видел, а только читал про нее и смотрел фильмы. Таким образом, ты опираешься не на фантазию, а на вторичный опыт.

Она хотела еще добавить, что именно поэтому и сам рассказ вторичный, но в этот момент позвонили в дверь. Виктория безмолвно вернула Пээтеру газету, и они вместе пошли в прихожую, куда Арнольд уже впустил неожиданных гостей. Увидев, кто пришел, Виктория с трудом подавила порыв негодования – она же сказала Тамаре, что позвонит ей сразу, как только поговорит с Лидией, однако невестка решила явиться сама, да еще прихватить с собой Тимо.

«Готовится устроить спектакль», – подумала Виктория, разглядывая Тамару, пока та с помощью Арнольда освобождалась от пальто. Губы невестки были ожесточенно сжаты, глаза вызывающе блестели, когда она с гордостью великосветской дамы сняла шляпу и положила ее на столик под зеркалом.

– Извини, Виктория, что мы ворвались без приглашения, но у меня просто не выдержало сердце, – провозгласила Тамара ломающимся голосом.

Виктория мягко отклонила извинения невестки, провела мать и сына в столовую, сама же пошла на кухню, чтобы принести что-то к чаю – нельзя же оставить гостей без угощения. Пээтер все таскался за ней, наверно, надеялся, что мать скажет что-то еще, но Виктория нарочно молчала – мог и сам подумать, уместно ли сегодня хвастаться своими творениями. Но она все же воспользовалась присутствием сына, сунув ему в руку блюдо с сыром и колбасой: отнеси, мол, в комнату.

Вынув из шкафа остатки медового пирога, она последовала за ним. Тамара и Тимо уже сидели за столом, а Арнольд наливал им чай.

– Ой, у вас есть колбаса! Ой, у вас есть сыр! – воскликнул Тимо с радостной жадностью, рассматривая стол.

Эта неожиданная реплика вывела Тамару из оцепенения, и она на секунду стала похожа на нормального человека.

– Тимо, что ты говоришь?! Когда у нас дома не было колбасы и сыра?!

Тимо не ответил, но, когда Виктория пододвинула блюдо поближе к нему, скромно взял только пару ломтиков.

– В гостях аппетит всегда лучше, – усмехнулся Арнольд.

В этот момент раздался очередной звонок, и поскольку Виктория не успела еще сесть, то сама и пошла в прихожую. Открыв дверь, она увидела Германа с палкой.

– У нас было собрание союза, и я подумал, что зайду перед тем, как отправиться домой, послушаю, есть ли новости, – сказал брат своим обычным, немного ворчливым тоном.

Виктория обняла его, Герман поставил палку в угол и снял пальто.

– Лидия еще не звонила, – сообщила Виктория сразу.

– Нервничаешь? – спросил Герман, бросив на сестру быстрый взгляд.

– Страшно, – призналась она.

– Все мы нервничаем, даже Барбос и тот весь день гремел цепью, – буркнул Герман, повесил пальто на вешалку и снова взялся за палку. – Осень, – прокомментировал он, – нога совсем озверела.

Они еще не дошли до столовой, как звонок зазвенел в третий раз. «Неужели София?» – подумала Виктория, оборачиваясь. Да, это была она, и, естественно, с Эдуардом. В глазах сестры читался немой вопрос, и Виктория подошла вплотную и почти прокричала ей в ухо:

– Нет никаких новостей.

Пока гости раздевались, Виктория посмотрела через дверь в гостиную – на стенных часах была уже четверть восьмого.

Телефон зазвонил только в восемь. Они успели выпить чаю, потом Виктория отправила Пээтера и Тимо играть в шахматы и главным образом для того, чтобы время прошло побыстрее, еще раз пересказала всем, что Лидия говорила в прошлый раз. По телефону все уже слышали об этом, но как-то ведь надо разрядить нервозную атмосферу. На Тамару она старалась не смотреть, в театральной мрачности невестки было нечто отталкивающее. Когда наконец из прихожей послышались частые звонки междугородного вызова, она с облегчением вскочила и поспешила туда – даже быстрее, чем полагалось в ее возрасте.

– Виктория?

Голос Лидии был жалобный, но не трагичный, и Виктория сразу успокоилась:

– Не нашли?

– Нет. Полагают, что унесло течением. Такие случаи, говорят, бывают.

– А не появился ли какой-то очевидец? Тот, кто мог бы точно сказать, да, я видел, он упал в воду.

– Нет.

– Мальчика, который позвонил в милицию, не нашли?

– Нет.

«Что-то тут не так, – подумала Виктория. – Почему этот мальчик не побежал к первому попавшемуся взрослому, а стал звонить в милицию? И куда он пропал потом, разве это мальчишеская психология – уйти с места, где вот-вот начнется нечто столь интересное, как поиски утопленника?»

И вдруг ее осенило.

– Лидия! Ты можешь со спокойным сердцем вернуться домой. Эрвин не утонул. Это инсценировка.

– Инсценировка?

– Да, он нарочно устроил так, чтобы все поверили в его гибель.

– А мальчик?

– Да он сам и позвонил в милицию, подражая детскому голосу. Эрвин же прирожденный актер, не зря он и в лагере, и на поселении играл на сцене.

В трубке воцарилась тишина.

– Представь себе, у меня тоже мелькнула такая мысль, – призналась Лидия после паузы, – но почему он это сделал?

– Чтобы немного пожить как человек. Он же вообще не жил. В юности учился, потом трудился, чтобы встать на ноги, а как только все начало налаживаться, попал в лагерь. Потом болезнь… – Она чуть было не добавила – и Тамара, но вовремя заметила невестку, вышедшую в коридор. – Так что он может быть где угодно.

– Что же мне делать?

– Купить билет и ехать домой.

– Виктор Маркович знает адрес еще одного солагерника, он грузин, живет в Тбилиси. Может, мне съездить туда? Позвонить невозможно – у него нет телефона.

– Нет смысла. Не забудь, у тебя сын. Пауль тебя ждет, как раз сегодня звонил, спрашивал, когда же мама приедет.

– У него все нормально?

– Более или менее.

Виктория увидела краем глаза, что Тамара двинулась к ней, и хотела быстро закончить разговор, но опоздала.

– Можно и мне сказать пару слов? – спросила невестка напряженным, на грани истерики, голосом, только теперь Виктория поняла, каким ветром ее занесло сюда – душу снедала обида, что «делом» Эрвина занимаются без нее.

– Да, естественно, – согласилась она мягко, простилась с Лидией и передала Тамаре трубку.

Слушать, что та говорит, она, конечно, не стала, вернулась в столовую. Все взгляды немедленно обратились к ней, в них отражались страх и надежда. «Чувства живут в человеке парами, – подумала Виктория, – на передний план выходит то одно, то другое, а оставшееся не у дел сидит в тени и ждет, когда можно будет отодвинуть напарника».

– Эрвин жив, – сказала она громко, чтобы и София услышала. – По крайней мере, я в этом убеждена.

Она рассказала всем о своих соображениях. Ее аргументы восприняли благосклонно, и Виктория подумала, как легко обсуждать важные вопросы со здравомыслящими людьми. Обстановка разрядилась, все стали говорить наперебой, Герман потребовал рюмочку коньяка, София почти что завизжала, Арнольд и тот широко улыбался, когда встал, чтобы пойти за бутылкой, только Эдуард сидел по-прежнему озабоченно, бросая тревожные взгляды в окно – наверно, боялся, что хулиганы проткнут шины.

Виктория почти забыла о Тамаре, но невестка не принадлежала к людям, которые мирятся с тем, что их существования не замечают, вскоре она вернулась из прихожей, на лице ее было неожиданное, почти неприкрытое победоносное выражение.

– Лидия хочет еще раз с тобой поговорить, – обронила она, и Виктория сразу поняла, что что-то изменилось.

Так оно и оказалось.

– Виктория, я все-таки поеду в Тбилиси, – сказала Лидия.

– Зачем?

– Я обещала Тамаре. Она так волнуется.

Делать было уже нечего, раз Лидия что-то обещала, значит, она скорее повесится, чем не сдержит слова.

Вернувшись в комнату, Виктория поняла, что Тамара успела похвастаться своим «достижением» перед прочими, общее настроение упало, София посерьезнела, Арнольд молча крутил в руке пустую рюмку, у Германа же глаза метали молнии, он и так терпеть не мог Тамару, а после коньяка у него окончательно отказали тормоза.

– Чем ты ее шантажируешь? – рявкнул он. – Опять угрожала, что сообщишь в милицию? Ну да, эстонский народ известен своей любовью к доносительству.

Однако Тамара тоже в карман за словом не лезла, наоборот, при обмене резкими репликами она чувствовала себя как рыба в воде.

– Герман, дорогой, подумай сам, что мне оставалось? – сказала она, кокетливо взмахивая ресницами. – Надо же найти Эрвина. Я бы сама поехала его искать, но что я могу, не зная русского языка. Когда я ходила в школу, его еще не учили, и никто из нас и подумать не мог, что он когда-нибудь понадобится, мы так надеялись, что войну выиграют немцы.

– И это, по-твоему, было бы лучше? Ты вообще знаешь, что немцы собирались с эстонцами сделать?

– О да, ты мне об этом уже несколько раз говорил, – оборвала его Тамара. – Как твой коллега Розенберг собирался отправить эстонцев в Россию, а сюда переселить немцев. Только я не понимаю, что в этом плане не нравится тебе? Вас, Буриданов, ведь никто не тронул бы?

– А ты… тебе понравилось бы работать судебным секретарем где-нибудь в Ярославле?

Тамара обворожительно рассмеялась:

– За меня не бойся, уж я как-то от этого избавилась бы…

Беседа принимала неприятный оборот, и Виктория уже раздумывала, как вмешаться и сменить тему, но тут очень вовремя вернулись из гостиной Пээтер и Тимо. Тимо сиял: ему удалось из двух партий одну выиграть, – и Тамара, удовлетворенная этой косвенной местью, встала, чтобы удалиться. В прихожей, правда, она растягивала процесс «одевания» до тех пор, пока Виктория не вспомнила, что ежемесячное «пособие» еще не выдано. Она попросила Тамару подождать, прошла в спальню и вытащила из ящика письменного стола кошелек со сбережениями – денег было как будто меньше, чем должно было быть, она попыталась сообразить, на что их потратила, и догадалась – она же дала Лидии на дорогу. Пээтеру тоже надо завтра сунуть в карман пару сотен рублей, на одну стипендию не проживешь, но все это никак не могло служить причиной отказать Тамаре.

Тамара поблагодарила вежливо, даже демонстративно, словно в акте передачи денег было что-то особенное. Тимо вдруг стал каким-то нервным. «Бедный мальчик, – подумала Виктория, – в какой обстановке ему приходится расти. Нет, чтобы только больной отец, еще и капризная, истеричная мать! Как психика ребенка это выдерживает?» Она уговаривала Тамару отправить Тимо на лето к Софии, уравновешенность сестры подействовала бы на него благотворно, да и Эдуард здорово ладит с детьми, может, научил бы мальчика плавать, тот был весьма слабого телосложения, но Тамара отвечала, что сын без нее не хочет ехать даже к бабушке в деревню, что уж тут говорить про Силла. Да, Тамара старалась держать Тимо подальше от Буриданов, почему – Виктория так и не поняла, может, в этом проявлялась обезьянья любовь властолюбивой самки, а может, и что-то посложнее, например, рафинированная ревность человека с необоснованно высокой самооценкой.

Когда Тамара и Тимо ушли, в прихожую приковылял Герман. Брат выпил немало, нос у него покраснел, в глазах мелькали злые огоньки. Виктория окликнула Пээтера, чтобы тот проводил дядю до автобуса, но Герман категорически отказался, сообщив, что собирается взять такси.

Дальше настал черед Софии и Эдуарда, но до того, как уйти, сестра завела Викторию в спальню, чтобы обсудить что-то «тет-а-тет». Там она заговорила о том, как они на дне рождения Германа решили, что она напишет в Славгород, где Эрвин жил в ссылке.

– Я долго думала, как это сделать, я же не знала имя женщины, которая там ухаживала за Эрвином, Эрвин всегда писал о ней просто «одна женщина» или «та женщина, которая меня приютила». Вот я и подумала написать в театр, он же пошел туда работать, когда ему запретили заниматься адвокатской практикой.

«Неглупо, – подумала Виктория, – но какое это теперь имеет значение, ведь уже ясно, что Эрвин не поехал на Алтай».

Однако скоро стало ясно, к чему София ведет. Оказывается, сегодня пришел ответ. София вынула письмо и дала Виктории прочесть. В театре хорошо помнили Эрвина Буридана, но в Славгороде его больше не видели. Все, что могли посоветовать, это написать его хозяйке (sic!), женщине, тоже из высланных, которая работала в театре бухгалтером и несколько лет назад, после амнистии, вернулась на прежнее место жительства.

– В Ригу? – удивилась Виктория, дойдя до адреса.

София объяснила, что ее заинтересовало не столько даже место назначения, сколько имя женщины, которое показалось ей смутно знакомым…

Виктория бросила еще один взгляд на письмо: Татьяна Маркова.

– Я о ней не слышала, – пожала она плечами. – Наверно, Эрвин упоминал ее когда-то, а ты потом забыла…

София задумалась, стала искать в памяти подтверждение этой догадке, но тут открылась дверь и заглянул нервный Эдуард – уже поздно, а дорога домой длинная. Виктория сразу предложила им остаться на ночь, но Софии надо было утром рано заступать в санатории на дежурство.

– Может, я на всякий случай напишу в Ригу, по этому адресу? – спросила София при прощании.

– Напиши, – поддержала ее Виктория, – ни к чему дурному это уж точно привести не могло.

Выпроводив последних гостей, Виктория решила пойти на кухню мыть посуду, но с порога повернула обратно – Арнольд уже занялся этим. «Старый добрый Арнольд, моя опора во всем», – подумала Виктория с неожиданной нежностью.

Она прошла в спальню и зажгла настольную лампу. Завтра, правда, предстояла только одна лекция, но она давно ее не освежала в памяти и хотела немного подготовиться.

Эрвин спал плохо, во сне он видел, что едет на пароходе в Америку и угодил в шторм. Все вокруг него качалось, гудела сирена, а выбраться из каюты он не мог иначе, как разбив иллюминатор костылем, что и сделал. Вода бурным потоком ворвалась в каюту, он попытался выплыть, но напор был слишком сильным, его прямо ударило по груди. Тогда он проснулся и увидел, что рядом с постелью стоит Контра и трясет его за плечо. Посмотрев на него, Эрвин понял, что случилась какая-то беда – Контра был весьма напуган, правда, старался это скрыть, но руки у него дрожали.

– Вставай, – сказал он. – Придется отсюда сматываться. Ночью звонили из Сочи, у моих родственников была милиция.

– Спрашивали про меня? – полюбопытствовал Эрвин.

– Да, и про это тоже, что за иностранец, мол, тут ковыляет, но в основном они интересовались мной. За что, дескать, сидел и почему живет без прописки.

– Откуда они про тюрьму разнюхали? – удивился Эрвин.

– Наверно, кто-то из местных донес. Так что извини, но делать нечего – нам придется уехать. У тебя есть куда?

– Надо подумать.

– Я лично собираюсь в Новосибирск, там у меня знакомая медсестра. Хочешь – могу взять тебя с собой. – Контра посмотрел на часы. – Собери вещи, встретимся через четверть часа во дворе.

Эрвин приуныл – он как раз почувствовал себя лучше, плавание бодрило и тело, и дух, да и расставаться с Незнакомкой не хотелось, но Контра был прав, деваться некуда.

Упаковывая рюкзак, Эрвин подумал, что на самом деле Контре бояться нечего, уже не сталинские времена, ни за что ни про что не сажают, максимум сделают предупреждение насчет прописки. Все указывало на то, что Контра психически болен, и Эрвин даже знал, как эта болезнь называется – мания преследования.

«Может, и я не совсем здоров? – подумал он вдруг. – Если КГБ такой всесильный, почему они меня до сих пор не поймали? Может, я ошибся, когда в метро решил, что это не настоящие Лидия и Тимо?»

Но отравить же его хотели, откуда иначе гангрена?

Когда он вышел во двор, Контра уже ждал его, нервно позвякивая ключами, рядом на траве стоял большой фибровый чемодан. Заперев замок, он повесил ключи на гвоздь на стене, – Эрвин не понял, почему же тогда нельзя было просто оставить двери открытыми, – и они двинулись. Единственный, кто в течение всей этой процедуры сохранял полное спокойствие, это Цезарь, его отнюдь не тревожило, что люди уходят и он остается один.

– А что будет с псом? – поинтересовался Эрвин. – Он же сдохнет с голоду.

– Соседи обещали кормить.

Выйдя со двора, они зашагали под гору. Солнце грело, ничто не напоминало о вчерашнем шторме, стоял полный штиль. Контра молчал, да и у Эрвина не было желания разговаривать. Было так обидно, что придется расстаться со всей этой красотой и уехать куда-то, где его непонятно что ожидает. Новосибирск? Что ему там делать?

Показался пляж, Эрвин вперил в него взгляд, надеясь хоть издалека увидеть Незнакомку, но берег был пуст.

Повернув направо, они пошли дальше по обочине. Кипарисы пахли смолой, пели цикады, здание вокзала, напоминающее сарай с окнами, неумолимо приближалось. Еще неделю назад здесь толпился народ, отчаянно нуждавшийся в билетах, но теперь никого не было – пляжный сезон завершился.

– Ну, что ты решил? – спросил Контра, поставив чемодан на перрон.

– Не знаю еще.

– Ладно, посмотрю, есть ли билеты, ты пока думай.

До новосибирского поезда оставался целый час, они сели на скамейку и стали ждать. Разговор не клеился, Контра нервничал, курил одну папиросу за другой. «Он болен, – снова подумал Эрвин, – мы все больны, все, кто выбрался живым из лагеря. Мы уже не люди, а привидения, мы бродим по миру непонятно зачем, ожидая, чтобы смерть освободила нас». Но как только он так подумал, он почувствовал, что к нему это не относится, нельзя, чтобы относилось. Ибо если он это понимает, следовательно, он здоров, а если он здоров, значит, у него еще есть будущее.

Наконец Контра посмотрел на часы.

– Пора, – сказал он.

Эрвин еще раз взвесил ситуацию.

– Мне кажется, в целях конспирации нам стоит разъехаться в разные стороны, – сказал он настолько непринужденно, насколько мог.

– Неплохая мысль, – одобрил Контра. – Только куда тебе ехать? В Сочи из наших никого нет, в Сухуми тоже. Разве что к Георгию в Тбилиси…

– Тише! – предупредил его Эрвин. – Не выдавай меня, нас могут подслушивать даже здесь.

Контра посмотрел на него почтительно и пошел в кассу брать билет. Скоро со стороны Сочи подошел поезд, они крепко обнялись, Контра извинился, что все вышло так глупо, и шепнул, что, когда доедет, напишет Эрвину в Тбилиси, на главный почтамт, до востребования, и сообщит свой новый адрес. Эрвин не стал его переубеждать.

Поезд был полупустой, Контра сел у окна, прямо напротив скамейки, на которой устроился Эрвин, но – наверно, тоже в целях конспирации – уже не обращал на него внимания, даже не помахал, когда состав тронулся.

Эрвин терпеливо подождал, пока последний вагон исчез за поворотом, затем встал, закинул рюкзак за спину, взял палку и пошел обратно к дому Контры, ища взглядом Незнакомку.

Цезаря возвращение Эрвина как будто совсем не удивило, пес принял это по-философски, как и все, разве кроме птиц-вредителей, отпугивать которых являлось его миссией. «Животные счастливее нас, – подумал Эрвин, – ибо они не сомневаются, а делают то, что требует от них природа; зато человек все выбирает, выбирает, наконец решает, а потом жалеет».

Он не стал тратить время на то, чтобы сходить в комнату, здесь же, во дворе, развязал рюкзак, вытащил из вороха сорочек, белья и галстуков плавки, подхватил с проволоки полотенце и, опираясь на палку, поспешил так быстро, как позволял протез, в сторону калитки.

Всю дорогу до пляжа он преодолел в максимальном для себя темпе. Он знал, что нельзя торопиться, можно споткнуться и упасть, но не смог себя обуздать, так его тянуло к Незнакомке. Он всегда мечтал встретить женщину, которая поняла бы его с полуслова, у которой были бы те же интересы, что и у него, схожие идеалы, близкий взгляд на мир… Была ли Незнакомка такой? Эрвин не знал этого, но он увидел ее сдержанные движения, услышал ее ровный, спокойный голос, все это намекало на тонкую личность, но только намекало, соответствовало ли это истине, предстояло еще узнать, и Эрвин очень боялся разочароваться.

Поднявшись на железнодорожную насыпь, он оглянулся, но Незнакомки не увидел. Правда, кипарисы заслоняли пляж, к тому же она могла уплыть так далеко, что стала недосягаемой взору. Море блистало в лучах солнца, словно серебряное блюдо, различить на нем чью-то голову было трудно, и все же Эрвин чувствовал, что его охватывает тревога: а что, если отпуск незнакомки закончился именно вчера и она уехала ночным поездом в любую точку этой необъятной страны, которая называлась Советским Союзом?

Он осторожно спустился с железнодорожного полотна, сделал еще несколько шагов, и весь пляж предстал перед ним как на ладони.

Однако он был пуст.

Проковыляв ближе к морю, Эрвин сел на слегка согревшиеся камни и почувствовал вдруг огромную печаль. Точно так исчезли они все, все женщины, с кем случай или судьба его сводили, – исчезли, испарились, как исчезает и испаряется жизнь. Гордая Барбара, не считавшая его в достаточной степени немцем; Рут, имевшая право гулять с кем угодно, но обязанная выйти замуж только за еврея; Матильда, перед умирающим мужем которой ему было так стыдно; Эрна… Где они сейчас? Барбара репатриировалась в 1939-м, Матильда с сыном сбежали в 1944-м, как и Эрна… Осталась только Рут, успевшая эвакуироваться в начале войны, в отличие от других Шапиро; Арнольд потом говорил, что встретил ее в Москве, но что с ней стало – Эрвин не знал. Были они все для него еще живыми людьми или только привидениями? Превратится ли в привидение и Незнакомка?

Потом он вспомнил про Тамару. Да, относительно Тамары сомневаться не приходилось, это была женщина из плоти и крови, по нервным клеткам Эрвина и сейчас пробежала острая боль, стоило ему о ней подумать. Герман оказался прав, мезальянс для брака – дело гибельное, а у них с Тамарой мезальянс оказался даже двойным, она не подходила ему по интересам и установкам, а он ей – по возрасту и мужской силе. Брак с Тамарой был ошибкой, огромной ошибкой, и винить в этом он мог только себя. Смягчающие обстоятельства? Как он, вернувшись из лагеря, огляделся и почувствовал, что хочет жить и любить, любить кого угодно, главное – любить? Оправдания всегда можно найти, а настоящая причина состояла в другом – ему не хватило терпения дождаться ту единственную, близкую, свою, которую жизнь для каждого готовит…

Была ли Незнакомка той единственной, близкой, своей? Эрвин не знал о ней ничего: ни ее профессии, ни того, замужем ли она, ни даже имени. Он догадывался только об одном – Незнакомка несчастна и она несет в себе некую тайну.

Он огляделся – пляж по-прежнему пустовал. Раздевшись, он развязал ремни протеза и освободил культю.

Убрав со стола и помыв посуду, Эрвин задумался. На этот раз он наелся, но относительно будущего царила неясность. До сих пор за продукты отвечал Контра, властно отвергавший попытки Эрвина участвовать в хозяйстве, и такое беззаботное существование привело к тому, что он даже не знал, где находится местный магазин.

Но пришлось отправиться на поиски, потому что и хлеб, и колбаса кончились, да и молочные продукты имели дурное свойство портиться, посему их приходилось систематически обновлять. К тому же сегодня была суббота, сие означало, что завтра с беспощадной предопределенностью последует воскресенье, день, когда все советские граждане отдыхают. Да и сейчас следовало поторопиться, ибо непонятно, до которого часа продавщицы в осеннюю жаркую – не в смысле погоды, а дел в поле и огороде – пору будут стоять за прилавком, вот повесят на дверь объявление «Инвентаризация» – и что тогда?

Идти с рюкзаком в магазин Эрвин постеснялся, махнул рукой на неудобства, сунул пустые бутылки из-под кефира в самую обыкновенную авоську и взял курс на калитку. На полдороге неожиданно возник компаньон: Цезарь. Вместе они вышли на крутую дорогу, и тут пес, недолго думая, повернул не вниз, а вверх.

Эрвин решил довериться опыту старожила.

– Может, увижу заодно, где живет Анна, – подумал он с волнением.

Солнце грело нежно, купанье и завтрак добавили сил и подняли настроение, он шагал, энергично отталкиваясь палкой, все вверх и вверх, вдыхая осенние запахи и слушая пиликанье цикад, напоминавшее начало третьего акта «Аиды».

Цезарю тоже хватало развлечений, он вечно забегал вперед, обнюхивая все, что попадалось на пути, даже окурки и использованные билеты в кино. Через некоторое время действительно показался, правда, не гастроном и даже не сельпо, но окрашенный в зеленый цвет киоск, весьма похожий на тот, в котором Эрвин, отдыхая у тещи, ходил покупать для Тимо лимонад.

Очередь отсутствовала, и причину Эрвин понял сразу, как только его взгляд легко, можно сказать, не встречая сопротивления, скользнул по прилавку.

– Цезарь, куда ты меня привел? Тут же нет ничего, кроме хлеба, – решил он сделать замечание.

Пес, очевидно, почувствовал себя неловко, ибо стал, словно прося прощения, вилять хвостом.

Зато хозяйка киоска обиделась.

– А не надо так долго спать! – заявила она резко. – Киоск открывается в девять, если прийти к этому часу, все есть.

Эрвин не стал с ней спорить, попросил буханку хлеба, с которого, заметив приближающуюся руку продавщицы, поднялась стая мух, а затем показал в сторону груды консервов в дальнем конце прилавка:

– А это что у вас?

– Ах это? Крабы, – пояснила продавщица презрительно.

– Крабы? Настоящие крабы? – удивился Эрвин.

После смерти Сталина он этого деликатеса в таллинских магазинах не видел.

– Какие еще, если не настоящие? Не деревянные же! – фыркнула продавщица.

Эрвин попросил сперва три банки, потом увеличил количество до пяти, он бы и десять взял, да неловко было.

Бутылки от кефира продавщица, тем не менее, принимать отказалась.

– Только в обмен на товар, – высказалась она категорично.

Заплатив и засунув консервы в авоську, Эрвин заколебался. Напротив киоска стоял дом номер семнадцать, итак, следующий должен быть девятнадцатый. Конечно, немного странно предстать пред очи незнакомки с авоськой, полной консервов и пустых бутылок, но, с другой стороны, что это по сравнению с одноногостью?

И, к удивлению Цезаря, уже собравшегося возвращаться по той же дороге, он потянулся вверх; пес, сделав несколько поворотов вокруг хвоста, последовал за ним.

Номер девятнадцать, кирпичный дом в полтора этажа, выглядел значительно лучше своих соседей на этой улице. На клумбе росли розы, а в дальнем конце двора стоял точно такой же «Москвич», какой София купила для Эдуарда. Окна были закрыты.

– Эй, есть тут кто-нибудь? – кликнул Эрвин.

Послышался звон цепи, и из-за угла дома появилась крупная овчарка, похожая на ту, для которой Герман собирал кости у всех родственников. Заметив Эрвина – или скорее Цезаря, – соплеменник Барбоса отреагировал гулким лаем.

Цезарь ответил тихим рычанием.

– Спокойно, Цезарь, зачем ссориться? – сделал Эрвин псу внушение и, поскольку больше никто не появился, повернул обратно, вниз.

День прошел спокойно, в умеренном темпе, Эрвин поработал, сходил поплавать, пообедал, сварив картошку и открыв первую жестянку консервов, передохнул, а когда настали сумерки, решил пойти посмотреть на закат. Его отпуск имел один, но большой недостаток – в доме не было книг. Раньше Эрвин с Контрой коротали время, беседуя или читая друг другу стихи, но заниматься декламацией одному…

Незнакомки он так и не встретил, во время второго купания пляж также оставался пуст, и Эрвин снова подумал с тревогой, что, наверно, она уехала.

Но теперь, едва поднявшись на железнодорожное полотно, он сразу увидел, что кто-то сидит на гальке, недалеко от моря, и по ее позе, по тому, как она обхватила колени руками, Эрвин понял, что это Незнакомка.

Медленно, очень медленно даже для инвалида он приблизился, не зная, как поступить дальше – с одной стороны, было странно и даже невежливо устроиться в стороне, с другой – а что, если Незнакомке хочется побыть одной?

Его колебания решила она сама: повернув на звук шагов голову, она больше не сводила взгляда с Эрвина, из чего можно было сделать вывод, что его присутствие не является нежеланным.

– Я уж думал, что вы уехали, – сказал Эрвин, подойдя к ней вплотную.

– Я ездила в Сочи.

– За продуктами?

– Нет, звонить домой.

Эрвин почувствовал разочарование – конечно, как он сразу не догадался, наверняка Незнакомка замужем, у нее муж и дети, а она отдыхала одна потому, что отпуск ей дали только сейчас.

Он уже хотел проститься и поковылять дальше, но Незнакомка показала на место рядом с собой и сказала:

– Да сядьте же, скоро закат, пропустите.

Эрвин послушно опустился на камни – послушно и неуклюже, потому что с протезом все движения такого рода были неудобны.

Какое-то время они молча смотрели, как красный огненный шар медленно погружается в море.

– Меня зовут Эрвин, – решился Эрвин наконец представиться.

– А меня – Лукреция, – ответила Незнакомка после небольшой паузы.

«Как же так?» – поразился Эрвин, сосед ведь сказал, что дачницу зовут Анна? Или он перепутал ее с кем-то?

– У вас прекрасный русский язык, но сами вы совсем не похожи на русского, – продолжила она.

– Я и не русский. Мой отец был эстонцем и мать – немкой, а язык я знаю потому, что родился и провел детство в России.

– У моего дедушки был хороший друг – эстонец, но во время Гражданской войны они потеряли друг друга из виду.

– А чем ваш дедушка занимался?

Незнакомка умолкла. Эрвин подумал сперва, что ее внимание сосредоточилось на солнце, дошедшем до самой кромки горизонта, но скоро она заговорила с болью в голосе:

– Он был купцом, буржуем. Продавал зерно за рубеж, в Константинополь. Ему следовало после революции сбежать за границу, но он не смог.

– Почему?

– Семья была разбросана по всей России, бабушка с младшими детьми, то есть с моим отцом и младшей тетей, прятались здесь, в этом селе, у дальних родственников, другая тетя жила на Днепре, в Каховке, старший дядя воевал за белых, он погиб во время Ледяного похода, надо было всех найти, собрать, а потом оказалось поздно.

– Его арестовали?

Незнакомка сделала небольшую паузу, словно колеблясь, стоит ли отвечать на такой вопрос, но, когда снова заговорила, ее голос звучал уверенно:

– Не сразу. Дедушка был находчив, он сменил фамилию, вступил в партию, даже сделал карьеру, дошел до довольно высокого поста, но в конце концов его разоблачили. Я хорошо помню этот день, мы с дедушкой жили в Москве, мои родители были в разводе, отец работал за границей, в посольстве, а мать снова вышла замуж, я ее редко видела. Бабушка к этому времени умерла, меня нянчила одна старушка, мы как раз возвращались с ней с прогулки, как вбежал дедушка, он был взволнован, сказал, все кончено, его узнали, его вызвали на партактив, а там оказался старый знакомый из его родного города, Ростова. Дедушка боялся, что после его ареста мать заберет меня к себе, он не хотел этого, у них были очень плохие отношения, дедушка считал, что отец ошибся, женившись на ней, поэтому он сказал, что отправит меня в Тбилиси, к старшей тете, тетя потеряла на Гражданской войне всю семью, но она была очень крепкой женщиной, снова вышла замуж, перебралась к мужу в Тбилиси, муж скоро умер, а она осталась там, работала заведующей загсом. Дедушка посадил меня на поезд, договорился с одним пассажиром, что тот посторожит меня, обнял в последний раз и ушел. Больше я его не видела, его действительно арестовали, чуть ли не в ту же ночь, и расстреляли…

Она снова замолкла. Эрвин тоже молчал какое-то время, а затем спросил:

– Можно поинтересоваться, как фамилия вашего дедушки?

Было в его голосе что-то такое, что словно встряхнуло незнакомку, она подняла на Эрвина удивленный взгляд.

– Арутюнов, – ответила она.

– Так я и подумал, – сказал Эрвин.

Он не стал ничего добавлять, потому что уже видел по лицу незнакомки, что она все поняла.

– Значит, вы – Буридан?

– Да.

Солнце уже наполовину ушло в море, поднялся ветерок.

– Я тоже подумала… Конечно, не то, что вы Буридан, но что… Что вы не из них…

Эрвин заметил, что Незнакомка дрожит, снял пиджак и накинул ей на плечи.

– Нет-нет, мне не холодно, – сказала Незнакомка и вдруг разрыдалась.

Эрвин спал спокойно, а под утро даже летал во сне. Такого с ним не бывало давно, обычно ему приходилось от кого-то убегать, чаще всего в поезде, мчась через тамбуры из одного вагона в другой или даже лазая по крышам. Иногда он во сне видел шахту, лиловые своды, под которыми трудились люди в серых балахонах. Сцена была похожа на ту, что ему самому пришлось пережить, только еще красивее и еще страшнее, рабочие действовали в строгом ритме, как машины. Но сегодня все переменилось, он летал над Таллином, летал, словно плавал брассом, толкая себя ногами вперед и гребя руками, опасаясь только, как бы не столкнуться с телевизионной башней.

Вдруг он понял, что во сне у него было две ноги, и на секунду его затопила отчаянная надежда, которая, увы, погасла, как только он окончательно проснулся.

«Не унывай, – утешил он себя, – чудо ведь, что ты вообще жив».

Без помощи друзей он наверняка был бы мертв уже пятнадцать лет, его силы были на исходе, когда однажды вечером в бараке Латинист сообщил новость – сменился начальник лагеря и новый ищет партнера по шахматам.

– Ты не играешь? – спросил он Эрвина.

– Немного, но я выбираю с кем.

После этой реплики Латинист прямо накинулся на него:

– Ты, чертов эгоист, думаешь только о своей воображаемой чести! Тебе наплевать на то, что твои друзья в любой момент могут отдать концы. Начальник лагеря тоже человек, кто знает, как именно он попал на эту грязную должность, может, у него не было выбора. Если б он был полным кретином, то он в шахматы вовсе не играл бы, я, например, по сей день не понял, кто там король и кто королева. («Ферзь», – поправил Эрвин машинально.) И поскольку он вряд ли кретин, то можно надеяться, что он будет с такой ценной персоной, как партнер по шахматам, обращаться нежно, как с любовницей, вызволит его из шахты и назначит, например, культоргом. А культорг, ребята, настолько влиятельная должность, что позволяет немало сделать для друзей… Но разве наш Буридан пойдет на такое унижение, он скорее даст друзьям подохнуть, чем сядет играть в шахматы с приспешником товарища Джугашвили.

Эрвину стало неловко, и хоть он прекрасно понимал, что речь о спасении друзей – лишь маскировка, под которой Латинист прятал заботу о нем, он дал себя уговорить. Все вышло так, как Латинист предвидел: начальник оказался вполне человечным человеком (любопытная, но оправданная тавтология, если учесть, что человечных людей не так уж много), он действительно сделал Эрвина культоргом, и когда здоровье Майора пошатнулось, Эрвину удалось вытащить его из шахты и запихнуть в театральный кружок, а потом лично душить друга своими длинными пальцами, потому что женщин в лагере не было, а без Дездемоны «Отелло» не поставишь.

Уход из шахты был первым из длинной череды чудес, благодаря которым он выбрался из лагеря, сперва в ссылку, потом домой и, наконец, сюда, под южное солнце, на соленое и теплое море.

«А что, если мне посвятить свою книгу Латинисту?» – подумал он, доставая блокнот.

Да, но понравилось бы это другу вообще? Латинист от всей души ненавидел советский строй и многое бы дал, чтобы он завтра рухнул, Эрвин же был в своих оценках осторожнее.

– Представим, что твоя мечта сбудется и советская власть мгновенно, словно дурной сон, испарится, и что дальше? – спросил он как-то Латиниста.

– А мне плевать, – ответил тот решительно. – Ничего более мерзкого все равно невозможно представить.

– А нацизм?

– Чего ты суешься со своим нацизмом! – рассердился Латинист. – Этим монстром нас пугают уже десяток лет. Разве это – единственная альтернатива? Меня вполне удовлетворит самый обыкновенный капитализм.

Вот в чем была разница между ними – Латинист вырос в советском обществе и у него отсутствовал опыт капитализма, у Эрвина он был.

Он взял карандаш, подумал немного и написал:

В переводе это означало:

«Капитализм – непрекращающаяся война всех против всех, война, в которой побеждают не самые умные и честные, а самые жестокие, коварные и жадные».

Так, по крайней мере, обстояли дела в буржуазной Эстонии, и наверняка не только в ней.

Неудовлетворенность окружающей действительностью подтолкнула его, Викторию и Лидию на поиски другого, более человечного миропорядка, каковым они считали социализм. Если уж знаменитые писатели, посетив Москву, расхваливали новое общество вовсю, то почему им надо было сомневаться в его достоинствах? Только потому, что мама думала иначе?

Последующее разочарование было страшным, но это не означало, что Эрвин скучал по несправедливости и бессердечию, которые его окружали раньше.

Но почему социализм в реальности настолько отличался от того, что присутствовал в их воображении? Было ли дело только в личности Сталина? Сталин давно умер, и кое-что действительно изменилось к лучшему, но веры в жизнеспособность системы у Эрвина уже не осталось – слишком неутешительной выглядела окружающая его жизнь. Возможно, ошибкой было то, что социализм поначалу победил в России? В каком-то смысле в этом наличествовала логика: пассивный, склонный к философствованию, вышедший из православного мистицизма и общинного коллективизма и, что тут скрывать, довольно ленивый русский народ был словно создан для такого эксперимента: он отправился туда, куда послали, сеял то, что велели, и всерьез верил, что продвигается в сторону коммунизма; и поскольку партия вела суровую борьбу с личным предпринимательством, а значит, и с личной предприимчивостью, то этим она еще больше стимулировала народ влезть на печку и сползать оттуда только для того, чтобы открыть очередную бутылку водки.

Если бы социализм сначала победил в Эстонии, был бы результат другим?

Задав себе такой вопрос, Эрвин усмехнулся: более индивидуалистичный, эгоистичный и материалистичный народ, чем эстонцы, сложно было представить, и то, что он по своей инициативе будет строить социализм, казалось абсурдом.

А французы?

Эрвин ни разу не был во Франции и не знал лично ни одного француза, но, по описаниям Виктории и по прочитанным книгам, это был народ тщеславный, любящий шествовать во главе человечества, показывать другим дорогу и в этом смысле вполне подходящий для социализма. Увы, французы, помимо всего этого, были еще ироничны и скептичны, насмехались даже над богом, так что следовало предположить, что так же они стали бы насмехаться и над социализмом. А это означало, что уже скоро в центре Парижа опять поставили бы гильотину… Конечно, кое-что французы наверняка устроили бы лучше русских – к примеру, сделали бы транспорт бесплатным, построили бы на берегу Средиземного моря красивые дома отдыха для трудящихся и не стали бы взрывать Нотр-Дам; но в итоге у них, скорее всего, тоже ничего не получилось бы, и Эрвин даже знал почему – потому что капитализм гармонировал с низменными инстинктами человека, а социализм, напротив, был перед этими инстинктами в каком-то смысле даже безоружным. Правда, можно было надеяться, что в будущем для строительства социализма откроются новые возможности: научно-техническая революция уже сейчас привела к тому, что машины делали за человека большую часть работы, и казалось логичным, что процесс этот будет продолжаться и роль человеческих рук будет все уменьшаться и уменьшаться. Так, вполне возможно, мог настать и такой день, когда не трудно будет прокормить все население Европы, а потом, возможно, и все человечество.

И тем важнее становился вопрос – во имя чего?

Кормить всех только для того, чтобы накормить? Удовлетворить первичные потребности и считать, что дело сделано? Капиталист тоже кидал голодающей толпе испорченные продукты, боясь, что иначе может начаться революция.

И снова Эрвин дошел до все той же мертвой точки – если ни тот, ни другой общественный строй не удовлетворяет, следовательно, должен быть какой-то третий. Почему же его не отыскали? Может, сам вопрос задавался неправильно? Может, не имело смысла искать новые формы собственности? Частная собственность или государственная, обе они так или иначе собственность, и, если уделять им слишком много внимания, они начинают довлеть над личностью, что и имелось в сухом остатке.

А что, если поменять акцент?

И он крепче взялся за карандаш.

Эрвина поселили в уютной комнатушке и угостили вкусным завтраком, муж Жанны хотел поставить на стол и коньяк, но Эрвин попросил его повременить, поскольку собирался идти купаться. Он предложил отправиться всем вместе, однако Жанна и муж отказались, ссылаясь на неотложные осенние работы.

– Идите вы с Лукрецией! – сказала Жанна, и Эрвин понял, что она хочет, чтобы они остались вдвоем.

Прошло совсем немного времени, и вот они рядышком медленно шагали вниз по дороге, и Эрвин удивился той естественности, с которой Лукреция переняла его темп, словно она всю жизнь гуляла с инвалидами.

– А кто вы по профессии? – спросил Эрвин.

Вчера они до таких тем не дошли, но сегодня хотелось говорить о чем-то менее драматическом.

– Врач.

Только сейчас Эрвин понял, что Незнакомка ему с самого начала напоминала Софию – такая же спокойная, терпеливая.

– Пульмонолог?

– Нет, психиатр.

Еще неделю назад Эрвин на такой ответ мгновенно напрягся бы – психиатров он рассматривал как личных врагов, он был убежден, что все они выполняют указания КГБ, – но отпуск, море подлечили нервы, а уверенность, что рядом с ним внучка отцовского друга, ставила ее вне подозрений.

– Как случилось, что вы выбрали такую трудную специальность?

– Не было особенного выбора. В Тбилиси надо или быть грузином, или иметь очень много денег или большие связи, чтобы получить хорошую работу. Мне еще повезло, тетя смогла мне устроить специализацию по психиатрии; если бы я осталась в общей терапии, наверняка получила бы распределение в деревню. А этого я не хотела, я – горожанка с головы до пят.

– Но не утомляет ли изо дня в день общаться с умалишенными?

– Сперва утомляло, теперь привыкла.

– Иллюзии рассеялись?

– Да, можно и так сказать.

Эрвин хорошо помнил первые годы работы адвокатом, когда он еще свято верил, что его дело – защищать справедливость, и то ощущение трагического парадокса, когда он вдруг понял, что с идеалами его профессия имеет очень мало общего, что это всего лишь профессия; наверно, что-то подобное чувствовала и Лукреция.

– Я потому спрашивал про пульмонолога, что моя сестра работает по этой специальности, перед войной она руководила туберкулезной клиникой, там лежали безнадежные больные, и это очень утомляло ее, утомляло морально. Сейчас она в санатории, там атмосфера совсем другая, к тому же изобрели новые препараты, и туберкулез перестал быть смертельной болезнью. Кто знает, может, однажды человечество научится лечить и душевные болезни.

– Возможно, но мне не очень верится.

– Почему?

– Потому что я еще не видела душевнобольного, который хотел бы выздороветь.

– Я хочу.

– Но вы же не больной.

– Я лежал в психушке.

– Ну и что? Всех, кто делает попытку покончить с собой, отправляют на исследование, это рутина. Но это еще не значит, что они все больные.

– Но мне поставили диагноз.

Эрвин даже удивился, как легко он это высказал.

– Это был ошибочный диагноз.

– Но я действительно очень нервный человек.

– Учитывая ваше прошлое, в этом нет ничего удивительного.

«И так все просто?» – подумал Эрвин. Он чуть было не рассмеялся, но нашел контраргумент:

– Мне кажется, что КГБ преследует меня и хочет убить.

– Поскольку вам от них досталось, то нет ничего ненормального, что у вас возникают такие подозрения.

– У меня часто болит голова, это тоже нормально?

Впервые в течение этого разговора Незнакомка бросила на него быстрый изучающий взгляд:

– У этого может быть какая-то иная причина.

– Какая?

Она некоторое время молчала, прежде чем ответила:

– Этого я сказать не могу. Надо обследовать.

Они дошли до шоссе и легко перебрались через него – в воскресенье движение было редкое; однако, перед тем как полезть на полотно, пришлось подождать, потому что со стороны Сочи приближался пассажирский поезд. Когда он проезжал мимо совсем близко от них, они увидели таблички: «Ереван – Москва».

– Я хочу переселиться в Ереван, – неожиданно сказала Лукреция.

– Почему?

– Я не люблю Тбилиси. Еще с большим удовольствием я переехала бы в Москву, но это сложно. С Ереваном проще, у меня там знакомые, они обещали найти работу по специальности. Только жить негде, но когда тетя выйдет на пенсию, мы обменяем квартиру. Дети тети Жанны уже учатся там в университете, они очень довольны.

Когда они перебрались через рельсы и стали спускаться на пляж, Эрвин сказал:

– Я бы тоже хотел уехать куда-нибудь, таллинский климат мне вреден. Очень сыро, дуют холодные ветры. И это, кажется, влияет на людей – они тоже холодные. Эта страна полна ненависти.

– Как интересно, а я всегда мечтала увидеть Прибалтику. Мне говорили, что там все намного культурнее, чем в России.

– Это – остатки немецкой культуры, мы же их бывшая колония. Сами эстонцы еще ничего толком не создали. Когда я был молод, мне казалось, что Эстония – страна всех возможностей, но я быстро разочаровался. Люди завистливые, вся их энергия уходит на то, чтобы мешать другим совершать поступки.

– Вы пессимист.

Эрвин рассмеялся:

– Нет, на самом деле я оптимист, просто иногда хочется отвести душу. Нечасто бывает, что тебя понимают.

Он чуть было не сказал – такого со мной вообще не случалось, но выбрал выражение поскромнее.

На пляже Лукреция отвернулась, чтобы Эрвин мог без стеснения снять протез, а потом предложила помочь добраться до воды:

– Обопритесь рукой на мое плечо.

Ее кожа была загорелая, от тела веяло теплом, и Эрвин даже пожалел, что путь такой короткий – какой-то жалкий десяток прыжков.

Они плавали долго, а потом легли рядом на воде.

– Я бы хотел еще немного подискутировать относительно вашей профессии, – сказал Эрвин. – Вам не кажется, что на самом деле душевнобольных заметно больше, чем тех, кто попадает к врачу?

– У нас есть такой критерий, как норма, – ответила Лукреция, немного подумав. – Если поведение человека не выходит за установленные рамки, мы его больным не считаем.

– То есть если ему удается притворяться здоровым?

Лукреция коротко засмеялась:

– Можно и так сказать.

– Но если по существу? Каким критериям должен соответствовать здоровый человек? Теоретически такой человек не должен врать, притворяться, ведь когда человек что-то скрывает, то он уже немного больной, неправда ли?

Лукреция задумалась.

– Зависит от того, что он скрывает. Если он избегает высказываться о том, что представляет опасность для его жизни, то смолчать – очень даже разумно.

– Но если то, что он хочет высказать, разумно, но, невзирая на это, представляет опасность для жизни, значит, те, кто его окружают, сами больные?

Лукреция не нашлась что ответить.

– Хорошо, пойдем дальше, – продолжил Эрвин. – Если человек говорит не то, что он думает, как это называется по-вашему?

– Это называется лицемерием.

– А если этот человек искренне верит, что говорит правду?

– Не поняла.

– Видите ли, люди все время говорят, но отнюдь не всегда то, что они сами придумали. Мыслить – многотрудное занятие, не каждому оно по силам. Вот и получается, человек где-то что-то услышал, где-то что-то вычитал, и он повторяет и то, и другое, а вдобавок еще и нечто, подсказанное его ограниченным умом.

– Я так понимаю, вы хотите сказать, что человек – несовершенное существо и его мозг работает ненадлежащим образом, так?

– Более-менее.

– Но ведь это еще не болезнь.

– А если на основе таких, сделанных ненадлежащим образом суждений принимают решения, влияющие на жизнь других людей, иногда даже всего человечества? Например, призывают к убийству? Это что, не безумие?

– Это возможно, да.

– Но где проходит граница?

Лукреция промолчала.

– На этот вопрос ответить я не сумею, – сказала она наконец. – Обычно говорят, что многочисленные группы людей в определенных условиях могут на некоторое время словно потерять рассудок, но в какой-то момент наступает отрезвление.

– А по-моему, война – это не временное безумие, а, наоборот, материализация в реальности непрекращающегося умственного безумия, – горячо возразил Эрвин. – Если бы люди мыслили здраво, они вели бы себя разумно, и тогда это был бы совсем другой мир.

– Вы действительно оптимист, – сказала Лукреция после некоторой паузы.

«Мне уже пятьдесят два», – думал Эрвин всего лишь две недели назад.

– Мне всего лишь пятьдесят два, – говорил он себе сейчас, когда нежился в теплой воде в нескольких метрах от Лукреции или сидел на прибережной гальке рядом с ней, любуясь закатом.

Даже инвалидность не угнетала его так, как раньше, при оживленном разговоре случались мгновения, когда он про нее совсем забывал. Ему было интересно с Лукрецией, возможно, ее мысли были более приземленные, но она смотрела на мир ясным, трезвым и справедливым взглядом, примерно как мама и сестры, с той только разницей, что Лукрецию характеризовало какое-то особое, философское смирение, которого Буриданы были лишены: их мучила жажда совершенства.

– По какой из двух Лукреций вас назвали? – поинтересовался Эрвин.

– А что, их было несколько? – не поняла она сразу.

– Конечно, первая – это та, которая покончила с собой, когда ее опозорили, – идеальный образ древнеримской женщины, а вторая, как вы знаете, отравила целую кучу людей, хотя, возможно, это и клевета, никаких доказательств ведь не существует.

– Эта вторая – Борджиа, да?

– Да.

– Нет, мой дедушка имел в виду первую. Он в последние несколько лет был словно помешан на Античности, читал все, что мог достать. Впрочем, я чувствую близость больше с той, другой, время от времени мне тоже хочется кого-то отравить.

Эрвина не особенно не удивлялся, что Арутюнов на старости лет увлекся Античностью, с его отцом случилось нечто подобное, и, вернувшись из ссылки, Эрвин обнаружил, что с ним можно свободно говорить о Цезаре и его походе на Галлию. Наверно, подумал он, люди начинают по-настоящему интересоваться историей только тогда, когда у них возникает своя, личная.

Как-то он снова заговорил о безумии:

– Мне все-таки кажется, что человечество в целом душевно больно. Смотрите хотя бы, с какой легкостью, без малейших угрызений совести люди вредят друг другу, порабощают целые народы и даже уничтожают себе подобных. Здоровый человек так поступать не будет, он осознает, что его благополучие связано с благополучием остальных. Невозможно стать счастливым за счет других.

– Это необязательно безумие, а только умственная ограниченность.

– Но почему эта ограниченность так агрессивна?

– Считается, что агрессивность исходит от чувства неуверенности. Человек тысячелетиями боролся за то, чтобы выжить, и это оставило отпечаток на его характере.

– Да, но сейчас ведь этой проблемы практически не существует, мы живем в обществе, в котором борьба за существование сведена к минимуму. Никто не должен бояться, что его выставят из квартиры, что он потеряет работу и будет не в силах прокормить семью. То, что я говорю, не коммунистическая пропаганда, а реальная жизнь, я в молодости часто сталкивался с такими вещами, ко мне, как к адвокату, приходили люди, попавшие в невыносимое положение. Обычно я ничем не мог им помочь. Трудовые договоры заключались так, как выгодно хозяину. То же самое с арендными договорами. Нет денег – выселись. Больная жена или больной ребенок никого не интересуют. Болезнь жены, возможно тяжелую, никто лечить не будет, если нет денег. Сдохни, раз ты такой неудачливый. Теперь борьба за существование хотя бы в своих самых отвратительных формах ликвидирована, почему люди не умеют это ценить, почему они по-прежнему агрессивны и корыстны?

– Поведенческие привычки не исчезают так быстро, нужен век-другой, чтобы что-то изменилось.

– Хорошо, но если социализм продержится этот век-другой, тогда вправду изменения произойдут?

– Не думаю.

– А я надеюсь. Без надежды жизнь теряет смысл.

В одном вопросе они быстро нашли общий язык: оба чувствовали себя чужими там, где жили.

– Я никогда толком не понимал, какой я национальности, – признался Эрвин. – Мой отец – эстонец, мать – немка, сам я вырос в Москве, а люблю больше всего французскую литературу и итальянскую оперу. В буржуазное время эстонцы нередко упрекали меня, что я недостаточно патриотичен. Большинство людей вокруг относилось к государству, как к любимой женщине: лучше не критикуй – изобьют.

– Почему они в таком случае без сопротивления сдали свое государство?

– Наверно, подсознательно всегда чувствовали, что им трудно его удержать на должном уровне. Видите ли, государство ведь не смотрит, народ большой или маленький, его винтики и болтики должны при любом количестве населения работать нормально. У большого народа выбор того, кто может занять ту или иную должность, имеется, а маленькие вынуждены довольствоваться теми, кто есть. Так возникает ощущение коллективного отчаяния – стараемся, стараемся, но ничего не получается.

Происхождение Лукреции было почти такое же путаное: ее отец, сын старого Арутюнова, был армянином, а мать – русской.

– Больше я все-таки чувствую себя армянкой, – объясняла она. – Меня ведь воспитывал сперва дед, а потом тетя. И моя армянская родня очень крепко держится друг за друга. С возрастом начинаешь это ценить.

Однажды, когда они после купания пили на веранде Арутюновых кофе и Эрвин с аппетитом уничтожал испеченный Жанной кекс, Лукреция спросила:

– Хотите, покажу вам фото моего сына?

– Конечно хочу, – ответил Эрвин, доев кусок, но его сердце сжала резкая боль.

Лукреция вышла на минутку и вернулась с фотографией, на которой был запечатлен хорошенький черноволосый мальчуган.

– Это Роберт.

– Красивый мальчик! – похвалил Эрвин, а потом честно признался: – А мне вам нечего показать. Я нарочно не взял фото сына с собой, чтобы не надрывать душу. Хотел его, так сказать, вырвать из памяти. Но это, конечно, глупость – все равно он стоит перед глазами.

– Вы точно решили не возвращаться домой?

– У меня нет другого выхода. Вопрос не только в моей супруге, я чувствую, что сын тяготится мною. Он ненавидит меня… такого, как я есть.

Он рассказал Лукреции, как Тимо специально, чтобы ему насолить, грохочет мячом и обзывает его уродом.

– Да, такое невозможно вынести, – согласилась Лукреция.

– Я бы вынес, если бы в этом был смысл. Но я вижу, что плохо действую на его нервы. Так из него самого может вырасти урод.

– А вот в это я не верю. Однажды он все поймет и будет стыдиться того, как недостойно себя вел.

– Но сперва я должен умереть, – сказал Эрвин холодно. – А я еще не хочу умирать, я не готов к этому.

Он подумал, добавить ли: «Я хочу жить и любить», – но не осмелился.

Как-то, когда они снова смотрели на закат, Лукреция сказала:

– Мне с вами хорошо. Вы такой умный и понимающий.

Эрвин напрягся, и он несколько раз собирался сказать ей нечто подобное, но удержался, боясь показаться смехотворным.

– Вы преувеличиваете, – возразил он. – На самом деле я весьма глуп и к тому же еще и деспот. Я хочу, чтобы все было так, как мне кажется правильным.

– Это потому, что вы действительно знаете, как правильно.

– Если бы…

Незадолго до этого он накрыл Лукрецию полой пиджака, чтобы она не замерзла, после этих слов он обнял ее крепче, чем их отношения, как ему казалось, позволяли, но Лукреция не отодвинулась, наоборот, теснее прижалась к нему.

– Знаете, знаете, – повторила она, словно ворожа. – Вы все знаете…

И впервые в жизни Эрвин почувствовал себя сильным и умным. Он поцеловал Лукрецию, а немного позже, когда они по пути домой дошли до дома Контры, остановился и сказал:

– Может, зайдем? Пес меня знает, лаять не будет. А где ключ, мне известно, сам повесил на крючок.

И, поскольку Лукреция не ответила, открыл калитку.

Они вернулись к Арутюновым, когда в доме было уже темно. Лукреция сразу удалилась в свою комнату, а Эрвин засел в кухне и некоторое время тихо слушал радио. Ему удалось поймать Би-би-си, по которому передавали сенсационную новость:

Хрущев на заседании Генеральной ассамблеи во время выступления испанского делегата настолько потерял самообладание, что снял туфлю и стал колотить ею по столу. Эрвина поведение Хрущева позабавило – живой человек, а не мумия. Он представил себе, как потрясены были другие главы государств, и подумал – наверно, такое же потрясение пережили и делегаты 20-го съезда, когда им скомандовали собраться на ночное заседание, на котором Хрущев доложил о преступлениях Сталина. Что сам Хрущев был тоже в них замешан, ну, тем большие ему честь и хвала, мог ведь и не менять ничего. Профессор назвал нынешнее положение в стране «властью холуев» – возможно, он и прав, идеализировать Хрущева не стоило, но Эрвин был ему благодарен за то, что ликвидировал атмосферу страха, царившую при Сталине.

Выключив приемник, он встал, чтобы пойти к себе, но услышал шаги и остановился.

Это была Жанна.

– Эрвин, мне надо с тобой поговорить.

Они уселись друг против друга за покрытый клеенкой стол.

– Эрвин, ты уже подумал, что делать дальше?

– Еще нет, – признался он честно.

В голосе Жанны слышалась тревога, Эрвину хотелось ее успокоить, уверить ее, что нет причины беспокоиться, Лукрецию он не обидит, но пришлось воздержаться – откуда он мог знать, что будет дальше?

Вместо этого он сказал:

– Я был бы счастлив начать с твоей племянницей совместную жизнь, но есть некоторые препятствия.

– Да, я знаю, ты женат, – кивнула Жанна, – но ты вроде не хочешь возвращаться к жене?

– Да, не хочу, – ответил Эрвин твердо, – вопрос в том, как получить развод. Если бы мы жили в Древнем Риме, проблем не было бы, я просто отправил бы Тамаре repudium…

– Что бы ты ей отправил? – прервала его Жанна.

– Repudium, – повторил Эрвин. – Это сообщение об окончании брачных отношений. В Риме основой брака считалась любовь между супругами. Это называлось affectio maritalis. Для развода было достаточно, чтобы affectio погасло. На мой взгляд, очень умный порядок. А теперь все сложнее, надо идти в суд.

– Почему ты боишься суда? Ты же адвокат.

Эрвин тяжело вздохнул:

– Именно поэтому я и знаю, что самый трудный процесс – это бракоразводный. Нашим судьям дано указание защищать семью всеми силами, вот они и стараются отговорить супругов разводиться. Если оба твердо хотят, суд может махнуть рукой, но если одна сторона против…

– Ты полагаешь, что твоя жена не согласится? – вмешалась Жанна.

– Есть у меня дурное предчувствие. Ты же знаешь женщин, если брак не удался, им ужасно хочется отомстить мужу. А Тамара не просто женщина, она редкая женщина – в смысле характера! Чрезвычайно гордая, с болезненным самолюбием. Если она услышит, что у меня кто-то есть, ни за что развода не даст.

– А скрыть нельзя?

– Трудно. Знаешь, какое прозвище ей дали в юридической школе? Прокурор. Она тебе учинит такой допрос с пристрастием, что ты даже в убийстве признаешься.

– В убийстве?

– Я сказал это образно.

– Да, я поняла. – Жанна молчала некоторое время, затем спросила: – А твои брат и сестры не могли бы тебе помочь? Если они поговорят с ней, объяснят, что из совместной жизни все равно ничего не получится…

Эрвин кивнул:

– Я сам подумал о том же. Мы очень близки, я скучаю по ним. Они даже мерещатся мне, пару дней назад мне показалось, что из проезжающего мимо поезда выглядывает моя младшая сестра.

– Поедешь домой или сперва позвонишь?

– Наверно, сперва позвоню. Если честно, мне не хочется расставаться с Лукрецией.

– Отсюда не дозвониться, лучше поехать в Сочи.

– Да, я как раз решил, что завтра займусь этим. Я убежден, что они меня поймут. Тамара никогда им особо не нравилась, а если они еще услышат, с кем меня свела судьба…

Жанна растрогалась:

– Да, Эрвин, это настоящее чудо. – Потом она быстро завершила разговор: – Пошли спать, у меня завтра рабочий день.

София поправила стетоскоп и максимально сосредоточилась.

– Дышите! – велела она и застыла.

Все оставалось по-прежнему – она ничего не слышала. Вот тут, в верхушке левого легкого, она должна была уловить хрипы, и в правом тоже, но не уловила. В чудеса София не верила, болезнь Ульяса достаточно серьезная, симптомы не могли исчезнуть за один день, значит, единственный вывод – она стала слышать еще хуже. Если только…

Она сняла стетоскоп из ушей и строго посмотрела на Ульяса:

– Ульяс! Это не ваши легкие.

– Как так, не мои? А чьи же?

Веснушчатый юноша притворился удивленным, но это у него вышло неубедительно, в голосе чувствовалась фальшь.

– Признайтесь, что это за трюк?

Край одеяла задвигался, и из-под железной кровати вылез другой молодой человек, похожий на первого как две капли воды:

– Доктор Буридан, пожалуйста, не сердитесь, мы с братом поспорили, догадаетесь ли вы, что это не я.

Близнецы стояли теперь рядышком, и если бы Софии требовалось определить, кто из них кто, она с этим не справилась бы, даже улыбка у парней была одинаковая – шаловливая и виноватая одновременно, – хотя нет, «настоящий» Ульяс казался более искренним, мыслей его брата София прочесть не смогла бы.

– А вы не знаете, что вход в палату посторонним запрещен? Вы тоже хотите заразиться туберкулезом? Идите немедленно в Красный уголок и подождите там, пока брат не освободится.

София говорила все это строжайшим тоном, но по-настоящему сердиться на ребят не могла – такие молодые, жизнерадостные. А еще она была довольна собой, что с честью вышла из испытания: остальные больные глядели на нее с нескрываемым восхищением.

Когда брат удалился, она прослушала легкие Ульяса, убедилась, что небольшое улучшение все-таки есть, и вышла из палаты. Еще четверть века назад Ульяса ничего не спасло бы, а сейчас, когда появились новые лекарства, ситуация изменилась – рано или поздно он выздоровеет, куда денется. Вообще прогресс чувствовался во всем: даже ходить по зданию мызы было приятно, так хорошо оно отапливалось – разве можно сегодняшние условия сравнить с теми, в которых ей приходилось работать в буржуазной Эстонии? Тогда лечиться в санатории могли только самые богатые, сейчас двери были открыты для всех.

Да, было чему радоваться, но хватало и того, что огорчало: София мечтала поехать еще раз в Европу, не только в Германию, но и во Францию, Италию – увы, надежд на это питать не стоило, Европа после войны была разъединена по мировоззренческому принципу. Она, София, оказалась в Советском Союзе, и выбраться за границы этой страны было неимоверно сложно.

Дверь в кабинет старшей сестры беззвучно открылась, и оттуда вышла Маали. Бесшумно, как будто пол устлан ватой, она поспешила к Софии, и та догадалась, что что-то случилось.

– Приехала ваша сестра!

Словно далекое эхо дошли слова Маали до нее, хотя та и кричала ей прямо в ухо.

– Которая?

– Младшая. На такси.

София поблагодарила и побежала, как была, в халате в сторону выхода – если Лидия, вернувшись с поисков Эрвина, сразу приехала к ней, да еще на такси, значит, есть новости.

Они чуть не столкнулись в дверях, и София с первого взгляда поняла, что Лидия в прекрасном настроении.

– София, представь себе, я видела Эрвина! Он жив!

Выпалив это, Лидия против всякой логики упала в объятия Софии и зарыдала.

София почувствовала огромное облегчение, все напряжение, возникшее после исчезновения брата, моментально испарилось. Она успокаивающе похлопала Лидию по спине и повела за собой:

– Пошли в мой кабинет.

В кабинете было уютно, из большой голландской печи тянуло теплом, и Лидия, вытерев слезы, скинула пальто на стул:

– Я прямо с поезда, подумала, первой расскажу тебе.

Они уселись.

София надела слуховой аппарат, и Лидия стала лихорадочно рассказывать:

– Ну, ты знаешь, как мы обшаривали Дон в поисках тела. После этого я хотела вернуться домой, но Тамара стала меня уговаривать, чтобы я продолжила поиски. И я поехала в Тбилиси, еще к одному солагернику Эрвина, но тот про него ничего не знал. Так что той же ночью я снова села на поезд, подумала – хватит, пора домой. И представь себе, утром сходила в туалет, помылась, вернулась в купе, бросила взгляд в окно и вижу – Эрвин. Поезд как раз проезжал через какой-то поселок и сбавил скорость, так что я его хорошо разглядела. Он был без костылей, только с палкой, хорошо загоревший, бодрый, не помню, когда я его в последний раз таким видела, и… знаешь, София, он был не один, а с какой-то женщиной, которая держала его под руку и как будто помогала ему. У меня не было столько времени, чтобы и ее изучить, но, по-моему, красавица…

– Но ты уверена, что это был Эрвин? – прервала ее София.

– Абсолютно. Я же сказала, поезд двигался медленно. Разумеется, я сразу схватила вещи и помчалась в тамбур, чтобы сойти и поговорить с ним, но это был скорый поезд, на той станции он не остановился, на следующей тоже, первая остановка была только через час, и знаешь, София, за это время я передумала и решила, что не буду его тревожить. Сама знаешь, какой Эрвин нервный, еще подумал бы, что я приехала, чтобы силой вернуть его домой.

Лидия продолжала говорить, объяснять мотивы своего поведения, но София слушала ее уже невнимательно: Эрвин был жив, и это главное. Она почувствовала, как ее переполняет радость, огромная радость: все уладится, Эрвин выздоровеет, найдет свое счастье, и они снова встретятся, как уже встретились после войны, они все – братья и сестры.

Потом Лидия заспешила – такси ожидало ее. Надев пальто, она смутилась, и София сразу догадалась, в чем дело.

– У тебя есть чем заплатить за такси?

– Нет, все, что у меня было, я потратила в пути.

София быстро сходила домой и принесла кошелек, нарочно не ответив на вопрос Эдички, зачем она вернулась и роется в сумке: до мужа не всегда доходило, что бывают ситуации, когда следует без колебаний отдать не то что пять рублей, а все имущество.

Лидия ждала рядом с такси, София незаметно, таясь от водителя, сунула ей в ладонь несколько купюр и обняла на прощание.

– Неправда ли, все закончится хорошо? – спросила Лидия с неуверенностью в голосе, ее порыв счастья уже успел угаснуть.

– Конечно, – ответила София убежденно.

Лидия грустно улыбнулась, влезла в кабину и закрыла за собой дверцу. София подождала, пока машина не исчезла за поворотом, и вернулась в здание продолжить утренний обход.

По дороге начался дождь, словно слезы, скользили капли вниз по стеклу кабины, и Лидия неожиданно почувствовала неизбывную печаль. Она и сама не понимала ее причину, все ведь было в порядке, она нашла Эрвина, и все же что-то грызло ее изнутри и сердце стучало глухо, как старые настенные часы.

Еще не доехали до города, как дождь прекратился и даже выглянуло солнце, но настроение не улучшилось – в тот день, когда после войны они с Густавом вернулись домой, крыши Вышгорода тоже блестели в лучах солнца, но что толку? Разве жизнь оттого, что погода их так радостно приветствовала, стала лучше? Ничего подобного, все продолжалось по-старому… Густав так и не выдержал, от первого инфаркта он оправился, но скоро последовал второй, и этот он уже не пережил. Вообще то был страшный год: у отца обнаружили рак легких; заядлый курильщик, он угас быстро, умер еще до Густава. С той поры Лидия существовала как во сне, ходила на работу, воспитывала – якобы воспитывала – Пауля, заботилась о братьях и сестрах, ничего не чувствуя внутри, ни на что не надеясь. Как пели Аида и Радамес: «Все кончено на земле для нас». Для нее тоже все кончилось, и хотя она время от времени хваталась за какую-нибудь соломинку, как давеча, поехав на поиски Эрвина, после того, как соломинка выскальзывала из рук, ею овладевало еще большее отчаяние.

Она и не заметила, как они подъехали и остановились; только тогда, когда водитель оглянулся и насмешливо обронил: «Мадам, Таллин!», она очнулась и стала поспешно рыться в сумке в поисках кошелька.

Эрвин проснулся испуганный, он увидел во сне, что кто-то отрывает его оставшуюся ногу. Правда, нога оказалась на месте, но неприятное чувство не спешило его покидать, сердце гулко билось, и прошло немало времени, пока он успокоился. В коридоре суетились, Арутюновы собирались на работу; Эрвин подождал и, только когда все стихло, встал.

Лукреция хлопотала в кухне, Эрвин не обнаружил в ее поведении никаких изменений и подумал: а вдруг то, что случилось в доме Контры, я увидел во сне? Но потом Лукреция заметила его, подошла, крепко прижалась, и все сомнения рассеялись.

– Сядь, сейчас я сварю кофе, – сказала Лукреция, затем посмотрела на него внимательно и спросила: – Ты плохо спал?

– Спал-то хорошо, а вот проснулся плохо, – признался Эрвин, усевшись. – Даже не стал доставать блокнот, все равно от работы не было бы проку.

– Ты пишешь книгу?

Эрвин еще не говорил Лукреции про свой «Город солнца», он боялся, что она его не поймет, но теперь страх прошел.

– Пока что делаю заметки. Я жил в двух разных формациях, и обе мне не понравились. Стараюсь придумать что-то третье, пойти по совершенно новому пути.

– И как? Продвигается?

– По правде сказать, с трудом. Постоянно натыкаюсь на какие-то противоречия. Одно дело – грезы, а совсем другое – реальная жизнь.

– Например?

Эрвин подумал немного.

– Например, никак не могу решить проблему собственности. Частную собственность я ненавижу, она превращает людей в монстров, а государственная, сама видишь, себя не оправдывает.

– Да, все разваливается, – согласилась Лукреция. – Люди заботятся об имуществе только тогда, когда оно принадлежит им лично.

– Но это не означает, что все должно стать предметом купли-продажи, – возразил Эрвин. – Человек, который оценивает себя и других на основе богатства, болен. Но при капитализме именно так и происходит. Ты представить себе не можешь, какой это подлый строй.

– Верю. Но почему тогда провалился социализм?

– Ты думаешь, это так?

– Да, мне кажется. Не знаю, как у вас в Эстонии, но в Грузии все по-старому, каждый смотрит, как бы разбогатеть, только средства другие. Внешне народ приспособился к социализму, а внутри все осталось как было. И это естественно. Люди такие и есть – жадные, ненасытные, противные.

Лукреция за это время накрыла на стол и теперь села напротив Эрвина. Эрвин посмотрел на нее и подумал – какая красивая женщина. И вдруг ему расхотелось думать о государстве, о собственности, о других сложных вещах, он умолк, и Лукреция, как будто угадав его мысли, не задала больше ни одного вопроса.

Они позавтракали, выпили кофе, а затем Эрвин сказал:

– Я сегодня на пляж не приду, мне надо ехать в Сочи. Хочу позвонить в Таллин.

– Я поеду с тобой, я знаю, где почта.

Эрвин хотел было возразить, сказать, что у Лукреции осталось всего несколько отпускных дней, но не смог – хорошо было думать, что она все время рядом.

Поезд шел с опозданием на полтора часа, и, как будто этого мало, на подъезде к Ростову начался дождь. Ветер поднялся еще раньше, теперь он усилился, клонил верхушки деревьев и трепал белье, которое не успели снять с веревок. Погода напоминала Эрвину таллинскую, сопровождавшую его месяц назад в путь, теперь и на юге настала очень.

Когда поезд въехал на мост, под которым медленно текла широкая река, Эрвин встал, взял палку и поковылял в тамбур. Не стоило особо надеяться, что Латинист в такой ураган придет на вокзал – если, конечно, он получил телеграмму, – но на всякий случай следовало быть наготове.

Появилась проводница:

– Эрвин Александрович, не волнуйтесь, пять минут я вам гарантирую.

– Спасибо, Зиночка.

Пассажиров было мало, и он быстро подружился с проводницей: девушка заметила, что Эрвин грустит, и осторожно спросила: «Что-нибудь не так?» – «Еду на похороны сестры», – к удивлению для себя признался Эрвин, и после этого проводница окружила его заботой, носила чай, предлагала печенье, а когда Эрвин, заметив, что поезд отстает от расписания, занервничал, поинтересовалась, в чем дело. «Друг должен прийти в Ростове на перрон, нам необходимо кое-что обсудить, теперь боюсь, что стоянка получится слишком короткой», – объяснил Эрвин, и тогда Зина пообещала, что найдет повод задержать отправление. Где еще, кроме России, возможно такое? Герман рассказывал, что в Германии поезда ходят с точностью до минуты; может, пунктуальность и человечность – это и есть два взаимоисключающих качества? Возможно, жизнь в целом подчиняется противоречию: развиваешь в людях одно, другое приходит в упадок? Может, с социализмом и капитализмом дела обстоят точно так же: погоня за прибылью приводит к тому, что чахнут справедливость и сочувствие, а попытка сделать счастливыми всех без разбора кончается летаргией? В таком случае судьбоносный вопрос, стоящий перед человечеством, надлежало оформить так: какие человеческие качества развивать, а какие подавлять? Конечно, можно стремиться к равновесию, только Эрвину казалось, что этим путем вообще ничего не достигнешь…

Поезд вздрогнул и остановился, проводница открыла дверь, и Эрвин увидел на перроне, под проливным дождем, Латиниста с прохудившимся женским зонтиком над головой. Секунду они глядели друг на друга, затем Латинист каркнул:

– Тебе придется вылезти. Если ты отстанешь от поезда, мы тебя просто посадим на следующий, а если я не успею выпрыгнуть, получу штраф как безбилетник.

Своим причудливым способом, качаясь всем телом одновременно в нескольких направлениях, он сделал два шага вперед и вытянул зонтик, чтобы защитить Эрвина от стихии.

С превеликой осторожностью, боясь поскользнуться на мокрой ступеньке, Эрвин спустился на перрон.

– Как это случилось? – спросил Латинист, как только они обнялись.

Виктория успела рассказать Эрвину, что Лидия была в Ростове и познакомилась с Латинистом, поэтому Эрвин в телеграмме лаконично написал: «Лидия умерла».

– Сестра сказала, что она упала с балкона.

– Упала?

– Мне это тоже показалось странным.

Латинист промолчал. Его выразительные карие глаза были серьезны и печальны, и у Эрвина возникло впечатление, что Латинист не только сочувствует ему, но и сам скорбит.

– Если я тебе скажу, что не хотел ее отпускать, потому что своей проклятой интуицией рифмоплета предчувствовал нечто подобное, ты мне поверишь?

– Да, я тоже виню себя, что оставил ее одну. Лидия была чрезвычайно эмоциональна и неуравновешенна.

– Тогда какого черта ты, олух несчастный, доставляешь своим близким столько страданий? Бежишь из города в город, кидаешь костыли в речку, изображаешь самоубийство? Знаешь, каких усилий мне стоило успокоить милицию? Они прямо взбесились, хотели объявить тебя в розыск, не отставали, пока я не принес им бутылку.

– Извини, я был очень не в форме.

Латинист измерил его взглядом:

– Ну да, сейчас ты вроде приободрился. Случайно не влюблен?

Эрвин покраснел.

– Да, я действительно встретил женщину, которая стала мне дорога, – признался он храбро и, чтобы избежать дальнейших расспросов, быстро продолжил: – Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Я не собираюсь надолго задерживаться в Таллине, скоро вернусь. Но поселиться у нее я не могу. Она живет в Тбилиси, у них, сам знаешь, строгие моральные принципы.

– Грузинка, что ли? – спросил Латинист с подозрением.

– Нет, армянка. Наполовину, как и ты.

– Поздравляю, – вставил Латинист. – Армянка – это крепкий тыл.

– Она внучка старого друга моего отца. Мы подумали, что я переселюсь для начала в Ростов, а она будет ездить ко мне в гости, потом посмотрим. Ты говорил, что можно снять тут квартиру…

– Я от своих слов не отказываюсь. А ты не боишься, что твоя таллинская фифа тебя не отпустит? Может, разумнее прямо сейчас остаться здесь?

– Нет, Виктор, на похороны я съездить должен.

В разговор вмешался гудок паровоза.

– Мне пора, – сказал Эрвин. – Я позвоню тебе. Или пошлю телеграмму. Не позднее чем через неделю…

Вдруг поезд тронулся. Эрвин стал суетиться, хотел схватиться за поручень, но он выскользнул из рук.

– Эрвин Александрович, одну секунду!

Бегом приближалась проводница, она впрыгнула с ходу на ступеньки и начала размахивать сигнальным флажком. Поезд проехал еще несколько метров и остановился со страшным скрежетом.

– Быстрее, Эрвин Александрович!

Собрав все силы, Эрвин шагнул к дверце и при помощи проводницы забрался в вагон. Как только он оказался в тамбуре, поезд снова тронулся с места, да так резко, что, если бы проводница Эрвина не поддержала, он бы грохнулся на пол.

– Спасибо, Зиночка! – сказал Эрвин и бросил последний взгляд в открытую дверцу. – Вернусь не позднее чем через неделю! – крикнул он в сторону отдаляющегося Латиниста и сам удивился тому, насколько уверенно прозвучал его голос.

Латинист гаркнул что-то в ответ, но что – Эрвин не расслышал.

В Москве было ветрено и холодно, но, по крайней мере, сухо. Майору Эрвин посылать телеграмму не стал, он собирался позвонить ему по прибытии и, если друг дома, поехать к нему, но поезд опоздал настолько, что от затеи пришлось отказаться, ему еще предстояло поменять вокзал. В метро Эрвин спускаться боялся, на эскалаторе даже с костылями легко упасть, с палкой же его наверняка сбили бы с ног или, вернее, с ноги. На стоянке такси стояла масса народу, и когда Эрвин задумал воспользоваться своей привилегией инвалида, он услышал в свой адрес такие выражения, что срочно ретировался в конец очереди. Машины, к счастью, подъезжали одна за другой, так что долго ждать не пришлось, но, добравшись до Ленинградского вокзала, он обнаружил, что перед окном в транзитную кассу скопилась целая толпа. После прошлой неудачной попытки лезть вперед он боялся и встал в конце, за какой-то астматической бабой. Но эта очередь двигалась очень медленно, и скоро Эрвин понял, что надо что-то предпринять, иначе он опоздает на поезд. Он решил все-таки позвонить Майору, а вдруг он поможет, наверняка на каждом вокзале есть свой сотрудник ГО. Попросив бабу не забывать, кто стоит за ней, он стал искать телефон-автомат и вдруг почувствовал, что за ним следят. Бросив в сторону вороватый взгляд бывшего зэка, он увидел офицера милиции. «Чего ему от меня надо?» – подумал Эрвин с тревогой. Без шляпы и белого шелкового шарфа он ведь перестал напоминать Риббентропа – в резиновом плаще, в кепке и с рюкзаком, он довольно органично смотрелся в толпе пролетариев. Неужто ростовские милиционеры объявили его в розыск? Или это сделала Тамара? На всякий случай он проковылял в дальний конец вокзала и, убедившись, что офицер за ним не последовал, успокоился и вскоре нашел свободный автомат.

Первую монету автомат проглотил, но после второй прорезался непрерывный гудок. Трубку взяла Варвара Николаевна: услышав голос Эрвина, она испугалась, и ему пришлось долго объяснять, почему он так неожиданно уехал – потому что у него были нелады со здоровьем. Самого Майора дома не было: он пошел в больницу.

– С вашим другом дела плохи.

– С Профессором?

– Да, с ним.

Про смерть Лидии Эрвин говорить не стал, сказал лишь, что спешит домой, в Таллин, просил передать Майору привет и положил трубку. Все катилось в тартарары – сначала Лидия, теперь Профессор. Почему жизнь так жестока? Некий духовник, с которым Эрвин когда-то делил камеру, объяснял несовершенство мира тем, что человеку не дано понять, какой план имел всевышний, но Эрвина это не убедило. «Если вселенная – плод сознательного творчества, значит, ваш бог – садист», – сказал он в ответ, на что духовник страшно обиделся и больше с ним не разговаривал. Конечно, Дарвин должен быть прав – только теория естественного отбора способна объяснить, почему человек настолько жадный, бессердечный, эгоистичный. Но как возникли возвышенные чувства – благородство, великодушие, верность, иногда все-таки встречающиеся? Однако с религией они не имели никакого родства, только с искусством…

Да, искусство, а не религия способно вывести человека из того животного состояния, в котором он пребывает. Религия порабощает, а искусство облагораживает, подумал Эрвин, ковыляя обратно к кассе.

– Гражданин! – донесся вдруг из-за спины властный мужской голос.

Наверняка это тот, кто за мной следил, подумал Эрвин, притворился, что не слышит, и рванул вперед – но куда ты рванешь с протезом? Через несколько шагов он споткнулся, упал и больно ударился боком о каменный пол.

– Осторожнее, гражданин! Давайте я вам помогу.

Офицер подошел и протянул руку, и Эрвину не оставалось ничего другого, как, опираясь на нее, подняться. Определять чин по погонам он так и не научился, да какая разница, кто это, лейтенант или очередной майор, все равно первым делом велит предъявить паспорт, а потом скажет: «Пройдемте со мной!» Даже упаковываться не надо, как в сорок первом, все вещи уже тут, в рюкзаке. И начнется знакомая дорога – один конвоир, другой…

Но вместо этого офицер вдруг спросил:

– Вы меня не узнаете?

Эрвин посмотрел на него – что-то как будто зашевелилось в его памяти, но слишком смутно.

– Ваша фамилия ведь Буридан? Эрвин Буридан, если не ошибаюсь?

– Да.

– Не помните, вы попали в лагерь без приговора, его не успели вынести, так как началась война, и, чтобы решить этот вопрос, к вам направили следователя?

Не успел офицер договорить, как Эрвин вспомнил – да, следователь заметно постарел, потерял лоск избалованного столичного мальчика, но это был он.

– Рад, что вы вышли из лагеря живым, – продолжил офицер. – Правда, как я вижу, пребывание там нанесло вашему здоровью непоправимый урон.

– Ногу я потерял позже.

– В таком случае все не так скверно. Я тогда сделал все, что в моих силах, чтобы вас спасти. Чем все закончилось, вас освободили?

– Отправили на поселение, а родственники после войны помогли мне вернуться домой.

– Да-да, я помню, у вас была большая семья… Вы не спешите?

– До отправления моего поезда еще час, но мне надо прокомпостировать билет.

– Дайте его мне, сейчас я все улажу.

С легким страхом, словно следователь может уйти и исчезнуть в неизвестном направлении, Эрвин отдал ему билет.

– Ждите здесь.

Не прошло и пяти минут, как следователь вернулся:

– Все в порядке, я получил для вас место в купейном вагоне. Пойдемте посидим в буфете. Тут неплохо кормят.

Точно так же следователь искушал его в лагере, и Эрвин до сих пор помнил вкус бутерброда с салом, которым его побаловали, теперь появилась возможность вернуть долг.

– Пойдем, только при условии, что на этот раз угощать буду я.

Следователь не стал спорить, спросил лишь, не тяжел ли рюкзак, может, помочь нести, но Эрвин отказался, сказав, что привык. Они прошли в боковое крыло и вошли в буфет, загроможденный высокими столиками, – мать называла такие заведения «конюшней». В углу, правда, расположился и один обычный стол, но на нем стояло объявление: «Для персонала». Однако следователь уверенным шагом проследовал к столу, сел и по-хозяйски отодвинул бумажку.

– Зина, угости-ка нас! – крикнул он, и буфетчица бросила очередь на произвол судьбы и поспешила к ним.

– Как случилось, что вы ушли с той работы? – спросил Эрвин, когда они остались вдвоем.

– Ну, вы знаете, после 20-го съезда произошли большие изменения, предыдущий курс был признан неправильным, и многих из нашего ведомства уволили. По правде говоря, поначалу я был весьма обижен. Я же не делал ничего противозаконного, я добросовестно выполнял свой долг. Но со временем я смирился. В конце концов, неважно, кем ты работаешь, главное, чтобы ты приносил пользу обществу. Служба в милиции доставляет даже большее моральное удовлетворение: в Москве после войны объявилось множество бандитов, но мы с ними расправились. С карманниками еще боремся…

Очередная Зина притащила стаканы, тарелки: кофе с молоком, бутерброды с ветчиной, с сыром. Эрвин хотел угостить следователя и рюмкой коньяка, но тот отказался – все-таки при исполнении…

– Но я не об этом хотел поговорить, – продолжил следователь, помешивая сахар в кофе. – Наверно, вы удивились, как это я вас узнал через столько-то лет. Дело в том, что наша встреча запечатлелась в моей памяти. Я часто думал о вас, особенно после того, как у меня начались эти… неприятности. Вы так мужественно защищали своих родителей. Тогда я этого не оценил, но когда сам оказался между жерновами… Ведь увольнением дело не кончилось, от меня ушла жена, забрала с собой сына. Друзья… Друзья словно сами собой испарились, наверно, это были не настоящие друзья. Вдруг у меня никого не оказалось. Представляете, что ты чувствуешь, когда очутишься совсем один в этом мире?

– Только теоретически, – признался Эрвин.

– Заболеешь – некому принести лекарство. Кончаются деньги – не у кого одолжить. Поговоривать, посоветоваться не с кем, придешь вечером с работы – и до утра ни слова. Я чуть было не сошел с ума… И тогда я подумал: ох, были бы у меня хоть воспоминания о родителях, – но воспоминаний не было, были только угрызения совести…. Мне было так стыдно перед отцом и матерью – я же отрекся от них ради карьеры, да что там ради карьеры, о ней я тогда даже не думал – ради государства, его принципов. Ну и что, что мои родители были буржуи, это ведь мои родители. И тогда я подумал – ни одна идея не стоит того, чтобы во имя нее отречься от своих близких. Вернее, близкие – они есть самая важная идея… Вы женаты?

– Да, – ответил Эрвин лаконично – объяснять свое положение он не хотел.

– Дети есть?

– Сын.

– Но это же великолепно! Берегите его, как ваши родители берегли вас…

Следователь говорил еще долго, но Эрвин слушал дальше одним ухом, его охватили совсем другие мысли. Как он посмотрит в лицо Тимо, когда придет время снова уехать? Мальчик ведь маленький, не понимает, что совместная жизнь отца и матери невозможна. Хоть бы удалось договориться с Тамарой, чтобы лето Тимо проводил с ним… Но согласится ли она? Вряд ли. И в эти, тяжелые думы вклинилась еще одна – он вспомнил о смерти Лидии…

Следователь пошел провожать Эрвина на перрон и все-таки подхватил его рюкзак. Странное было ощущение – идти рядом с человеком в мундире, но без страха. Да, кое-что в этой стране все же изменилось, больше не гонялись за врагами народа, не высылали кулаков, но СССР все равно был тюрьмой, хотя бы потому, что выбраться за его пределы было очень трудно. Неужели правительство боялось, что стоит открыть границы – и, как в анекдоте, на родине никого не останется? Однако именно это яснее ясного доказывало, что гигантский эксперимент строительства коммунизма провалился.

– Дядя Эрвин! – отвлек его от мыслей знакомый голос.

У его вагона стояли двое юношей, одного Эрвин знал хорошо, другого видел мельком, но запомнил его характерные еврейские черты.

Что Вальдек едет на похороны, было понятно без вопросов, и Эрвин обратился к следователю:

– Познакомьтесь, это мой племянник. Он учится в Москве в аспирантуре. Можете доверить рюкзак ему.

Следователя, кажется, охватила зависть – вот что значит большая семья, как будто думал он, в каждом городе встретишь кого-то. Но чувством такта он обделен не был, понял, что лишний, передал рюкзак Вальдеку, пожелал Эрвину счастливого пути и побрел по перрону обратно в сторону вокзала.

Появление Эрвина в сопровождении милиционера явно поразило юношей, Вальдек, как типичный эстонец, наверно, не стал бы ничего спрашивать, но Саша – кажется, так звали молодого еврея – не смог сдержать любопытства:

– А можно спросить, по какому поводу такой эскорт?

И что я ему отвечу? – подумал Эрвин. Расскажу, как мы встретились в лагере? Зачем?

– Он охранял меня.

– И с какой целью?

– Я знаю нечто такое, чего никто другой не знает.

– И что именно?

Вот у Саши чувства такта явно недоставало.

– Это длинный разговор, сейчас на это нет времени, но я расскажу по дороге Вальдеку, он вам передаст.

Вагон был набит крепкими мужиками в спортивной одежде – футбольная команда спортобщества «Спартак» отправлялась в Таллин на матч чемпионата СССР. Поменявшись местами с центральным защитником, Эрвин оказался с Вальдеком в одном купе. Остальные два попутчика, форварды, уже после Клина отправились к приятелям, и они остались вдвоем.

– И что это такое, дядя Эрвин, что ты знаешь, а другие – нет?

В голосе Вальдека звучал скепсис, наверно, Саша на прощание успел шепнуть ему что-то ироничное об умственных способностях дяди. Отвечать не очень хотелось – настроение не то, – но марку следовало держать.

– Ты никогда не думал о том, что каждый народ живет в собственном времени?

– Нет.

В глазах Вальдека вспыхнуло любопытство – дураком парень не был.

– Наше представление о том, что мир един в понятии времени, ошибочное. Нам кажется, что мы все живем в один момент, и если что-то отделяет наш народ от других, то расстояние. Но это иллюзия. На самом деле все наоборот, если нас что-то и объединяет с другими народами, то общее место жительства – наша планета, зато во временном смысле мы находимся друг от друга очень далеко. Кстати, это явствует даже из того общеизвестного факта, что календари у многих народов разнятся. Раньше такое положение не вызывало особых проблем, потому что транспортные средства передвигались медленно и общение между народами было беглым, воевали и торговали в основном с соседями, а дальше попадали редко. Но сейчас, когда из одного места в другое можно добраться довольно быстро на машине, поезде, даже на самолете и когда телеграф молниеносно переносит каждое произнесенное слово на другой конец земного шара, начнется большая путаница. Уже началась.

– В каком смысле?

– Представь человека из каменного века, оказавшегося в нашем времени. Его миропонимание ведь совсем другое, нежели у нас. То же самое со Средневековьем – там царил религиозный фанатизм, у нас атеизм. А теперь представь, что случится, если настолько разные мировоззрения окажутся в интенсивном контакте, сколько из-за этого возникнет взаимонепонимания, вражды, ненависти?

– Но можно ведь объяснить человеку из каменного века, как обстоят дела на самом деле?

– Нельзя. Это я и хотел сказать. Каждый живет в своем времени и вылезти оттуда не может. Все, что ты в силах ему передать, – это достижения своей эпохи. В Средневековье не знали автоматов и пушек, а современным средневековым народам их продают, и они стреляют из них. Сами они танк или истребитель изобрести не в силах, а научиться с их помощью воевать – пожалуйста.

– Но тут ведь можно отыскать и положительные моменты. В прошлое можно доставить и полезные вещи, например лекарства.

– Можно. Но к чему это приведет, оценить трудно. Видишь ли, в развитом обществе, где детская смертность низкая, рождаемость падает. Наоборот, в отсталом обществе высокую смертность компенсирует высокая рождаемость. А теперь подумай, что случится, если эти две вещи – низкая смертность и высокая рождаемость – совпадут?

Вальдек молчал, но было видно, что в его массивной голове происходит интенсивный мыслительный процесс.

– Конечно, – продолжил Эрвин, – всегда бывают личности, опережающие свое время, но они в меньшинстве. Чтобы они пришли к власти, нужна посторонняя сила. И долго это все равно не продлится. Ты можешь подчинить какой-то народ своей воле, заставить его жить по твоему образу и подобию, но, как только появится возможность, он вернется в свое время, хоть оно и находится в далеком прошлом.

Вальдек покачал головой, но по его мимике было видно, что это знак не отрицания, а констатации – понял!

– Дядя Эрвин, а как ты все это придумал?

– Ох, это было очень просто. Я же вырос в Москве, то есть в большом российском городе. Но потом, после революции, мы оптировали. Мне тогда было одиннадцать. И я очень хорошо помню, что когда мы добрались до Тарту и я оглянулся, то первая мысль, которая пришла мне в голову, была именно эта – что я попал в другое время.

– Вперед или назад?

– Назад, конечно. Русские к этому времени уже немалого добились, у них были великие ученые, писатели, замечательный балет и драмтеатр, композиторы, даже кое-какие художники. Эстония заметно отстала. Немцы, правда, там кое-что создали, но это была именно немецкая культура, а не эстонская. Даже эстонский язык по-настоящему еще не образовался, с всеобщей грамотностью, правда, дела обстояли получше, в этом мы даже опережали русских, но вот читать на эстонском, кроме Библии и газет, было нечего.

Снова стало очевидно, что Вальдек напряженно думает.

– Получается, что освободительная война африканских народов бессмысленна?

– В каком-то смысле, безусловно, – согласился Эрвин. – Хотя, если ты заметил, каждый человек предпочитает жить так, как он считает правильным. А народы еще упрямее, чем отдельные люди. Самим африканцам наверняка нравится каменный век.

Пришла проводница, принесла постельное белье и собрала билеты, аккуратно сунув их в большую кожаную папку, разделенную на клетки.

– А в каком веке живем мы здесь, в Советском Союзе? – спросил Вальдек, когда проводница ушла.

– О, в совершенно небывалом! Век определить трудно, потому что такой цивилизации никогда раньше не существовало.

– Разве это не новый этап развития российской государственности?

– Отнюдь. Скорее бы я назвал это своеобразной реинкарнацией еврейского государства.

– Почему еврейского? – удивился Вальдек.

– Потому что его создали евреи.

– Ты имеешь в виду Карла Маркса?

– Не только. Во главе революции тоже стояли евреи. Какого рожна их туда понесло, в общем, понятно – с ними плохо обращались в Российской империи, не пускали в большие города. А эмигрировать тогда им было особенно некуда, Израиля еще не существовало. Вот они направили весь свой талант и энергию на то, чтобы устроить революцию. Только – тс! – громко об этом говорить не стоит.

– Ну да, но сейчас во главе страны ведь русские! – сказал Вальдек приглушенно.

– В том-то и беда, – поставил Эрвин простой и ясный диагноз существующему положению вещей. – Русских больше, и со временем они перехватили власть. Но до еврейского ума им далеко. Поэтому мы и живем так, как живем. Но теперь извини, сегодня не лучший день для теоретических дискуссий, мы все-таки едем на похороны.

Он постелил, сходил помыться, снял протез и лег.

Надежда с утра отправилась к Виктории, помочь с поминками, а Герман остался дома. Все приготовления как будто были сделаны, гроб и венки заказаны, могила выкопана. Похороны – в два часа, в половине первого София с Эдуардом заедут за ним, чтобы вместе отправиться в морг, а пока он хотел побыть один. Фото Лидии стояло на камине рядом с часами, недавно подаренными ему семьей, сестрой в том числе, на день рождения; Герман поставил его туда на следующее утро и теперь время от времени останавливался перед снимком, молча спрашивая: ну зачем ты это сделала? Ответ как будто лежал на поверхности – конечно, потому, что Лидия не могла жить без Густава; но, кроме этого, было еще что-то – поруганные идеалы. Трудно жить в эпоху террора, но еще труднее – чувствовать, что сама замешана в этом, что твои поступки, твой выбор помогли наступлению этой эпохи. Последний удар сестра получила в сорок девятом, Герман хорошо помнил, как она стала рассказывать, что депортация задумана для того, чтобы остановить преступления лесных братьев, кулаки, видите ли, их главная опора. Эрвин на это сказал только три слова: «А презумпция невиновности?» Лидия побледнела и умолкла.

В течение следующих нескольких лет они жили одной лишь мыслью – когда этот грузин наконец сдохнет? В день, когда это произошло, Лидия на такси приехала к Герману, чтобы первой сообщить ему новость, сияла она так, что Герман, увидев ее, подумал – неужто мне присудили республиканскую премию по архитектуре?

После смерти «грузина» началось более-менее нормальное существование со своими минусами, такими как партийная дисциплина, первомайские демонстрации, красные тряпки на стенах и границей, которую никак не переедешь ни на поезде, ни на телеге – разве что на танке, – но и со своими плюсами: уж чего-чего, а денег для восстановления Эстонии Кремль не жалел. Работы хватало и у него, и у Софии, Виктория та и вовсе сделала замечательную карьеру, да и Эрвин до заболевания много трудился и немало зарабатывал… и лишь Лидия ходила с трагическим лицом, скорбя не только по Густаву, но и по идеалам.

Со двора послышался звон цепи – Барбос деликатно намекнул, что ему еще не подали завтрак. Герман взял в кухне приготовленную Надеждой миску, надел старое пальто и галоши и захромал. Барбос, заметив хозяина, заскулил от счастья – людям бы такие незатейливые запросы. Поставив миску на землю, Герман почесал пса за ухом и хотел вернуться в дом, но услышал знакомый женский голос:

– Господин Буридан!

Только ее не хватало, подумал Герман недовольно, но комильфо есть комильфо, и он направился к забору, из-за которого виднелась птичья головка высокой и худой соседки. Славная фрау Маргарита всегда в заботах, если не уроки, то кухня или сад – а как еще вырастить двух дочерей, раз мужа забрали в немецкую армию и там его миной разорвало на куски?

– Господин Буридан, я слышала, у вас горе, сестра погибла. Сочувствую от всего сердца.

– Признателен, фрау Маргарита, очень признателен.

На работе все говорили друг другу «товарищ», но в уединении сада можно позволить себе более уважительное обращение.

– А как это случилось?

– Она выпала с балкона с четвертого этажа.

Фрау Маргарита заохала:

– О боже ты мой, и где же, на работе или дома?

– Дома, все дома.

Еще немного оханья и аханья, и новый вопрос:

– Ну как же она так неосторожно? Должна была ведь знать, на каком этаже живет.

– Мы с сестрой пришли к выводу, что, наверно, у нее закружилась голова. У нее был слабый вестибулярный аппарат.

На самом деле никто из них в это не верил, они все – и Виктория, и София, и он сам – были уверены, что, хоть Лидия и не оставила письма, случайным ее падение не было – но зачем посторонним это рассказывать? Правда, посторонние и так подозревали, местный партактив, словно христианская паства, даже отказался устраивать государственные похороны, ну и хорошо, а то слушай у гроба их несусветную чушь.

– Раз головокружение, тогда конечно, – согласилась соседка, но по тону было понятно, что объяснение ее не убедило.

Ну и что мне с этого? – подумал Герман, извинился, сказал, что дела ждут, скоро на кладбище, и захромал обратно в дом. Тишина вдруг показалась еще более гнетущей, он сел за рояль, открыл крышку, и пальцы словно сами собой стали играть финальную сцену «Аиды». Tutto è finito sulla terra per noi… Наверно, каждый человек раз в жизни чувствует это, наверно, чувствовала и Лидия.

Он играл и играл – и вдруг услышал лай Барбоса и понял, что пес голосит уже некоторое время. Пришлось закрыть крышку рояля, встать и подойти к окну. Через двор, опираясь на палку, с рюкзаком за плечами и кепкой на макушке, приближался Эрвин.

В юности Герман завидовал Эрвину, высокому и стройному, особенно в сравнении с ним, хромым карликом. Этому Адонису, по мнению Германа, обязательно должно было везти с нежным полом, и он очень удивился, когда, вернувшись из Германии, обнаружил, что брат грустит один в своей съемной квартирке. Примерно тогда он, пожалуй, и понял, что для любовных побед знание женской психологии и железные нервы важнее, чем рост, сила и даже мозги. Особенно с нервами у Эрвина всегда были проблемы, от него веяло неуверенностью, он мог запаниковать по каждому пустячному поводу. Немного изучив брата, Герман понял причины его нервозности и неуверенности: Эрвин стремился к совершенству.

То, что у Германа проявлялось в творческом максимализме, а у Лидии – в общественном, у Эрвина пустило корни в самой ранимой, интимной сфере: он страдал комплексом джентльмена. Брат не видел женщин такими, какие они есть, для него они были некими сверхсуществами, чуть ли не богинями, Афродитой и Артемидой в одном лице. Женщины своим расчетливым взглядом, разумеется, сразу уловили слабость Эрвина и манипулировали им вовсю, как-то его заарканила даже известная распутница, жена некоего промышленника. «Очень уж твой брат влюбчив», – жаловалась как-то Герману мама… Потом Эрвина арестовали, несколько лет о нем не было никаких известий, но он все-таки вернулся и вскоре после этого женился. Случилось это настолько внезапно, что никто из семьи до регистрации невесту и в глаза не видел. Показал бы мне свою ведьму хоть раз, думал Герман потом, я бы ему посоветовал: «Держись от нее подальше!» Последствия не замедлили проявиться:

Эрвин становился все более бледным и нервным. Сам он объяснял издерганность напряженной работой, но Герман быстро понял, что на самом деле брата просто изводят. Кончилось все отнюдь не так, как обычно кончаются несчастные браки, то есть не разводом, а заметно хуже – Эрвин совершил попытку самоубийства. К счастью, она оказалась неудачной, но с того момента на него стало страшно смотреть: брат не только лишился ноги – он сломался духовно. Сошел ли он на самом деле с ума? Возможно, но возможно и то, что он лишь спрятался в этом состоянии.

Однако где-то глубоко внутри все-таки искрилось желание жить, потому что Эрвин вдруг выкинул финт, которого Герман никогда не ожидал от него, – взял и исчез в неизвестном направлении. Лидия, тревожась за брата, поехала его искать и, вернувшись, перед самой смертью успела рассказать Софии потрясающую новость – что Эрвин не просто жив, но фланирует в компании какой-то красавицы брюнетки. До Германа весть об этом дошла уже после гибели Лидии, и он сразу подумал: хорошо бы брат там, на юге, и остался; но Эрвин, как назло, позвонил Виктории, и сестра, черт бы ее побрал, не догадалась соврать, что дома все в порядке…

Он обнял брата, загоревшего, окрепшего, даже как будто немного возмужавшего, помог ему снять рюкзак и плащ, подождал, пока он повесит кепку и поменяет туфли на тапочки, и пропустил в комнату первым. Диван пустовал, но Эрвин предпочел обычный стул; Герман сел напротив него. Раньше он предполагал, что первым делом отругает Эрвина, но сейчас уже не было соответствующего настроения. Молча смотрел он на брата, ожидая, пока тот первым не заговорит; наконец Эрвин открыл рот:

– Как это случилось? Виктория не говорила?

– Только в общих чертах.

Герман рассказал.

– Письма она не оставила? – последовал вопрос.

– Нет. Мы решили, что всем будем говорить – несчастный случай. В конце концов, и это возможно.

Эрвин умолк и совсем помрачнел.

– Когда ты приехал? – спросил Герман, чтобы отвлечь брата.

– Час назад. Я собирался с вокзала отправиться к Виктории, но на всякий случай сперва позвонил из автомата и узнал, что Тамара там.

– Тамара? У Виктории?

– Да. Чистит селедку.

Интересно, подумал Герман, с чего бы это вдруг? Тамара заходила к Виктории крайне редко, а чтобы предложить свою помощь на кухне… Совесть, что ли, грызет? Тамара призналась Виктории, что звонила Лидии, мало ли что она наговорила…

– Собираешься ее избегать?

– Хотя бы вначале.

– На кладбище все равно встретитесь.

– Да, конечно, но я надеюсь, что ты защитишь меня.

Это было сказано так искренне и беспомощно, что Герман растрогался.

– Какой из меня защитник, вот даже Лидию не уберег, – выпалил он и с горечью добавил: – По большому счету первым должен был уйти я.

Теперь настал черед Эрвина утешить Германа, и он сделал это очень своеобразным способом.

– Первым был Рудольф, – сказал он без особого нажима, лаконично и просто, лишь констатируя факт, но в это короткое предложение вместились вся случайность и трагичность жизни.

Герман смутился, однако Эрвин сразу перевел разговор на другую тему. Он рассказал о том, о чем Герман уже и сам догадывался, – что он нашел женщину, словно созданную для него. Поразило Германа другое – что она оказалась внучкой старого Арутюнова, которого он неплохо помнил. Он начал задавать вопросы, и Эрвин поведал ему историю семьи Арутюновых, не менее тяжелую, чем у Буриданов, но у кого в середине 20-го века была легкая жизнь?

– Хочу для начала переселиться в Ростов, к другу. Только…

– Боишься, что Тамара развод не даст?

– И это тоже, но еще сложнее с Тимо. В целом мне кажется, что я ему не нужен. Он очень самостоятельный, и Тамара настроила его против меня. Но это впечатление может быть обманчивым. Да мне и самому трудно жить, сознавая, что больше никогда его не увижу. Вот если бы Тамара отпустила его ко мне на каникулы…

– Ты думаешь, она согласится?

– Вот тут я и надеюсь на тебя. Вернее, на всех вас. Может, удастся ее убедить, если вы поговорите с ней.

– Ну, мне лучше рта не раскрывать, мой острый язык ты знаешь.

– Говорить будут Виктория и София, ты просто поддержи их.

– Это я могу. Выступлю в роли молчаливой угрозы.

– Вот и хорошо…

Но Эрвин отнюдь не выглядел как человек, у которого все хорошо.

– Что тебя еще тревожит? – спросил Герман в лоб.

– Герман, скажи, я веду себя как последний негодяй, да?

– В каком смысле?

– Бросаю жену и сына и перебираюсь к другой.

Герман аж рот разинул – ну и глупость мог брат иногда сморозить!

– Это же вынужденная оборона, – сказал он. – Ты, юрист, не слышал разве о таком термине? Я понимаю, ты – идеалист, то есть человек глупый, но где-то ведь должен быть предел и твоей глупости. Муж отвечает за жену до тех пор, пока жена его поддерживает. Есть женщины, которые помогают мужчине обрести себя, а есть и такие, которые разрушают его. От последних надо бежать. Это аксиома.

Эрвин кисло улыбнулся:

– Но Тимо ведь этого не понимает.

– Вырастет – поймет. – И, поскольку ему показалось, что брат все еще колеблется, добавил жестко: – Я думаю, ты слишком требователен к себе. Ты как-никак не Христос, а человек. Всего лишь человек. К тому же больной человек, скажем прямо – инвалид. Теперь некая женщина тебя немного подлечила, ты выглядишь неплохо. Перед ней у тебя что, нет обязательств? Иди и живи, пока живется, сам видишь, насколько внезапно все может закончиться.

Он говорил это и видел, что Эрвин меняется на глазах, к нему возвращается уверенность. Как мало надо, чтобы приободрить человека – всего лишь сказать ему правду в лицо, подумал он.

Скомандовав Эрвину лечь и отдохнуть, он пошел в ванную и разжег огонь в печке, чтобы брат смог помыться. Увы, кальдария он ему предложить не мог – как любила говорить мать, Юлий Цезарь со своими легионами до Эстонии не добрался.

Первые дни после смерти Лидии Виктория ходила как во сне: кто-то, надев ее костюм и туфли, читал лекции, обсуждал устройство похорон и готовил обед, а она в это время сидела рядом с Лидией, обнимала ее, разговаривала с ней, смеялась и плакала. Лидия влезла на стул и стащила с гардероба свои шляпы, и они стали их сортировать: с каждой было связано какое-то воспоминание. Вот эту, с шелковой ленточкой, отец купил Лидии в «Мюр и Мерилиз» незадолго до того, как универмаг после революции закрылся. Какое это было интересное время – интересное, конечно, для них, детей, родителям пришлось выложиться по полной, чтобы не помереть с голоду. Света не было, отопления тоже, отец раздобыл откуда-то «буржуйку», которая страшно дымила и пачкала стены и потолок, они читали при свечах и развлекались тем, что по очереди мучили рояль. Потом они оптировали, и какое это было разочарование, когда они сошли в Тарту с поезда и увидели, в какой сонный провинциальный городишко попали. Герман при первой возможности сбежал в Германию, София последовала за ним, да и она сама, Виктория, закончив университет, умотала в Париж, дома остались только Эрвин и Лидия. Когда Виктория вернулась, на Лидии был красный берет, а под ним – такие же красные мысли. Как счастливы люди, которые не видят осуществления своих мечтаний, и как страдают те, чьи исполняются! Какое-то время, разочаровавшись в мужчинах, сестра сама носила мужскую шляпу, но затем она встретила Густава. Наверно, нет для женщины большего счастья, чем стоять рядом с мужчиной, который имеет цель в жизни и упорно стремится к ней, поддерживать его, радоваться его победам и внушать уверенность при поражениях. Лидия и Густав были всегда вместе, всегда рядом, или, вернее, Густав чуть впереди, Лидия – за его спиной. С той поры у Лидии осталось несколько широкополых шляп, которые она носила, как настоящая дама, назло коллегам-революционеркам, бросающим в ее сторону колкие реплики. Потом Густав умер, и можно сказать, что в тот же день умерла и Лидия – живя жизнью Густава, она так и не обзавелась своей. Почему сестра не смогла перестроиться, посвятить себя воспитанию сына? Виктория этого так и не поняла, она неоднократно пыталась ей растолковать, что это – ее долг; безрезультатно. Может, Лидия, как младшая, так и не научилась быть за старшего? Ее всегда баловали, водили за ручку, потом эту роль позаимствовал Густав, и, оставшись вдвоем с сыном, сестра не знала, как дальше жить. Есть люди, не созданные для борьбы. Они могут помогать другим, могут даже совершать героические поступки, но бороться за себя и за своих близких в серой повседневности они не в силах.

На третий день из Сочи позвонил Эрвин – значит, Лидия не ошиблась, брат жив! Может, стоило скрыть от него гибель Лидии, но Виктория не умела врать. Эрвин выслушал ее и немедленно заявил, что приедет на похороны. Казалось, у него еще что-то на сердце, но говорить он об этом не стал и быстро положил трубку. И все же что-то в течение этого краткого разговора изменилось – рядом с Лидией в мыслях Виктории снова появился Эрвин. Она позвонила Герману, поведала новость – брат вроде и не очень удивился. Тем же вечером зашла София, она, взяв на себя заботы со вскрытием и свидетельством о смерти, ездила каждый день в город.

Выслушав сестру, София, немного поколебавшись, сказала:

– Сейчас это уже не имеет значения, но я все-таки дам тебе почитать одно письмо. Помнишь, мы договорились, что я постараюсь найти женщину, которая ухаживала за Эрвином в ссылке, ее следы вели в Ригу, я написала туда и сегодня получила ответ…

Виктория быстро скользила взглядом по строкам, ничего не понимая. Женщина – некая Татьяна – писала, что у нее Эрвина нет, что она после ссылки его вообще не видела, и вдруг, резко поменяв тему, стала просить прощения за какие-то «чудовищные страдания», которые она причинила семье Буриданов. Она обвиняла себя и в смерти маленького Рудольфа, и в том, что чуть не разрушила брак их родителей. В конце письма она, вопреки всякой логике, просила прощения и за это письмо, добавив, что тяжело болеет и хотела перед смертью облегчить совесть.

– Что это значит? – спросила Виктория, прочитав письмо.

– Я тоже не сразу поняла, но похоже, что это наша ростовская гувернантка, – объяснила София. – Ты тогда еще не родилась, но я хорошо помню, как она нянчила Германа и меня, еще читала нам «Каштанку». Относительно Рудольфа она, разумеется, преувеличивает, мама мне однажды рассказала, как это произошло, вины Татьяны тут нет. Но что касается прочего… Помнишь тот день в Ялте, когда к отцу из Москвы приехала какая-то женщина? Мама и папа ссорились весь вечер, а потом мама несколько месяцев не разговаривала с отцом, хотя папа всячески пытался ей угодить. Я думаю, эта женщина и была Татьяна…

Дальше они эту тему не развивали, были дела поважнее, но тем же вечером, оставшись в комнате одна – Арнольд мыл голову, – Виктория начала размышлять над письмом. Значит, у отца была любовница; кто знает, возможно, даже несколько. Было ли это предательством по отношению к матери? Сама мама наверняка считала именно так, но Виктория не забыла той стойкости, с которой отец всю жизнь заботился и о маме, и о них, детях. Семья была для отца чем-то святым, и казалось невероятным, чтобы он мог бросить ее на произвол судьбы. В то же время Арнольд, тот самый Арнольд, который в ванной, намыливая голову, от удовольствия напевал и в верности которого у Виктории не было причин сомневаться, тот же самый Арнольд в начале войны сбежал в Россию и оставил ее одну с детьми. Разве это не было предательством, заметно большим, чем папина любовная интрижка? Да, она простила Арнольду она устала от одиночества и не желала, чтобы дети росли без отца, но что-то в ней в тот раз все-таки сломалось. Вера в целостность жизни. Ее уже не было. И разве не это подтолкнуло на предательство и ее?

Виктория стала рыться в ящиках письменного стола, открыла один, второй, третий и, наконец, вытащила знакомую серую папку, а из нее – рукопись. Пруст, которого она переводила вот здесь, в этой комнате, под грохот взрывов. Сделать она успела немного, но черновик первого тома был все-таки готов. Когда война закончилась, она отправилась с ним в издательство. «Пруст?» – ответили ей. – Что вы?! Нет, его творчество чуждо идеям коммунизма. Не хотели бы вы перевести Анри Барбюса?» Виктория не хотела. Она надеялась, что когда-нибудь потом… хотя бы в свое удовольствие… Однако ей пришлось сменить специальность, заняться вместо французского английским. Она сопротивлялась, но Лидия умоляла ее: «Подумай, ты же находилась здесь во время оккупации, даже работала в школе при немцах, за это сейчас тебе могли бы вообще запретить заниматься педагогической работой, это чудо, что мне удалось выторговать для тебя эту должность. Какая разница, какой язык преподавать, все языки – свет…» Она тогда подумала: ладно, наверно, Лидия права. Английский ей не нравился, и из-за ломаной артикуляции, и из-за какой-то неуловимой примитивности, но книг на этом языке действительно было достаточно. Она приняла предложение и занялась англо-американской литературой – надо было быстро усвоить предмет. И чем больше она читала, тем больше разочаровывалась. Разве можно было эту тягомотину сравнивать с великой французской литературой? Как инфантильно выглядел Диккенс рядом с Бальзаком! Что могли сестры Бронте, Джейн Остин или даже Теккерей сказать человеку, прочитавшему от корки до корки всего Золя и Мопассана?

Ладно, Свифт был довольно остроумен – но куда ему до Дюма! У Вальтера Скотта было лишь одно достоинство – по его романам итальянские композиторы написали несколько замечательных опер, читать его было до невозможности скучно. Конечно, Шекспир.

Он был великим драматургом, и Виктория сосредоточилась на нем, прочитав от корки до корки все его пьесы, но не заучивать же студентам одного Шекспира! Она все старалась и старалась найти еще какую-нибудь опору, начала читать современных писателей:

Фолкнера, который писал красиво, длинными предложениями, но был безумно провинциален; Хемингуэя, симпатичного мужчину, словарным запасом скорее напоминавшего неандертальца; она прогрызлась даже сквозь Джойса, еще более скучного, чем Скотт, вовсе без содержания, форма ради формы… ну, Таммсааре был намного лучшим писателем. Но кто в мире знал Таммсааре? Зато Джойса знали все, по крайней мере все снобы. И тут она поняла. Конечно, все дело в мощи страны. Есть мощь, есть возможности для того, чтобы внедрять свой язык и пропагандировать свою литературу. Британская империя распалась, но американцы подхватили знамя, недаром ректор недавно сказал ей: «Доминирующим империалистическим государством являются Соединенные Штаты Америки, и нам следует знать их язык, иначе как мы поймем, о чем думает наш главный враг? Ну а французский язык – это всего лишь бесполезная причуда…» – «Язык Бальзака, Золя и Мопассана – причуда?» – возразила Виктория гневно, но изменить хоть что-нибудь она была не в силах. Она вспомнила слова Стендаля, которые любила цитировать мать: «У англосаксов есть только один талант – талант делать деньги». Да, так оно было, они побеждали не талантом, а деньгами. Все поклонялись им, распространяли их меркантильное мировоззрение. И она почувствовала себя предателем – она ведь тоже забросила французский ради английского, правда, не из-за денег, но забросила!

Она раскрыла папку с Прустом и почитала немного. Не так уж и плохо, иные предложения были выстроены даже весьма элегантно… хотя вот тут, конечно, можно было выразить мысль погибче… и тут тоже. Но если еще поработать… Переписать весь текст с начала до конца… Только откуда взять на это время, если каждую неделю по десять лекций и столько же семинаров? Если учебник английского лежит здесь, рядышком, на краю стола, а срок договора – весной?

Тут открылась дверь, и вошел второй предатель, ее муж, в халате, лицо после душа, как свекла. Виктория закрыла рукопись и торопливо спрятала ее в ящик.

В последнюю ночь перед похоронами Виктория никак не могла уснуть. Арнольд рядом с ней беззаботно храпел, наверно, чувствовал, что заслужил хороший сон – купил гроб и заказал венки; но Виктории не спалось, ее подспудно сверлила мысль: а не забыли ли они что-то действительно важное? Единственным человеком, которому она в практических вопросах безусловно доверяла, был папа, но папа уже сам десять лет как лежал в земле. Правда, София тоже очень аккуратная, значит, с бумагами должен быть полный порядок, ну а как с могилой, не упустил ли Герман что-нибудь? Когда умер отец, Густав раздобыл хороший, большой участок на центральном кладбище для всей семьи, прах самого Густава тоже лежал там, Лидия добилась этого не без борьбы, Густав входил в номенклатуру, и его хотели закопать рядом с соратниками, но добилась, и теперь ее должны были похоронить около мужа, с левой стороны – именно с левой, потому что два места справа Виктория мысленно забронировала для себя и Арнольда; осталось уповать на то, что Герман ничего не перепутал. А кто взял на себя морг? София с Эдуардом? Или Герман? Кто бы это ни был, следовало напомнить, что надо проверить, на самом ли деле ему выдали тело Лидии – Виктория знала случаи, когда на кладбище вдруг обнаруживалось, что в гробу не тот покойник… Арнольд выпросил у министерства легковую машину, ректор обещал прислать автобус – раз обещал, значит, пришлет, в его добросовестности Виктория не сомневалась, – второй автобус должен был приехать с места работы Лидии… Дальше – поминки. Виктории не нравилось, когда их справляли в ресторане или в кафе, такие грустные посиделки должны были обязательно состояться в домашней обстановке, но квартира Лидии для этого не годилась, то есть квартира бы сгодилась, но кухня там была чужая, и она решила пригласить гостей к себе. Юула, к счастью, выздоровела, Надежда также обещала прийти на помощь, на Монику Виктория особенно не рассчитывала, кулинарные способности у дочери отсутствовали, но накрывать на стол – это и она умела… Ничего, справятся.

На самом деле все это чепуха по сравнению с тем, что случилось. Намного важнее другое: что делать с Паулем? Ни у кого из них не было с мальчиком настоящего контакта, даже у Софии – сестра еще недавно жаловалась, что ключика к душе Пауля она так и не сумела подобрать. Словно волчонок, сидел Пауль вчера в гостиной на диване – Эдуард привез его из интерната сюда, чтобы мальчику не ночевать одному.

О смерти матери ему сообщили София с Эдуардом, сестра рассказала потом Виктории, что Пауль выслушал их молча и поник. Может, Пээтеру удастся пробудить парня от летаргии? Виктория поместила их в одной комнате, Вальдека еще не было, он должен был прибыть утром…

Вдруг она услышала какой-то странный шум, словно кто-то стучит палкой по подоконнику. Она встала, ощупью надела халат и вышла в коридор – звуки доносились из комнаты мальчиков. Она подошла к двери и осторожно открыла ее – Пээтер и Пауль при свете настольной лампы сидели друг против друга на кроватях, в одном белье, и слушали радио. Заметив Викторию, они испугались, Пээтер поспешно выключил приемник, и оба легли.

– По Би-би-си сегодня передача про рок, в общежитии я радио слушать не могу, у Пауля в интернате тоже нет приемника, – начал Пээтер оправдываться.

Виктория не стала сердиться, только попросила, чтобы они погасили свет и попытались уснуть: завтра трудный день. Спорить мальчики не решились, Пээтер вообще был послушным, а Пауль, наверное, стеснялся. Она закрыла дверь, вернулась в спальню, сняла халат, повесила на спинку стула – снова ощупью: в своей комнате она могла передвигаться вслепую – и легла. Арнольд не проснулся, только повернулся на другой бок и захрапел еще громче. Виктория приняла свою любимую позу, на спине, подложив руки под голову, и стала размышлять, что же все-таки делать с Паулем. Лидия не справилась с его воспитанием, отправила сына в интернат – должна ли она оставить его там? Но она – не Лидия, у нее хватало силы воли, того, чем сестра была обделена, и она могла добиться того, что той было не под силу. Квартира большая, сыновья разъехались. Вальдек вернется из Москвы не раньше чем через два года, Пээтер из Тарту – через четыре… и вернутся ли они вообще, может, найдут работу, женятся, обзаведутся своим домом. Их комната пустует, почему бы не предложить ее Паулю? Конечно, она знала, что мальчик пьет и курит, Лидия об этом рассказывала, но неужели она не сможет его перевоспитать? Наверняка и Пауль на новом месте будет вести себя иначе, осторожнее. У Софии, возможно, мальчику было бы еще лучше, но это – деревня, оттуда трудно добираться до школы, к тому же Пауль родился в городе и наверняка привык к нему.

Решено, подумала она, и вдруг обратила внимание на храп – да, с Арнольдом надо согласовать этот вопрос, только вряд ли он будет возражать, а если даже будет, Виктория его переубедит. И, наконец успокоившись, Виктория легла на бок и стала думать о том, какую тему выбрать для следующей главы учебника.

Когда Виктория наконец заснула, ей приснился сон. Она стояла на высокой горе, а внизу, в долине, двигались толпы. Шли древние греки в хитонах и пеплосах и кричали: «Фемистокля в изгнание! Фемистокля в изгнание! Никто не имеет права быть умнее других, это опасно для демократии! Да здравствует остракизм! Фемистокля в изгнание!» После греков остались храмы и скульптуры. Затем в долине появились легионы римлян, впереди шел старик сенатор в тоге и занудно повторял: «Карфаген должен быть разрушен! Карфаген должен быть разрушен!» Когда легионы удалились, Виктория увидела грандиозные акведуки и термы, триумфальные арки и колоннады, амфитеатры и мощеные дороги с гробницами по обеим сторонам. Следующими появились евреи, одного из своих они несли распятым на кресте, и тот кричал: «Я пришел к вам не с миром, а с мечом! Вы должны отречься от родителей и идти за мной! Кто своего отца или мать, брата или сестру любит больше, чем меня, тот меня не достоин!» («Сумасшедший!» – подумала Виктория.) За евреями шли другие народы: армяне, греки, римляне, германцы; они сожгли храмы, ими же построенные, разрушили термы, разбили скульптуры и забросили дороги, которые заросли травой. «Мы – христиане, и наш учитель сказал, что надо очистить душу, а не плоть!» – кричали они, почесываясь и гордо демонстрируя грязные конечности. Затем появились арабы на конях, с обнаженными мечами, и завопили: «Есть только один бог, Аллах, и Магомет – его пророк!» Всех женщин одели в черное и закрыли лица черными тряпками. Только в самом дальнем конце долины не было ни христиан, ни арабов, там вели борьбу за власть китайцы, и каждый новый император повелевал казнить не только своего предшественника, но и всю его родню. Вдруг долина погрузилась во мрак, а когда он рассеялся, Виктория увидела человека с кистью, затем другого, третьего, сперва они изображали тоскливых мужчин, с нимбом над головой, но потом вокруг них собрались красивые обнаженные женщины, и все стали писать их. Кроме людей с кистью, там были еще другие с резцом, одного из них Виктория узнала, это был Микеланджело, он ваял памятник Джулиано для капеллы Медичи. Толпа смотрела, как он работает, и вдруг кто-то крикнул: «Да он вообще не похож на Джулиано!» Все зашумели, но Микеланджело усмехнулся и рявкнул: «А кому это интересно через тысячу лет, похож или не похож?!» Долина заполнилась множеством богато одетых людей, народ стал петь и плясать, все радовались, внезапно Виктория заметила сморщенного старика, который призывал убивать турков, то был Вольтер. Затем Вольтер показал пальцем в сторону папы Римского и сказал: «Эту гадину следует раздавить!» Лицо папы сделалось фиолетовым, и Вольтер усмехнулся; и все в долине запомнили выражение его лица. Затем в Париже воздвигли сооружение, напоминавшее машину для резки мяса, только покрупнее, и когда оно было готово, из него начали высыпаться головы, они откатывались довольно далеко, и там, где они останавливались, на земле возникали рельсы, по которым устремились поезда. Одна пара рельсов дотянулась до самого снежного конца долины, где росли березы и танцевали трепак, и оттуда донесся грохот взрывающихся бомб. Некий человек в кепке полез на бронепоезд и заорал: «Вся власть советам!» Начался хаос, половина народа натянула на себя красные балахоны, а другая половина – белые, и все принялись колошматить друг друга. В конце концов красные перебили всех белых, только немногим удалось сбежать.

В других концах долины тоже кое-кто пытался надеть красный балахон, но на них напали и раздели. Потом снова послышались взрывы, в долину вползли танки, а в небе загудели самолеты. Некоторое время Виктория вообще ничего не могла разглядеть, потому что вплоть до горизонта все покрылось густым дымом, но когда дым рассеялся, долина предстала в развалинах, только в одном месте, как грибы, выросли небоскребы; они стали соскребать со звезд бронзовую краску, и скоро те померкли. Сгрудившийся у небоскребов народ хлестал виски из горлышка и танцевал рок-н-ролл. Крепкие мужики в ковбойских шляпах скандировали: «Каждый человек думает только о двух вещах – о деньгах и сексе! Каждый человек думает только о двух вещах – о деньгах и сексе!» – «Неправда!» – хотела крикнуть Виктория, но слова застряли в горле. Однако ее заметили, к ней подошли два ковбоя и посадили на свои плечи. «Да здравствует Виктория Буридан, которая учит студентов английскому языку и этим помогает установлению гегемонии Соединенных Штатов Америки во всем мире!» – заорал один из ковбоев, и вся долина откликнулась: «Ура!» – «Но я не хочу помогать установлению гегемонии Соединенных Штатов Америки!» – попыталась Виктория возразить, однако голос ее снова подвел, и она проснулась.

К утру Виктория снова обрела свою обычную невозмутимость. Она уже не помнила, где вычитала – или услышала – максиму: «Заботьтесь о близких, пока они живы, мертвым не надо ничего!», но была полностью с ней согласна. Пауль и Эрвин стали сейчас важнее Лидии. Когда запищал звонок в прихожей, она подумала: может, это Эрвин? Но оказалось, Надежда, вызвавшаяся помочь с поминками. Юула хлопотала в кухне с раннего утра, втроем они спокойно успеют все приготовить; о напитках обещал позаботиться Арнольд. Затем звонок запищал вновь – и снова не Эрвин, а Тамара с Тимо.

– Я подумала, может, вам нужна помощь?

– Помощь никогда не помешает, – ответила Виктория и отправила Тамару на кухню, где ее засадили чистить селедку.

Она сама теперь получила свободу, так как больше трех женщин в крохотной кухоньке не помещалось, Герман, проектируя дом, сэкономил именно на этой площади. «Откуда я мог знать, что установится советская власть и запретят держать служанку!» – оправдывался он. Держать служанку Виктория не хотела, но несколько лет назад, когда ее выбрали завкафедрой и работы навалилось выше крыши, она взяла домработницу и не жалела об этом: Юула была хорошей хозяйкой.

Проводив Тимо в комнату мальчиков, где сонные Пээтер и Пауль взяли его под свою опеку, Виктория снова услышала трель – теперь телефонную – и поспешила в прихожую. Это действительно был Эрвин! Он звонил с вокзала, они с Вальдеком только что прибыли из Москвы, и брата интересовало, нет ли вдруг здесь Тамары.

– Есть.

Эрвин секунду помолчал и сказал:

– В таком случае я лучше поеду к Герману. Не хочу ее сейчас видеть.

– На кладбище все равно встретитесь.

– К этому я готов. Виктория, я знаю, сейчас не время, но мне нужна твоя помощь.

Эрвин вкратце рассказал, что с ним в промежутке произошло. Арутюновых Виктория помнила неплохо, отец постоянно вспоминал их.

– Я хотел бы, чтобы Тамара отпустила меня без громкой ссоры. Но боюсь, что один не смогу ее убедить.

– Не беспокойся, мы поможем.

На этом они пока распрощались, и вовремя, потому что Тамара словно шестым чувством почуяла, что говорят о ней, и вышла в коридор.

– Это не меня искали?

– Нет, звонили мне, – ответила Виктория хладнокровно.

На секунду она заколебалась, не предупредить ли Тамару, что Эрвин в Таллине, но отказалась от этой мысли. Тамара – опасная женщина, если у нее будет время подготовиться, она может устроить скандал даже на кладбище. Пускай приезд мужа станет для нее сюрпризом, вряд ли ей хватит находчивости быстро среагировать.

Тамара вернулась на кухню, а Виктория так и осталась стоять в прихожей, анализируя разговор с Эрвином. Брат казался вполне спокойным и разумным, неужели он выздоровел? Это было бы великолепно, хотя особенных надежд она не лелеяла – нервные болезни трудноизлечимы. Ясно одно – Лидия была права, когда утверждала, что отдых подействовал на Эрвина благотворно.

Довольная этим заключением, она надела туфли и спустилась посмотреть, не принесли ли почту. Принесли – кроме газет в ящике лежало письмо из Англии, которое она там же, в подъезде, распечатала. Ее благодарили за помощь, оказанную при приеме делегации британских шахтеров, и приглашали, в свою очередь, в гости.

«Кто знает, может, и удастся поехать», – подумала она, поднялась в квартиру, бросила взгляд на кухню, где работа кипела, проверила, чем занимаются мальчики – те играли в шахматы, – и, чувствуя себя лишней везде, отправилась в кабинет-спальню. «Рахва Хяэль» напечатала соболезнование Управления искусств близким Лидии, больше там читать было нечего – про выходку Хрущева, колотившего на ассамблее ООН туфлей по столу, советские газеты не писали (она об этом узнала по Би-би-си). А теперь что делать? Тупо ждать, пока Вальдек доберется с вокзала домой? Но это было не для Виктории. Она открыла папку с рукописью учебника и углубилась в работу.

– Внимание, внимание! Поезд Тбилиси – Ростов прибывает на третий путь. Нумерация вагонов начинается с головы поезда.

Опираясь на палку, Эрвин встал со скамейки и пошел по направлению к перрону. Вокруг сновали пассажиры с чемоданами и баулами, они спешили, толкались, пытались обойти идущих спереди – следовало быть осторожным, чтобы не сбили с ног, вернее, с ноги, и Эрвин был осторожным. Не хватало только попасть под поезд, когда жизнь вдруг обрела смысл. Он уже был не один, он шел, правда, с трудом, но шел навстречу женщине, которую любил и которая любила ее.

Ждал ли отец когда-нибудь на этом перроне прибытия мамы? Скорее наоборот, папа ведь сам вечно путешествовал, покупал и продавал зерно… Здесь, в этом ленивом южном городе, куда в течение многих веков стремление к свободе приводило крепостных, у него долгое время была «база», здесь он познакомился с мамой, здесь родился Эрвин, и вот он снова тут.

– Казаки – народ гордый, но справедливый, не будешь им гадить, они и к тебе с уважением будут относиться, – объяснял вчера вечером Латинист.

– Казаков-то ведь уже нет, теперь все одинаковые советские люди, – возразил Эрвин – больше чтобы поддразнить друга, чем всерьез.

– Это тебе только кажется! – заржал Латинист. – История, гражданин Буридан, течет медленно, очень медленно. Внешние ее формы могут измениться, но унижения и убийства останутся в крови…

– Означает ли это, что, когда рухнет советский строй, его преступления еще долго будут вдохновлять следующие поколения? – поинтересовался Эрвин.

Латинист помрачнел и лаконично заявил:

– Не питай иллюзий, эти мерзавцы будут нами править еще несколько веков.

Прикинув, что дошел примерно до гипотетического пятого вагона, Эрвин остановился, покрепче оперся протезом о бетон перрона и почувствовал сильный толчок в плечо. Некто поленился сменить траекторию, готовый сбить хоть сто инвалидов. С трудом сохранив равновесие, Эрвин долгим взглядом проводил крупного парня, чей дед в ростовском речном порту вполне мог когда-то таскать и отцовские, и арутюновские мешки с зерном. Когда Эрвин был маленьким, мама его наставляла: «Уступай дорогу старшим!» И он уступал, всегда отходя в сторону, когда на улице – или по жизни – встречался человек, хоть немного старше него. А сейчас… кто уступал дорогу ему?

Послышался гудок, за ним – глухой перестук колес, и мимо него проехал локомотив, за ним почтовый вагон, потянулись другие… Когда поезд наконец остановился с привычным скрежетом, Эрвин обнаружил, что рассчитал правильно – нужный вагон оказался всего в нескольких шагах. Дверца открылась, первой сошла проводница, за ней посыпались пассажиры. Первый десяток Эрвин пропустил без волнения, но затем начал нервничать. Неужели в последнюю минуту что-то случилось и Лукреция вынуждена была отказаться от поездки? Кругом звучали радостные приветствия, сияли счастливые лица, встречающие обнимали приезжающих и наоборот – неужели только он опять останется один? Но именно в тот момент, когда он так подумал, в дверях появилась она – как всегда, спокойная и сосредоточенная. Сейчас эта сосредоточенность была направлена на то, чтобы не споткнуться на ступеньках и не уронить небольшой чемодан. Протез заскрипел, когда Эрвин несколькими быстрыми и для себя весьма уверенными шагами преодолел расстояние до вагона и протянул Лукреции руку. Так он протягивал руку Тамаре, открывал перед ней двери и помогал снимать пальто, но Тамара никогда не благодарила его, она принимала это как должное, зато Лукреция, как только ступила на перрон, немедленно сказала:

– Спасибо.

– Пожалуйста, – ответил Эрвин машинально, посмотрел вниз, в сторону двух зеленовато-карих глаз, и увидел, что они тоже сияют от счастья. – Пожалуйста, – повторил он и протянул ей купленную на ростовском рынке розу.

– И снова услышал в ответ:

– Спасибо.

Одна рука теперь освободилась, и он хотел взять у Лукреции чемодан, но она не отдала его.

– Он легкий, – сказала она и прижалась к Эрвину.

Эрвин обнял ее, поцеловал, и они пошли.