Сентябрьский ветер раскачивал ветви деревьев в парке, только начавшие желтеть листья подрагивали, трепетали, вставали дыбом, но не отрывались, у них еще хватало сил бороться за существование. За перегородкой слышались удары мяча, по радио Тито Гобби проникновенно пел о тяжелой судьбе Риголетто. Пришла из магазина дворничиха, неся авоську с двумя бутылками молока…

– Концерт по заявкам окончен. Говорит Таллин. Одиннадцать часов. Начинаем производственную гимнастику…

Пора, решил Эрвин, выключил приемник, после чего удары мяча из-за перегородки сразу стали слышнее, с трудом, вцепившись обеими руками в изголовье кровати, поднялся с постели, взял стоявшие у стены костыли, расположил их поудобнее под мышками, и энергично отталкиваясь обоими одновременно, отправился на кухню. Прикрыв дверь в прихожую, чтобы из гостиной не было видно его уродливого тела, он подобрался к плите и взял с нее коробку спичек, с которой глядели два бородача, Карл Маркс и Фридрих Энгельс.

Далее предстояло самое сложное: зажечь конфорку, не потеряв равновесия. Первые две попытки не удались, спички начинали обжигать пальцы прежде, чем он успевал повернуть ручку. Что поделаешь, его инвалидный опыт был еще недолог, намного короче, чем у его бесчисленных товарищей по несчастью, потерявших конечности на просторном, накрывавшем всю Европу, операционном столе Адольфа Гитлера – ведь, если подумать, война тоже состоит из операций.

С третьей попытки газ загорелся, Эрвин поставил чайник на огонь, перепрыгнул к кухонному столу и опустился на табуретку, чтобы дать отдохнуть ноге. Конечно, с протезом все было бы проще, но он боялся, что ремень натрет кожу, и это сорвет его планы, его и так подстерегали разного рода опасности, вдруг, например, Тамара придет домой раньше обычного, либо он встретит перед домом Викторию или хотя бы Монику. «Дядя, Эрвин, куда вы это с рюкзаком?» – спросит бдительная комсомолка, и вряд ли ее удовлетворит ответ: «На рынок, покупать арбуз», наверняка она помчится домой и доложит: «Мама, я только что встретила дядю Эрвина, он нес рюкзак, и, как мне показалось, собрался куда-то ехать…» Виктория, естественно, побежит за ним, и разве одноногий сравнится в скорости с двуногой?

Удары мяча тем временем все продолжались и продолжались, как почти каждое утро, Эрвин пытался не обращать на шум внимания до тех пор, пока не начинала болеть голова. «Ты сам научил сына играть в мяч,» – пеняла ему Тамара, когда Эрвин пробовал жаловаться. «В спортивном зале.» – «А пинг-понг?» Да, конечно, это было ошибкой – раздвинуть, вставив дополнительные панели, обеденный стол, прикрепить сетку и дать сыну в руки ракетку, поди теперь объясни, чем мячик для настольного тенниса отличается от большого, резинового, дети неразумны, от Тамары же помощи ждать не приходилось, в жене вообще гнездилась некая деструктивная сила, к примеру, ей доставляло удовольствие, если что-то разбивалось, Эрвин понял это, когда жертвой Тимо стала оставшаяся от мамы хрустальная ваза – на лице наблюдавшей за сыновним вандализмом жены возникла на миг довольная улыбка. Так что пусть сын продолжает уродовать мячом стену, пусть уничтожает все на своем пути, как маленький Аттила – у одного из резных атлантов, поддерживающих буфет, уже были отломаны два пальца, потеряет ногу, ну и бог с ней! Кстати, это не так страшно, как принято считать, без одной ноги жить можно, живет же большинство людей даже без совести – так что вопрос был не в атланте, а в Тимо, в его будущем, что Эрвина, несмотря ни на что, волновало. Кровь от его голубой крови и плоть от его увядающей плоти угодила в руки варваров, Тамара прямо-таки культивировала в сыне невоспитанность, если таковое (воспитание невоспитанности) возможно – а оно возможно, не говоря о злобности, самодовольстве и эгоизме, которые начинают расти подобно сорнякам, если их вовремя не выполоть. Он, Эрвин, мог теперь сражаться за Тимо, как за человека, только косвенно, с помощью своих генов, прямая битва, которую они с женой вели с рождения сына, была проиграна, ему не удалось отучить Тимо даже грызть ногти, Тамара впала в истерику, когда увидела, что отец собирается смазать пальцы сына горчицей, вопя, что от подобного изуверства у ребенка может развиться язва желудка, и Эрвин сдался, он собирался позвать на помощь Софию, чтобы сестра объяснила жене, что опаснее для желудка, горчица или сигареты (Тамара вскоре после бракосочетания начала курить), но работы было много, и он не успел.

Крышка чайника задребезжала, Эрвин поднялся и, перепрыгивая из одного места в другое, совершил целый ряд манипуляций, которые в былые времена он проделывал машинально, одновременно размышляя над очередным судебным делом – сейчас это было невозможно, как только он терял бдительность, терял и равновесие. Потом он сел, настолько удобно, насколько это позволяла табуретка, Тамара обожала эти противные предметы мебели, по ее мнению они помогали «экономить пространство», и притянул ближе стоявшее на дальнем конце стола маленькое круглое зеркало. Прежде, торопясь на работу, он брился стоя в небольшом проходном помещении для умывания, ванной у них не было, только две каморки, как в плохом ресторане, в заднюю с трудом вместился унитаз, а в переднюю – раковина, у которой он и пристраивался; теперь это было исключено, да и куда ему спешить? Кому нужен инвалид?

От собственного вида в зеркале ему стало совсем тошно – заросший щетиной подбородок, равнодушные глаза преследуемого жизнью и сдавшегося ей человека. Соберись духом, Эрвин, ne cede malis, сказал он себе и намылил лицо. Бритье было одной из немногих процедур, которая могла бы еще доставлять удовольствие, если б ее не приходилось осуществлять с помощью лезвий фирмы «Нева», настолько тупых, что даже вены ими не удалось перерезать, как следует. Да, останься у него с буржуазного времени английские лезвия, он уже не прыгал бы по «подвалу из слоновой кости», как некогда окрестил свою квартиру, а гнил бы в земле, рядом с отцом (мать была похоронена в другом конце Эстонии). Кстати, задним числом Эрвин уже не находил оправдания своему опрометчивому решению – жизнь дается человеку не для того, чтобы из нее уйти добровольно. Почему он считал, что выхода нет? Выход есть всегда, надо только иметь немного воображения и воли, хорошо бы и две ноги, но и одной немало, по крайней мере, лучше, чем вообще без.

Удары прекратились, послышался топот, дверь распахнулась, и на кухню влетела «кровь от его голубой крови», в майке и в трусиках, с худенькими плечиками и неразвитой грудной клеткой.

– Коплиское «Динамо» ведет в матче против московского «Спартака» 6:2!

Обилие голов потребовало много энергии, щеки сына пылали, на лобике блестели капли пота. Пыхтя, он схватил с сушилки стакан, но перед тем, как открыть кран, бросил взгляд в сторону Эрвина.

– Фи, отец, ты опять голый!

Недовольный, обвиняющий тон, увенчанный тамариным любимым «Фи!», резанул Эрвина прямо по сердцу. Конечно, откуда одиннадцатилетнему мальчику знать, какого труда ему стоит одеться? То есть, знать он опять-таки мог, если бы Тамара соизволила ему объяснить – но ожидать от нее подобных услуг не приходилось, наоборот, жена нашла в болезни мужа достаточное основание, чтобы полностью взять сына под свое крыло, под которым в немалой степени, примерно на три четверти, Тимо находился уже давно, можно смело сказать, что с рождения. «Это мой сын, и я буду его воспитывать, как считаю правильным!» – восклицала Тамара при малейших разногласиях, изображая из себя комсомолку, попавшую в плен к гестаповцам, глаза сверкают, голова гордо поднята, надо было быть грубияном, кем-то вроде мопассановского крестьянина, чтобы окриком и, при необходимости, оплеухой заставить жену повиноваться – но Эрвин был не грубияном, а джентльменом и умер бы со стыда, если бы ударил женщину. Он мог только апеллировать к разуму – но если такового нет? Пришлось отступить, пытаться воздействовать на жену осуждающим молчанием, которое, однако, Тамара воспринимала, как слабость. Так Эрвин был отстранен от воспитательной работы и наделен статусом папаши с завихрениями, если не полупомешанного – еще задолго до того, как к этому появился весомый повод.

Несмотря на все, при виде сына им овладело умиление.

– Тимочек, не пей сырую воду, подхватишь инфекцию, – попытался он отговорить мальчика.

– Это не сырая, а просто не кипяченная, – возразил Тимо самоуверенно, наполнил стакан, помчался к стенному шкафу, открыл, приложив к тому немало усилий, дверцу, пошарил на полке с бакалеей, достал пачку лимонной кислоты, оставив после себя полную неразбериху, вытянул ящик кухонного стола, позвенел столовым серебром, выудил чайную ложку, отсыпал в стакан немного кислоты, добавил две ложки сахара, размешал с бешеной скоростью, пролив четверть воды на цементный пол, жуткий напиток, который Эрвин, если бы это от него зависело, никогда не позволил бы ребенку даже распробовать, и проглотил все залпом, так что маленькое адамово яблоко задергалось.

– А домашние задания ты уже сделал?

– Я не иду сегодня в школу, у меня шахматные соревнования! – провозгласил сын победоносно, поставил стакан со стуком на стол и побежал обратно в гостиную, откуда сразу же послышались удары мяча об стену.

Эрвин собрался продолжить бритье, но не сразу смог сосредоточиться, его обеспокоили последние слова сына. Что делать, если Тимо уйдет из дому еще не скоро? Он изучил расписание поездов и составил весьма четкий план, малейшее промедление могло оказаться роковым. Но тут от него ничего не зависело, надо было надеяться на удачу. С фортуной его отношения складывались по-разному – с одной стороны, он попал в лагерь, что удачей никак не назовешь, но, с другой, вернулся оттуда живым, что можно было посчитать уже чудом.

Он отбросил тревожные мысли, закончил бритье, накапал на подбородок «Тройного» (наряду с лезвиями одеколон был вторым пунктом, по которому он категорически отказывался понимать советскую власть) и, опираясь на стол, встал. Его ожидало действо, которое он до сих пор с самоиронией называл «поэтическим утреннем кофепитием». Таким, прекрасным, наедине с любимой женой, он всегда воображал себе ритуал, который большая часть человечества совершает торопливо и прозаично. Увы, Тамара оказалась как раз сторонницей большинства. «Чего ради я должна накрывать стол в комнате, ты что, не можешь завтракать (обедать, ужинать) на кухне, так ли важно, где ты заполняешь желудок, я что, служанка?.. etc. etc.» В конце концов, Эрвин даже вздохнул с облегчением, когда удалось устроить жену в юридическую школу, и совместных застолий стало меньше…

Кофейная мельница висела на стене, вертеть ее ручку было тяжело, и, опустившись, наконец, снова на табуретку, Эрвин почувствовал легкую усталость, примерно такую, какую раньше испытал бы после полуторачасовой игры в волейбол – оказывается, стимулы меняются, а ощущения остаются; Фихте это наблюдение, пожалуй, понравилось бы. «Поэзию юности пусть заменит философия среднего возраста», вспомнил он прочитанную где-то фразу, и, найдя в ней утешение, обратил, пока кофе настаивался, внутренний взор на прошлое. За пятьдесят два года он пережил две революции и две войны, увидел две общественно-политические формации и один лагерь для заключенных… В юности он любил людей, вообще людей, en masse, как говорят французы, или скопом, как выражаются русские, но понемногу количество тех, по отношению к которым он осмеливался применить столь весомое слово, стало иссякать и добралось на сегодняшний день до цифры пять: кроме Тимо, это были только Герман, София, Виктория и Лидия. Отец и мать скончались, Рудольф умер еще маленьким, Тамара была мертва в духовном смысле… Пять – но зато действительно дорогих людей, которых он никогда бы не покинул, если бы не был уже от них отлучен: Тамара с первого дня брака стала воздвигать стену между ним и его семьей, ей не нравились Буриданы, не нравились как явление – слишком холодные, слишком надменные, слишком уверенные в том, что они чем-то отличаются от других. «Почему вы за столом говорите по-русски и по-немецки?» – возмущалась она. «Надя, жена Германа, не знает эстонского в достаточной степени, а мы по-русски говорим свободно, беседовать на понятном всем языке – это элементарная вежливость, на немецкий же мы иногда переходим, чтобы его не забыть,» – объяснял Эрвин. На самом деле, это была не единственная причина, но Тамаре все открывать не стоило, жена, несмотря на имя, была эстонкой не только по крови, но и по духу. «Виктория смотрит на меня свысока,» – пожаловалась Тамара в другой раз. – «Это тебе только кажется. А кажется потому, что ты интуитивно чувствуешь – она образованнее тебя. Учись, тогда однажды сможешь общаться с ней на равных», – попробовал вразумить ее Эрвин, но безрезультатно, Тамара была убеждена, что она и так, безо всякой учебы, умнее всех.

Закончив пить кофе, Эрвин взял костыли и заковылял обратно в спальню. Широкая кровать из орехового дерева стояла изголовьем вплотную к подоконнику, при северном ветре извне на нее изрядно дуло, но другого места не нашлось, на стене висела подобная чудовищу из ночного кошмара большая батарея, как объяснил Герман, иначе обеспечить нормальную циркуляцию было нельзя. Эрвин вспомнил воскресные утра первых совместных лет, когда на работу ему идти было не надо, и они долго нежились в постели, позже, когда родился Тимо, или, вернее, когда он немного подрос, сын стал перебираться из своей кроватки сюда, влезая между родителями. Тогда он был маленький и доверчивый, сейчас же… В спальню он, по крайней мере, уже носа не совал, эта комната стала для Эрвина тюремной камерой, где он проводил не только ночи, но и дни. Конечно, время от времени он все же заходил в гостиную, сидел по полчасика за письменным столом, читал газеты, звонил Лидии, иной раз даже открывал ящик, вытаскивал переводы, Блока, Есенина, листал, исправлял кое-где слово или два – но долго он там оставаться не мог, только, пока Тимо был в школе, чтобы «не пугать ребенка», как говорила Тамара. И подумать только, что он сам дал возвести перегородку, которая теперь отделяла его от сына! Когда они здесь поселились, квартира, ранее клуб дома, состояла из одного большого помещения, он с энтузиазмом стал все перестраивать, разумеется, не собственноручно, сам он, как саркастически констатировала Тамара, не умел даже вбить гвоздя в стену. «А зачем мне это, я зарабатываю достаточно, чтобы платить мастерам!» – парировал он нападки жены, в груди которой при всех ее аристократических амбициях билось пролетарское сердце, все-таки дочь плотника. Денег в то время действительно хватало, даже советская власть не умела превратить адвоката в нищего, а он, ко всему прочему, был востребованным адвокатом, голова у него работала, и он быстро выучил новые, социалистические, законы, чего многие коллеги постарше уже сделать не смогли или не захотели. Дополнительный доход приносили переводы, литература после войны обзавелась богатым меценатом в лице государства, людей, знающих иностранные языки же осталось немного, кто умер, кто сбежал. Он, Эрвин, конечно, филологом не был, до уровня Виктории не дотягивал, но немецким и русским владел свободно, да и кое-каким литературным талантом вроде обладал, поэтических переводов он издательству предлагать не смел, этим он занимался для собственного удовольствия, но романы – да. Словом, он работал беспрестанно, днем в юридической консультации, вечером дома, но зато недостатка денег в семье не знали, квартиру отремонтировали, купили мебель… Тамаре, правда, здесь все равно не нравилось. «Я что, крыса, что должна жить под землей!» – фыркала она, но на это Эрвин мог только развести руками: «Ты прекрасно знаешь, сколько домов во время войны сгорело, я думаю, нам еще повезло, многие ютятся в бараках. В конце концов, это же не совсем подвал, посмотри, когда дворничиха подметает двор, ее голова на одном уровне с твоей. Рекомендую относиться к ситуации по-философски. Важно не то, где ты живешь, а как. Давай построим себе здесь подвал из слоновой кости!» Но жена не хотела относиться «по-философски»: «Не вижу тут ничего из слоновой кости,» – пожала она демонстративно плечами и немного смирилась только, когда Эрвин повез ее на такси в Пирита загорать, а потом в ресторан, он пытался заманить жену и в оперу, но Тамара заупрямилась, ей нравились только оперетты, которые, в свою очередь, терпеть не мог Эрвин. «Наша, Буриданов, главная проблема в том, как избежать духовного мезальянса», – буркнул как-то Герман, и Эрвин был вынужден признать, что брат прав.

Он пошарил костылем под кроватью и вытащил рюкзак, который уже вчера принес из подвала и спрятал здесь, ничем особенно не рискуя, поскольку Тамара убирала квартиру раз в неделю, по субботам. Итак, что ему могло понадобиться в пути? Когда-то он был одним из самых элегантных мужчин Таллина, но это осталось в прошлом. Надо брать только самое необходимое – как 14-го июня[1]. Смена белья, вторая пара брюк, сорочки… Они, конечно, помнутся в рюкзаке, но ничего, он погладит, он умел заботиться о своей внешности, все-таки столько лет холостяцкой жизни. Галстуки, носовые платки… Он вспомнил, как улыбнулись оба майора, и тот, который пришел его арестовывать, и другой, сосед по нарам, увидев запас его галстуков. «Эрвин Александрович,» – спросил товарищ по судьбе, – «почему вы вместо этих аксессуаров не взяли с собой чего-то съестного, разве вы не знали, куда вас везут?» «Нет, не знал,» – ответил он простодушно. «Где же вы жили-то, за границей, что ли?» – продолжил майор, и Эрвин печально кивнул: «Да, за границей.» Кстати, галстуки он в итоге продал одному одесскому «королю воров», вернее, обменял их как раз на «съестное» и в намного большем количестве, чем мог бы прихватить с собой в дорогу, что доказывало: в любой ситуации главное – оставаться самим собой.

Он разложил рюкзак на кровати и принялся укладывать вещи. То, что раньше заняло бы четверть часа, теперь заметно затянулось, держать гардероб открытым он не хотел, вдруг Тимо зайдет в спальню и увидит, чем он занимается, но это добавило хлопот. В шкафу висели и костюмы, четыре идеально сшитые «тройки», торжественный, повседневный, сако и светлый, все вышло из-под иглы опытного портного буржуазного времени, теперь тайком работавшего на дому, но вот взять их с собой Эрвин никак не мог. К счастью, он обладал одним полезным качеством – умел приспосабливаться, по крайней мере, что касалось одежды, он не видел проблемы в том, чтобы сменить пиджак на спортивную куртку или шляпу на кепку. Умел бы он такое и в отношениях с людьми! Увы, тут все обстояло прямо противоположным образом, внутренняя гордость не позволяла ему говорить то, что выгодно, только то, что он думал. Исключение составляли женщины, им Эрвин никогда не открывал своих настоящих мыслей, боясь их задеть. Ошибка, конечно, но он ничего не мог с собой поделать, уважительное отношение к слабому полу было у него в крови.

Задумавшись, он чуть не поскользнулся на свеженатертом паркете (одна из немногих домашних работ, которой Тамара предавалась с упоением, жене, выросшей в простом деревянном домике с дощатым полом, льстили столичные изыски), смог, правда, в последнюю секунду ухватиться за кровать и устоять на своей единственной теперь ноге, но один из костылей с грохотом упал на пол. Он тревожно прислушался – не обратил ли на это внимания Тимо? Но нет, за перегородкой продолжался футбольный матч, удары мяча, затем дикие вопли, когда сыну в качестве вратаря удалось сделать успешный бросок в нижний угол ворот, и Эрвин успокоился. Когда он наконец застегнул ремни рюкзака и бросил взгляд на стоявший на тумбочке будильник, было уже без пятнадцати час. Через полчаса должны были начаться уроки, но в школу сын, как недавно выяснилось, сегодня не собирался. С одной стороны, Эрвину нравилось, что Тимо занимается шахматами, он сам научил сына ходам, но, с другой, не следовало, по его мнению, устраивать соревнования во время уроков, ведь даже самая умная игра не может заменить знания. Тамара со своей деструктивной сущностью этого опять-таки не понимала, она сама любила всякие игры, шахматы для нее были, конечно, слишком сложны, но она частенько сражалась с Тимо в карты, в подкидного, марьяж и шестьдесят шесть. Когда-то и Эрвин забавлялся бриджем, но сейчас он считал это напрасной тратой времени, жизнь и так коротка. Почему бы жене вместо того не учить сына немецкому, свободно, как Эрвин, она этим языком, конечно, не владела, но немного говорила, хвастала, что во время войны ходила на танцы с немецкими офицерами, один из них даже, когда началось отступление, звал ее с собой, по какой причине приглашение не было принято, Эрвин не знал, наверно, офицер не проявил достаточной настойчивости, не стал перед ней на колено, как Эрвин, старомодный жест, о котором он впоследствии нередко жалел, так же, как Тамара жалела, что не воспользовалась случаем и не удрала из страны, по ее выражению, «вонючих московитов». Святая простота, неужели она думала, что на Западе ее кто-то ждет? Хотя, бог весть, самоуверенность жены была настолько непоколебима, что вполне можно было представить ее женой какого-то американского миллионера. В конце концов, разве она не загипнотизировала и Эрвина? Что она из себя представляла – секретарша суда в маленьком городке, но, несмотря на это, сумела настолько вскружить голову приехавшему на сессию столичному адвокату, что тот, вернувшись домой, лишился сна, уже через неделю заказал междугородний разговор и позвал «милую провинциалочку», как он ее про себя называл, в гости. До конца своих дней он не забудет, как Тамара в демисезонном пальто и берете вышла из вагона и посмотрела на него изучающе – товарищ Буридан, а у вас серьезные намерения? Эрвин чуть было не заявил тут же, на перроне – естественно, серьезные, поедем прямо в загс, им заведует моя однокурсница, она раз-два все оформит; кстати, всего лишь через час, после «романтического утреннего кофе», на прогулке по парку под Вышгородом именно так и случилось, коленопреклонение в том числе, о чем жена ему по сей день напоминала, если что-то, по ее мнению, не соответствовало данному тогда обещанию «носить невесту на руках до гробовой доски».

Сев на край кровати, Эрвин взял со стула протез и стал его прилаживать к ноге или, вернее, тому, что от нее осталось. Делать это надо было сосредоточенно, не совсем аккуратно затянешь ремень, и сразу натрет бедро, а ведь протез был современный, с кожаным футляром, еще недавно пришлось бы довольствоваться намного более примитивной «деревяшкой». Да, прогресс чувствовался везде, в небе и там уже летали спутники – единственный, кто не совершенствовался, был сам человек, каким никчемным он был несколько тысяч лет назад, таким и остался.

Эрвин и не заметил, что удары мяча за перегородкой прекратились, лишь когда в прихожей хлопнула дверь, он поднял голову и прислушался. Было тихо, только вода булькала в батареях, наверно, делали ежегодную проверку отопления. Тимо ушел – не прощаясь, что, с одной стороны, огорчало, но с другой означало, что путь открыт. Если б только Тамара не пришла на обед домой… Обычно она перекусывала в заводской столовой, ссылаясь на то, что много работы, но Эрвин знал, что жена преувеличивает, он ведь сам, после ухода из адвокатуры, занимал эту должность. Юрист предприятия – подумаешь работа! Пара претензий в неделю да просмотр приказов директора, у него это никогда не отнимало больше часа. «Не мерь всех на свой аршин, у тебя высшее образование и огромный опыт, а мне на каждую бумагу приходится тратить массу времени, особенно, если она на русском», – оправдывалась Тамара, когда Эрвин удивлялся, почему она так поздно приходит домой, тем более, что иски посложнее жена все равно приносила с собой, чтобы он помог ей в них разобраться. Причина была в другом, Тамаре просто не хотелось сидеть с больным мужем. Раньше это огорчало Эрвина, но сегодня облегчило ему задачу: когда Тамара вернется, он будет уже далеко.

В конце концов он остался доволен положением протеза, встал, взял костыли (можно было ограничиться палкой, но он хотел сэкономить силы) и двинулся заметно увереннее, чем раньше, не прыгая, а словно скользя, через кухню и прихожую в гостиную – была и дверь между комнатами, но Тамара загородила ее комодом. Правда, чтобы войти, пришлось помучиться – Тимо пододвинул диван к самой двери, чтобы тот не мешал атакам Коплиского «Динамо». Протиснувшись сквозь узкую щель, Эрвин увидел примечательное зрелище – даже НКВД во время памятного обыска не удалось устроить подобный беспорядок. Обеденный стол был затолкнут в угол, стулья водружены на него, большая картина снята со стены – что само по себе похвально, все-таки какая-то мера предосторожности, но тогда уж следовало повернуть ее лицом к стене, чтобы защитить еловый лес от ударов мяча… Живописцу удалось уловить нечто в высшей степени типичное, каждый гость, бросив на картину один лишь взгляд, принимался утверждать, что это пейзаж его родного края. От перестановок была та польза, что Эрвину не пришлось ковылять вокруг стола, он мог пройти прямехонько через пустой центр комнаты в угол под окном, где стояли письменный стол и большой, в три секции, книжный шкаф. Сердце забилось сильнее, когда он открыл среднюю стеклянную дверцу шкафа – а что, если Тамара обнаружила его «сейф»? Хотя вряд ли жена промолчала бы об этом, наверняка выпустила бы в Эрвина целый колчан ядовитых стрел: «Ах вот как, ты тут прячешь целое состояние, в то время, когда твоя жена вкалывает изо всех сил, а сын ходит в лохмотьях! Тебе не стыдно, твоей пенсии хватает разве что на картошку!» – это было правдой, по крайней мере, частично, но надо учесть, что пока Эрвин был здоров, он кормил жену икрой. К счастью, опасность была невелика, поскольку Тамара открывала книжный шкаф редко, круг ее чтения ограничивался, в основном, газетными фельетонами. «Времени нет, вот когда выйду на пенсию, прочту всего Бальзака!» – говорила жена с энтузиазмом, но в ее словах было нечто от обещаний алкоголика: «С завтрашнего утра – ни грамма.» Эрвин был убежден, что Бальзак так и останется для Тамары terra incognita, хорошо еще, что жена не презирала культуру, как таковую, а даже испытывала легкие угрызения совести оттого, что ей не хватает интереса и воли, чтобы читать серьезные книги, культура – это ведь постоянная самодисциплина. Иногда Тамара все-таки бралась за тот или иной роман, не за Бальзака, конечно, но полегче, «Эрроусмит» или «Цитадель», и, когда добиралась до конца, ощущала неодолимую потребность рассказать, с каким замечательным произведением она ознакомилась, всем, даже Буриданам, что Эрвина всегда смущало, Виктория с ее огромной эрудицией, слушая откровения невестки, прятала улыбку. Сестра наверняка сказала бы сразу и, в каком томе собрания сочинений искать «Утраченные иллюзии» – Эрвин этого не помнил, но интуитивно протянул руку к самому толстому и не ошибся. Он нервно перелистывал страницы, пока примерно в том месте, где Люсьен Рюбампрэ увязает в долгах, не появились разноцветные купюры. Они пригодились бы и самому Люсьену, но ему мы их не отдадим, все равно растранжирит, подумал Эрвин. Он тоже не был скупердяем, но жизнь его многому научила, и, когда вышел его первый перевод, он купил Тамаре каракулевую шубу, остаток же припрятал на «черный день». Теперь этот день настал.

Положив извлеченные из «Иллюзий» деньги на стол, Эрвин потянулся за следующей книгой, Рюбампрэ был не единственным, кто охранял его имущество, часть гонораров он доверил совершенно опустившемуся типу, убийце Раскольникову; хотя в конце концов тот все-таки пожалел о содеянном и стал вроде честным человеком. Кто знает, будь у него денежки Эрвина, возможно, он и не подумал бы махать топором, закончил бы университет и стал уважаемым гражданином, например, профессором юриспруденции. И не было бы у нас «Преступления и наказания»… Таким образом, в итоге то, что у Раскольникова не оказалось таких крепко стоявших на земле родителей, как у Эрвина, и его молодость прошла в бедности, обернулось таки большой удачей.

Секунду спустя Эрвин вздрогнул – рядом с ним зазвонил телефон. Страху Раскольникова, услышавшего, будучи в квартире, где лежали два трупа, звонок в дверь, теоретически следовало бы оказаться сильнее, но Эрвин обладал особо чувствительной нервной системой, болезненно реагировавшей на малейшие раздражения. Неужели кто-то следил за ним, например, соседи из квартиры напротив? При современном развитии техники этого не исключишь, в том крыле было три этажа, на первом, то есть, в таком же полуподвале, жил дворник с женой, на третьем супружеская пара глухонемых – в отношении них у Эрвина подозрений не было; но вот на втором этаже недавно поселился новый жилец.

Телефон продолжал звонить – а что, подумал Эрвин, если это Тамара, которая хочет проверить, дома ли еще Тимо? Если не брать трубку, жена может подумать, не случилось ли чего, и поспешить домой.

Он сел за стол, в кресло с дугообразной спинкой, в котором когда-то часами корпел над переводами, и взялся за эбонитовую трубку.

– Эрвин?

Низкий, немного хриплый голос Лидии был полон тоски, и Эрвин сразу почувствовал себя сильным старшим братом.

– Привет, сестричка!

Лидия стала извиняться, что побеспокоила Эрвина, тому ведь трудно добираться до телефона из другой комнаты, но Эрвин ее быстро прервал, сказав, что это вообще не проблема, и спросил, почему она не в духе.

– У Пауля начался учебный год, я позволила ему на пару дней задержаться в городе, но вчера пришлось его все-таки отправить. Если бы ты видел его лицо! Он ничего не сказал, но в его взгляде была такая печаль, что я чуть было не сказала ему: останься. Но что мне с ним здесь делать? Ты же знаешь, Эрвин, я даже с собой не справляюсь, что еще говорить о сыне.

– Успокойся, все нормализуется. У него сейчас просто самый трудный возраст.

– Умом я это понимаю, но душа сопротивляется. Эрвин, скажи, почему жизнь настолько несправедлива? Почему Густав ушел так рано?

– Лидия, ты же большая девочка, ты должна знать, что самая тяжелая судьба у тех, кто больше думает о других, чем о себе. Их ненавидят все, и те, с кем они борются, и те, во имя которых они это делают.

– Ох, Эрвин, как красиво ты умеешь утешать! Но я все про себя, совсем забыла спросить, как ты себя чувствуешь?

– Отлично. Днем читаю, слушаю радио, если хорошая погода, выхожу погулять, вечером учу Тамару юриспруденции, составляем вместе исковые заявления типа, почему тара, отправленная Таллинскому холодильному заводу, не соответствует ГОСТ-у.

– Голова не болит?

– Изредка. Когда болит, принимаю лекарство.

Он знал по опыту, что о своих подозрениях не стоит говорить даже Лидии.

– Какой ты мужественный, знаю, мне бы брать пример с тебя, но я не в силах…

Они поговорили еще немного, потом Лидия заспешила, у нее была назначена лекция в союзе художников, и они простились. Положив трубку, Эрвин с горечью подумал, что да, сначала Лидии повезло, лет десять она была настолько счастлива, насколько это вообще дано женщине; но судьба не терпит, когда у кого-то все идет слишком хорошо, и у Лидии разом отняли все, то есть, Густава, поскольку муж и был для нее всем. Натура попроще скорбила бы годик-другой, максимум три, а потом вернулась к более или менее нормальному существованию, но романтичная, всегда готовая на самопожертвование Лидия так и не оправилась от удара, когда-то она безумно влюбилась в человека на дюжину лет старше себя, который много лет провел в тюремной камере для политзаключенных, и теперь не могла смириться с мыслью, что его уже нет.

Эрвин засомневался – а имеет он право бежать, оставив сестру? Лидия была хрупким, нервным созданием, не справившись с воспитанием своего единственного сына, отправила Пауля прошлой зимой в интернат, Эрвин, даже будучи инвалидом, чувствовал себя сильнее сестры и в нормальной обстановке никогда бы ее не бросил – но сейчас, когда его, возможно, медленно убивали, он просто не видел другого выхода. Он обещал себе, что, доехав до пункта назначения, сразу напишет Лидии, он не сомневался, что сестра не выдаст его.

Приняв решение, Эрвин успокоился. Наконец, последнее. Его охватила нервная дрожь – на месте ли его записки? Он открыл правую дверцу стола, нагнулся и вытянул нижний ящик. Неделю назад они еще лежали здесь, но КГБ, как любил говорить Майор, не дремлет. Руки тряслись, когда он рылся в бумагах, но, в конце концов, из-под писем Софии появился знакомый блокнот.

Закрыв дверцу, Эрвин хотел уже встать, но вдруг заметил на столе школьную тетрадь фиолетового цвета. Интересно, по какому это предмету, подумал он, поднес ее поближе к глазам и увидел, что на обложке небрежным почерком Тимо нацарапано что-то странное: «Чемпионат Советского Союза по футболу».

Эрвин открыл тетрадь и обнаружил внутри турнирную таблицу, нарисованную кое-как, без линейки. Названия команд соответствовали настоящим, разве что часть из них играла в лиге А, а часть в лиге Б – но результаты! «Металлург» из Рустави забил в ворота ЦСКА целых двенадцать мячей, не пропустив в ответ ни одного, Ленинаканский «Ширак» и Фрунзенская «Алга» сыграли вничью 4:4… Немного поискав, Эрвин нашел и окончательный счет сегодняшнего матча – коплиское «Динамо» разгромило московский «Спартак» аж со счетом 9:3.

Надо было срочно выбираться из этого сумасшедшего дома, и Эрвин потянулся за костылями.

– Мама, тебя к телефону!

Перед тем, как открыть дверь, Моника вежливо постучала – стало быть, в этом отношении за пять лет ничего не изменилось; остальное выяснится постепенно.

Виктория надела на ручку колпачок, положила ее рядом с рукописью и встала; стул недовольно скрипнул – все, на что способен предмет мебели; а намного ли большими возможностями располагает человек?

– Кто звонит?

– Тетя Тамара.

В висках запульсировало, но Виктория отогнала тревогу – бессмысленно волноваться авансом. Дочь следовала за ней чуть в стороне, как тень, они прошли по коридору до прихожей, затем Моника деликатно проскользнула в свою комнату, Виктория же – судьба среднего возраста, отвечать за всех, как за тех, кто моложе, так и за тех, кто старше – протянула руку к трубке, беспомощно лежавшей на темно-зеленой скатерти, которой был застелен узкий столик под большим зеркалом. Точно так же она дожидалась ее здесь и в ту страшную ночь, когда тоже позвонила Тамара.

– Я слушаю.

– Виктория?

Голос невестки звучал мрачно, почти зловеще.

– Что-то не так?

Виктория пыталась сохранить беззаботный тон, но в ее голове беззвучно кричала маленькая девочка, которой она когда-то была и, в каком-то смысле, оставалась и сейчас: «Дай бог, чтобы с Эрвином ничего не случилось, пусть это будет обычный приступ, я пойду и успокою его, главное, чтобы не произошло чего-то непоправимого».

– Да, не так. – Тамара не торопилась, она сделала паузу, как актер перед особо драматичной репликой, и затем добавила раздраженно: – Эрвин исчез!

Виктория облегченно вздохнула – это еще не так страшно, это оставляло надежду. Надежду? На самом деле, надежда исчезла раньше Эрвина.

– Что значит исчез? – спросила она серьезно, даже строго – с истеричками иначе нельзя, к ним надо относиться требовательно.

– Когда я пришла с работы, его не было.

– Может, пошел в магазин? Или в баню?

– В баню?

Тамара выдержала еще одну паузу; можно было, конечно, рассердиться, прикрикнуть, мол, что ты тянешь, почему не говоришь всего сразу – можно было, но не стоило. Тамару надо было понять, молодая провинциалка, думала, что сделала хорошую партию, солидный человек, столичный адвокат, а теперь приходится ухаживать за инвалидом.

– Он взял с собой весь свой гардероб! – выпалила та наконец и разрыдалась.

Кое-чему невестка у Эрвина все же научилась – брат никогда не говорил: «моя одежда», только: «мой гардероб».

– Что именно? – спросила Виктория мягко, почти по-матерински.

– Сорочки, белье, носки, вторую пару брюк, – перечисляла Тамара, всхлипывая. – Опустошил даже вешалку с галстуками! Паспорт и свидетельство об инвалидности, естественно, тоже исчезли. На кухонном столе оставил записку: «Поехал в Ригу начать новую жизнь.» Разве он не сумасшедший?

В этом Тамара, увы, была права.

– А Тимо не видел, как он уходит?

– Нет, он был на шахматных соревнованиях, мы пришли почти одновременно, он, возможно, минут за десять до меня. Что мне теперь делать? Где мне его искать? Я не могу поехать за ним в Ригу, у меня даже денег на это нет.

Прозрачный намек, что Виктория не внесла еще ежемесячное «пособие».

– Тебе и не надо никуда ехать, вряд ли это письмо соответствует действительности, сама подумай, что Эрвину делать в Риге, у него там никого нет. А где он взял деньги на билет?

– Исчезли его золотые часы.

– Не думаю, чтобы он стал их продавать, ты же знаешь, это подарок отца, Эрвин очень ими дорожит. Так что не волнуйся, далеко он не уехал, скорее всего, просто отправился к Софии.

– Может, ты позвонишь ей?

– Я бы не хотела ее тревожить, София будет нервничать.

– Наверно, мне следует обратиться в милицию?

Виктория напряглась.

– В этом нет никакой необходимости. Да, Эрвин не здоров, но опасности для общества он не представляет, – сказала она резко, сразу пожалела о своем тоне и добавила: – Если очень хочешь, я позвоню Софии.

– Спасибо, Виктория, не знаю, что бы я без тебя делала.

Распрощавшись, Виктория сразу же заказала междугородний разговор, и тут в дверях снова возникла Моника.

– Мама, что-то случилось?

Почему девочка так взволнована?

– Ничего особенного, Эрвин пропал куда-то, Тамара беспокоится.

Когда с Эрвином случилось несчастье, дочь была в Москве и потому восприняла все довольно абстрактно – молодежи не хватает эмпатии.

– А почему она считает, что дядя поехал в Ригу?

– Он оставил записку.

Глаза Моники за сильными очками замигали.

– Мама, это моя вина, – сказала она упавшим голосом. – Я видела его и даже говорила с ним, но не поверила, что он всерьез.

Ах вот оно что!

– Я встретила дядю на углу Тарту-маанте, я возвращалась из булочной, он был одет очень нарядно, в демисезонном пальто, в шляпе, с белым шелковом шарфом, но почему-то с рюкзаком на спине. Я спросила, куда он собрался, он ответил: «В Ригу, на балет». Я подумала, что он шутит, у него был хитрый вид, я давно не видела его в таком хорошем настроении. Вот я и пошутила в ответ, зачем, мол, в Ригу ехать, разве в Таллине нет балета? А он объяснил, что у эстонского балета уровень слишком низкий. Потом я еще поинтересовалась, не трудно ли ему будет добираться одному в такую даль, он сказал, что нет, новый протез хорош, а к костылям он привык. Мне стало стыдно, что я задала такой бестактный вопрос, и я быстро простилась.

– Почему ты мне сразу об этом не сказала?

– Вы с отцом оба были на работе, я стала проявлять фотографии и забыла, только сейчас, когда позвонила тетя Тамара, вспомнила… Представь себе, мама, я еще пожелала ему счастливого пути! Боялась, он сочтет, что я не понимаю шуток.

Дочь была явно не в себе, стесняется, подумала Виктория, это хорошо, что стесняется, стыд – самое красивое из человеческих чувств.

– Я думаю, он действительно пошутил, – сказала она. – Что ему делать в Риге, у него там никого нет.

Она отправила Монику на кухню ставить чайник и, поскольку из междугородной все не звонили, пошла в гостиную. Арнольд сидел на диване и при свете торшера читал «Рахва Хяэл». Раньше муж был малотребовательным, мог расположиться где угодно, даже если собирался работать, освободите уголок любого стола и ладно, но в последнее время он стал устраиваться поудобнее. Годы, подумала Виктория – массивный череп мужа давно блестел, широкие плечи обвисли, даже чересчур, учитывая небольшой рост, а без очков он не мог уже ни ходить, ни читать – однако же присущие ему спокойствие и хладнокровие сохранил. Виктория ценила уравновешенность мужа, его трезвость и особенно тот стоицизм, с которым Арнольд относился к ее неожиданной карьере, при его недюжинном уме муж тоже мог бы многого добиться, но в свое время ему пришлось бросить университет, после войны, правда, он поступил на заочное отделение, закончил его и даже начал писать диссертацию, но вдруг понял – поздно! Успеху Виктории он не завидовал, наоборот, радовался, что поступления в бюджет семьи все растут, теперь, когда сыновья отправились учиться, это было немаловажно.

– Хрущев опять едет на сессию ООН, читала? Как я понимаю, он окончательно решил повернуть Америку на социалистический путь, – сказал Арнольд, подняв взгляд от газеты и заметив жену.

У Виктории, однако, не было настроения подтрунивать над Хрущевым.

– Эрвин исчез. Уложил, как выразилась Тамара, весь свой гардероб, галстуки в том числе, в рюкзак, надел шляпу и оставил записку, что отправляется в Ригу начинать новую жизнь.

– В Ригу? – тихо засмеялся Арнольд. Казалось, новость его всего лишь забавляет, теоретически, возможно, это и было забавно, надо же, что опять натворил безумный шурин, но Виктория знала, что на самом деле у мужа доброе сердце, возможно, даже слишком доброе для мужчины. Вот он уже и посерьезнел, сложил газету и сменил очки.

– Тамара в милицию не сообщала?

Виктория села на стул – рядом стоял диван, но ей не нравились мягкие сиденья, они убаюкивали, расслабляли, разрушали рабочее настроение.

– Хотела, но я отсоветовала.

– Почему?

– Эрвин не настолько болен, чтобы с ним могло случиться нечто серьезное.

Сказав это, она сразу поняла, что сама своим словам не верит; вот и Арнольд мгновенно нашел слабое место в ее утверждении.

– Однажды, по-моему, уже случилось.

– Для того, чтобы повторить случившееся, необязательно пускаться в дорогу.

Виктории не нравилось, когда сомневались в ее аргументах, даже, если сомневался муж, поэтому последнее предложение прозвучало – она и сама это услышала – резче, чем стоило бы.

– Я вообще не думаю, что эта записка правдива, – продолжила она миролюбивее, – что ему делать в Риге, у него там нет ни друзей, ни знакомых.

– Может, он поехал к Софии?

Викторию порадовало, что мужу пришла в голову та же мысль, что ей.

– Я тоже на это надеюсь. Уже заказала междугородний, скоро выясним.

Пришла Моника, сказала, что вода кипит, Виктория поднялась и пошла накрывать вместе с дочерью на стол. Все время ужина она была рассеянна, в голову лезли всякие мысли про Эрвина, даже воспоминания детства, как они в Москве, во время гражданской войны, собирали по дворам куски досок, дабы было, чем топить плиту. Словно брат умер! Конечно, некоторые основания так считать она имела, человека делает таковым его разум, и с этой точки зрения Эрвин, действительно, был уже не тот, что раньше. Нет, и сейчас с ним можно было обсуждать самые сложные темы, от литературы до мировой политики, только вот в какой-то момент брат мог ляпнуть нечто такое, чего здоровый человек никогда не сказал бы. И это он, один из самых умных, самых образованных людей своего поколения! Кого в этом винить, Сталина или судьбу, Виктория не знала, возможно, Сталин и был судьбой их всех, тех, кто когда-то мечтал о лучшей жизни.

Телефон зазвонил только тогда, когда ужин близился к концу, и они уже пили чай со свежим вареньем из черной смородины. Разговаривать с Софией по телефону было, как всегда, мучительно, надо было буквально кричать и повторять каждое предложение по нескольку раз, пока сестра не услышит и не поймет. Нет, в Силла Эрвин не приехал, по крайней мере, пока, последний поезд еще не прибыл. Как Виктория и боялась, голос Софии, когда новость об исчезновении брата дошла до нее, явственно задрожал. Про Ригу Виктория вообще говорить не собиралась, но София сама спросила, не оставил ли Эрвин записки, и пришлось сказать.

– В Риге жил деловой партнер папы, Менг, – вспомнила София. – Когда я ехала в Германию, он встретил меня на вокзале и провел со мной два часа до отхода берлинского поезда, повез в кафе, угостил мороженым.

Когда София начинала о чем-то говорить, остановить ее было невозможно. Она успела еще поведать, что у Менга была глухонемая сестра, которая за ним ухаживала, и только после этого заметила, что все это явно не относится к делу, поскольку Менг давно умер. Они договорились, что если Эрвин вдруг приедет на последнем поезде, София сама позвонит Виктории, обещали друг другу, что, как бы ситуация не развивалась, встретятся в воскресенье на дне рождения Германа, и распрощались. Дав отбой, Виктория на минуту задумалась. У Германа телефона не было, ему она позвонит завтра, на работу, Лидию же, зная, в каком состоянии нервы младшей сестры, она предпочла бы пощадить, но вспомнила, насколько Эрвин был близок именно с Лидией – она, Виктория, в детстве даже ревновала его – вспомнила и передумала.

– Лидия?

– Виктория? Я как раз думала о тебе, богиня победы.

Богиней победы Викторию стал называть Герман после того, как она, будучи еще совсем ребенком, выиграла у отца партию в шашки и впала в такой восторг, что бегала по квартире и кричала: «Я победила! Я победила!» Поддразнивание Германа подлило еще больше масла в огонь, Виктория нашла в книге по истории искусств изображение Ники Самофракийской, соорудила себе из вешалок и простыней огромные крылья и однажды, когда Герман и София вернулись из школы, ошарашила их – влезла в прихожей на стул, замахала крыльями и завопила: «Я – богиня победы, берегитесь меня, не то никогда ничего не выиграете!» Кто тогда мог подумать, что примерно так все и будет?

– Лидия, ты Эрвину не звонила на днях?

Выяснилось, что даже не на днях, а именно сегодня.

– Виктория, у меня такое ощущение, что он выздоравливает. Мы болтали довольно долго, и он все это время говорил совершенно разумно. Мне вообще кажется, что врачи преувеличивают его болезнь. Я знаю, на чем они основываются, дескать, если человек совершает попытку покончить с собой, значит, он ненормален, но я в этом сильно сомневаюсь. Возможно, именно самоубийцы и есть нормальные люди, а мы, все остальные – ненормальные…

– Лидия, Эрвин пропал, – прервала Виктория монолог сестры. Лидия, как и София, говорила обычно долго, но, в отличие от старшей сестры, еще и сбивчиво.

– В каком смысле – пропал? – не поняла Лидия.

Виктория рассказала о случившемся, и услышала, как Лидия заплакала. Она рассердилась на себя, все-таки не стоило той звонить, София хоть и тоже расстроилась, однако сохранила самообладание, сверхчувствительная Лидия же при малейшем намеке на несчастье теряла голову.

– Ты не заподозрила, что у него могут быть подобные идеи? Может, он намекнул тебе, куда собирается податься? – постаралась она трезвыми вопросами привести сестру в чувство, это в какой-то степени удалось, но сказать про замыслы Эрвина Лидия ничего не могла, он ни на что подобное даже не намекал.

Дав отбой, Виктория еще раз позвонила Тамаре, узнала, что Эрвин не вернулся, и обещала зайти к невестке завтра, чтобы обсудить ситуацию. Тамара немного успокоилась и новость, что в Силла Эрвина нет, восприняла стойко. Пожелав ей спокойной ночи, Виктория решила временно прервать поиски, надо было закончить оставшуюся на половине главу, подготовить завтрашнюю лекцию, еще и обдумать, что точно сказать ректору относительно кафедры французского языка; но когда она положила трубку, в дверях появилась Моника с какой-то малоформатной брошюрой в руках.

– Мама, я посмотрела расписание. Если дядя Эрвин действительно собирался в Ригу, он может быть еще на вокзале, поезд отходит только через сорок пять минут. Конечно, он мог поехать в Тарту и там пересесть, но я бы на его месте выбрала прямой путь…

Дочь заразилась всеобщей нервозностью и чувствовала себя виноватой из-за того, что дала больному дяде беспрепятственно уйти прочь.

– Я вообще не верю, что он поехал в Ригу, ему там, я уже сказала, нечего делать, – прервала Виктория ее рассуждения.

Моника молча посмотрела на мать – серьезная, скорее коренастая, чем полная, в сильных очках, она была почти копией Арнольда.

– Но разве в отношении дяди такая логика работает, он же… – попыталась она аргументировать свое предположение, последнего, решающего слова все же не осмеливаясь произнести.

– Душевнобольной? – закончила Виктория сама с ледяным спокойствием. – Да, это верно, но именно душевнобольной, а не дурак. Дураков в нашей семье нет.

Она чуть было не сказала – среди нас, Буриданов, но в последнюю секунду выбрала другую формулировку, дочь могла неправильно истолковать ее слова, Моника ведь была не Буридан, а Лоодер, как Арнольд, да и сама Виктория была Лоодер – но в душе она все равно причисляла себя к Буриданам, и не только потому, что не любила лентяев[2].

Глаза дочки заморгали, и Виктория поняла, что допустила ошибку – когда молодежь стремится проявить добрую волю, нельзя ей препятствовать. К тому же, для успокоения совести не грех предпринять и лишнее усилие.

– Хотя, кто знает, может, ты и права. Быстро собирайся, поедем…

В коридоре царила тишина – для Софии, как всегда и везде. В палате могли хоть орать, хоть бить стекла, до нее это донеслось бы лишь в виде легкого звукового фона, словно кто-то в другом крыле санатория играет на органе. В городе, на улице, было даже приятно лишь теоретически представлять себе, какой жуткий шум издают огромные самосвалы и прочие машины, как скрипят трамваи и грохочут компрессоры, в радость было также не слышать гама пьяниц и визга дурно воспитанных девушек, но когда в санаторий ложился новый больной, и надо было собирать анамнез, глухота становилась для нее причиной душевных мук. Конечно, у нее был присланный из Германии слуховой аппарат, который она берегла, как самое дорогое свое сокровище, но, пользуясь им, она в полной мере ощущала неестественность этого моста между нею и остальным миром. Насколько все-таки хрупкое существо человек, как несовершенен его организм – отбери у него одно из чувств, и он уже становится беспомощным. Тебя словно заключают в твой же внутренний мир – ты думаешь, понимаешь, страдаешь, но не можешь поделиться своими переживаниями с другими, ибо какой смысл обращаться к окружающим, если ты не слышишь, что они говорят тебе в ответ. Остается беседовать с самой собой, тоже, кстати, не худший вариант, по крайней мере, не надо постоянно смущаться из-за людской глупости. Конечно, музыка! В качестве небольшой компенсации именно музыка была единственным, что по какому-то странному пути, словно сквозь кости черепа, попадало во внутреннее ухо, правда, только живая музыка, и почему-то, в основном, фортепианная. Прошлой зимой она ходила на концерт Рихтера и слышала почти все звуки, кроме piano pianissimo – радость, которую можно было сравнить разве что с видом на озеро Боден. Ох, иметь бы и самой, как когда-то, рояль! Почти двадцать лет ей пришлось жить без этого инструмента, позапрошлой осенью она взглянула на свой счет в сберкассе и подумала, что теперь может позволить себе роскошь обзавестись им, но случилось несчастье с Эрвином, и пришлось помогать Тамаре, а потом у Эдуарда возникла идея построить дом. Дело это выглядело многотрудным, и София предпочла бы отговорить мужа, но с Эдичкой тоже надо было считаться, муж в последнее время стал нервным, наверно, бессознательно чувствовал, что годы уходят, а ничего не сделано. У нее, у Софии, все-таки была профессия, она лечила, возвращала людям здоровье, иногда даже вытаскивала из пасти смерти, но разве можно было считать серьезной мужской работой Эдичкину должность физкультинструктора? Дом предоставил мужу шанс создать что-то своими руками, но давалось это им нелегко, Эдичка не привык решать хоть что-нибудь самостоятельно, советовался с Софией по любому поводу, так что ей пришлось вникать в даже совсем чуждые ей проблемы, вроде того, как копать котлован для фундамента или какие выбрать кирпичи, белые или красные. Еще она думала с огорчением, что теперь застрянет в деревне до конца жизни, в душе она тайно лелеяла мечту после выхода на пенсию обзавестись какой-то жилплощадью в Таллине, чтобы, с одной стороны, быть ближе к братьям и сестрам, а с другой, чувствовать себя опять той, кем она была по рождению, горожанкой – как-никак в детстве она слушала в Большом театре Шаляпина и видела в Художественном «Вишневый сад» – но, видимо, такова была ее судьба, как и глухота, неизбежная, поскольку построить дом было возможно только здесь, где их все знали, где у нее было много пациентов, и кто-то вечно помогал транспортом или материалами…

На пороге кабинета старшей сестры беззвучно, словно призрак, возникла Роза – София никак не могла привыкнуть к тому, что другие слышат ее шаги, для нее все люди ходили, как по вате. В коридор Розу наверняка выманило любопытство, это она ответила на звонок междугородней станции и побежала через двор звать Софию, теперь ей, конечно, хотелось выяснить, что случилось, Софии звонили редко, только по крайней необходимости, все знали, как трудно ей говорить по телефону. Сама София никогда себя так, как Роза, не повела бы, ее воспитывали иначе, одна из максим мамы гласила: не вмешивайся в чужие дела; мама и не вмешивалась, она была человеком гордым, однако сердиться на Розу София не стала, чего можно требовать от простой деревенской женщины, тем более, что старшая медсестра обладала другими достоинствами, например, вечером можно было с легкой душой оставить санаторий под ее присмотром, с небольшими сложностями Роза справлялась сама, за врачом посылала, только если случалось что-то серьезное. Исчезновение Эрвина наверняка заинтересовало бы Розу, она неплохо знала брата, так как уже работала здесь, когда Эрвин после лагеря лечился от туберкулеза, брат, благодаря своим прекрасным манерам, был любимцем персонала, особенно женщин, он обращался ко всем, к санитаркам и уборщицам в том числе, на «вы», называл их «госпожами» и «барышнями», встречаясь с кем-то в парке мызы приподнимал шляпу и всегда открывал перед «дамами» дверь, однако София не хотела говорить Розе о бегстве Эрвина и потому промолчала, тем более, что спросить ее прямо Роза постеснялась, промолчала, только поинтересовалась, все ли в порядке, покачала головой, когда узнала, что один из новых пациентов уже попался на курении, и сообщила наконец, что должна съездить на станцию, не возражает ли Роза?

– Езжайте спокойно, сегодня здесь уже ничего не случится! – сказала та, София увидела, как ее глаза загорелись от любопытства, и вышла.

По-прежнему капало, завтра можно идти по грибы, сейчас же София открыла зонтик, по пандусу прошла во двор и засеменила довольно быстрым по своим меркам шагом – обычно она «бежать» не любила, к двухэтажному деревянному зданию, в котором когда-то обитал многочисленный служилый люд мызы, экономки, кучера и горничные, теперь же ютился персонал санатория. Шестнадцать лет назад они с отцом совершенно случайно, по дороге из Лейбаку в Таллин, заехали сюда, главврач только что бежал вместе с немцами, и больные, услышав, что София тоже доктор, спросили, не владеет ли она случайно техникой пневмоторакса? Задать подобный вопрос ей – да ведь это сама София много лет назад привезла усовершенствованный вариант этого лечебного метода из Германии в Эстонию, до того здесь никто не знал, что двусторонний пневмоторакс возможен, чем же пациент дышит, удивлялся, помнится, один коллега. Из Тарту метод попал в Таллин, потом в провинцию, чему она радовалась, но в радости этой была и доля горечи, поскольку ей самой именно тогда пришлось переквалифицироваться в зубные врачи, скучная профессия, как будто медицина, но только как будто, унылое ремесло без творческого начала, однако деваться было некуда, кому нужен глухой пульмонолог? Потом выяснилось, кому – советской власти. Те несколько пневмотораксов София в тот раз сделала, ни на что не надеясь, просто из добросовестности, но когда они несколькими днями позже, когда Таллин был уже освобожден, заспешили туда, папа боялся, что красноармейцы займут пустую квартиру Виктории, как это уже однажды, до войны, произошло, и она пошла в министерство сообщить о ситуации: «Санаторию срочно нужен врач!», замминистра, которого она знала, тут же сунул ей в руки ручку: «Пишите заявление. Сами и поедете!» Вот тогда сердце действительно екнуло, как никогда раньше, выйдя из начальственного кабинета, она даже прослезилась, что в те времена было ее характеру совершенно не присуще, в следующий раз такое с ней случилось уже девятью годами позднее: когда по радио передали сообщение о смерти Сталина, она не удержалась и заплакала, присутствовавший при сем пациент удивленно спросил: «Доктор Буридан, неужели вы приняли это так близко к сердцу?», а она не могла сказать вслух, что плачет от счастья.

Открыв, словно в немом фильме, дверь, она вошла в полутемный коридор и стала карабкаться вверх по крутой лестнице. Просто удивительно, как условия жизни с годами могут все ухудшаться и ухудшаться! Разве ту единственную комнату, к которой она сейчас поднималась, можно было сравнить с просторным жильем отца в центре Тарту? А насколько узок и низок был даже тартуский дом по сравнению с их еще более ранней московской квартирой, где можно было часами играть в прятки, так, что не становилось скучно? Кстати, намного больше, чем по той квартире, она скучала по самой Москве, по особому свободному духу, который встречается только в метрополии, по огромным книжным магазинам, по вечно куда-то спешившей толпе, в которой было так просто раствориться, и, конечно, по театрам, по десяткам театров. Для Софии было полным потрясением, когда они, приехав после оптации в Тарту, вышли из поезда и потрусили на извозчике к своему временнему обиталищу, каждый раз потом, когда ей попадалось в книгах предложение, которое писатели, кажется, очень любили, «В тот день кончилось его детство», она думала, что именно это с ней тогда и случилось.

Эдичка сидел за столом, углубленный в «вычисления», как он это называл, – зрелище, Софии хорошо знакомое, папа всю жизнь прибавлял и вычитал, умножал и делил, рассчитывал продажу и прибыль, но для Эдички ситуация оказалась новой, он после школы арифметикой не занимался и сейчас с удовольствием увильнул бы, если бы София не купила ему в райцентре толстую тетрадь в клетку и не велела отмечать все расходы, связанные с постройкой дома, чтобы «не потерять ориентацию». Вот и потел Эдичка каждый вечер за кухонным столом, потел больше, чем когда копал котлован, не говоря об уроках лечебной физкультуры. Хилый в юности, недокормленный муж с годами стал покрепче, да и разумом в общении с образованной женой трезвее, но математический талант все же нечто другое.

– Кто звонил?

Голос Эдички доносился словно из-под земли, хотя София знала, что муж почти кричит. Пользуясь привилегиями глухой, она не спешила ответить, подошла сначала к стене, где, рядом с барометром висел пришпиленный булавкой лист бумаги с расписанием поездов.

– Эдичка, нам надо ехать на станцию. Звонила Виктория, Эрвин пропал. Они думают, что он мог отправиться сюда.

– Он ведь сообщил бы!

София притворилась, что не услышала контраргумента, открыла гардероб и стала искать, что надеть – вечера были уже холодные. Ничего не улавливая ушами, спиной она все-таки интуитивно почувствовала, как Эдичка послушно закрывает тетрадь и встает, возможно, мужу даже было по душе, что удастся хоть ненадолго отодвинуть неприятную работу.

– Пойду выведу машину из гаража, спускайся через пять минут! Слышишь?

Да, София слышала, но реагировать опять-таки не стала – чего ради говорить, если все понятно. Она выбрала одежду: толстые чулки, юбку, свитер, сплошь подарки больных, только туфли она купила сама, добротные немецкие туфли, которые носила уже двадцать пять лет – наверно, рекорд, подумала она с умилением, но она и ухаживала за ними, как за пациентами, много лет надевала только по праздникам, потом – когда собиралась в город, и только теперь, когда с кожи совсем уже слезла краска – в районе дома. Ни раньше, ни позже ее кошелек не позволил бы сделать хоть одну покупку в столь шикарном магазине, как тогда в Берлине, когда договор закончился, и она возвращалась на родину, чувствуя себя богачкой. В санатории Шейдегга не на что было тратить деньги, комната и еда были бесплатными, вот она откладывала и откладывала несколько лет подряд – и правильно делала, поскольку на родине царила безработица, и ей еще долго пришлось жить на сбережения. Ох, и бедной была та Эстонская республика, сколько народу вообще не получало никакой медицинской помощи, денег на визит к частному врачу у людей не было, а государственные доктора были наперечет, то ли государство не имело средств, то ли оно предпочитало расходовать их на другое, короче говоря, с тем, что сейчас, не сравнишь – если бы только в промежутке не было Сталина…

Погасив свет и выйдя в коридор, София, на всякий случай, заперла дверь, поездка, правда, предстояла недолгая, но осторожность никогда не помешает, воры водились, хоть и не в таком количестве, как сразу после войны, тогда однажды увели даже лошадей из конюшни санатория, а у них из хлева две свиньи, папа им подарил поросят, и они с Эдичкой добросовестно их выкармливали; голодать им все-таки не пришлось, в то время в радиусе десяти километров не было больше ни одного врача, и все жители окружающей местности ходили к ней, какие только манипуляции Софии не приходилось делать, даже искусственное дыхание утопающим, не говоря об акушерской помощи и накладывании гипса при переломах, самый трудный случай она помнила до сих пор, маленький мальчик уже пять дней мучился с дифтерией, когда мама наконец ее вызвала – ребенка удалось спасти, она сделала укол сыворотки в шейную вену и отправила его в больницу. Конечно, за помощь она никогда ничего не требовала, но, если предлагали, например, копченый окорок или яйца, не отказывалась, принимала, чтобы доставить удовольствие благодарному пациенту – да, это были интересные годы, наверно, самые интересные в ее жизни, каждый врач должен бы однажды пройти через такое.

«Москвич» уже стоял в дверях, вторая игрушка Эдички после скрипки, и обе мужу подарила она. Удивительные все-таки бывают люди, вот и Эдичка как будто не всегда понимал, что подобает и что нет, в начале их знакомства он как-то попросил Софию сходить в больницу и отнести его брату передачу, сам он, видите ли, «не может смотреть, как брат страдает». София, конечно, выполнила просьбу молодого квартиранта, ее воспитывали в духе отзывчивости, не христианского милосердия, верующих в их семье не было, мама терпеть не могла священников, а обычной человеческой взаимопомощи, однако поведение Эдуарда все-таки расценила, как странное. Совсем же потрясла ее следующая его просьба, пару лет спустя, купить ему немецкую скрипку. Правда, тогда они уже знали друг друга получше, София в то время ночевала в поликлинике, поскольку от их дома остался один фундамент, а квартирант, тоже оказавшийся без крыши над головой, умолил пустить его спать в комнату медсестры, на кушетку, но ничего «такого» между ними не было, и потому желание заиметь вроде не самый необходимый предмет показалось ей, мягко говоря, не совсем ординарным. Но какая-то непонятная жалость, которую она испытывала по отношению к этому маленькому, худому и вечно голодному деревенскому парню, помешала ей сказать «нет», и она дала Эдуарду деньги на скрипку. Могла ли она тогда знать, что несколько лет спустя они поженятся? Наверно, война соединяла людей, учила выручать друг друга, снаряды падали дождем, в первый раз, когда наступали немцы и отступали русские, и во второй, когда роли поменялись, мужчин мобилизовывали то в одну, то в другую армию, от русских Эдуарду удалось дезертировать, эшелон, которым их транспортировали в Псков, был разбомблен, и он вернулся лесами обратно в Тарту, но от немцев спастись не удалось, пришли за ним домой и забрали больного гриппом юношу прямо из постели. К счастью, тевтонским офицерам, привыкшим иметь дело с крепкими стройными парнями, не понравилось телосложение Эдички, его не послали даже на аэродром, во вспомогательный отряд, а отправили на один из островов Чудского озера охранять склад вина – отправили и забыли об его существовании, вот откуда была та бутылка шампанского, которым они отмечали свою помолвку. «Раз уж помереть, то под мухой, и с девушкой на коленях!» – бахвалился тогда Эдичка, в душе надеясь, что русские не узнают про его службу – зря надеялся, и Софии пришлось, разыгрывая неутешную невесту, спасать его из карельского лагеря для военнопленных.

– Что ты стоишь, садись!

София не спешила следовать совету мужа, дождь перестал, а она знала, что кабина сырая, и в ней воняет бензином. Разумнее было подождать, пока Эдичка не совершит обычный ритуал, то бишь протрет тряпкой оба стекла, переднее и заднее, днем к этому добавлялись еще капот и крылья, но сейчас, в сумерках, можно было надеяться, что муж немного умерит свой пыл. На самом деле, Софии аккуратность нравилась, пожалуй, что Эдичка перенял ее у нее, София всегда имела привычку ухаживать за вещами, не потому, что поклонялась им, а поскольку знала: все стоит денег. Была ли она скрягой? Если да, то лишь чуть-чуть, но она была уверена, что одну черту никогда не переступит – люди для нее должны были оставаться важнее вещей. Она до сих помнила, как папа приехал спустя несколько дней после бомбежки Тарту и обнаружил ее на руинах дома, где она пыталась найти хотя бы столовое серебро. «Не огорчайся, у тебя есть голова на плечах, это твое главное имущество!» – утешил ее папа, и Софии сразу стало легче – если уж отец смог быть выше потери еще одного дома, то что жаловаться ей, молодой женщине?

Снова стало капать, и София, не имея желания возиться с зонтиком, все-таки влезла в кабину, где в нос ей, как и можно было ожидать, ударил запах бензина. После того, как она оглохла, ее обоняние улучшилось, даже чересчур, нарушители режима боялись ее, как огня, София из любой части санатория улавливала, когда кто-то ходил тайком покурить в парк или – упаси боже! – опустошить с приятелями бутылку на троих. Запахи медикаментов ей нравились, ароматы некоторых блюд тоже, но когда Эдуард весной удобрял картофельный участок навозом, она зажимала нос, да и запаха пота терпеть не могла, к счастью, Эдуард следил за чистотой своих рубашек, тут Софии трудно было бы его упрекнуть, если по чести, это должно было входить в ее обязанности, разве папа хоть раз в жизни стирал свои носки, но папа с утра до вечера работал, содержал большую семью, так и она была загружена выше головы, ее рабочий день длился двенадцать часов, кроме лечащего врача она числилась еще и радиологом, потому и многие домашние хлопоты словно сами собой легли на Эдичку, муж как будто был даже этим доволен, вот и он приносит пользу, зарплату-то он получал маленькую – нет, Эдичка все-таки был ей хорошим другом.

«Друг» тем временем, убедившись, что сколько стекла не вытирай, очередные капли снова оставят на них пятна, отказался от дальнейших попыток и тоже сел в кабину. Чистка машины, его, кажется, согрела, он сразу стащил куртку, оставшись в тренировочном костюме, и даже бросил кепку на заднее сидение, обнажив череп, который блестел, как скамейка в большой круглой аудитории тартуского университета; впрочем, сарказм ее неуместен, с ее красивыми темными пышными локонами тоже произошли бесповоротные изменения, правда, волосы не выпали, однако поседели. Вид у мужа был, как всегда, когда он садился за руль, сосредоточенно-озабоченный, Эдичка боялся всего, засухи и потопа, русских и немцев, аварии и грязи. В дождливую погоду, как сегодня, опасность исходила от луж, в сухую – от дорожной пыли, и только, когда удавалось добраться до асфальта, Эдичка успокаивался, и на его лице появлялась широкая улыбка, как в те моменты, когда он вытаскивал из реки килограммовую щуку, иногда он даже начинал петь: «Мы ребята шелковые, та-руй-ра-ра…» Да, в какой-то степени он действительно был «шелковым», не зря же выбрал такую жену, которую не надо кормить, наоборот, она и тебя накормит – но, возможно, в этом и состояла его миссия, поддерживать столь образованную женщину, как София?

Пока до песни было далеко, Эдуард с серьезным видом совершил еще целый ряд ритуальных действий, сначала задвигались «дворники», потом кабину заполнил тихий звук, напоминающий жужжание мухи – Эдичка включил мотор. Теперь следовало быть повнимательней, но София, как зачарованная, наблюдала за тем, как «дворники» стирают все новые и новые капли – это, по ее мнению, было большим чудом техники, чем сама машина, потому не заметила, как автомобиль сдвинулся с места, и чуть не ударилась лбом о переднее стекло.

– Осторожней! – закричал Эдичка, не выпуская, к счастью, руля, – разве ты не видишь, что мы едем!

София и на этот раз не стала отвечать, только на всякий случай схватилась за ручку двери: муж был нервным и тормозил при малейшем шевелении впереди или на обочинах. И сейчас он вертел головой то в одну, то в другую сторону, опасаясь, что некий возвращающийся от «девиц» пациент может выскочить на дорогу перед машиной, а особенно бдительным стал, когда они доехали до ворот и пришлось поворачивать налево – вытянув шею, он пытался увидеть, не выезжает ли из-за угла автобус санатория, и, только убедившись, что путь свободен, вывел машину по широкой дуге на ухабистую деревенскую дорогу.

– Поезжай медленнее, чтобы мы увидели Эрвина, если он вдруг выйдет навстречу!

– Увидим, увидим, не бойся! – проорал Эдичка в ответ, но послушно снизил скорость, возможно, и для того, чтобы бросить взгляд на участок – все ли в порядке, не вторгся ли вор в сарай для инструментов? – в муже уже проснулся инстинкт собственника.

Они миновали будущий дом, первый этаж которого был почти достроен, переехали деревянный мост и повернули еще раз налево, на липовую аллею. До шоссе оставалось километра полтора, по нему до станции еще два с половиной, итого четыре, прямо по тропинке было не больше двух с половиной, но прямой путь для того, чтобы ковылять по нему на костылях в темноте, не годился.

– А что случилось с Эрвином, опять приступ? – поинтересовался Эдичка, теперь, когда они оказались на ровной дороге и при свете фонарей можно было легко объезжать лужи, он чувствовал себя увереннее и был способен разговаривать.

– Он исчез. Взял с собой всю свою одежду и оставил записку, что едет в Ригу начинать новую жизнь. Этому я не верю, что ему там делать, он был в Риге всего дважды в жизни, первый раз в юности, на соревнованиях по волейболу, и второй в командировке, лет двадцать назад.

– Может, у него там какой-то старинный приятель, с тех времен, волейбольных? Или даже бывшая невеста?

Бывшая невеста… Эдичка мог иногда повести себя весьма неделикатно – инвалид, и вдруг едет к женщине. Конечно, София понимала, что муж балагурит, но он мог бы и подумать, подходящий ли для этого момент. Замечания ему она все-таки делать не стала, просто промолчала.

– Виктория полагает, что он мог поехать к нам, больше он в последние годы ведь никуда не ездил, конечно, наверняка сказать нельзя, но проверим, чтобы на душе было спокойно.

– Конечно, проверим! – кричал Эдичка. – Уже едем! К счастью, это недалеко, а то я подумал, что ты решила махнуть в Ригу.

Муж был все-таки немного обижен, что его вытащили вечером из теплой комнаты, но прямо высказывать обиду не стал, некоторые вещи и он понимал без слов, например, то, что все просьбы Софии, касающиеся братьев и сестер, подлежат безоговорочному выполнению. Ведь разве с его родственниками не обращались так же, разве Виктория не приютила, когда Моника училась в Москве, племянниц Эдички? Сперва одну, потом другую, приютит и племянника, когда тот в будущем году окончит восьмой класс и поступит в Таллине в техникум. Насколько муж это гостеприимство умел ценить на самом деле, София толком не знала, за тринадцать лет совместной жизни она неплохо изучила Эдичку, но что-то в человеке все равно остается скрытым, а вернее, были некоторые качества, которых она у мужа до сих пор не обнаруживала, например, сочувствие и великодушие, однако это не означало, что таковыми он не обладает вообще, возможно, в самом дальнем, неведомом и самому Эдичке уголке души нашли пристанище и они – но поскольку трезвый ум мешал Софии чересчур уж фантазировать, она предпочитала оставить вопрос открытым; но даже если муж рассматривал помощь родственников, как некоторого рода бартер, и то ладно, ведь Эдичка обладал другими достоинствами, он был домоседом, не гулял, выпивал редко, только на днях рождения, и то умеренно, никогда не напивался, а теперь, когда они купили машину, и вовсе ограничивался рюмочкой во здравие, курил тоже только за праздничным столом да еще когда ловил рыбу из лодки – словом, был весьма предсказуемым и легко управляемым мужем. Авторитет Софии Эдичка признавал полностью, это тоже можно было считать достоинством, поскольку Тамара, например, отнюдь не относилась к познаниям Эрвина с почтением, иногда спорила с ним даже по вопросам права – Эдичка никогда не посмел бы усомниться в медицинских знаниях Софии, единственное, что его выводило из себя, это когда София начинала учить его водить машину, вот тогда он мог действительно сказать что-нибудь резкое. София, правда, старалась помалкивать на этот счет, но иногда, когда Эдичка поворачивал не туда или нечаянно нарушал правила движения, все-таки не могла удержаться от лишних замечаний. Пылкой любви между ними никогда не было, они ведь обручились, когда Софии было уже сорок, и она в душе смирилась с одиночеством, предложение Эдички грянуло, как гром с чистого неба, и некоторое время она действительно чувствовала, по крайней мере, умиление или даже влюбленность, хотя понимала, что Эдичка видит в ней, в первую очередь, человека старше и умнее, на которого можно опереться – но что такое любовь, если не взаимная опора? Вот и их брак больше всего напоминал хорошо отлаженную машину, примерно такую, как «Москвич», на котором они сейчас ехали. Эдичка в этом контексте выполнял функции мотора, а София – рулевого механизма, в ее обязанности входила и смазка, поскольку Эдичке нравилось, когда с ним разговаривали тепло и сердечно. Был ли этот тон искусственным? Возможно, как в некотором смысле искусственна вся человеческая цивилизация, однако усилия, расходуемые на поддержание этой цивилизации, стоят того, ибо без них общество впадет в дикость. Единственное, о чем София жалела, что Эдичка не был тем собеседником, в котором она нуждалась, то есть, пока обсуждались экономические проблемы семьи, он мог иногда сказать и что-то дельное, но в искусстве, жизни и людях понимал мало, игра на скрипке вроде должна была доказывать, что и в Эдичке таится тяга к прекрасному, однако София знала, что это, скорее, маленький «театр», ибо из-под смычка Эдички выходило слишком много фальшивых нот.

Они доехали до станции, не встретив ни одного пешехода. София выбралась из кабины и прошла в деревянное здание, окошечко кассы было закрыто, она постучала, подождала какое-то время, постучала еще раз, и тут из заднего помещения выглянула Маали и, увидев Софию, радостно вскрикнула – София как-то извлекла у нее камень из мочеиспускательного канала, да так, что самой брызнуло в лицо. Эрвина Маали знала, но сегодня его не видела, правда, через десять минут должен был прийти последний поезд – может, брат приедет на нем? София кивнула и вышла на перрон, дождь перестал, было прохладно, но она не стала садиться в машину, Эдичка тоже вылез из кабины и присоединился к ней, они стояли под темным, в тучах, небом, вокруг поле, за полем лес, и только две пары рельсов у их ног напоминали, что они живут в двадцатом веке. Эрвин любил гадать, близко ли поезд, он даже опускался на колени, прикладывал ухо к шпалам и прислушивался, очень поэтично, а вот Эдичка был человеком прозаичным, просто стоял и переминался с ноги на ногу до тех пор, пока вдали не стал виден фонарь паровоза. Беззвучно подъехал состав, притормозил, так же беззвучно открылись двери, и вышло три пассажира, первого из двух мужчин и женщину София знала, они жили на ближних хуторах, второй был еще далеко, у последнего вагона, но София уже поняла, что это не Эрвин, поскольку у него было две ноги. Потом поезд все так же беззвучно тронулся с места и вскоре превратился в удаляющееся насекомое.

– Пойдем, что ты мерзнешь! – прокричал Эдичка, видя, что София не двигается с места, и словно от его голоса она вдруг почувствовала, что глаза увлажнились, вынула из кармана пальто платок, вытерла слезы и засеменила рядом с Эдичкой к машине.

– Я почему-то вспомнила рассказ Эрвина о том, как он пошел в первый раз в суд, выступать, и вахтерша не хотела пускать его в зал, спросила, что тебе здесь нужно, мальчик, а когда Эрвин показал ей адвокатское удостоверение, обалдела. «Вы же такой молодой, когда вы успели закончить университет?» Эрвин за один год сдал экзамены за два, да еще будучи в это время на действительной службе в армии, он был такой талантливый!

Она опять прослезилась и достала платок.

– Ладно, успокойся, он же не умер! – крикнул Эдичка и по-товарищески хлопнул ее по плечу – во всем, что касалось выражения чувств, муж был человеком неотесанным.

За всю обратную дорогу они не обменялись ни словечком, раз или два Эдичка чуть было тихо не запел, на самом деле, он водил машину с упоением даже в темноте и по грязной дороге, чуть не запел, но в последний момент удержался. Когда они подъехали к санаторию, дверь открылась, и на крыльце усадьбы появилась Роза в пальто, наброшенном на белый халат.

– Эдичка, остановись, наверно, что-то случилось!

Вспыхнула отчаянная надежда, а вдруг Эрвин все-таки пришел по тропинке, но ее тотчас же сменил еще больший страх – а что, если Виктория снова позвонила и… Но все оказалось проще, на одного юношу из третьей палаты напал сильный приступ кашля, и Роза, человек ответственный, решила, что лучше проконсультироваться с врачом. София тут же вылезла из машины и вошла в здание санатория, к счастью, кашель уже утих.

– Наверно, шалили с приятелями? Или даже курили?

Нет, курение Ульяс отрицал, такой симпатичный сааремааский парень, очень развитый, с ним можно было обмениваться мнениями даже о литературе, но сегодня у Софии охоты на разговоры не было, она пожелала всем спокойной ночи и пошла домой. Там она неожиданно получила взбучку от Эдички, оказалось, что она оставила ключ в замке – это было типично для мужа, выходить из себя из-за мелочей, а вещи серьезные, вроде ареста, убийств и вообще смерти, воспринимать как нечто само собой разумеющееся. София не стала реагировать на его вопли, только посмеялась своей рассеянности – от страха перед ворами запереть дверь, но вынуть ключ забыть. Чайник Эдичка, тем не менее, уже поставил, она принялась накрывать на стол, да и Эдичка утихомирился быстро, как только набил брюхо картошкой и грибным соусом – то есть муж был просто-напросто голоден, отметила София машинально, вот откуда эта истерика. Сама она съела лишь два бутерброда, аппетита не было, они выпили чаю, потом Эдичка снова вроде собрался сесть за свои вычисления, но передумал, сказал, что устал и ложится, завтра утром рано должны были привезти цемент. София тоже легла, какое-то время они читали, Эдичка газету, она «Bel-Ami» – она любила перечитывать давно прочитанные книги, французский ей, конечно, вряд ли мог когда-нибудь еще понадобиться, но в качестве гимнастики для мозгов читать на нем было полезно, потом Эдичка стал зевать и погасил бра со своей стороны кровати, и София, чтобы не мешать мужу, последовала его примеру. Но спать ей не хотелось, обычное дело, она уже привыкла к этому, бессонница означала, что она достигла определенного физиологического возраста. Лежа на спине, с несколькими подушками под головой, она думала обо всех своих, о папе и маме, которых уже не было, о несчастном Рудольфе, чья жизнь оказалась такой короткой, о Германе, Эрвине, Виктории и Лидии, которые пока были, но которых однажды тоже не будет, как и ее самой, а потом о молодом поколении, о Вальдеке, Монике, Пээтере, Пауле и Тимо – пять детей на пятерых братьев-сестер, немного. Затем ей вроде пришло в голову что-то еще, но что это было, она уже не запомнила, поскольку уснула.

– Папа, чем ты занимаешься?

– Ставлю карточки с именами.

– На танки?

– А ты не знаешь, что сегодня день танкиста?

Бросив на отчима отчужденный взгляд, Анна удалилась на кухню – сразу видно, что дочь старого хмыря Вареса, подумал Герман. Приятно, конечно, что она называет его папой, в этом отношении Надя ее достаточно воспитала, но чувство юмора, увы, привить невозможно.

Он прохромал к роялю и взял с куска фанеры последний танк. Пальцы уже не те, подумал он, в молодости за один вечер он вылепил бы целую дивизию, теперь на эти несколько ушло полнедели, особенно трудно было вырезать из ватмана маленькие флажки и писать на них тушью имена. Наверно, Надя с Анной очень удивлялись, что его так увлекла работа над генеральным планом колхоза «Красная Звезда» – ради плана он действительно не стал бы засиживаться в кабинете допоздна, какой смысл строить главное здание, если на поле бардак, усердно сеют кукурузу, хотя все отлично знают, что она не вызреет, Эстония – не штат Айова, тут другие климатические условия… Только тсс, вслух этого говорить не стоит, разве что в кругу своих, за столом, но на работе точно нет, острый язык всегда доставлял ему кучу неприятностей, хватит, он уже не мальчишка.

Разместив танк «София» на обеденном столе, на картонной подставке для пивной кружки, он захромал за «Эдуардом» – жаль, что деверя звали не «Фердинанд», вот посмеялись бы. Герману нравилось злорадно хихикать, это было его личной небольшой местью человечеству, с еще большим удовольствием он помучил бы немного это человечество, жаря воров и разделывая на куски кровопийц, но, увы, он работал не в аду. Над славным маленьким Эдуардом можно было подшутить и иначе, например, попросив именно его открыть бутылку шампанского – чтобы вспомнил то героическое время, когда сторожил (читай, опустошал) на каком-то острове в чудском озере немецкий винный склад. Конечно, если шампанское кто-либо принесет, у Нади было много добродетелей, но щедрости ей недоставало. «Зачем покупать вино, у тебя же в подвале два сосуда по тридцать литров.» И поди объясни дурехе жене, что вино, вообще-то говоря, принято делать из винограда, и только потому, что данный фрукт в северном климате не растет, и еще оттого, что яблоки, которые падают в саду с деревьев, некуда девать, в пищу они не годятся, по крайней мере, человеку, который в юности в большом количестве сгрызал сладкие немецкие, ему могло взбрести в голову расширить ассортимент алкогольных напитков.

Кого же мы посадим рядом с Эдуардом? – подумал он, и быстро решил: Тамару. Пусть оппозиция соберется в одном углу, щебечет на своем аборигенском языке и получает от этого удовольствие. «Не понимаю, почему ваша семья говорит и по-русски, и по-немецки, но только не по-эстонски?» – спросила Тамара после первого визита к Герману у Эрвина, спросила достаточно громко, чтобы морской ветер донес реплику до ушей пришедшего провожать молодоженов до калитки Германа. И что ответил младший брат? Младший брат, лопух, только сделал своей фифе внушение: «говори тише», виновато пояснив: «Что поделаешь, иначе Надя нас не поймет». При чем тут Надя, если русский и немецкий были их, Буриданов, языками детства! «Но теперь я не все поняла», – продолжала капризничать Тамара, что Эрвин ответил на сей раз, Герман уже не услышал, сам бы он сказал: «Учись, лишний язык никогда не помешает! Имя у тебя русское, а слова подбираешь с трудом.»

По другую сторону от Тамары должен был сидеть сам «лопух», но тот, увы, сбежал в неизвестном направлении. Мягкий, романтичный малыш, душа компании и неудачник в одном лице, жертва коварного грузина, раньше он был самым видным в семье, высокий, стройный, спортивный, не то что такой хромой гном, как Герман – но это было давно, сегодняшний Эрвин был больше, чем хромой, одноногий, да еще болезненно худой, бледный, с измученным лицом, словно Атлант переложил на его плечи земной шар и смылся. На самом деле брат, конечно, таскал на плечах не мир, а жену – но для Эрвина Тамара и была небом, солнцем и луной в одном лице. Правда, теперь ситуация изменилась, после перехода Эрвина на инвалидность вкалывать пришлось уже Тамаре, однако Герману ее жаль не было – что хотела, то и получила, нечего выходить замуж ради «партии», нашла бы себе молодого крепкого крестьянина, родила тому шестерых детей, как их мама папе, и был бы у ее жизни смысл. Предпочла другое: «Эрвин, пойдем в ресторан!», «Эрвин, поедем в дом отдыха!», «Эрвин, купи мне каракулевую шубу!» И Эрвин шел, Эрвин ехал, Эрвин покупал до тех пор, пока подорванное в лагере здоровье не рухнуло окончательно, не выдержав капризов и, добавил Герман с цинизмом опытного мужчины, определенного рода требований молодой жены. Die böse Sieben[3] – еще одна подобного рода дама была виновна не в чем ином, как в крушении Российской империи, и Герман нередко вспоминал ее, как люди вообще вспоминают знаменитостей, с которыми их случайно свела жизнь. Какая властность исходила от этой стервы, которая вместе со своим олухом мужем и дочерьми в ходе благотворительного визита в крымский санаторий остановилась и перед его, Германа, ложем. Лучше всего он запомнил, что случилось после того, как императрица поинтересовалась его именем, и одна из дочерей на его ответ «Герман Буридан» прыснула – матери достаточно было лишь слегка повернуть голову, как настала тишина, такая тишина, что было слышно, как волны плещутся о берег.

Приход Нади прервал воспоминания, жена бросила взгляд исподлобья в сторону танков, но ничего не спросила, а начала расставлять на столе блюда.

– Не бойся, я подложил под них подставки, чтобы не испачкалась скатерть, – добродушно сказал Герман.

– Твой день рождения, можешь воткнуть флаги хоть в салат, мне-то что, – огрызнулась Надя.

Герману нравилось, что жена никогда не скрывает своих эмоций, он терпеть не мог людей, которые внешней вежливостью маскировали злобу, с Надей они ссорились часто и с удовольствием, в этих ссорах была жизнь, они поддерживали бодрость духа.

– Возможно, я и воткнул бы, но боюсь, флагшток останется сухим и выдаст гостям твою скупость.

– Мою скупость? Я положила в салат три банки сметаны!

Черные глаза Нади сверкали – настоящая казачка, вот сейчас вынет саблю и отрежет у мужа кое-что, не думая, что сама от этого пострадает.

– На сколько ведер картошки?

– Негодяй! Ну и дура я, что вышла замуж за такое чудовище!

Словно в подтверждение своих слов Надя напала на Германа и стала колотить его кулаками в грудь, кулаки были маленькими и опасности не представляли, потому Герман даже не стал отворачиваться, а просто схватил, смеясь, жену за талию и обнял ее так крепко, что Надя пискнула.

– Ой, ты сломаешь мне кости!

– Если да, то только ребра, до бедер мне не добраться, слишком глубоко запрятаны, – сообщил Герман, весело смеясь, и, когда Надя обиженно завизжала, поцеловал ее в только что покрашенные черные волосы. Надя счастливо замурлыкала и уткнулась Герману головой в грудь, но муж развернул ее и отправил шлепком по заднице обратно на кухню. Что такое любовь, подумал он, оставшись один. Наверно, это способность не ненавидеть жену, с которой прожил больше двадцати лет. Как часто в минуты меланхолии, он вспомнил тот далекий день сорок лет назад, когда впервые увидел Надю. Он буквально разинул рот, ибо столь красивой девушки до того не встречал. Длинные, черные, как смола, волосы заплетены в косу, густые черные брови, гордая осанка – Надя стояла с букетом роз в руках на перроне московского вокзала рядом с чемоданами и, кажется, ждала кого-то. Захотелось тут же подбежать к ней, представиться и предложить руку и сердце – но выяснилось, что его опередили, смазливый высокий молодой господин в дорогом демисезонном пальто и шляпе подошел по-хозяйски к красавице, подхватил чемоданы, и они вместе вошли в поезд, тот самый, на котором должны были добираться до Эстонии и Буриданы. «Кто это?» – словно ненароком спросил Герман в тамбуре у отца. «Профессор Варес», – объяснил папа, и Герман уловил в его голосе знакомое почтение, с которым отец относился ко всем образованным людям, особенно, если они были молоды. «А почему спрашиваешь?» – «Так просто. По-моему, он жуткий пижон», – не сумел Герман обуздать ревность, как не умел и позже, когда встречал Вареса, прогуливавшегося под руку с женой по Тарту. «Какая красивая пара!» – вздыхали одни. «Чего ради такой богатый и интересный мужчина женился на этой русской паршивке», – шипели другие. «Долго эта великая любовь не продлится», – предсказывали третьи. И, как всегда, чем циничнее точка зрения, тем ближе она к истине. Кончилось все неожиданно, настолько неожиданно, что Герман еще долго считал это сказкой и от умиления по вечерам иногда пускал слезинку: в один холодный весенний день, уже после его возвращения из Германии, в его бюро зазвонил колокольчик, и когда архитектор Буридан поднял взгляд, он увидел свою тайную любовь, правда, на двадцать лет постаревшую, но все еще черноволосую, гордую и красивую. «Хочу построить дом, можно у вас заказать проект?» – спросила госпожа Варес с вызовом в голосе. Дом построили, однако когда строительство закончилось, заказчица уже не хотела в нем поселиться, по крайней мере, не вместе с мужем. Кстати, Герман не исключал, что, уже войдя в его контору, Надя подумывала о том, как бы его соблазнить, хотя и говорят, что последней об изменах мужа узнает собственная жена, но поскольку весь Тарту много лет злословил о сожительнице Вареса, которой похотливый козел сделал столько же детей, сколько законной супруге, когда-то сплетни должны были дойти и до нее, а иначе почему на лицо Нади словно была наклеена маска оскорбленного самолюбия? «Признайся честно, ты вспомнила того молокососа, который всю дорогу от Москвы до Ямбурга таращился на тебя, и специально разыскала меня, когда узнала про трюки Вареса?» – выпытывал Герман позже неоднократно, и хотя жена категорически это отрицала, сомнения остались – но, с другой стороны, какое это теперь имело значение?

Танки были почти все расставлены, на фанере остался последний, «Герман». Проклятое имя, которое всех занимает, и царицу, и лейтенанта КГБ. «Вы что, немец?» – «Да какой я немец, немцы меня ведь чуть было не расстреляли!» – «А почему у вас имя, как у Геринга?» – «Моя мама очень любила литературу, особенно русскую, и больше всего Пушкина. Она обожала «Пиковую даму», если помните, там есть такой герой, Герман. Тройка, семерка, туз.» – «Она что, хотела, чтобы ее сына стал игроком, ха-ха-ха?» «Ха-ха-ха, об этом она не думала, но она так часто слушала по радио арию Германа, что мой отец чуть не лопнул от ревности». Что было, конечно, абсолютной чушью, поскольку, во-первых, мама действительно была немкой, а, во-вторых, она предпочитала оперы Верди – но к чему лейтенанту такие тонкости, Герман не стал ему рассказывать даже про то, как его депортировали из Германии, ибо, хотя высылка из немецкого государства времен Гитлера должна была свидетельствовать в его пользу, еще непонятно было, как к этому отнесется КГБ.

Завершив свой вклад в накрывание стола (водку имело смысл оставить на потом, чтобы не согрелась), он взял фанеру и прохромал туда, откуда он ее пару дней назад притащил, на веранду. Здесь было уже прохладно, осень выдалась ранней, ветер дул с северо-востока, нагоняя холодный воздух. Несмотря на это, он не торопился вернуться в комнату, нашарил лежавшую на полке табакерку и стал набивать трубку. Ветки яблонь шуршали, за углом Барбос гремел цепью. Его маленькая крепость, его шале – редко случалось, что архитектору больше всего нравился собственный дом, но тут был почти такой казус. Что поделаешь, на рабочем месте он полностью зависел от заказчика, кому подавай Кельнский собор, кому – колхоз «Красная Звезда». А ведь начиналось все так многообещающе: любимый ученик карлсруэского профессора, после окончания института – его ассистент, первая самостоятельная работа – если бы эта фашистская шкура на него бы не донесла, он достроил бы начатое здание издательства в Лейпциге, возможно, получил бы следующий заказ и далее, и далее. Правда, скоро началась война, и, вполне вероятно, что все, что он построил бы, было бы разрушено, да и сам он мог пострадать при бомбежке города – в армию его, хромого, вряд ли взяли бы, однако, если бы остался жив, сейчас восстанавливал бы Германию вместо того, чтобы выполнять эстетические капризы глупого хохла, ограничивающиеся социалистическим реализмом в искусстве и хатой в архитектуре. И какой высоты потолки хаты? Правильно, именно такой, чтобы хохол не ударился головой – но, ирония судьбы, тот оказался таким же карликом, как и Герман. Вот и пришлось проектировать хаты и обзывать их хлевом – какое оскорбление для коров! Ни одно уважающее себя парнокопытное не переступило бы порог подобной конуры, в отличие от советского человека, чья покорность заслуживала восхищения.

Так что острый язык действительно определил творческую судьбу Германа – и не только творческую. Если бы он не порекомендовал фашистской шкуре аккуратнее работать, а не клеить листовки на забор стройки, его не выдворили бы из Германии, он женился бы на Беттине – и что тогда? А тогда, подумал он иронично, подавал бы Герман Буридан до конца жизни жене кофе в постель – ибо Беттина была требовательна, не менее требовательна, чем Тамара, и с намного большим основанием, поскольку, в отличие от супружницы Эрвина, у нее было хорошее приданое, тоже шале, но попросторнее здешнего, картины на стенах и БМВ в гараже. Был бы я с Беттиной счастливее, чем с Надей, спросил Герман себя, и без колебаний ответил: «Никогда.» С Беттиной он, возможно, даже не пережил бы войну, поскольку, если бы его случайно отправили в Дахау, Беттина его оттуда не вызволила бы – а вот Надя из таллинской тюрьмы извлекла, подавила гордость и пошла умолять бывшего мужа, чтобы тот пустил в ход свои связи. Благодаря Варесу – будем честны по отношению к птицам[4] – он и отмечал сейчас в очередной раз день рождения, благодаря Варесу и своей профессии, в тюрьме было холодно, и он спроектировал для мерзнувших немецких охранников новую систему отопления. Кстати, поступок Нади обошелся ей дорого – после подобной услуги она не могла больше держать дочерей вдали от отца, и когда началось «большое сломяголову бегство», тот сманил двух из трех с собой. Бедная Надя, вот не везет, так не везет! Четверть века жена жила одна в чужой стране, без родителей, без братьев-сестер, и, в конце концов, у нее отняли даже две трети материнского счастья. Время после войны было трудным, Надя плакала ночи напролет, Герман пытался ее всячески утешить, даже предлагал поехать в Сибирь и разыскать родственников – граница ведь уже не мешала. Но Надя боялась, страх перед большевиками был сильнее желания узнать о судьбе близких. Подумать только, она до сих пор скрывала от всех свое настоящее имя! «Красавица, послушай, что я тебе скажу, хочешь выжить, уезжай подальше, лучше всего, в Москву, и возьми себе другую фамилию, чтобы никто тебя не нашел!» Так в конце гражданской войны посоветовал Наде некий командир Красной армии. «Чего тебе, сироте, было бояться, наверно, ты просто искала приключений», – поддразнивал Герман жену, когда та пускалась в воспоминания. «Ты не понимаешь, у меня оба брата воевали на стороне белых, один у Колчака, другой у Деникина!» – возмущалась Надя недоверием мужа. «Отец, правда, к тому времени умер, но дед был еще жив, он был богат, богаче многих помещиков. У нас было несколько сот коров и свиней, птица, много земли, пастбища, кедровый лес, один дядя был пчеловодом, другой кожевником. Когда мне исполнилось шестнадцать, дедушка подарил мне соболиную шубу и бриллиантовые серьги, я была его любимицей. Шубой я оплатила поездку в Москву, а за серьги приобрела новые документы.» – «Не думаю, что они были бриллиантовые, иначе в паспорт тебе проставили бы фамилию посолиднее», – продолжал поддразнивать жену Герман, после чего в его сторону обычно летела кухонная тряпка. «Чиновник сказал мне, что Нищая намного более безопасная фамилия, чем Орехова, с такой никто не будет копаться в моем прошлом», – орала Надя вслед тряпке. «И что там в прошлом такого, чего бояться?» – удивлялся Герман. «Сама рассказывала, что дедушку выслали в юности в Сибирь за то, что дал пощечину есаулу.» – «Да, все верно, есаул оскорбил дедушку, обозвал вором, а дедушка был гордый человек.» – «Вот видишь, следовательно, твой дед был жертвой царского режима. Что он в Сибири как следует поработал и разбогател, об этом можно просто промолчать. Важнее всего в жизни всегда говорить правду – но только ту, которая тебе выгодна». И однако Надя все равно боялась, боялась так, что во время «большого сломяголову бегства» чуть было не стала и сама паковать чемоданы – Варес был человеком великодушным, звал всех с собой, даже Германа; но начать еще раз все сначала? Нет, хватит…

Он зажег трубку и почти успел ее выкурить, когда залаял Барбос. Хороший сторож, подумал Герман довольно. Родственники не очень жаловали его пса, считали злым, но кто когда-либо видел добродушную овчарку, и если даже видел, что с такой делать? Сейчас звон цепи, сопровождающий лай, доказывал, что дело серьезное, Герман выглянул из-за занавески, и действительно, за воротами блестело что-то серое – курносый «Москвич» Эдуарда. Вернее было сказать, Софии, поскольку на зарплату инструктора лечебной физкультуры машину не купишь, но руль был все-таки в руках зятя, да и документы оформлены на его имя, чтобы не задеть самолюбия. Пассажиров пока видно не было, наверно, подбирали с заднего сидения букеты и торты, Эдуард же явно ждал, когда шурин придет и откроет ворота, на улице он машину никогда не оставлял, боялся воров. Придется идти, подумал Герман, сжал трубку зубами покрепче и снял с вешалки шерстяной жакет. Надевать туфли он все же не стал, просто сунул ноги в тапочках в калоши – замечательное изобретение, одно из лучших, какие он знал.

На улице было противно, ветер еще более усилился, он торопливо проковылял вниз по маленькой каменной лестнице и продолжил свой крестный путь, хорошо, что его Голгофа не гора. А не правильно ли поступали спартанцы, слабых детей в пропасть, и дело с концом? Раньше подобные мысли посещали его часто, в последнее время реже, ибо любовь к жизни, как ни странно, растет с приближением смерти. Дойдя до ворот, он увидел и вторую машину, посолиднее, «Победу» с квадратиками на боку, она остановилась за эдуардовым Москвичем, и из нее вылезла дама в шляпе. Ну да, чтобы Лидия куда-то поехала на автобусе, это исключалось, младшая сестра привыкла к машинам, какое-то время она на каждый день рождения прикатывала на правительственном ЗИМ-е, а поскольку последние лет десять ей никто такой роскоши не предлагал, то ныне ползарплаты у нее уходило на такси – собственно, на что ей было эту зарплату тратить, она ведь почти не ела! Вот что делает с женщиной любовь, или, вернее, траур – но разве траур не есть квинтэссенция любви?

Он открыл ворота, чтобы Эдуард смог въехать, и обнял прямую, как сосенка, Викторию, вошедшую на территорию участка первой.

– Здравствуй, богиня победы! Что слышно об Эрвине?

– Пока ничего.

Он вздохнул с облегчением – начиная с определенного возраста отсутствие новостей становится лучшей новостью, обнял маленького, ниже даже его, Арнольда, расцеловал в обе щеки Монику и посмотрел на исхудавшую Лидию – кожа серая, под глазами мешки … Десять лет прошло со смерти Густава, а сестра так и не оправилась.

– Поздравляю, Герман! – голос Лидии стал хриплым от курения.

Она обняла брата и прижалась щекой к его щеке. Даже сейчас, в столь жалком виде, она была красива, тонкие черты ее лица не размылись, как бывает со многими женщинами в этом возрасте, а печаль, словно застывшая в больших серых глазах, придавала и так аристократичному виду еще больше благородства.

– Спасибо, сестричка! А куда вы Тамару дели?

– К ней приехал брат из деревни.

Это, конечно, было отговоркой, Тамаре просто не хотелось с ними встречаться. Он попросил Лидию самой отнести цветы в дом, закрыл ворота и оказался в объятиях Софии. Старшая из двух сестер была таким же лилипутом, как он сам, сантиметры у Буриданов стали прибавляться с третьего, или, вернее, с четвертого ребенка – какой рост набрал бы Рудольф, неизвестно.

– Поздравляю, братишка!

– Спасибо, сестричка! – крикнул Герман, чтобы София его услышала.

Эдуард тоже, наконец, вылез из любимой машины и пожал имениннику руку.

– Поздравляю, Буридан, будь здоровый, как титан! – продекламировал он со сверкающими от вдохновения глазами.

– Спасибо, зятек, спасибо, – усмехнулся Герман, похлопал физкультинструктора, увлекающегося поэзией, по-дружески, хотя и с небольшой иронией, по плечу, и отправил его к дому, а сам задержался, чтобы погладить Барбоса и похвалить за своевременный лай.

Когда он дошел до веранды, в комнате уже слышался щебет Нади, жена оживлялась всякий раз, когда собирались родственники, она ведь не работала и своего круга общения не имела, соседи и те ее сторонились – как-никак русская. Герман выбил трубку, снял жакет и калоши и переступил порог. В прихожей царил хаос, Надя и Анна бегали на кухню и обратно, нося последние блюда, Виктория и Арнольд рылись в большой сумке, наверно, искали подарок, Эдуард орал что-то Софии на ухо, Лидия же стояла перед зеркалом, поправляя прическу – она поседела сразу после смерти Густава, красить волосы не желала, но к парикмахеру тем не менее ходила регулярно.

– Пээтер не приехал домой на конец недели?

– Их курс отправили в колхоз, на картошку, – объяснила Виктория.

– Экономический закон социализма номер два: если нет безработицы, то некому работать, – прокомментировал Арнольд.

Вальдек был в Москве, а про Пауля Герман спрашивать не хотел, сын был больным местом Лидии.

– А Тимо где? Могли бы хоть его прихватить, так сказать, представлять семью.

– Я предлагала, – объяснила опять-таки Виктория, – но Тамара сказала, что Тимо не хочет.

– Не хочет, потому что дядя Герман в последний раз ущипнул его, – добавил Арнольд со смешком.

– Я?

– Отец, не притворяйся, что ты этого не помнишь!

Чувство справедливости было для Анны важнее прочих добродетелей.

– Ах да, мальчуган сидел, как идиот, весь вечер у телевизора, вместо того, чтобы пойти вместе с другими в сад. Ябеда, я, в отличие от него, не стал жаловаться матери, когда Богданов мне дал оплеуху за то, что я на лестнице заглядывал женам адвокатов под юбки.

Богданов был их соседом московских времен, и Герман с удовольствием вспоминал его.

Он хотел прохромать на кухню, но его остановила новая мысль.

– Держу пари, все это влияние Тамары. Разве вы не замечали, как она старается отвратить Тимо от нас, Буриданов?

– Оставь Тамару в покое, ей и так трудно!

В Наде, конечно же, проснулась женская солидарность.

– Откуда ты знаешь, что ей трудно? По себе меришь, что ли?

– Может, и по себе!

Герману очень хотелось как-то на эту реплику отреагировать, но Надя уже убежала, к тому же ему помешал Арнольд, сунув подарок. Это был пакет средней величины, и Герман даже знал, что в нем, но все-таки изобразил радостное удивление. Буриданы никогда не делали подарки на авось, они сначала звонили или супруге, или самому имениннику, и выясняли, чего тому не хватает, обычно, это было нечто практичное, свитер, тапочки либо шарф, но на этот раз сам Герман сказал, что ему хотелось бы получить каминные часы – в кабинете, правда, висели настенные, однако с больной ногой таскаться туда по многу раз в день, было неудобно, наручные же он терпеть не мог. Он не стал сразу открывать пакет, положил его пока на рояль и все-таки отправился на кухню. Там Надя наливала воду в большую хрустальную вазу, букет роз гордо возлежал рядом с селедочными головами – аккуратностью казачка не блистала. Открыв холодильник, Герман присел, опираясь на одну ногу – подобной гимнастикой ему приходилось заниматься всю жизнь. Достав бутылку «Столичной», он услышал донесшийся из комнаты громкий смех и понял, что гости увидели его «дивизию».

– Чему вы смеетесь, сегодня день танкиста или нет? – проворчал он нарочито, вернувшись в комнату.

– Дядя Арнольд удивился, с чего бы тебе его отмечать, ты же у нас больше по военно-воздушным силам, – передала поспешно Анна не услышанную им шутку.

Опять этот Геринг на моем пути, подумал Герман хмуро, но и сам рассмеялся.

Все уже сидели за столом, он присоединился к ним и передал бутылку Эдуарду, который числился специалистом по разливанию напитков. Первый тост в отсутствие Эрвина, обычно души компании, произнес Арнольд, второй, в рифмованном виде, продекламировал Эдуард.

– Нужен виллы вам проект, вам поможет архитект(ор). На столе он держит план – имя Герман Буридан.

И так далее, еще несколько неуклюжих строф. Герман слушал вполуха, но смеялся и аплодировал вместе с остальными, не желая обижать зятя: мастерить стишки – слабость невинная.

Свиное жаркое получилось отличное, все ели и похваливали, обсуждая общие проблемы, в первую очередь, полет в космос Белки и Стрелки. Все, кроме Нади, которую помимо прочих гуманитарных наклонностей характеризовала и любовь к животным, считали это немалым достижением.

– Я не понимаю, зачем надо мучить собак!

– Мама, я же объясняла тебе, эксперимент со собаками нужен для того, чтобы посмотреть, как живые организмы выносят большие нагрузки. Теперь, когда это прояснилось, полет человека в космос, скорее всего, вопрос месяцев.

Это утверждение показалось всем сомнительным, самым скептичным был Эдуард.

– Не думаю я, что человеку удастся так высоко взлететь…

Арнольд обратил общее внимание на еще один нюанс.

– Вы читали «Известия»? В космосе были проведены и генетические эксперименты. Это означает, что мы начинаем снова ценить эту отрасль. Давно пора, а то отстали от прочего мира.

У Софии, как у врача, спросили, зачем надо было доставлять на орбиту мух.

– Это были не обычные мухи, а дрозофилы, – объяснила София, поправляя слуховой аппарат. – Их часто используют при экспериментах, как и зебрину, но почему, я, собственно говоря, не знаю, в тартуском университете этого не проходили…

Когда тарелки опустели, Герман отправился на веранду набивать трубку, вскоре к нему присоединились Арнольд, Эдуард и и Лидия. Куря, они обсуждали развал колониальной системы («На Кубе танцуют румбу, а Африка выбирает Лумумбу», – продекламировал Эдуард) и ругали местное коммунистическое руководство, которое не спешило, по примеру Москвы, осуждать сталинизм. Потом вернулись в комнату, где в промежутке накрыли десертный стол: Надя испекла яблочный пирог, София приехала со своим традиционным домашним фруктовым тортом, Лидия купила в Файшнере ароматный, густо пропитанный ромом торт-безе. Герман вытащил из шкафа початую бутылку коньяка, но Арнольд отказался, боясь за сердце, а Эдуард – опасаясь, что его остановят гаишники, одному же пить не хотелось.

– И как же мы поступим с Эрвином?

Голос Лидии, которая не выдержала и заговорила о том, о чем другие давно думали. Настала тишина, даже Виктория не спешила высказаться, молчала, вертя в пальцах позолоченную вилку для торта. Надя первая поняла, что при обсуждении этой темы она лишняя, встала и пошла на кухню мыть посуду, Анна увела Монику в свою комнату, чтобы показать ей «какой-то интересный журнал». Арнольд с Эдуардом выходить, правда, не стали, но вежливо, почти демонстративно отодвинулись на задний план, оставив право голоса собственно Буриданам.

– Я понимаю, вариантов много, страна большая, Эрвин мог поехать хоть на Камчатку, – продолжила Лидия. – Но это же не значит, что мы должны сидеть, сложа руки, и ждать, возникнет ли у него желание вернуться или нет? А если с ним что-то случится? У меня, по крайней мере, душа болит, я чувствую себя виноватой. Я же разговаривала с ним незадолго до того, как он ушел из дому, как я не догадалась, что у него на уме? Задним числом мне даже кажется, что он был немного странным, но…

– Но ты отнесла это на счет его обычного состояния, – договорила за нее Виктория.

Герман заметил, что Лидия покраснела – младшая сестра всегда была сверхщепетильной, кожа у нее так и не задубела, вот от чего все ее беды.

– Да, потому что я думала только о себе, о своих заботах и не уделила Эрвину достаточно внимания.

– И как нам, по твоему мнению, следует поступить? – поинтересовался Герман. – Разделить Советский Союз на четыре четверти, бросить жребий и всем пустится в путь? Взять с собой фото Эрвина и показывать его кассиршам и проводницам, дескать, помните ли такого пассажира?

– Герман!

Лидия аж взвилась.

– Что Герман, Герман? Что я не так сказал? И вообще, откуда вы знаете, что Эрвин очень уж мечтает, чтобы мы его нашли? Может, он счастлив, что наконец избавился от…

Он хотел сказать – от тирании жены, но поймал слово за хвост: при Эдуарде не стоило этого говорить, зять симпатизировал Тамаре.

– Но что же тогда делать? – Лидия была на грани того, чтобы разразиться слезами.

Арнольд кашлянул.

– Не знаю, как полагаете вы, но мне кажется, что если уж он куда-то поехал, то к кому-то. – И, словно извиняясь за свое вмешательство, добавил с усмешкой: – Сами знаете, как трудно в Советском Союзе раздобыть гостиничный номер.

Виктория бросила на мужа благодарный взгляд.

– Вот как раз та причина, по которой я не верю, что он поехал в Ригу. Что ему там делать, у него там никого нет.

– А где есть? – спросила Лидия упрямо.

София снова поправила слуховой аппарат, а потом вовсе сняла его, чтобы было удобнее говорить.

– Круг общения любого человека складывается в юности, – начала она, как всегда, издалека.

Было немало людей, которым обстоятельная манера Софии действовала на нервы, но Герман к таковым не принадлежал, ему нравилось слушать, как София медленно и методично строит гипотезы, взвешивает аргументы за и против, за этим чувствовался большой и логичный ум – удивительно логичный для женщины, чьим возможностям, увы, не удалось полностью реализоваться.

– Молодость Эрвина прошла здесь, в Эстонии. В университетские годы он был домоседом, отдавался целиком учебе, и, как вы сами помните, друзей у него не было, даже среди однокурсников, поскольку Эрвин был намного выше их интеллектуально. Его круг образовался позже, когда он перебрался в Таллин и стал работать, вначале помощником адвоката и потом адвокатом.

Герман почувствовал, как рассказ Софии вызывает в нем множество воспоминаний.

– Послушайте, действительно, у них же была целая маленькая веселая компания бриджистов. Одного я неплохо знал, это Хофман, он вел дело развода Нади.

– Хофман репатриировался в тридцать девятом в Германию, – сказала Виктория.

– Не в тридцать девятом, а в сороковом. Он был уже стар, не хотел двигаться с места, долго сопротивлялся, но жена настояла, так что со второй волной он все-таки уехал, – уточнил Герман.

– Среди этих бриджистов был еще Сообик, – продолжила Виктория, в которой, кажется, тоже ожили воспоминания.

– Он уехал в сорок четвертом. Я видел его в порту, когда мы провожали Вареса. Что с ним стало потом, я не знаю.

– Сообик в Швеции, – сказал Арнольд. – Я недавно встретил его брата, актера. Его несколько лет не пускали на сцену из-за того, что у него родственник за границей, но теперь, к счастью, все уладилось.

На минуту за столом настала тишина – никто словно не хотел произнести последнее имя.

– Ну да, а что случилось с Шапиро и его семьей, об этом, как говорится, история умалчивает, – буркнул, наконец, сам Герман.

Шапиро не успели эвакуироваться, их бабушка болела, и ее не хотели оставить одну. Немцы отправили всю семью в концлагерь – никто из них не вернулся.

Пытались вспомнить еще друзей Эрвина, но больше ни у кого ни одной идеи не возникло.

– А девушки? – подал голос Эдуард. – Разве у Эрвина не было подружек?

– Эрвин был очень скрытным, – сказала Лидия. – Никогда не рассказывал о своих приключениях.

– Мне казалось, что он предпочитает замужних, – обронила Виктория.

– Скажи лучше – замужние женщины предпочитали его. Малыш был очень романтичным, это нравится дамам.

– Дамам нравился не романтизм его, а интеллект, – возразила Виктория.

– На поселении у него вроде была какая-то русская женщина, которая о нем заботилась, – вспомнил Арнольд.

София снова надела слуховой аппарат.

– Эта женщина была намного старше Эрвина, она относилась к нему по-матерински. Мне рассказывал сам Эрвин, он был очень благодарен ей, поскольку без нее не выжил бы. Я могу найти письма Эрвина и, на всякий случай, написать по этому адресу.

– Может, все-таки сообщить в милицию? – засомневалась Лидия.

Виктория решительно выпрямилась.

– Если мы сообщим в милицию, и они найдут Эрвина, то обязательно сунут в психушку. Вы понимаете, что это означает? Он снова попадет к сумасшедшим! Надеюсь, вы не будете отрицать, что даже в нездоровом виде он умнее большинства из тех людей, с которыми мы ежедневно общаемся?

Она огляделась, словно ожидая возражений, но их не последовало.

– Я предлагаю еще немного подождать. Я позвоню Тамаре, попрошу, чтобы она поискала записные книжки Эрвина, может, мы найдем там какой-нибудь адрес иди телефон, который наведет нас на след. И пусть София в самом деле напишет в Славгород, на всякий случай.

Пришла Надя и стала разливать горячий кофе, Герману, правда, показалось, что жена просто разогрела остывший. Снова заговорили на общие темы, Арнольд рассказал про какого-то американского сенатора, который на полном серьезе жаловался, что в Советском Союзе люди получают лучшее образование, чем у них в Штатах. Это услышали вернувшиеся за стол девушки, и Моника попросила Анну показать старшему поколению «Вольнодумца».

– Все вольнодумцы давно в Сибири, – проворчал Герман.

Но оказалось, что девушки имеют в виду английский журнал, в последнем номере которого хвалили Советский Союз за атеизм и материализм, объясняя ими успехи русских в космосе.

Скоро Эдуарду захотелось домой, София не стала уговаривать мужа посидеть еще, наверно, тоже устала. Все поднялись, оделись, Герман и Надя накинули пальто и вышли в сад провожать гостей. Арнольд настоял, чтобы Лидия поехала домой на машине Эдуарда, сам же с Моникой пошел на автобус. Хозяева вернулись в комнату, Надя с Анной стали убирать со стола, на Германа же нашел приступ сентиментальности, он сел за рояль, заиграл мотив арии Филиппа из «Дон Карлоса» и почувствовал, как внезапные слезы потекли по щекам.

Рига как будто пострадала от войны меньше, чем Таллин, Лидии не встретились бросавшиеся в глаза пустыри. Она вспомнила, как приехала в конце сентября сорок четвертого из Ленинграда в Таллин – и не узнала города, от центра в направлении Кадриорга лежали сплошные развалины, в дом, в котором жили Виктория и Арнольд, тоже угодила бомба, хорошо еще, что только одна, в левое крыло здания. Уцелели лишь окраины и более или менее Старый город – словно Сталин специально отдал приказ разбомбить самые фешенебельные кварталы. Конечно, русских можно было понять, на них напали, опустошили их страну, убили миллионы людей, англичанам досталось намного меньше, и все же их авиация разнесла в пух и прах несколько крупных немецких городов; но, и сознавая это, Лидия все равно смотрела на руины с ужасом. Да, современная война была куда более дикой, чем прежние, воевали уже не армия с армией, а народ с народом, к тому же эта война имела еще одно отличительное свойство, она позволяла убивать с большого расстояния, своей жизнью часто вовсе не рискуя. Разве Хиросима не была тому примером?

Сразу пойти искать Эрну было рано, а прогуляться по городу, чтобы скоротать время, у Лидии не хватило сил, обычно она хорошо спала в поезде, лучше, чем дома, да и государственной границы между Эстонией и Латвией уже не существовало, как, следовательно, и надоедливых пограничников, но в соседнем купе оказались пьяницы, которые ночь напролет играли в карты и шумели. Жаловаться проводнице Лидия не хотела, вот и лежала без сна и задремала только незадолго до рассвета.

Город она знала плохо, поскольку до того была в Риге только однажды, кстати, именно вместе с Эрвином, в июле сорокового – счастливый месяц, никогда раньше и никогда позже Лидия не дышала так свободно, как тогда, одна власть была свергнута, а другая еще не успела показать свое истинное лицо. Все три дня небо над городом было безоблачным, а сердце беззаботным, единственное, о чем она жалела, что Густав не смог поехать с ними, ведь на свадебное путешествие у них так и не нашлось времени, Густав весь этот год, как и следующий, был занят выше головы, они почти не видели друг друга, только по ночам, и так случилось, что их первая совместная поездка состоялась только в сорок первом, в эвакуации.

Где-то между вокзалом и центром должна была находиться та самая гостиница, в которой они останавливались с Эрвином, она поискала немного и нашла ее. Мест, конечно, не было, но она показала служебное удостоверение, объяснила, что уедет этим же вечером, и для нее нашли комнату на полдня. Она была просторная и с высоким потолком, Лидия открыла окно, и в номер сразу вторгся шум машин, она вспомнила, как тихо тут было двадцать лет назад – но тогда везде еще было тихо. Открыв сумочку, она достала открытку: «Дорогие тетя Марта и дядя Алекс! Поздравляю с Новым годом, желаю здоровья и счастья! Эрна.» Пожелание счастливого Нового года! Теперь, задним числом, это было даже жутко читать, ведь год страшнее, чем сорок первый, было трудно вообразить, даже сорок девятый не мог с ним сравниться, хотя именно в том году она, по требованию Густава, сожгла свою записную книжку – да, если бы не эта открытка, сейчас пришлось бы идти в адресный стол, чтобы узнать, где Эрна живет.

Это София в машине на обратном пути от Германа начала вдруг вспоминать о рижских родственниках, кстати, весьма дальних, о дочерях племянника бабушки Каролины, Лидия их никогда не видела. Они тоже были оптантами, но если папа с мамой оптировались в Эстонию, то сын троюродной тетки Гуннар с дочерями – в Латвию. В Петербурге дядя Гуннар работал рисовальщиком на царском монетном дворе, а на новой родине, по утверждению Софии, стал известным художником. Дядя умер в середине тридцатых, одна из его дочерей незадолго до этого вышла замуж за еврея и эмигрировала в Америку, другая же, Эрна, осталась в Риге. Она тоже была художницей, и та самая открытка, которую Лидия держала в руках, и с которой на нее глядели два ангелочка, была ее работой.

Послушав немного Софию, Лидия сразу подумала, а вдруг Эрвин поехал к Эрне, в надежде, что родственница поможет ему «начать новую жизнь»? Правда, когда они вместе ездили в Ригу, Эрвин не предлагал найти Эрну, но разве молодежь умеет ценить кровные связи? Однако, отдыхая в Силла, он, по словам Софии, весьма интересовался родней и просил сестру досконально рассказать, кто есть кто.

Добравшись домой, Лидия немедленно принялась шарить в ящиках, смутно припоминая, что среди бумаг отца была и открытка от Эрны, наконец, она ее действительно нашла, в большом конверте, вместе с парой фотографий и маминым свидетельством о смерти. Сначала она решила, что пойдет завтра на работу и отпросится на вторник, чтобы съездить в Ригу, но потом передумала – к чему медлить? День рождения закончился рано, до ночного рижского поезда было достаточно времени, а начальнику можно было позвонить домой; так она и сделала.

Она посмотрела на часы – стрелки двигались со скоростью улитки. Можно было, конечно, побродить по магазинам, но у Лидии давно пропало на то желание, за все время, прошедшее после смерти Густава, она не купила себе ни одного нового платья. В какой-то степени она о своем внешнем виде, разумеется, заботилась, но обновить гардероб – для чего, для кого? В шкафу висело достаточно одежды, на ее век этого должно было хватить, а мода ее никогда не интересовала.

Она дотянулась до сумочки, достала сигареты и спички, села в кресло, скинула туфли и подобрала ноги под себя. Никакого удовольствия от курения она не получала и вообще не понимала, для чего ей это нужно, но без было еще хуже. Выдув первое большое серое облако дыма, она неожиданно увидела Густава. Муж вышел из ванной в майке, спортивных штанах и старых рваных тапочках, слегка сутулясь – Густав был высокого роста, а тюрьма – не место, где удается сохранять хорошую осанку.

Поспешно, словно пойманный за проказой мальчишка, Лидия погасила сигарету, но муж словно и не заметил ее неловкого движения, подошел ко второму креслу, опустился на него и только после этого вопросительно посмотрел на жену.

«Эрвин пропал!»

Она рассказала Густаву об исчезновении Эрвина, муж слушал внимательно, как ему было свойственно. Вникать в контекст не было нужды, они встречались регулярно, Лидия держала Густава в курсе относительно всех событий, семейных и прочих, не скрывала от него ничего, естественно, и того несчастья, которое произошло с братом.

Вдруг она заметила, что взгляд мужа скользнул по ее правой руке, и покраснела.

«Мне больше ничего не оставалось, последняя зарплата полностью ушла на выплату долгов. Ты же знаешь, это кольцо мне никогда особенно не нравилось.»

Кольцо с рубином Лидии насильно сунула в руку ее дантист, еврейка, которой она осенью сорок первого помогла эвакуироваться. Они встретились случайно в вокзальной суматохе, немцы приближались со страшной скоростью, никто им не препятствовал, уже слышна была канонада. Лидия металась от вагона к вагону, умоляла офицеров, ее не хотели слушать, поезд был набит, в первую очередь, от фашистов полагалось спасти коллектив советских мастеров искусства. В конце концов, некий лейтенант сжалился и пустил их обеих в вагон. По дороге их атаковали немецкие самолеты, поезд остановился, все вышли и спрятались в поле, среди ржи, треск бортовых пулеметов заставлял непроизвольно жаться к земле, в паре метров от нее лежал какой-то русский солдат и тихонько напевал: «Онегин, я скрывать не стану, безумно я люблю Татьяну…» – и вдруг умолк. За это кольцо Лидия в пятницу получила в комиссионке кое-какие деньги, хватило, чтобы отправить немного Паулю, купить торт и цветы для Германа и еще билет в Ригу. И все же она боялась, что Густав, хотя бы вскользь, уголком рта, выразит свое недовольство, как случалось иногда раньше, когда Лидия делала какую-то лишнюю, по мнению мужа, покупку – транжирой она не была, но могла вдруг бессмысленно, как выражался муж, «швырнуть деньги на ветер»; однако сегодня ничего такого не последовало, серые глаза Густава глядели на нее с пониманием, только немного печально. Раньше муж был требовательнее, разлука сделала его более покладистым.

Чтобы сменить тему, Лидия стала рассказывать о последних новостях на работе, в Управлении искусств, о том, как один коллега предложил не пользоваться выражением «свободный стих», а только «верлибр», дабы усыпить бдительность ретроградов. «Понимаешь, их больше всего пугает слово «свобода», они от него буквально шарахаются!» Густав слушал вроде бы столь же внимательно, но только Лидия могла разобрать, что на самом деле мужу нет дела до верлибра, его мучают проблемы посерьезнее: что стало с их народом, всем ли несправедливо депортированным удалось вернуться домой, куда движется государство, в чем сейчас состоит политика партии, готово ли новое руководство полностью смыть с себя пятна сталинизма? Лидия стала рассказывать о недавних событиях, о политике разрядки, которую грозил прервать инцидент с Пауэрсом, но особенно заинтересовать Густава не сумела, муж все это от нее уже слышал, и, к тому же, это были, так сказать, «газетные новости» – того, что на самом деле происходило за кремлевскими стенами, не знал никто. Оживился Густав только тогда, когда Лидия упомянула, что Хрущев в очередной раз отправился в Америку, на сессию ООН. «Наверно, собирается там поставить вопрос о признании Лумумбы», предположила она, и ей показалось, что муж с этим согласен, по крайней мере, его густые брови на секунду приподнялись.

Осталась последняя, самая трудная тема.

«Густав, скажи мне, пожалуйста, что мне делать с Паулем? Я надеялась, что в интернате он изменится к лучшему, но никаких признаков этого пока нет. Правда, ведет он себя с воспитателями нормально, не кичится, но учится через пень-колоду и с остальным тоже все по-прежнему. В пятницу я позвонила директору и спросила, есть ли у них с ним проблемы, и он признался, что Пауль уже попался на выпивке и курении.

Густав сразу помрачнел, его длинные костлявые пальцы вцепились в колени, сильный, волевой подбородок окостенел – почти как в тот раз, когда он узнал про арест Эрвина. Сын был слабостью мужа, он очень переживал, что Пауль «не пошел по его стопам» – хотя, что это должно было означать, Лидия не совсем понимала. Густав в молодости тоже пай-мальчиком не был, не зря он уже в пятнадцать лет оказался за решеткой – точно в возрасте Пауля. Правда, «грехи» мужа были другого рода, политические, но, может, это и неплохо, что Пауль свой тяжелый характер проявляет более ординарным способом?

«А вдруг дело в том, что он не находит такого занятия, которое его увлекло бы? Я подумала, может, подарить ему на день рождение фотоаппарат? Что ты об этом думаешь?»

Первая реакция мужа была как будто неодобрительной – опять ты балуешь парня, добром это не кончится, но потом он вроде смягчился. Понимает, как трудно Паулю без него, подумала Лидия.

На душе осталось последнее – она сама, как она справляется с тяготами жизни, или, вернее, как не справляется, но Лидия не хотела обременять этим мужа, у Буриданов не было привычки жаловаться, кроме Германа, который любил иногда поныть, все остальные стоически несли свой крест. Когда мы однажды опять будем вместе, тогда я выплачусь, подумала Лидия, положу голову тебе на колени и буду плакать, плакать, плакать… Только представила себе и сразу стало легче, и когда Густав встал и размеренным шагом, каким вышел из ванной, туда и вернулся, Лидия даже не вскрикнула.

Она снова взяла открытку, чтобы проверить адрес Эрны, и вдруг почувствовала, что краснеет. Последний взгляд, который Густав бросил на нее перед уходом, был таким, словно он пытался ей что-то сказать, и теперь Лидия поняла, что именно. Когда война закончилась, отец написал Эрне, чтобы сообщить о смерти мамы, но письмо вернулось с отметкой «адресат уехал», и тогда он попросил Густава выяснить, что с родственницей сталось, что муж и сделал: оказалось, что Эрна в сорок четвертом бежала на запад, наверно, к сестре.

Как это у меня вылетело из головы, подумала Лидия потрясенно. Не стоило валить все на то, что вскоре умер и отец, а еще через некоторое время и Густав – нормальные люди таких вещей не забывают. Что со мной происходит, задала она себе вопрос. Я что, сошла с ума?

Одно было понятно – в Риге ей делать нечего. Бросив взгляд на часы, Лидия встала и начала одеваться – можно было еще успеть на дневной таллинский автобус.

Когда-то тут, наверно, тоже шумел лес, но сегодня, куда ни смотри, везде волновалась трава, только отдельные дубы, росшие в более высоких местах на курганах, напоминали об исчезнувшем богатстве. Вряд ли в этом опустошении была повинна гроза, скорее все-таки люди; в отместку их теперь уже ничто не защищало от ветра. Но, с другой стороны, – какой простор! Ничего, столь величавого, сколь степь, Алекс раньше не видел: когда взбираешься на вершину холма и оглядываешься, понимаешь, что земля действительно круглая…

– Его превосходительство велел просить!

Наконец-то! Алекс без сожаления отвел взгляд от окна, в которое он последние четверть часа смотрел, чтобы скоротать время, и последовал за слугой. Тому, кажется, спешить в этой жизни было некуда, наверно, он и на свет появился так же неторопливо и неохотно, как сейчас передвигал свое не молодое и не старое и уж подавно не поры зрелости, то бишь полное сил, а лишенное признаков возраста тело: низкорослый, но сутулый, упитанный, но как будто недокормленный, почти без зубов, светлые, усыпанные перхотью волосы пачкают воротник и без того грязной ливреи – подобные свидетельства упадка в этих краях можно было встретить часто, не к северу или востоку от города, где обитали казаки, крепкая порода, а здесь, на западе, где имения были слишком велики, а их владельцы слишком ленивы, теплый климат же благоприятствовал ничегонеделанию. Возможно, социалисты действительно были в чем-то правы, когда требовали более справедливого распределения земли – тут, к примеру, в пыльных и бесплодных деревнях прозябали трудолюбивые переселенцы из Крыма, только и мечтавшие о куске земли, которую можно возделывать…

Они переходили и переходили из комнаты в комнату, но каких-либо перемен вокруг не наблюдалось: всюду одинаково щербатый паркет, потрепанные обои, иногда притулившийся у стены единственный кривобокий стул – если этот дом когда-то видел лучшие времена, то, скорее всего, давным-давно; не разумнее ли было бы с самого начала быть поэкономнее, кому, например, понадобилась эта… как она называлась?.. правильно, анфилада, которой все равно не пользовались, и которая, он мог поспорить, закончится единственным более-менее нормально обставленным помещением, где за массивным письменным столом дымит сигарой хозяин всего этого величественного разложения.

Интуиция его не подвела, кабинет, надо думать, в который они в конце концов пришли, вполне соответствовал его представлениям, даже письменный стол был именно массивным и стоял там, куда он его мысленно поместил, посреди комнаты. Впрочем, мебели было даже меньше, чем Алекс предполагал, по обе стороны стола стояли два вычурных кресла с высокой спинкой – поставь их рядом, сойдут за два трона, а в угол был задвинут большой резной буфет, и это все, в остальном комната была пуста, даже стены голые, ни тебе фотографий предков, ни персидского ковра, все те же драные обои. Отсутствовал и хозяин, в качестве его заместителя в ближайшем кресле лежал жирный белый кот и нагло смотрел в сторону незваного гостя – правда, сигары у него в зубах не было.

– Располагайтесь поудобнее.

Произнеся вызубренную фразу, слуга ушел, больше ничего не объяснив – да и что он мог объяснить. Откуда ему, лакею, знать, когда «его превосходительство» изволит пожертвовать пару минут своего драгоценного времени незнакомому и наверняка неприятному гостю – ибо, начиная с минуты, когда подписан первый вексель без покрытия, все гости становятся неприятными. Что ожидание может продлиться долго, подтвердилось и рекомендацией расположиться поудобнее – но как ей последовать? Сесть в кресло хозяина было неприлично, кот же уступить Алексу свое не торопился, он вообще производил впечатление самой важной в доме персоны, а, возможно, и был таковой, кормили его уж точно лучше, чем слугу.

Сейчас мы укажем тебе твое место, подумал Алекс, подошел решительно к «трону», сказал «Брысь!» и, поймав надменный взгляд кота, замахнулся. Животина напряглась, зарычала, почти как тигр, и обнажила зубы, но бороться за свои права не стала, хватило ума оценить соотношение сил. Когда кот, обиженно свесив хвост, удалился, Алекс смахнул налипшую на облезлую обивку шерсть, сел на теплое еще место и сразу убедился, что «расположиться поудобнее» все равно не удастся, спинка кресла была слишком далеко, чтобы опереться на нее, пришлось бы подвинуться вглубь сиденья, но тогда от пола оторвались бы ноги – короче говоря, это было одно из тех произведений столярного искусства, которые предназначены не для пользования, а чтобы быть выставленными напоказ. Интересно, откуда эти кресла взялись, может, какой-то предок привез из военного похода в Европу, подумал он. Коли так, им должно быть уже весьма немало лет, поскольку в последний раз российская армия столь далеко – до самого Парижа, забиралась добрую сотню лет назад. В блеске той большой победы нежились до сих пор, более поздние войны, правда, немного расширили пределы империи, но настоящей добычи и славы не принесли. Вот если бы удалось завоевать Константинополь…

Раздумья Алекса прервал жалобный скрежет: открылась боковая дверь, и в комнату вошел человек в длинном, до щиколоток, бордовом халате. Первое, что бросалось в глаза, его прямая спина, тем более примечательная, что человек был высокий, намного выше Алекса, и изрядно старше, лет шестидесяти, последнее доказывали редкие седые волосы и такая же… нет, не борода, недельная щетина. Однако, как отметил Алекс озабоченно, гордая осанка плохо сочеталась с прочими деталями внешнего вида, халат был заношен до дыр, у воротника прореха, из-под полы торчали тапочки, выглядевшие так, словно их сунули в бочку с дегтем.

– Добрый день, ваше превосходительство!

«Превосходительство» не ответил, даже не посмотрел в сторону вскочившего Алекса, но не потому, что не считал гостя достойным ответа, казалось, хозяин просто находится не здесь, а где-то далеко, возможно, даже на другом континенте, а по разваливающейся мызе бродит только его тело. Пьян, подумал Алекс, но тотчас же в собственной мысли усомнился – человек не шатался, прошел к письменному столу шагами широкими и ровными. Медленно отодвинул «трон» от стола, сел, притом спина, несмотря на неудобство сиденья осталась прямой, сел и только теперь поднял взгляд. Из овального кажущегося гранитно-крепким черепа в сторону Алекса или, вернее, сквозь него, смотрели два словно с трудом вбитых в кость больших серых глаза. В похмелье, решил Алекс, приметив налившиеся кровью белки глаз, но опять-таки полностью уверен, что угадал, он не был, во взгляде отсутствовала свойственная подобному состоянию злоба. Вернее было сказать, в нем вообще отсутствовало всякое чувство, создавалось впечатление, будто этому человеку совершенно безразлично, что случится сегодня, завтра или послезавтра с ним или с целым миром.

– Располагайтесь поудобнее.

Знакомые уже слова чуть не вызвали у Алекса усмешку, но сказаны они были совсем иначе, не по-лакейски, а по-королевски; еще более сильное впечатление, чем слова, произвел глубокий низкий голос, шедший словно не из горла и даже не из груди, а из живота. Подобный Алекс слышал, когда из любопытства пошел на православное богослужение, только интонации попа были другие, певучие, а из уст этого человека слоги падали, может, и не как рубленые, но все равно четко отделенные друг от друга, словно цокот лошадиных копыт. «Господи, помилуй!» так не поют, но и «Артиллерия, огонь!» тоже не командуют, подумал Алекс, снова осторожно присев на край своего «трона». Скорее, так говорят: «Играю ва-банк!» или «Соперники, к барьеру!».

– Я вас слушаю.

Как всегда в ответственное мгновение, Алекс мобилизовал все свое знание русского языка.

– Ваше превосходительство, меня зовут Буридан, Александр Буридан, я представляю собственную фирму, которая выращивает, покупает и продает семенное зерно. Ранней весной меня навестил некий господин, который представился как Ерин Борис Николаевич. Он утверждал, что работает управляющим имением, и что хозяин велел ему раздобыть семена летней пшеницы. Когда я спросил, как он намерен заплатить, наличными или чеком, он ответил, что в данный момент у хозяина есть некоторые затруднения со свободными финансами, но что он – хозяин, конечно, – предлагает в уплату краткосрочный вексель, который готов погасить, как только урожай будет убран, или наличными, или натурой, то есть семенами, по моему желанию. Должен признаться, что я поступил неосторожно, доверившись этому человеку, в лице которого, как я теперь стал догадываться, имел дело с проходимцем.

Резкое движение руки прервало его речь.

– Позвольте, я посмотрю!

Вексель был наготове во внутреннем кармане пиджака, человек взял бумагу, бросил на нее беглый взгляд и сразу же вернул Алексу.

– Все верно. Это моя подпись. Ерин действительно работал здесь несколько месяцев. Больше не работает. Вырастить зерно не удалось.

Предложения слетали с губ хозяина безлично, словно не ему, а китайскому императору «не удалось вырастить» зерно.

– Почему, ваше превосходительство, если можно спросить?

Только сейчас человек впервые посмотрел на Алекса так, что можно было быть более-менее уверенным, он действительно видит гостя или, по крайней мере, догадывается о его существовании.

– Суховей.

Алекс облегченно вздохнул про себя: ему приходилось иметь дело и с такими негодяями, которые объясняли скверный урожай плохими семенами и отказывались признавать долг. Единственным лекарством от этого был отказ от продажи в кредит, но тогда многие договоры так и остались бы незаключенными…

– Ваше превосходительство, надо было посеять вторично, – сказал он почтительно.

– Надо было, но не посеяли.

Эти слова сопровождались стуком стула – хозяин резко встал, словно ему осточертели как семенное зерно и суховей, так и Алекс, прошел к буфету и открыл резную дверцу.

– Что будете пить, белую водку или коричневую?

– Премного благодарен, ни ту, ни другую.

Это было правило: с партнерами по делу хоть литр, а с должниками ни капельки.

Хозяин больше предлагать не стал, поколебался немножко и захлопнул дверцу, не налив и себе. Нет, он не глуп, просто ему все обрыдло, подумал Алекс, глядя, как помещик медленно возвращается к столу, снова садится на «трон» и закрывает глаза, словно размышляя над тем, что делать дальше. Интересно, спросил он себя, сколько он согласен заплатить, четверть или половину? По правде говоря, он всю сумму долга уже списал, однако это не означало, что он не готов торговаться из-за каждого рубля.

– А можно спросить, откуда такая фамилия – Буридан?

Привычный вопрос, только на сей раз он прозвучал с опозданием, не при знакомстве, а чуть позже. Если должник ищет дорогу к сердцу кредитора, то она проходит не здесь.

– Я родом из Лифляндской губернии, мой прадед был мельником. Когда в наших краях после Манифеста свободы стали давать фамилии, помещик якобы спросил, какую мой прадед предпочитает, Мельдер или Вески. (Ему пришлось перевести оба слова на русский язык; хозяин кивнул, понял, мол[5]). Прадед надолго задумался, помещику надоело ждать, он рассердился и сказал, что тот колеблется, как буриданов осел, так пусть его фамилия и будет Буридан.

Обычно этот рассказ вызывал смех, иногда и удивление, спрашивали, кто такой Буридан и что случилось с его ослом, но сегодняшний собеседник только кивнул опять и снова задумался.

– Ну что ж, господин Буридан, буду с вами откровенен, – сказал он наконец. – Свободных финансов, как вы выразились, у меня в промежутке не образовалось. Вы, конечно, можете объявить себя реквирентом, но, честно признаюсь, ваши шансы вернуть свои деньги минимальны. Поместье в ипотеке, а требования уже сейчас превышают ожидаемую аукционную прибыль. Все, что я могу вам предложить, это именно то, что упомянул и Ерин – плата натурой. Пойдите во двор, оглядитесь, может, что-нибудь понравится.

Алекс кивнул, он не стал объяснять, что, въезжая в мызу, именно так уже и поступил.

– Я видел во дворе двух верховых лошадей…

Он запнулся, поскольку хозяин буквально подскочил.

– Извините, но лошадей я вам отдать не могу. Они принадлежат моей сестре.

Словно рассердившись, что ему приходится отказываться от собственного слова, он встал и опять пошел в угол.

Вот такие они есть, подумал Алекс, глядя, как хозяин вытаскивает из буфета бутылку, жить в долг могут, а платить по долгам – ну что вы! Второе унизительно, первое – нет. Пока его должник наливал себе, он имел время подумать. Проезжая, он слышал слабое кудахтанье из курятника, в загоне рыла землю пара худых свиней… Что ему с этой живностью делать, везти на ростовский базар на продажу? Он поднял взгляд, увидел, что хозяин следит за ним с пустой рюмкой в руке и еле заметной усмешкой на губах и почувствовал, что начинает злиться.

– Возможно, еще что-то в вашем имении принадлежит кому-нибудь другому? – спросил он вежливо.

– Все прочее в вашем распоряжении.

Алекс встал.

– В таком случае, если позволите, я заберу мебель из вашего кабинета.

Какие веселые сегодня глаза, как неудержимо ползут вверх уголки рта, и даже нос, толстый, ненавистный нос подозрительно дергается, словно кто-то щекочет его пушинкой – кто знает, может, действительно щекочет или вдувает в ноздри чужие пряные ароматы. Как пахнет начало новой жизни, как акация? Нет, скорее как полынь. И это хорошо, ибо сладкие запахи усыпляют, горькие же заставляют бодрствовать. А когда ты не спишь, можешь видеть даже такие образы, которые бесплотны. Что, например, напоминает это смешное белое платье? Конечно, бабочку – ведь его жизнь тоже продлится лишь один день.

Интересно, почему никому, кроме отца, не нравится Алекс? Мама велела с ним не церемониться, муж, сказала она, должен слушаться жену, по крайней мере, дома, поскольку вне его он все равно будет делать то, что взбредет в голову – бедная гордая мама, она никак не может примириться с мыслью, что у нее нет и никогда не будет кареты с лошадьми, чтобы поехать в ней в оперу, да и самой оперы нет, не говоря уже о маленьком замке где-то в горах Южной Германии. Неужели она надеялась, что замужество дочери приведет к исполнению ее мечтаний, что она станет тещей какого-нибудь князя, попадет в Петербург, и ее представят ко двору, в том числе тому бородатому олуху, которого она называет «настоящим джентльменом» и его жене, принцессе Дармштадской со злыми очертаниями рта? Как неприятны бородатые мужчины, даже когда они писатели, не говоря об императорах. Но маму еще можно понять, она оплакивает упущенный дворянский титул, а почему Хуго такой ледяной, почему его голос, как только он начинает разговаривать с Алексом, сразу становится металлическим, он же терпеть не может высший свет, «надутых индюков», как он их называет, Хуго жаждет свободы, равенства и братства, как во Франции, следовательно, Алекс должен бы ему нравиться, он ведь низкого происхождения, сын хуторянина; должен бы, но не нравится. Может, Хуго раздражает стремление Алекса трудом достичь положения, которое иным достается по праву рождения? А разве он сам не хочет добиться того же? Конечно, хочет, только другим путем, силой. И Альфред, даже Альфред куксится, Алекс, представьте себе, не одолжил ему денег! Алекс не дурак, он сразу понял, куда Альфред с этими деньгами собирается идти – в игорный дом. Какие странные у некоторых интересы, даже у тех, кто как будто одной с тобой крови. Или верна догадка о случившемся в день, когда мать вышла из коляски чужого офицера? Как давно это было, но все равно ясно стоит перед глазами, вот она укладывает куклу спать, идет к окну, чтобы задернуть занавески и видит их. Тогда я ничего не поняла, только почувствовала в груди что-то мерзкое, холодное и скользкое, лишь потом, читая романы, осознала, что за этим крылось. Значит, моя мать обманывала отца? И это есть брак? Было бы ужасно, если б я тоже когда-то изменила Алексу. Чем люди себя в таких случаях утешают? Что данная богу клятва не в счет, потому что бога нет? Но ты же сама есть…

– Марта, ты готова?

– Сейчас, папа. Можешь войти, я одета.

Стеснительный, скромный папа: как он постарел за пару последних лет, после операции. Надо бы ему поехать на воды, но откуда взять денег? Подумать только, дед ворочает миллионами, дяди тоже не бедствуют, а отец должен считать каждую копейку. Конечно, если б он написал дедушке и попросил помощи, скорее всего, дедушка не отказал бы – но отец гордый.

– Какая ты сегодня красивая, дочка!

– Неужели? А по-моему в этом платье я похожа на куклу. Смотри! Я хлопаю глазами… Ма-ма! Ма-ма!

– Что случилось?

– Я тебя не звала, я только показывала папе, как кукла говорит «Мама»! Это делается вот так: Ма-ма!

– Вот из-за этого паясничания ты и не нашла себе нормального мужа. Иди, Карл, мне нужна твоя помощь.

– А Алекс еще не приехал?

– Не волнуйся, приедет твой Алекс, куда денется? Не каждый же день чухне удается заполучить в жены немку. Карл, сколько раз мне надо повторять?

Мать ошибается, это не паясничание, это страх, поскольку хотя взор и блистает, как небеса, сердце все равно темное, словно море, далекое чужое море – то, что за десять верст отсюда, не темное. Неизвестность – вот из чего рождается страх – неизвестность внутри тебя. А если я вообще не такая, какой себе кажусь? Или если сейчас такая, то смогу ли такой же остаться? Что будет, если однажды во мне проснется мама – моя мама? Все так сложно, и нет никакой надежды добиться ясности. Существует ли вообще человек, который способен понять самого себя? Признаться себе в собственном несовершенстве? Какое чудо, что кто-то готов тебя любить такой несовершенной! И что будет, если это чудо разлетится в осколки?

Как можно не быть счастливой, когда ты в Германии, на родине отца, стране давних грез? Высокие каменные дома выстроились в два ряда вдоль широкой улицы, посреди огромных площадей стоят на постаментах неуклюжие бронзовые всадники. Стройные офицеры оглядываются вслед каретам, солидные господа в дорогих костюмах постукивают тросточками по брусчатке, изысканные женщины в широкополых шляпах, с кружевными зонтиками над головой кокетливо улыбаются. Извозчики едут медленно, как на похоронах, никто не орет «А ну прочь с дороги!» или «Эй ты, обормот, чего под колеса лезешь!» Может они напуганы тем, что часть экипажей движется без лошадей, жутко грохоча и выпуская черный дым из трубы? На лицах лавочников тоже заметно напряжение: в Каупхофе и Херти товары подешевле. Зато продавцы сосисок как будто не боятся, что останутся без работы, широко улыбаются, смазывают колбаски горчицей, кланяются и говорят «Битте!» и «Данке!». Над вокзалом стеклянная крыша, защищающая от дождя, начальник станции с важным лицом прогуливается по перрону и поглядывает на большие круглые часы – такие тут на каждом углу. Поезд выходит точно по расписанию. А в вагоне предлагают лимонад.

Как можно не быть счастливой, когда маленький Герман, улыбаясь, смотрит в окно вагона, тычет ручонкой в сторону леса и повизгивает: «У-у, у-у». У него большой нос, как у мамы, но, по счастью, он мальчик и не должен из-за этого страдать. А плачет он редко и вовсе не тогда, когда голодный, а вроде бы без всякой причины. Ходить он еще не умеет, но, держась за что-либо уже стоит и любит играть деревянными кубиками. Однако больше всего ему нравится сидеть на коленях мамы и слушать, как она поет, тогда он разевает рот, и глаза становятся туманными, словно он о чем-то мечтает. Резинового жирафа, которого отец купил ему на Курфюрстендам, он крепко прижимает к груди и начинает сердито орать, если пытаешься его отобрать.

И, особенно, как не быть счастливой, когда рядом с тобой внимательный, заботливый, умелый муж, который не позволяет тебе нести даже шляпную коробку, подает руку при выходе из вагона или коляски и всегда пропускает в дверь перед собой? «Ах где я учился хорошим манерам? Да в мызе, естественно, я же несколько лет был лакеем графа», – объясняет он весело, совсем, кажется, не стесняясь своего происхождения. Он всегда спокоен, всегда в хорошем настроении, даже чужая страна и чужой язык не выбивают его из колеи, как будто ведомый шестым чувством он находит самую чистую и не очень дорогую гостиницу и точно знает, какой поезд от какого перрона отходит. Когда он к кому-то обращается, всякий отвечает ему приветливо и уважительно, хотя он и понимает не все, и тебе приходится ему что-то переводить. Чаевых он дает ровно столько, что официант доволен. Никто в его обществе не смеет вести себя нахально, пьянице он умеет молча посмотреть в глаза так, что тот, бормоча извинения, сразу ретируется. У него есть только один недостаток: он нетерпелив. Бездействие, кажется, доставляет ему буквально физическое неудобство, в дороге он уже после первого получаса становится нервным, и, когда поезд останавливается на станции, сразу спрыгивает и спешит что-то купить, все равно, что, пирожки, газеты или букет цветов; проводник кивает и приносит стеклянную банку с водой, чтобы цветы не увяли. В сумерках он, чтобы отогнать скуку, задает глупые вопросы: как ты жила до нашей встречи, много ли у тебя было поклонников, сколько раз тебе делали предложение? Невозможно ему объяснить, что ты не хочешь об этом говорить, и не потому, что боишься его ревности, он не ревнив, а просто оттого, что хочешь забыть все, что было до. Потому что до не было ничего: только непрестанно ссорившиеся родители, ограниченные учителя, надоедливые братья, глупые одноклассницы и нахальные ухажеры. Ничего кроме синего неба, красных тюльпанов в степи, запаха полыни, карагача и книги. Еще дрожащая рука отца, украдкой протягивающая плитку шоколада.

Только тот, кто прижимался лбом к стене, чтобы ничего не видеть, закрывал уши подушкой, чтобы ничего не слышать, только он знает, что означает быть счастливым.

«Волнение, охватившее разнообразные слои русского общества, не может быть рассматриваемо, как следствие частичных несовершенств государственного и социального устроения…»

Уже неделю эта фраза билась в виски императора, отравляла кровь, глодала нервы, унижала больше, чем малый рост или высокомерный запрет родителей выбрать жену по собственному желанию: в росте можно было увидеть выражение божественной справедливости, разве ему и так не повезло, не каждому ведь дано появиться на свет наследником престола, а родители в конце концов все-таки сдались; но что поделаешь с наглецом Витте, который осмелился поставить под сомнение принципы монархии как таковой?

Было еще одно предложение, которое он не мог забыть:

«Россия переросла форму существующего строя и стремится к строю правовому на основе гражданской свободы»…

Три оскорбления в одной фразе: что значит «переросла форму существующего строя»? Разве государство – ребенок, которому станут коротки рукава рубашки? Веками «существующий строй» годился для России, что за изъян в нем появился теперь? Откуда вообще Витте взял право говорить от имени России? Что он знал об этой стране и ее народе? Пытался ли он когда-нибудь ходить за плугом? Заготавливал хотя бы дрова на зиму? Все, что он умел, это, как еврей, считать купюры. Вот он, император, как-то даже пахать пробовал, а уж дрова пилил с немалым удовольствием – работа, от которой куда больше пользы, чем от мухлевания векселями. Русского крестьянина сможет понять только тот, кто пилил дрова – это не для торопливых, терпения требует, поспешишь, и сразу повело в сторону. Медленно и вдумчиво, методично надо тянуть за рукоятку, именно тянуть, а не толкать, тогда пила поет, как первая скрипка оперного оркестра, и растет-растет поленница. То же и с Россией, с ней надо быть терпеливым, тогда и она будет расти, выходя к новым морям и океанам. «Россия стремится к строю правовому»… А разве тот строй, который поддерживает и охраняет он, император, не правовой? Разве законы станут правильней, справедливей оттого лишь, что составлять их будут пятьсот человек вместо одного – одного, но помазанника божьего? Из подобного установления могла по твердому его убеждению родиться только смута, ибо государство преуспевает лишь тогда, когда каждый занимает назначенное ему место: крестьянин пашет, городовой поддерживает порядок, Витте же считает золото, а не лезет во власть. Когда все начинают друг другу мешать, дело кончается плохо, в точности как теперь. Вот где надо искать причины «волнения», а не в отсутствии правового строя! А еще эта «гражданская свобода»… Нет сомнений, тут Витте прав, уже восемьдесят лет, начиная с декабристов, часть народа ее требовала. Малая часть – но зато более шумная. Дедушка пошел навстречу их желаниям, подарил им свободу – и какова была благодарность? Все честные люди должны были после убийства деда понять, что такой свободы русскому народу не надобно: но разве крикуны угомонились? Отнюдь, только наглели. Так что не «свободы» им надо, а кнута! Чтобы надменность выбить и вернуть людей к данным богом ценностям, к вере и смирению. Но попробуй быть строгим, немедленно завопят: «тиран!», «кровопийца!». Ну, положим, получат они свою «свободу» и упьются ею – с каким похмельем они проснутся потом?

От тревожных мыслей императора отвлек стук в дверь. Явился граф Фредерикс с утренним докладом. Если бы такие мужи могли управлять государством! Увы, мужи эти знали досконально придворные ритуалы, однако об экономике не имели никакого понятия. Они были галантны, но нерешительны, Витте же груб, однако уверен в себе. Как раз на Витте разговор сразу и перешел. Фредерикс доложил, что их с Мосоловым миссия закончилась провалом: они до двух часов ночи пытались убедить Витте примириться с поправками Горемыкина или Будберга, были уже довольно близки к цели, но в последний миг «герой Портсмута» отверг всякий компромисс.

– Ладно, – подумал император зло. – Коли так, я переговорю еще раз с Николашей.

Он спросил у Фредерикса, удалось ли наладить связь с дядей, и услышал в ответ, что да, но Николай Николаевич в частях и успеет в Петергоф только к половине пятого.

– Тогда позовите Витте к шести, – сказал император.

Фредерикс поклонился и ушел, император же продолжал, насупившись, сидеть в кресле. Он терпеть не мог ждать, не выносил неопределенности и с наибольшим удовольствием разрубил бы, наподобие Александра, свой гордиев узел немедленно, однако без великого князя это было невозможно. Он стал нервно барабанить костяшками пальцев по столу, сразу рассердился на себя, встал решительно и вышел из кабинета, чтобы идти к Аликс. Он знал, что по мнению многих, в первую очередь, других Романовых, он был под каблуком у жены, но это не смущало его – не смущало, ибо не соответствовало истине. Любовь это любовь, а государство это государство, и он эти две вещи отделял друг от друга всегда. Аликс он хотел видеть для другого: у жены был удивительный дар читать его мысли, более того, даже слышать голос его сердца. Она почти всегда говорила точно то же, что император чувствовал, только не находил правильных слов, чтобы произнести вслух. И когда иногда случалось, что Аликс, больная либо просто в дурном настроении, изрекала нечто прямо противоположное тому, что думал император, это все равно помогало ему определиться, он улавливал фальшивые ноты и оттого в своем мнении только укреплялся.

Девочки вместе с Мейендорфом уже вышли в парк, откуда доносились их смех и энергичный голос барона – Мейендорф был словно создан для игр с детьми. Когда император открыл дверь в комнату жены, там были и Вишнякова с наследником. Император подошел к своему кудрявому сынишке и поцеловал его в лобик.

Бедный мальчик, – подумал он, – уже только ради него я должен выстоять, иначе на его щуплые плечики ляжет слишком тяжкий груз…

Вот что такое настоящая ответственность, подобная которой господам витте и милюковым и не снилась.

Когда няня с наследником вышли, он наклонился и нежно поцеловал оставшуюся сидеть Аликс в висок.

– Что нового? – спросила императрица нетерпеливо.

Ее спина была прямая, как у всадника, светлые глаза смотрели спокойно и твердо.

– Витте не согласился ни на ту редакцию, ни на другую, он хочет чтобы все шло по его указке, в противном случае, говорит, пусть Будберг или Горемыкин возьмут на себя ответственность за последствия.

– Какая наглость! Как он смеет, этот ничтожный выскочка?! Если бы твой отец не сделал его министром, он бы по сей день пас овец на Кавказе. Взойдя на трон, ты мог бы сразу его выгнать, но ты же великодушный, и какова теперь благодарность? Он уже и то забыл, что ты даровал ему графский титул. Или нет, как раз это он помнит слишком хорошо, полагая, что теперь ему все дозволено. Ники, у тебя слишком доброе сердце. Ты поступил очень верно, отправив его уже задолго до начала войны в отставку. Но тебе нельзя было предложить ему синекуру, он воспользовался своим влиянием и ставил тебе все эти два года палки в колеса. Из-за него ты и проиграл войну, если бы он не противился кредитам и печатанию денег, ты бы в конце концов разбил макак. Я не удивилась бы, если бы мне сказали, что он действовал в согласии со своим другом маркизом Ито; это почти что можно назвать предательством, если бы у тебя имелись хоть какие-то доказательства. Я никогда не забуду его победоносный взгляд, когда ты сказал ему, что согласен на мирные переговоры. Кстати, не исключено, что в Америке он продал тебя во второй раз…

Последнее обвинение было чрезмерным.

– Мир он заключил на хороших условиях…

– Подарить макакам пол-Сахалина это хорошие условия?! Конечно, если б они завоевали Владивосток, тогда да, а если нет? Разве Куропаткин не молил тебя на коленях, чтобы ты продолжил войну, разве не клялся, что еще месяц, самое большее два, и он выбьет макак из Порт-Артура?

Император хотел уточнить, что Куропаткин никак не мог умолять его о чем-либо на коленях, поскольку находился на Дальнем Востоке и свою точку зрения высказал по телеграфу, но Аликс не дала.

– Хорошо, допустим, что Куропаткин ошибался, допустим, что Витте заключил хороший мир. Почему тогда твой народ этому не рад? Почему они продолжают бунтовать? Я тебе скажу: это тоже работа Витте. Он хочет стать президентом. Ты не помнишь, как он был доволен, что ты отправил в Америку именно его? Мне это сразу показалось подозрительным. И когда он после окончания переговоров телеграфировал, что его приглашают объехать Америку, мне все стало ясно. Кто в Америке главный? Король? Нет, президент. Вот и получилось так, словно один президент нанес визит другому и, вроде бы помимо прочего, подписали и какой-то мирный договор. Ты говоришь, что условия были для нас хороши, а благодаря кому их нам предложили? Благодаря Витте? Нет, благодаря Рузвельту, который предъявил макакам ультиматум. Один президент помог другому. Я скажу тебе, Ники: это всемирный заговор против тебя. Они боятся тебя, боятся, что Россия станет слишком сильной. Почему и Дизраэли, и Бисмарк защищали турок от твоего деда? Они понимали, что если Россия завоюет Босфор, она будет править миром. И кстати, кто во главе этого заговора? Евреи. Вспомни, что тебе телеграфировали из Америки, с кем Витте там встречался? С еврейскими банкирами. Какую бумажонку он привез тебе от Рузвельта? С требованиями, чтобы ты дал евреям такие же права, как всем остальным.

Это опять-таки было не совсем точно.

– Они не требовали прав для наших евреев, они хотели, чтобы мы не чинили препятствий американским, если те надумают приехать в Россию.

– Сначала ты пустишь их в Россию, они тут разведут пропаганду, мол, в Америке у них есть все права, потом взбунтуются и твои евреи, потребуют, чтобы ты отменил черту оседлости. И что из этого выйдет? Я тебе скажу, что из этого выйдет: еврейская республика, точно такая, как Америка. Евреи только и думают, что о всемирной республике без границ, которой правят не короли, а банкиры. Поражаюсь твоему кузену, неужто он так глуп, что этого не понимает.

– Да понимает Вилли, понимает, он мне не раз жаловался, как ему трудно с Ротшильдами.

– А почему он тогда льет воду на их мельницу? Почему он пригласил Витте к себе в гости? Разве Витте – император, чтобы оказывать ему такую честь? Ники, я повторяю, они все против тебя, они хотят сделать из него президента, а тебя выкинуть на свалку. Ты должен быть очень сильным, очень твердым, ты должен подавить бунт любой ценой!

– Именно это я и собираюсь сделать. Я решил отказаться от Манифеста. Поговорю еще раз с Николашей, дам ему все полномочия. Пусть наведет порядок. Не хотели по-доброму, будем по-злому. Сами виноваты.

– Правильно, Ники. Только, пожалуйста, будь осторожен, поговори с Николашей тет-а-тет. Он слабохарактерный, окажись при том Витте, сразу попадает под его влияние.

– Николаша приедет в полпятого, а Витте я велел позвать к шести.

Как заблестели глаза Аликс, какая счастливая улыбка появилась на ее лице! Она встала, подошла к императору и обняла его. Император почувствовал, что жена с удовольствием спрятала бы лицо на его груди, не будь она для этого слишком высока.

– Какой ты умный и храбрый, Ники! Если б ты настолько не превосходил их и сердцем, и умом, я посоветовала бы тебе обойтись без Николаши, взять всю ответственность на себя, но я знаю, это невозможно, ты чересчур великодушен.

Послеобеденное время выдалось горячим. Сначала в магазин гурьбой ввалились старочеркасские казаки, бравые, с густыми усами, в тулупах, папахах и высоких сапогах. Они дымили своими папиросами, пока в помещении не стало нечем дышать, сомневались и колебались, что купить, чего не купить, никак не приходя к решению. Добрый десяток раз Алексу пришлось объяснять, почему иностранное семенное зерно такое дорогое и почему он все-таки рекомендует именно его – казаки не верили, посмеивались с хитрецой, перемигивались, мол, нас даже еврей не надует, о тебе и речи нет. Не помогли и длинные красочные описания, как в Европе выводят новые сорта, и даже вырезанная из «Приазовского края» статья, автором которой был сам Алекс. В конце концов его терпенье лопнуло.

– Господа! Как бы вам понравилось, если бы ваш сын женился на собственной сестре, то бишь на вашей же дочери?

Казаки были потрясены.

– Пшенице тоже нужна свежая кровь, как и людям.

Едва успели казаки загрузить мешки в свои сани и уехать, как перед магазином остановились новые, из которых вылез, на четверть часа раньше условленного времени, родственник градоначальника фон Пиллау в собольей шубе, донельзя сердитый на государственный банк и коренное население.

– Когда бунтовщики месяц назад разбили у меня окна, бросили в подвал бомбу и ни с того, ни с сего застрелили швейцара, государство для моей защиты ничего не сделало, ни одного полицейского не было на расстоянии версты, а теперь, когда я иду просить кредит на льготных условиях, мне заявляют: ваша просьба не отвечает интересам государства.

Только потихоньку Алекс понял, как много на самом деле в этом городе немцев и какие они влиятельные. Лояльные в официальном обиходе, за спиной они с удовольствием злословили о русской лени и, где возможно, старались вести дела со своими, в узком кругу, куда после женитьбы был принят и Алекс. Фон Пиллау, главным интересом которого был пивзавод, недавно прикупил земли близь города, и теперь ему понадобились машины, чтобы ее возделывать. Алекс посоветовал ему не скупердяйничать, скупой платит дважды, и обзавестись самой современной немецкой сеялкой, рассчитанной на двух лошадей.

– Скоро на полях лошадей заменят автомобили, тогда вы просто запряжете в нее автомобиль, и она будет работать дальше, – пошутил он.

Оба посмеялись над этим полетом фантазии, но сеялку фон Пиллау действительно купил, вдобавок приобрел еще два плуга «Реформ», «Летучего голландца», на пробу, как он сказал, и культиватор.

– Один «Триумф Джонсона» осенью мне бы тоже не помешал, – сказал он.

Алекс обещал ему выписать все известные ему триумфы, начиная с полтавского и кончая плевенским.

– Да, в последнее время нас больше настигают крахи, – посмеялся фон Пиллау кисло.

Они какое-то время обсуждали несчастливую японскую войну и пришли к общему мнению, что если бы Николай не влез в эту авантюру, никакой революции не было бы.

– Я за год до того ездил в Германию, хвастался, как у нас все идет в гору, – посетовал Алекс, – вернулся, и месяца не прошло, как Витте выставили, а потом и в сторону Маньчжурии поехали эшелоны. Родственники теперь считают меня полным болваном.

– Откуда вам было знать, что взбредет в голову императору! Выберем Думу, может, и от нас будет что-то зависеть, – утешил его фон Пиллау.

– Может, сначала выберем ресторан, чтобы обмыть покупку? – предложил Алекс, но фон Пиллау извинился и отказался.

– У меня в пять часов Дворянское собрание, будем обсуждать вопросы безопасности. Социалисты – народ коварный.

Алекс кивнул: да, бунт подавлен, но он может и повториться.

– Ваш свояк тоже как будто связан с революционерами? – поднимая воротник шубы, поинтересовался фон Пиллау осторожно.

– Да, и я удивляюсь, что у него за тяга к этим мазурикам. Тесть у меня такой спокойный человек, – ответил Алекс сдержанно.

Он не хотел говорить, что Хуго пропал, и вся семья обеспокоена его судьбой: последнее письмо пришло из Москвы как раз перед боями на Пресне.

– О да, Беккер – честный человек, – согласился фон Пиллау. – Для делового человека даже слишком честный. В России так нельзя. Вы знаете историю, как его корабль с семенами льна застрял на мели?

Алекс опять кивнул: Беккер ему рассказал, как за одну ночь потерял состояние. Уровень воды в устье Дона менялся резко, сейчас об этом сообщали по радио, но десять лет назад ничего такого не было, и весь груз Беккера утонул.

– Насколько человеческая жизнь зависит от случайностей, а? Изобрел бы Попов радио чуть-чуть раньше, был бы мой тесть и по сей день негоциантом.

Попов сам ездил в Ростов и наладил радиосвязь с устьем Дона.

– Дело не в Попове, – сказал фон Пиллау уже в дверях. – Дело в Парамонове! Потопил конкурента.

Это тоже не исключалось, конкуренция в экспортных делах была острой и иногда грубой. Сам Алекс старался держаться от этой сферы подальше, лишь иногда отправляя за рубеж небольшие партии с помощью Арутюнова.

Проводив фон Пиллау, Алекс подождал, пока его сани растворились в сумерках, вернулся в магазин и прошел в кабинет за торговым залом. До сих пор он сдерживался, но теперь уже не мог обуздать порыв радости и хотел быстро сообщить Конраду об успешной сделке. Он нацарапал текст телеграммы на бумаге и поднял телефонную трубку, но чудо техники молчало. Алекс несколько раз без толку покрутил рычажок: фон Пиллау был прав, с безопасностью дела обстояли плоховато. Хотя кто знает, возможно, никто и не перерезал провода, может, просто дежурный телефонной станции в очередной раз напился. Таскаться до телеграфа он все-таки не стал, а снова сел за стол и написал в Германию короткое письмо, в котором помимо прочего просил Конрада отправить ему парочку «Триумфов Джонсона». Он уже заканчивал послание, когда зазвонил колокольчик: с товарной станции вернулся Август Септембер с сообщением, что семена «Банатки», добиравшиеся через Киев, прибыли, надо выгрузить их и отвезти на склад.

– Ну так выгрузи и отвези, – сказал Алекс, не поднимая головы от письма, осталось еще передать привет Сильвии и всем прочим Беккерам.

Однако Август выполнять распоряжение не спешил. Он сел напротив Алекса в кресло, предназначенное для самых важных клиентов, и закурил папиросу.

– Может, позвонишь на всякий случай Арутюнову?

Алекс понял, в чем дело – Август боялся. Осенью во время забастовки ему крепко досталось: отдавал швартовы константинопольский пароход, на который десяток бродяг, с которыми Алекс договорился, должны были под прикрытием темноты погрузить его мешки, но портовые рабочие прознали, явились в полночь на причал и поколотили штрейкбрехеров; Августу разбили бровь, и он громко жалел, что сменил безопасную работу кассира речного вокзала на беспокойные обязанности помощника Алекса. Из беды помог выбраться Арутюнов, который вызвал из Нахичевани родственников и знакомых – их было много, и они были вооружены ножами. Бастующие струсили, армяне втащили мешки на пароход и не взяли с Алекса ни копейки.

– Телефон не работает, – бросил Алекс лаконично. У него и в мыслях не было во второй раз беспокоить Арутюнова, уже не декабрь, подстрекатели были или повешены или сбежали, рабочие опять стояли за станками, а грузчики таскали мешки с зерном.

«Кавалер двух месяцев» еще некоторое время ерзал в кресле, пару раз демонстративно и душераздирающе вздохнул, но когда понял, что ничто не поможет, встал и потушил окурок.

– Подожди! Закинь-ка это по дороге в почтовый ящик.

Август сунул конверт с письмом Конраду в карман и поплелся вон из магазина, Алекс же вынул гроссбух и внес в него сегодняшние сделки. Когда он с этим покончил, было уже почти восемь. Он встал, надел зимнее пальто, потушил свет как в кабинете, так и торговом зале, запер дверь и вышел на резкий, ледяной, словно явившийся из Мурмана ветер. Было непостижимо, каким образом северные ветры не застревали в средне-российских лесах, а добирались до донской степи, однако они были здесь и гуляли по-хозяйски по городу.

Улица была пуста и темна, большинство фонарей бунтовщики поразбивали камнями, и когда их заменят на новые, не знал, наверно, даже Святейший Синод. Идти было трудно, ветер дул навстречу, с размаху бил снегом в лицо, настоящая метель, странно, что так далеко на юге зима могла быть столь свирепой. Издали неровным шагом, словно пошатываясь, приближался человек. Пьяница, подумал Алекс, но потом понял, что идущий навстречу сражается с дующим в спину шквальным ветром, который стремится его приподнять и нести дальше по воздуху. Тут вечерний гуляка дошел до уцелевшего фонаря на углу у гимназии, и Алекс вздрогнул – он узнал Марту, жена напомнила ему колосок на поле, который сгибается на штормовом ветру, но не ломается. Встревожившись, не случилось ли чего дома, Алекс вступил в тяжкую борьбу с метелью и не умерял усилий до тех пор, пока жена с холодным носом, но сияющими от счастья глазами не оказалась в его объятьях.

– Сумасшедшая, кто тебе позволил? Вечером, в темноте?

– Я хотела позвонить, но телефон не работал. Это как черная магия: всякий раз, как ты мне нужен, линия не в порядке.

– А если бы на тебя напал грабитель?

– Две конфеты у меня в кармане найдутся, но больше ему поживиться было бы нечем.

Весело рассмеявшись, Марта высвободилась из объятий мужа, Алекс обнял ее за плечи, и они стали вместе, одолевая продуваемую насквозь улицу, продвигаться в сторону Большого бульвара.

– К тебе пришел гость. Уже два часа сидит на кухне и ждет. Я пригласила его в комнату, отказался, предложила пообедать – не хочет. Только курить попросил разрешения.

– Кто это?

– Угадай.

– Менг?

– Разве Менг не знает, где твой магазин?

– Кто тогда?

– Твой брат.

– Какой брат? У меня нет братьев.

– Есть, целых три.

– Это сводные братья. Полубратья, говоря по-эстонски.

– Полу– или четверть– все равно. Брат есть брат.

– Кто же из них?

– Ханс.

– Ханс?!

Если бы это оказался Адо, Алекс удивился бы меньше, тот по его примеру переселился в Россию, правда, ближе к дому, в Тверскую губернию, но Ханс и Тыну никогда в жизни не ступали ногой даже за границу волости.

– Он совсем не похож на тебя, на голову выше, плечи, как у циркового борца, ручищи такие, что страшно становится, а сам кроткий. Мне кажется, он чего-то боится, у него глаза несчастные, как у теленка.

– Никакой он не несчастный, он – старший сын, наследник хутора.

– О, я представляю себе, как он там вкалывает. Вырывает дуб с корнями, перекидывает через плечо и тащит…

Шутя и смеясь, они дошли до дома, свернули во двор и поднялись наверх по длинной лестнице. Алекс отпер дверь, в квартире царила тишина, только из детской доносился мелодичный голос Татьяны: наверно, читала детям на ночь сказку. Он помог Марте снять пальто, повесил его в шкаф, разделся сам, сунул ступни в меховые тапочки, это было его маленькой слабостью – держать ноги в тепле, и первым делом заглянул в детскую.

Герман и София были уже в постели, каждый у своей стены, увидев отца, они сразу сели. Алекс обнял и поцеловал их, а потом повернулся к Татьяне, которая, когда он вошел, вскочила со стула. На плечах девушки лежали густые каштановые волосы, круглые щеки пылали от юности и здоровья, из-под длинных ресниц на Алекса с восхищением смотрели наивные карие глаза.

– Что вы читаете?

Татьяна покраснела.

– Каштанку.

– Но это же такой печальный рассказ, – удивился Алекс.

Он знал, что нравится гувернантке, и забавлялся, слегка поддразнивая ее; однако Татьяна отличалась не только стеснительностью, но и находчивостью, не зря она числилась в лучших ученицах гимназии.

– Печальная, но трогательная, – подобравшись, возразила она бойко.

– Да, трогательная, это верно, – согласился Алекс. – Может быть, только печальные истории и бывают такими? Вы знаете хоть один веселый, но трогательный рассказ?

Татьяна задумалась всерьез, от напряжения у нее даже появились морщины на лбу.

– Не знаю, – призналась она в конце концов. – Но я поразмыслю еще, и если вспомню какой-нибудь, скажу завтра.

Алекс пожелал детям спокойной ночи и вернулся в прихожую, туда же одновременно с ним из спальни на цыпочках вышла Марта.

– Все в порядке, – шепнула она. – Так я и думала, что Рудольф не проснется. Раз уж уснул, значит, будет спать до утра.

– И где же наш гость издалека? – спросил Алекс нарочито громко, идя по коридору.

– Сидит на кухне. Он такой скромный, – подхватила Марта игру мужа.

Ханс в связанной матерью фуфайке, грубых шерстяных штанах и толстых носках действительно сидел в углу кухни на табурете. Увидев Алекса, он с удивительной легкостью поднялся, но подходить ближе и не подумал, а остался стоять там же, ссутулившись и безвольно свесив руки.

– Ну здравствуй, здравствуй, полубрат, – сказал Алекс дружелюбно, но не без легкой насмешки – он слишком хорошо помнил, как Ханс давал ему тумака, дергал за уши и однажды даже сунул за воротник дождевого червя; от тирании старшего брата Алекс и сбежал на работу в мызу, как только немного поумнел.

– Здравствуй, – буркнул Ханс, не глядя на него.

– Идите в комнату, сейчас будем ужинать.

Марта, которая наблюдала за встречей братьев с удивлением, чтобы скрыть смущение, стала хлопотать, поставила кастрюлю с супом на плиту и вынула из шкафа хлеб.

– Пошли отсюда, мы мешаем, – позвал Алекс.

Послушно, хотя и с явным нежеланием Ханс последовал за ним в гостиную, однако сесть на «трон» отказался категорически, устроившись на обычном стуле. Алекс спросил сначала, как здоровье матери, потом поинтересовался, как поживают сестра, отчим, Тыну и Адо. Выяснилось, что Эльза вышла замуж и перебралась к мужу – это была новость.

– Когда?

– Весной.

– Что же вы не написали? Может, приехал бы на свадьбу.

– А свадьбы и не было, жених – вдовец.

– С детьми?

– Нет, одинокий, как пень.

С остальными тоже ничего плохого не случилось, и Алекс успокоился.

– А сам ты? Какими ветрами тебя занесло в такую даль?

– Мои дела плохи. За мной гонятся.

Действительно, у сводного брата даже руки тряслись, настолько велик был его страх.

– Да кому ты нужен?

Ханс заговорил. Прерывисто и запинаясь, он рассказал, что в декабре в уезд пришли «вуционеры» из Ревеля и сказали, что теперь все, время немцев кончилось, надо идти жечь мызу.

– И вы пошли?

– Ну раз уж вуционеры сказали…

Помещик бежал в Петербург, управляющего немного потрепали, но отпустили живым, усадьбу сожгли, амбары и хлевы разграбили, добычу развезли по хуторам и объявили Республику Лейбаку.

– А дальше?

– А дальше пришли казаки…

В соседней мызе казнили человек десять, когда эта новость дошла до Лейбаку, Ханс вместе с еще одним хуторянином сбежал. У спутника были родственники в Харькове, он там сошел с поезда, Ханс же поехал дальше.

– Зачем вам надо было идти грабить? Разве вам Манифеста мало было?

– Манифест не земля…

– По Манифесту сейчас выберут Думу, если туда попадут правильные люди, дадут и землю.

– Сколько этого ждать придется…

– Ничто не делается за один день. Мызу, которую вы сожгли, надо тоже отстроить. Немалая работа.

Ханс не ответил, но злой взгляд, который он бросил на Алекса, говорил сам за себя. «С каких пор ты, Алекс, стал защищать немцев? С того времени, когда женился на немке?» Алекс ответил ему тоже взглядом: «Я защищаю не немцев, а неприкосновенность частной собственности. Если у меня сожгут магазин со всем товаром, что я делать буду? Куда я с семьей пойду? Да и сам ты – какую песню ты запоешь, если соседский батрак запалит крышу твоего хутора?»

Пришла Марта, стала накрывать на стол, Ханс воспользовался случаем и перевел разговор на другое.

– У вас, видать, тоже был тарарам что надо. Я сошел с поезда, гляжу, вокзал весь в дырках от снарядов.

– А ты что, думаешь, у нас нет «вуционеров»? Хватает, и покрепче, чем ваши. Две недели удерживали вокзал, пока их не выкурили. Настоящая маленькая война вышла, все магазины были закрыты, Марта сама пекла хлеб.

– А теперь спокойно?

– Тьфу-тьфу-тьфу! Как на кладбище.

Марта принесла супницу, Алекс вынул по поводу прибытия гостя из буфета графин с водкой. Когда он пошел в кладовку за солеными огурцами, то увидел выходившую из детской Татьяну, пригласил и ее за стол, но девушка засмущалась, сказала, что торопится домой.

Они поужинали, попили чаю, когда Марта пошла на кухню мыть посуду, Алекс спросил:

– Что ты дальше делать собираешься?

– Подумал, обожду где-то, пока дома все не уляжется.

– Если хочешь, можешь остаться здесь. Мне бы как раз пригодился второй помощник, Август уже один не справляется. Я, кажется, писал, что сговорился с одним нашим немецким родственником, он посылает мне сельскохозяйственные машины, а я их здесь продаю, помимо семенного зерна. Но где мы тебя устроим? Когда я снял эту квартиру, она была для нас даже велика, но теперь сами едва помещаемся. Надо бы купить дом, но Марта против, ей тут нравится… Ну как, Марта, может, все-таки купим дом?

Достававшая из буфета тарелки для пирожных Марта громко запротестовала.

– Алекс, от добра добра не ищут, – сказала она по-русски.

Ханс смотрел недоуменно, и Алекс усмехнулся.

– Не понял? Не могу перевести тебе ее слова в точности, у нас нет такой поговорки. Достаточно и того, что есть, примерно так.

– Ega küll küllale liiga tee, – буркнул Ханс.

– По-русски это что-то вроде «кашу маслом не испортишь»… Переверни эту мысль, тогда будет верно. А что касается тебя, то мы можем снять тебе где-нибудь комнату.

Ханс осмелел от водки.

– Я бы лучше пожил в деревне, – возразил он. – Я боюсь полиции. Что я скажу, если станут спрашивать, кто я и откуда, я даже по-русски толком не говорю.

Алекс подумал немного, затем посмотрел на часы. Было уже больше девяти, но вряд ли фон Пиллау после Дворянского собрания сразу лег спать.

– Подожди, я пойду, позвоню.

Он пошел в прихожую, снял трубку и попробовал покрутить рычажок: телефон заработал.

– Порядок, – сказал он, вернувшись через пару минут. – Я договорился с одним помещиком. Он как раз сегодня приходил ко мне покупать машины для своих новых полей. Я сразу подумал, что ему будут нужны люди. Он очень обрадовался, когда услышал, что ты – мой родственник, то есть не русский.

– А кто же он сам? – спросил Ханс недоверчиво.

– Немец.

Эта новость Ханса, кажется, не обрадовала, но возражать он не посмел.

– Только он завтра утром едет в Москву, так что недельку тебе придется пожить у нас. Может, и хорошо, привыкнешь немного, Марта поучит тебя русскому языку. И новую одежду нам надо для тебя заказать, в таком виде я тебя к фон Пиллау не пущу. Завтра же отвезу к портному. Когда станешь на ноги, вернешь долг.

Алекс вспомнил, что в ванной, в топке, не разведен огонь, прошел туда, но в печи уже трещали дрова, Марта, не желая мешать братьям, взяла работу на себя. Потрогав еще прохладную воду, он вернулся в гостиную, где застал бурную сцену: Марта с простынями в руках пыталась пробиться к кожаному дивану, Ханс же заслонял ей дорогу своим медвежьим телом и пытался объясниться на прескверном русском языке.

– На кухню! На пол! Матрац есть? Отлично. Нету? Тоже сойдет.

– Алекс, ну скажи, что мне делать с этим человеком, он хочет лечь спать на полу в кухне!

Алекс усмехнулся.

– Выполни желание гостя, он привык.

Однако лечь спать, не помывшись, он Хансу не позволил, хоть тот и доказывал, что чистый, ходил, мол, перед отъездом в баню. Проводив брата в ванную, он показал, из какого крана идет горячая вода, из какого холодная и как вставить затычку, чтобы вода из ванны не вытекла. Оставив брата раздеваться, он вместе с Мартой прошел на кухню, они отодвинули стол под окно и расстелили на полу матрац.

– Какой упрямый! – удивлялась Марта.

– Чурается, – объяснил Алекс, – никогда в жизни городской квартиры не видел.

Отправившись полюбопытствовать, как брату нравится мыться по-барски, он обнаружил, что Ханс сидит в пустой ванне весь в мыле и наливает воду из крана в таз.

– Почему ты ванну водой не наполнил?

– Я что, гусь, чтобы плавать?

Алекс пришел на помощь, наполнил таз, облил брата водой, раз, потом второй и третий, под конец Ханс даже закряхтел от удовольствия. После купанья он облачился в выданный ему старый халат Алекса, который оказался мал, но, по крайней мере, закрывал срамные места.

– Надо тебе и белье купить.

Потом они пошли на кухню.

– Утром придет служанка, смотри, не вздумай ее лапать, – поддразнил брата Алекс.

Пожелав Хансу спокойной ночи, он заглянул в гостиную, Марта восседала на «троне», подобрав под себя ноги, она так углубилась в книгу, что даже не заметила мужа.

Тихо, чтобы не помешать жене, Алекс, осторожно ступая, прошел в ванную, взял тряпку и стал мыть ванну.

Взгляд блуждает по страницам книги, буквы сливаются в черную массу, слова не доходят до сознания, и сердце сильно бьется… увы, не без причины… Хочется кричать, рвать на себе волосы, кусать до крови запястья, но не смеешь – рядом за обеденным столом сидит Алекс, с виду совершенно спокойный, и заполняет свой гроссбух. Но нет, он просто скрывает боль, и его пример не позволяет тебе потерять самообладание. «Возьми себя в руки, дети не должны страдать», – сказал он уже на следующий день после похорон. Она не могла ответить: «Хорошо тебе говорить, попробуй сам взять себя в руки!» Он бы так посмотрел… как василиск. Работа сделала его нервы железными, какая бы буря не бушевала в душе, когда приходит покупатель, надо быть вежливым и улыбаться. Только в то утро, когда спешно вызванный телеграммой он приехал из Киева, он не мог скрыть свои чувства – мрачный, под глазами мешки, во взгляде мука. Встретивший его на вокзале Август Септембер успел сообщить, что сын умер на рассвете.

Опять перед глазами встали знакомые картины, словно электробиограф испортился и раз за разом показывает одно и то же. Татьяна прощается, закрывает дверь, ты идешь с маленьким Эрвином на руках в спальню, печь горит, источая приятное тепло, уже начинаешь расстегивать блузку и вдруг замечаешь лежащий наготове на трюмо конверт. Вот почему девушка так медлила, она ведь собиралась сегодня в театр, а что если у нее нет денег на билеты, кладешь младенца на дальний край кровати, к стене, хватаешь конверт и бежишь за Татьяной. По дороге заглядываешь в детскую, там они все трое, Герман, София и Рудольф, играют во что-то, велишь Герману идти в спальню и проследить, чтобы братишка не упал с кровати, надеваешь туфли и торопишься вниз. Во дворе Татьяны уже нет, выбегаешь на улицу, видишь, как она удаляется, повесив голову, окликаешь, она останавливается, оборачивается, ты устремляешься к ней, она идет тебе навстречу, вы сходитесь, ты извиняешься, протягиваешь конверт, она удивлена и смущена, благодарит, ты прощаешься и быстрым шагом идешь обратно, бежать уже нет сил. Входишь в дом, начинаешь подниматься по лестнице, и вдруг тебя охватывает необъяснимая тревога, еще прибавляешь шагу, этажом ниже слышишь крики детей, мчишься вверх, врываешься в квартиру, в детской никого, из ванной выбегают Герман и София с тазами в руках, кричат: «Мама, мама, Рудольф загорелся!.. Он пришел за нами в спальню… Мы не видели, как он оказался у печки… только когда он заплакал… у его платья такие широкие рукава… мы не знаем, как вышло, что…» На ослабевших ногах скорее плетешься, чем бежишь в спальню, хватаешь одеяло, чтобы потушить огонь… Тут фильм обрывается и наступает темнота, вернее, полумрак, словно сквозь какую-то щель просачивается дневной свет. Некоторое время ты сидишь, застыв, ждешь, потом где-то наверху зажигается лампа, другая, лучи света начинают танцевать перед глазами, пол качается, стены ходят ходуном, откуда-то появляется лысина доктора Эберга, слышится плач, отчаянный детский плач, «помогите же, мне больно!» – словно умоляет этот голос, затыкаешь уши пальцами, чтобы не слышать, но ничего не помогает, плач проникает сквозь череп, становится все настойчивее, переходит в визг, срывается на хрип. Еще какой-то шум, и снова наступает тишина, теперь уже мертвая тишина, потом ее нарушает цокот лошадиных копыт, одна, несколько, десятки, сотни лошадей, они мчатся, мчатся, как будто рядом, в метре от тебя, но мимо, только мимо, не останавливаясь. Наконец из слитного гула выделяется одиночный звук, этот конь скачет иначе, более нервно, требовательно, приближается, слышится громкое «тпру», и вслед за ним шаги на лестнице, но не спокойные, размеренные, как обычно, а резкие, почти топот, затем дверь с грохотом открывается…

Еще раз наступает тишина, потом темнота рассеивается, и возникает светлая картина, такая светлая, что глазам больно. На небе сияет яркое весеннее солнце, а у крошечной могилы стоит пастор в очках и говорит монотонно и фальшиво – так же монотонно и фальшиво, как во время венчания и крещения. Его не трогают ни рождение, ни смерть, он – чиновник, выполняющий свой скучный долг. Утешает там, где невозможно утешить, наставляет так, словно имеет на это моральное право, словно он чище и лучше остальных. Алекс молча стоит рядом, неожиданно съежившийся, словно ставший ниже ростом. Ни одного упрека ты из его уст не слышала и не услышишь.

Наконец картина исчезает, и ты снова в комнате, но и это не приносит облегчения. За каждой приоткрытой дверью мерещится кудрявая головка Рудольфа, из-за каждого угла слышится его смех. Татьяна с того дня не появлялась, присматривать за детьми надо тебе самой: может, оно и лучше, у тебя больше дел. Алекс каждое утро уходит на работу и каждый вечер возвращается домой, но он тоже движется, как машина, ничего не чувствуя. Иногда припозднится, тогда от него слегка пахнет водкой, и он кажется чужим; но еще более чужой он, когда приходит рано с гроссбухом под мышкой, садится за стол и начинает равнодушно считать. Ты всегда хотела, чтобы он больше был с тобой, но не так, не в этом состоянии духа! Да, вы спокойны, даже улыбаетесь друг другу, но внутри у вас пылает адский огонь. Лучше бы он напился вдрызг и избил тебя – может, вам обоим стало бы легче. Но он лишь скрипит ручкой, царапая не только бумагу, но и твою душу.

– На ковер приглашаются Леонид Брежнев и Пээтер Буридан!

Сопровождаемый аплодисментами публики, Пээтер ступил в свет прожекторов и поклонился, краем глаза посматривая на соперника. Трико болталось на старческом теле Брежнева, он с трудом двигал конечностями.

Ну, этого я положу на лопатки за полминуты, подумал Пээтер.

Аплодисменты все продолжались, и он кланялся и кланялся, уже уставая от этого. Наконец, прозвучал гонг, настала тишина, и вдруг Пээтер почувствовал, что кто-то хватает его из-за спины, словно клещами, за шею и начинает душить – наверняка Брежнев прокрался туда.

– Это нечестно! – хотел Пээтер вскричать, но голосовые связки не послушались его, он проснулся и увидел Ингрид, которая следила за ним, опираясь щекой на руку и сощурив ядовито-зеленые глаза.

– Неверного мужа мучает совесть?

Пээтер не смог ответить сразу, встревоженный мозг не подчинялся его воле. Не будь тут Ингрид, он дал бы себе медленно перейти от сна к бодрствованию, протянул руку, достал из ящика тумбочки блокнот и шариковую ручку и записал все, что приснилось, но в данных условиях это было невозможно.

– Вообще-то говоря, я не просил себя будить, – буркнул он в конце концов угрюмо.

– Может, ты не просил меня и прийти к тебе?

Стремительно, словно ею выстрелили из катапульты, Ингрид вскочила и, виляя задницей, напоминающей небольшой арбуз, подошла к стулу, на котором была очень аккуратно развешана ее одежда. Она вообще была существом дисциплинированным, не пользовавшимся даже неотъемлемым женским правом опаздывать на свидания, но с очень высоким самомнением, надменная и гордая, потому, наверно, что у нее никогда не было недостатка в поклонниках.

Пээтер не стал ни развивать ссору, ни искать примирения, только пожалел, что отменяется утренний постельный сеанс. Ингрид одевалась, не затягивая эту процедуру, но и не слишком торопясь, экономными движениями, уверенно, как она проделывала все кроме секса. Последний неизменно сопровождался нервным напряжением, в школьные годы ее как-то изнасиловали, обстоятельство, которое стимулировало воображение Пээтера, но парализовало интимную жизнь Ингрид.

– Мне не нравятся мужчины, которые полагают, что умеют выразительно молчать.

Не дожидаясь ответа. Ингрид сунула ноги в сабо, вытащила из висевшей на спинке стула сумочки косметичку, прошла в коридор и оттуда, судя по шагам, в ванную. Пээтер закрыл глаза. Некоторый иммунитет к задевающим, кусающим и провоцирующим замечаниям своих дам он с годами приобрел, но до настоящего превосходства над женским полом не дорос. Как же я попал на олимпийские игры, попытался он припомнить детали сна, но те уже улетучились. Жаль, поскольку Пээтер был убежден в приоритете подсознания, по крайней мере, что касалось творчества. Каждая потеря в этой области была невосполнима.

Вдруг он вспомнил. Конечно же, они ездили вместе с Саддамом Хуссейном на остров Рухну собирать ежевику! Сон был абсолютно абсурдным, ибо на данном географическом объекте росло много чего, например, брусника, черника и рыжики, но только не ежевика. Когда лукошки наполнились, Хуссеин предложил ему представлять его государство на олимпийских играх в греко-римской борьбе, а в качестве вознаграждения обещал перевести на арабский собрание сочинений Пээтера…

Что этот сон может означать, подумал Пээтер, неужели между Ираком и Ираном начнется война? Он встревожился – в подобном случае в опасности могла оказаться Марианна, его первая любовь времен Тартуского университета, вышедшая позднее замуж за иракца, что не мешало Пээтеру до сих пор сохранять к ней нежные чувства, как, впрочем, ко всем женщинам, побывавшим в его постели; правда, их было не так уж и много.

Сколько же? Ему стало любопытно, и он принялся мысленно пересчитывать своих любовниц, но это приятное занятие было быстро прервано стуком сабо, сообщавшим, что он вот-вот опять будет стоять, или вернее лежать с глазу на глаз с действительностью, наверняка умывшейся и накрасившейся. Что и произошло. На него был брошен всего лишь один молниеносный взгляд, после чего Ингрид вынула из сумочки щетку, подошла к висевшему на стене зеркалу и стала яростными движениями причесывать свои махагонового цвета волосы до плеч.

– Я думаю, на этом месте в рукописи следует поставить точку.

Голос любовницы звучал иронично. Ингрид вела разговор только в двух тонах, таком, как сейчас, и лироэпическом – последним она пересказывала свою биографию.

– Длинным наш роман не назовешь, но что поделать, сейчас в моде и короткие, романчики, так сказать. Если я правильно помню, это твой любимый жанр.

Очень вовремя в голову пришла строфа из эстонской классики.

– «Во сне на мне топталась беззубая старая дева, курить я, что ли, стал много, иль в брюхе ползают черви?»[7] – продекламировал Пээтер выразительно и с наслаждением.

Он помнил и следующие строки, но те меньше подходили к ситуации, и он умолк. Не надо было быть писателем, чтобы понять – цитата попала в точку.

– Это я, что ли, беззубая старая дева?

Щетка чуть не полетела в сторону Пээтера, он даже поднял машинально руку, чтобы прикрыть лицо, но Ингрид, довольная его реакцией, сунула щетку в сумочку и взяла с книжной полки алое пластмассовое ожерелье. Чтобы застегнуть замочек, нужны были ловкие руки, и к чести Ингрид следовало сказать, что она справилась с этим сложным делом без посторонней помощи. Надев на палец серебряное кольцо выпускницы – Ингрид закончила элитную школу и весьма этим гордилась, она подхватила сумочку и перекинула длинный ремешок, на котором та висела, через плечо.

– Будь счастлив со своей толстухой-женой!

Эта сладострастная шпилька сопровождалась звонким смехом – Ингрид умела смеяться заразительно, но вот улыбки Пээтер на ее лице не видел никогда. Еще несколько мгновений любовница стояла на свету, как будто специально, чтобы Пээтер мог оценить стройность ее ног, узкую талию и округлые бедра, и вышла из комнаты.

– Рукописи не горят! – гаркнул Пээтер, но ответа на эту аллюзию уже не услышал. Еще некоторое время стучали сабо, потом заскрежетал замок и захлопнулась дверь.

Не любовница, а наказание, подумал Пээтер, устроился поудобнее в постели и закрыл глаза, не для того, чтобы снова заснуть, а чтобы сполна насладиться утренними звуками и запахами. Правда, поскольку он находился в центре города, то ничего кроме вони бензина и нервных шагов немногочисленных спешивших спозаранку на работу особей до него не доносилось. Потом стали бить часы на ратуше. Два удара. Три. Четыре. До скольких дойдет, до семи или восьми? Пока до семи. На Пирита еще только просыпались яхтсмены, зато ориент не спал уже давно, там звучали выстрелы, гудели телефонные линии, Бабрак Кармаль вел первый за этот день разговор с Кремлем, Саддам Хуссеин – с полуночным Вашингтоном. «Мистер Картер, как вы полагаете, стоит ли немного подстричь крылышки аятоллы Хомейни? В какой мере мы можем надеяться на вашу помощь в этом благородном начинании?»

Нет, нельзя было валяться в постели, когда полмира действовало! Пээтер открыл глаза, встал, надел трусы, взял лежавшее на сундуке старое шерстяное одеяло, расстелил его на пыльном половике, сел и стал сгибать ноги. На мгновение щиколотки свело от боли, но постепенно тело стало слушаться, он пристроил левую стопу на правом бедре и, теперь уже вытянув руки, соединил пальцы и снова закрыл глаза для медитации.

– Я умный и талантливый! – стал он внушать себе приятные мысли. – Я добьюсь всего, чего захочу. У меня верная, самоотверженная жена, две очаровательные дочки от предыдущего брака, сын от нынешнего и обаятельная любовница. Я уже сейчас известный человек, я опубликовал три книги, вот-вот ожидается четвертая, однажды я буду знаменит на весь мир, мне дадут нобелевскую премию, но я еще подумаю, принять ее или нет. Ладно, если очень попросят, приму, но отдам ее на благотворительность, часть подарю далай-ламе на освобождение Тибета, а часть…

«Пошлю бывшей жене в счет невыплаченных алиментов», – вставил скрипучий, поселившийся в дальнем уголке мозга критический голос.

Медитация нарушилась, перед глазами возникло круглое, курносое, с веснушками лицо Майре, в ушах зазвучал ее истеричный смех, а безымянный палец правой руки прострелила знакомая боль. Как из пулемета, посыпались обвинения: «Ты забыл, как клялся мне в вечной любви? Какая у тебя короткая память! А совесть тебя не мучает, что бросил жену и детей на волю судьбы?»

– Ну почему не мучает, мучает! – сказал Пээтер громко, словно Майре на самом деле сидела в кресле напротив и нервно курила, с шумом выдыхая дым изо рта. – Но что мне оставалось, я не мог с тобой жить! Писателю нужны тишина и покой, а ты истеричка. Нас свела вместе юношеская глупость, неужели мы были должны страдать до самой смерти?

Он вспомнил озера Паганамаа и молодую смешливую учительницу физкультуры, которая одолжила матрац только что закончившему университет по специальности эстонская филология коллеге и угостила его кислыми щами; но никакого умиления и даже особой благодарности он не почувствовал.

– Нет, это не была любовь, – сказал он жестоко, хотя Майре продолжала таращиться на него, попахивая сигаретой, – это было даже не половое влечение, а просто неумение варить суп.

Майре коротко и нервно засмеялась и выдула такое большое кольцо дыма, что Пээтер мог бы прыгнуть сквозь него.

– Я и так вел себя как герой, продержавшись в браке с тобой целых семь лет. Вернее, тебе следовало бы поблагодарить за это моих родителей. Они давили на меня, а то я бы давно удрал. Что поделаешь, старомодные люди. Но ты некрасиво воспользовалась их добротой. Ты вообще назойливая личность, вот и сейчас – сидишь в углу, дымишь сигаретой и не даешь мне сосредоточиться. Как тебе не стыдно?

Вряд ли Майре стало стыдно, скорее всего, ей просто надоело, но что она исчезла, это факт, и только вмятина на кресле напоминала о состоявшемся ментальном визите.

Хоть какой-то толк от медитации, подумал Пээтер довольно, высвободил волосатые ноги из положения лотос, поднялся и пошел мыться. По дну ванны бегал паук, но его жизни ничего не угрожало, поскольку сливная труба уже две недели была засорена, обстоятельство, весьма не понравившееся вчера Ингрид, обещавшее вызвать немалое раздражение у Маргот, когда она вернется из отпуска, но оставлявшее равнодушным Пээтера, предпочитавшего баню: для утренней же гигиены ему было достаточно и раковины. «Словно выброшенный на мель корабль, дом мой полон отчаяния и нужды. В нем обитает мышей драчливая стая, и дождь просачивается в разбитое окно», – продекламировал он, обливая холодной водой лицо, шею и плечи и оставляя за собой лужи на полу, затем вытерся большим шершавым и не совсем чистым полотенцем – где-то в шкафу наверняка были и совсем чистые, но где именно, знала только Маргот. Прошлепав теперь уже на кухню, он обнаружил там симпатичный беспорядок. Заполнив испещренный коричневыми пятнами чайник слегка отдающей водорослями водой цвета плохого самогона, он поставил его на в не меньшей степени запятнанную газовую плиту, зажег с третьей или четвертой спички конфорку и вернулся в спальню. Там висела странная картина: словно художник собирался изобразить цветок орхидеи, но подсознание сбило его с пути, и результат напоминал, скорее, если вспомнить выражение Бокаччо, «ожидающую пестика ступку». Каждый раз, когда взгляд Пээтера останавливался на этом произведении, он почувствовал возбуждение. Так и сейчас. Восхищаясь игрой мысли, по сравнению с которой реальное половое сношение казалось весьма примитивным – только вчера Пээтер безрезультатно пытался научить Ингрид кое-каким трюкам из камасутры – он надел клетчатую летнюю рубашку, шорты и заменяющие тапочки старые сандалии и вернулся на кухню, где его ожидал обильный завтрак – целая тарелка проросших семян пшеницы.

Четвертью часа позднее Пээтер лежал уже весьма спокойно в постели и позволял жене играть волосами на его груди.

– Знаешь, Пээтер, я должна тебе что-то сказать, – услышал он вдруг слова, вызывающие тревогу у всех мужчин и во все времена.

– Что именно?

– Ты должен кое-что в сценарии изменить.

Пээтер даже не мог сказать, огорчило ли бы его признание в неверности больше, чем неожиданная реплика Маргот.

– Что именно?

– Эпизод, в котором Кингисепп оказывается у проститутки.

– Почему?

– Пээтер, ну подумай, что скажут члены худсовета, когда прочтут это? Студия сразу прервет договор с тобой.

– Почему?

– Пээтер, ты что, забыл, в какой стране живешь?

На самом деле, Маргот была, конечно, права – в советском фильме в бордель мог заглянуть только крайне отрицательный персонаж, например, буржуй, да и ему не полагалось пройти дальше будуара, как раз в тот момент, когда в кадре появляется краешек кровати, храбрая красная армия должна была освободить несчастных девиц и отправить в воспитательный лагерь; но Пээтеру было ужасно жаль удавшейся, по его мнению, сцены.

– Проститутки – ведь социально близкий элемент, их тоже эксплуатировали, как и рабочих, следовательно, не исключено, что между этими двумя группами царила молчаливая солидарность, и одна из угнетенных просто помогла другому сбежать от полиции.

– Совершенно верно – но, пожалуйста, без секса!

Сказав это, Маргот подняла свое большое белое тело (загар никак к ней не приставал) с постели, скрыла его под неуклюжим халатом, отличавшимся от элегантного летнего платья Ингрид столь же разительно, сколь она сама от тайной соперницы, и исчезла в глубине квартиры. Скоро на кухне зазвенела посуда, зажурчала вода – жена стала наводить порядок. Наверно, скучала по привычным милым сердцу делам, в Пярну ведь занималась хозяйством, в основном, ее мать, Маргот же изображала курортницу, ходила на пляж и гуляла с подружками по липовым аллеям.

А что ты сама сказала бы, если тебе велели – пожалуйста, только без секса! – подумал Пээтер хмуро, но вставать, чтобы продолжить спор не стал, в конце концов, сценарий – все равно «халтура» и переживать из-за него не стоит. Критики, естественно, будут ворчать, но не из-за отсутствия свободы слова, ибо их самоцензура куда строже, а просто потому, что они критики. Что поделаешь, не только Маргот, все понимали, в какой стране живут.

– Знаешь, Янус уже немного держится на воде!

Маргот появилась в дверях с посудным полотенцем в одной руке и чистой уже тарелкой, из которой Пээтер ел проросшую пшеницу, в другой, ее круглое лицо сияло, блекло-голубые глаза блестели, и даже «гусиные лапки» походили на ореол: жена была счастлива.

– А вчера он нарисовал портрет дедушки с красным носом и с сигарой во рту. Дедушка был весьма польщен, только спросил, где Янус видел, что он курит сигару. Янус ответил, что во сне, и что сон намного ближе к истине, чем не-сон.

Убедившись, что этим пассажем ей удалось заметно порадовать супруга, высоко ценившего подсознание, Маргот снова исчезла за дверью, довольный Пээтер же протянул руку и повернул серебристый выключатель стоящего на полу ВЕФ-а.

Олимпийская студия уже начала свою программу, но пока ничего интересного на московских стадионах или в таллинском заливе не происходило, комментаторы взволнованно или, притворяясь взволнованными, обсуждали шансы соотечественника в вечернем финале по тройному прыжку. Почему притворяясь? Потому что все сородичи, комментаторы в том числе, относились к этому событию амбивалентно: с одной стороны, они, конечно, хотели победы своему земляку, но с другой – очередная золотая медаль добавится не куда-нибудь, а в копилку советской сборной, и вот это не могло понравиться ни одному настоящему эстонцу. Пээтер хорошо помнил, как Всесоюзный комитет спорта как-то совершил ошибку, доверив проведение чемпионата Европы по волейболу среди молодежи Эстонской ССР – скандал вышел огромный, поскольку зрители орали изо всех сил, поддерживая противников советской сборной. Не помогло даже, когда со скамейки запасных на площадку отправили единственного попавшего в команду эстонца – публика реагировала на его успехи редкими аплодисментами, а вот удачные удары конкурентов встречались бурным восторженным ревом. С той поры крупные международные соревнования в Эстонии не проводились и, скорее всего, для олимпийской регаты тоже нашли бы другое место, если бы Северный Ледовитый океан для такого годился бы; кстати, на этот раз опасности скандала почти не было, чего зря орать, яхтсмены в заливе все равно ничего не услышат.

Углубившись в такого рода раздумья, Пээтер сначала совсем не обратил внимания ни на чириканье модного, имитирующего птичий голос, дверного звонка, ни на реплику Маргот, услужливо проинформировавшей его: «Я открою!» – мало ли какая из многочисленных подруг жены могла неожиданно зайти. Только когда до него дошли какие-то совершенно другие, прохладные, интонации, и всю квартиру словно заполнила чуждая, зловещая атмосфера, он забеспокоился. Выключив приемник, он прислушался и уже привстал, когда громкий зов: «Пээтер, к тебе пришли!» хлестнул его как кнутом. Недавняя беззаботность покинула голос жены, скорее, он прозвучал как глас судьбы. Интересно, надевая шорты, подумал Пээтер, догадывался ли дядя Эрвин, когда в июне сорок первого постучали в его дверь, кто за ней стоит? Но сейчас был не сорок первый год и даже не сорок девятый, а спокойный тысяча девятьсот восьмидесятый. Конечно, кое-где шла война, например, в Афганистане, и туда посылали, в том числе, и эстонцев, но Пээтер вышел из призывного возраста и, по правде говоря, опасность ему не грозила и раньше, благодаря не слишком хорошему слуху (читай, маминым знакомствам) его признали негодным к строевой службе даже без того, чтобы пришлось грызть кофейные зерна – средство, которым пользовалось большинство тех, кто хотел избежать службы в советских вооруженных силах. Неужели все-таки КГБ, успел он еще подумать, застегивая пуговицы на рубашке – но чего этой организации от него может быть надо?

Сунув ноги в сандалии, он неохотно, словно на эшафот, отправился в прихожую, и, войдя в нее, понял, что боялся не зря, в подъезде стояла особа намного опаснее офицера КГБ.

– Добрый день!

Ингрид была в том же самом летнем платье, в котором рано утром отсюда ушла, да и на ее лице было почти прежнее, гордое и строптивое выражение, но Пээтер сразу понял, что сейчас это всего лишь поза.

– День добрый!

Он ответил очень нейтрально, официально, чтобы не предоставить в распоряжение Маргот новых улик – жена не ушла из прихожей, стояла и мрачно следила за происходящим. «Ну, придумай же что-нибудь!» – стал Пээтер взглядом внушать Ингрид. «Представься, скажи, что ты – профсоюзный организатор, и тебя послали, чтобы пригласить меня выступать в Политехническом!» – Ингрид работала ассистенткой на кафедре бухгалтерии этого института.

Но то ли Ингрид не хватило находчивости, то ли она посчитала такой спектакль для себя унизительным, в любом случае, она только иронично улыбнулась и сказала спокойно, словно пришла одалживать у соседки соль:

– Прошу прощения, что помешала семейной идиллии, но я забыла здесь свои часы.

После этой реплики все было кончено.

– Где именно? – уточнил Пээтер тупо.

– Полагаю, что в спальне, на книжной полке, – ответила Ингрид и натянуто засмеялась – мол, не обессудьте, товарищи литераторы, но ситуация таки напоминает французский водевиль.

Пээтер уныло побрел обратно в спальню. О смятой постели он вспомнил, как и о стаканах для сока, но что его пунктуальная любовница могла что-то забыть, ему в голову не пришло. Однако там они и лежали, эти чертовы часы, в небольшом пространстве между книгами, оставленном специально, чтобы держать там всякую мелочь, комнаты были малюсенькие, и тумбочки в спальне не помещались.

В прихожей особенных изменений не произошло, правда, Маргот немного отодвинулась, чтобы не оставаться с глазу на глаз с Ингрид, но позиций не сдала.

– Пожалуйста.

– Спасибо.

Ингрид хватило гордости или наглости перед тем, как уйти, надеть часы на запястье.

– До свидания! Еще раз прошу прощения за рассеянность.

Бросив на Пээтера многозначительный взгляд – мол, сам виноват, почему стал со мной ссориться, в хорошем настроении я ничего не забыла бы, любовница повернулась и застучала каблуками вниз по лестнице. Дверь закрылась словно сама собой, Пээтер, по крайней мере, не почувствовал собственного прикосновения к ней. И что теперь будет, подумал он с некоторой даже долей любопытства, словно больной, пришедший с первыми симптомами болезни к врачу. Допрос, скандал, слезы?

Но он недооценил характер жены, Маргот была настроена намного решительнее. Она не стала делать никакого вступления, даже не подождала, пока они вернутся в комнату, а провозгласила немедленно – вердикт, наверно, был заготовлен в течение того времени, когда Пээтер ходил за часами:

– Пээтер, даю тебе пятнадцать минут! Ты соберешь свое белье, возьмешь рукопись и уйдешь. За остальными вещами можешь прийти позже, когда меня не будет дома.

– Маргот!

– Разговор окончен.

– Маргот, да послушай же…

Но Маргот не желала слушать.

– Четверть часа и не минутой больше, иначе…

Оставив угрозу неуточненной, она прошла в кабинет и с грохотом захлопнула за собой дверь.

– Иначе что? – чуть было не спросил Пээтер, но промолчал. Он знал, что Маргот не бросает слов на ветер. Правда, она не бросалась и вещами, как это делала Майре, но тем опаснее она была. Первая жена была намного более простой натурой, когда Пээтер приходил среди ночи, Майре встречала его со скандалом и со щами; можно было теоретически представить себе, как она разрубит неверному мужу голову топором, но что выгонит из дому – никак, Маргот же никогда не ссорилась – но способна ли она простить? Хотя они и были женаты уже целых семь лет, драматичных ситуаций пока не возникало, три года Пээтер и вовсе хранил жене верность, впервые он изменил ей в Москве, в командировке, с некой сибирячкой. И дальше он действовал с предельной осторожностью, его редкие связи всегда принадлежали к категории тех, которые висевшие в диспансере венерических болезней плакаты характеризовали как случайные: латышская переводчица в доме творчества, изголодавшаяся по любви замужняя курортница на острове Рухну, та самая прыщавая молодая поэтесса, которую он вспомнил, когда искал прототип для сценария, в какой-то пустой мастерской. Ингрид была первой, кого он пригласил домой, и только потому, что лето, соседи в разъезде, да и то они пробрались в дом уже в темноте и Пээтер специально попросил любовницу вести себя, как можно, тише. Вот почему Маргот до этого момента ничего не подозревала, еще и потому, конечно, что была удивительно доверчива во всем, что касалось семьи, хотя и очень бдительна в общественной жизни. Как только появлялась малейшая опасность, что муж лишится выгодного контракта, Маргот сразу предпринимала превентивные меры, она организовывала рецензии и добывала халтуру, а как ей удалось выбить Пээтеру премию на конкурсе пьес, он и не знал – пьесу до сих пор не поставили, и у Пээтера было дурное предчувствие, что не поставят никогда. Как поведет себя такая леди Макбет, узнав, что ее Кавдорский тан ей неверен? Первую реакцию Пээтер увидел – а дальше?

Здравый смысл подсказал ему, что сейчас раздражать жену еще больше не стоит, таким образом, он не стал протестовать, бороться за свои права, не сообщил громко: «Никуда я не пойду, я тоже тут прописан!», а повел себя точно так, как приказала Маргот: пошел в спальню, открыл гардероб, кинул в спортивную сумку все, что, как ему казалось, могло понадобиться в течение следующих нескольких суток, в том числе плавки и полотенце, сверху положил рукопись, некоторое время еще возился, ища паспорт и сберегательную книжку, чуть было не позвал Маргот, чтобы та помогла, но, к счастью, сам все нашел и отправился в прихожую.

Увы, высокомерно бросить: «Уходи сама, это моя квартира!» он не мог, ибо в свое время сам согласился на хитрую комбинацию, придуманную Маргот. Случилось это в период, когда Майре изо всех сил сопротивлялась разводу, а жилплощадь, обещанная ему союзом, как раз освободилась, Пээтер в страхе, что жена наложит на нее лапы, не знал, на что решиться, и тут Маргот нашла выход. Она тоже была уже принята в союз в качестве способного литературоведа, какая разница, кому из нас дадут квартиру, спросила она, разницы действительно как будто не было, и Пээтер с готовностью кинулся просить, чтобы жилплощадь оформили на будущую супругу…

Из кабинета не доносилось ни звука, даже шороха, Пээтер полминутки стоял неподвижно, ожидая какого-то маленького сигнала, например, тихого всхлипа, который побудил бы его попытаться восстановить в семье мир, но ничего такого не последовало. Он громко вздохнул, прислушался, убедился, что его раскаяние никого не интересует, сменил домашние сандалии на уличные, напялил на голову полотняную кепочку с олимпийскими кольцами, еще раз вздохнул и прислушался, затем вышел. Только этажом ниже он вспомнил, что стоило бы взять с собой и зубную щетку, но возвращаться не стал; в бритвенных приборах, к счастью, нужды не было, борода росла вяло и не требовала ежедневного ухода.

Обойдя по улице Вана-Пости крыло «безобразного» дома и выйдя на угол Харью, к его фасаду, Пээтер снова остановился и огляделся – глазами человека, выбитого из привычного ритма и видящего мир в новом свете. Перед ним на маленьком холме зеленел сквер, и только пожилые таллинцы помнили, что когда-то на этом месте стояли основательные каменные дома, гостиница «Золотой Лев» и еще несколько солидных заведений, каких именно, Пээтер не ведал, поскольку сам их не видел. Абстрактно он, конечно, знал, что в появлении сквера виновата война, а точнее, летчики Красной армии, которые разбомбили как эту улицу, так и много других, вернее, если верить слухам, даже не летчики, а летчицы, в чем было нечто унизительное, но личного опыта, связанного с тем жутким вечером у него не было, он не помнил даже перестрелку, которую пережил вместе с мамой в деревне у дедушки, поскольку был тогда еще младенцем. Кстати, на месте «безобразного» дома раньше тоже стояло нечто, в эстетическом смысле более ценное, и Пээтер подумал, что лучше бы они и здесь разбили парк, все-таки сто метров от Ратушной площади, самое сердце старого города, где писательский монстр выглядел прямо-таки оскорбительно. Сам старый город, кстати, почти вымер, даже слева на холме, где всегда стояла очередь к павильону мороженого, не было ни души, только из-за забора, ограждающего церковь Нигулисте, слышалось постукивание, там продолжались реставрационные работы, которые не успели закончить к олимпийским играм. Какой абсурд, подумал Пээтер, обычно во время такого долгожданного события съезжаются люди со всего мира, туристы переполняют улицы, спортсмены в свободное от соревнований время танцуют ча-ча-ча и румбу, устраивается фейерверк, торгуют сувенирами, тут же… Тут царили пустота, тишина, уныние. Почему? Отчасти, конечно, из-за бойкота, который объявил олимпийским играм Джимми Картер, нарушить его осмелились только очень немногие несоцстраны, но, с другой стороны, и собственное правительство внесло свою лепту, раздавая таллинцам многочисленные туристические путевки, чтобы они убрались из олимпийского города – Пээтер остался без таковой только из-за все еще действующего партийного наказания. Какой абсурд, подумал он снова – но ничего абсурдного, на самом деле, тут не было, или, вернее, именно абсурд, окружавший его постоянно, стал для этой действительности нормой, ведь и советское правительство было своего рода абсурдом, оно состояло из маразматиков, а поскольку маразматики всегда боятся всего, даже простуды, нынешнее тоже остерегалось «сквозняка» – роль ветра в этом контексте исполняли те немногие иностранные туристы, которые все же приехали на олимпиаду. Однажды, несколько десятков лет назад, во время Международного молодежного фестиваля Кремль уже столкнулся с неконтролируемым флиртом «своих» и «чужих», после чего, как говорили, процент мулатиков в Москве заметно вырос, теперь он пытался не повторить тогдашнюю ошибку. По какой воле судьбы мне довелось родиться в столь идиотском государстве? – подумал Пээтер. Вопрос, на самом деле, был риторическим, и, как на всякий риторический вопрос, ответа на него не существовало, вернее, ответ имелся, но содержал в себе некоторую издевку – ибо разве не муж его родной тети Лидии Густав Кордес принадлежал к числу тех, кто готов был принести в жертву жизнь, лишь бы Пээтер смог в таком государстве родиться, то есть, вряд ли, что в точности таком, но в принципе – да. Не парадоксально ли, что каждое новое поколение, попадая в мир, созданный его родителями, этот мир отрицает? Пээтер, во всяком случае, всегда немного стеснялся роли дяди Густава в деле этого созидания и даже избегал, насколько возможно, общения с его сыном Паулем, который, кстати, работал чуть ли не в соседнем доме, в киностудии «Таллинфильм». Перед студией, как обнаружил Пээтер, бросив в ту сторону беглый взгляд, как раз началась возня, несколько машин стояло у дверей, выносили камеры – возможно, и камеру Пауля, он ведь был по профессии оператором, снимал документальные фильмы, которые режиссировала его собственная жена, женщина с сильным характером, не дававшая Паулю ни на работе, ни, особенно, дома права голоса, а также киножурналы «Советская Эстония» – следовательно, работы ему сейчас хватало, ведь, несмотря на бойкот, олимпийские игры надо было запечатлеть для будущих поколений. Маловероятно, конечно, что Пауль, если он вообще там, его заметит, и даже если заметит, вряд ли у него есть время, чтобы вступить в беседу с родственником, но рисковать Пээтеру все-таки не хотелось, он отвернулся и, поскольку оказался лицом к книжному магазину, вошел в него.

В магазине было не совсем пусто, эстонцы, отметил Пээтер с удовлетворением, были настолько книголюбивым народом, что даже лето, олимпийские игры и туристические путевки не смогли отлучить их от чтения. Иностранная литература исчезала с прилавков мгновенно, если вообще до них доходила, говорили, что из-за «Триумфальной арки» в этом же магазине случилась даже потасовка, да и эстонские писатели не могли пожаловаться на отсутствие внимания, все, что было хоть в какой-то степени читабельно, раскупалось. Но чем интересовались те десять-двенадцать человек, которые сейчас, разойдясь вдоль стены длинного магазина, глядели на полки, время от времени вытаскивая тот или другой том и листая? Пээтер прошелся взглядом по обложкам, ничего интересного не обнаружив – все те же произведения советских писателей, социалистический реализм во всей его нищете, плюс, естественно, общественно-политическая литература во главе с «Малой землей» его сегодняшнего ночного соперника по греко-римской борьбе. Домашнюю библиотеку здешними книгами не пополнишь, для этого надо было идти в соседний подъезд, в тайный киоск, куда посторонние не допускались. Раз в неделю на лестнице Союза писателей собиралась немалая очередь, поэты стояли с мрачными лицами, их сердца точила боль о трудной судьбе родного народа, более циничные прозаики рассказывали друг другу анекдоты (но не политические, их придерживали для перешептывания в шуме кафе), тихие переводчики нервничали, признает ли киоскерша их право приобрести тот или иной дефицитный том…

Кстати, вспомнил Пээтер, у меня же вышла книга! Поход в издательство отменялся, это заведение кишело подругами Маргот, не выдать авторских экземпляров они ему, конечно, не могут, но настроение испортят, и, к тому же, куда он эти экземпляры сейчас денет, спортивная сумка и без того тяжелая; но проверить, дошла ли книга до магазина и купить хотя бы один томик – это было можно. Оглядев полку новинок, он, увы, не заметил там обложки, которую помнил по эскизу. Неужели распродали, подумал Пээтер взволнованно, но потом заставил себя взглянуть на вещи трезво – за его произведениями не гнались и будут ли когда-нибудь гнаться, неизвестно. Кстати, особенно Пээтер из-за этого не страдал, во-первых, как уже говорилось, он лелеял в глубине души мечту о нобелевской премии, после которой путь в сердце народа ему будет открыт в любом случае – народ ведь крайне внушаем, верит даже тому, что пишут газеты, что уж говорить о мнении авторитетного жюри, и, во-вторых, поскольку полагал, что хорошая литература и не должна нравиться многим – результат долгого, на сей раз, самовнушения. К тому же, плакаться не стоило, его книги тоже подолгу на прилавках не лежали, потихоньку их раскупали.

Из заднего помещения появилась знакомая продавщица – знакомая, прежде всего, Маргот, но пока это не должно было представлять опасности. Приблизившись, Пээтер принял извиняющийся вид.

– Здравствуйте, у меня вышла книга, до вас она еще не добралась? – спросил он, приглушив голос, словно был участником готовящегося преступления.

– Нет, – ответила продавщица довольно резко, и Пээтер слегка испугался, ну неужели Маргот уже успела ей позвонить? Однако, скорее всего, продавщица просто была не в духе, например, сексуально неудовлетворена, и выплеснула свою женскую злобу на Пээтера. Вежливо поблагодарив – за что, подумал он тут же, но ничего не поделаешь, вежливость была у него в крови, или, вернее, была привита ему воспитанием, он повернулся и ретировался той же дорогой, а, точнее, немного другой, поскольку книжный был, как уже говорилось, длинный, тянулся от одного конца «безобразного дома» до другого и имел несколько дверей. На пороге он чуть было не задел сумкой кого-то, кто входил в магазин, это оказался Ульяс, вышедший из двора через другие ворота, но добравшийся в итоге туда же, куда и он. Будь Пээтер уверен, что это тот брат, который помог ему с премией, он, возможно, и заговорил бы с ним сейчас, например, обсудил бы все те же шансы соотечественника в финале тройного прыжка, но поскольку точно так же это мог быть брат-карьерист, ограничился вежливой улыбкой, получив в ответ такую же.

Выйдя из магазина, Пээтер оказался лицом к лицу с первым эстонским романистом, чья лысина украшала доломитовый барельеф по ту сторону улицы. Романист был заядлым путешественником, но вряд ли таскал свой багаж сам, наверняка нанимал носильщика. Теоретически сумку, которая уже изрядно утомила Пээтера, можно было оставить в «безобразном доме», к примеру, в кабинете парторга, но опять-таки только теоретически, ибо парторг хоть и был одного с ним пола и посему не чужд мужской солидарности, но в первую очередь он все же был парторгом, долженствующим отвечать за моральный облик членов первичной организации, а у Пээтера проблемы с этим обликом возникли уже после первого развода. Потому он миновал дверь, ведущую в Союз писателей, повернул направо, на улицу Кулласеппа, немного сгорбился, чтобы его грива не была видна из окна нынешней редакторши отдела поэзии журнала «Лооминг», очередной подружки Маргот, и выпрямился только тогда, когда оставил за спиной и те ворота, через которые он из родного двора не вышел; таким образом, он просто описал небольшой круг, но, как говорится, иногда круг и есть ближайшая дорога к цели. Но что в таком случае было целью? Конечно, молочный зал! Только заметив знакомую лестницу, Пээтер понял, что голоден – на одной проросшей пшенице день не проживешь.

Шахматистам повезло больше, чем писателям – им государство подарило настоящий архитектурный памятник, где они, к тому же, не были вынуждены жить всем своим дружным или нет сообществом постоянно, а только играли там в свою игру. С какого века отсчитывал этот дом свои немалые года, Пээтер не знал, но, в любом случае, с того, в котором еще умели строить. Правда, фасад здания выглядел очень скромно, выходил прямо на тротуар и был лишен части типичных для средневековья признаков, вроде крыльца с каменными львами или украшенной коваными чугунными деталями парадной двери – однако, войдя, можно было сразу почувствовать, что ты попал в эпоху, когда на пространстве не экономили. Высокие потолки вдохновляли, казалось, что ты находишься во дворце, не портило впечатления даже узенькое фойе, возможно, его обкорнали в ходе реставрации, либо этот вход когда-то был предназначен для простолюдинов, господа же въезжали верхом или в карете прямо во двор. Если бы сие зависело от Пээтера, он, несмотря на тесноту, превратил бы фойе в галерею с бюстами или хотя бы портретами чемпионов мира, но шахматисты, наверно, боялись идеологических осложнений, ведь не все чемпионы, увы, были гражданами Советского Союза, среди них хватало не только иностранцев, но и откровенно подозрительных в политическом смысле элементов. Кстати, это говорило только о слаборазвитой фантазии шахматистов, Пээтер на их месте велел бы пририсовать Алехину мешки под глазами и кокаиновые зрачки, а взгляд Ботвинника снабдил неколебимой верой в победу социализма во всем мире, и никаких проблем.

«А что бы ты сделал с Фишером?» – поинтересовался внутренний голос. Нда, согласился Пээтер, Фишера действительно было бы трудно привести в нужный вид, но, надо полагать, он и с этим бы справился; вот если бы Корчной в Багио выиграл у Карпова, тогда его фантазии точно не хватило бы, как, впрочем, и всего Спорткомитета вкупе с Шахматной федерацией СССР, кто знает, может, шахматы вообще запретили бы. К счастью, или, вернее, к несчастью, ибо вся Эстония, как нетрудно догадаться, болела за Корчного, победил Карпов, и все осталось по-старому, шахматы продолжали дотировать, как всегда. Почему такие уважение и любовь хоть и не к простой, но все-таки только к игре? Можно было предположить, что вопрос все в той же идеологической борьбе, в желании любой ценой доказать, что самые умные люди живут в прогрессивном социалистическом обществе, но Пээтер понимал, что все сложнее, должна быть еще какая-то причина, и он даже догадывался, какая именно – шахматам предстояло заменить религию. Когда попов перевешали, а церкви если и не сравняли с землей, то превратили в склады, понадобились другие храмы, в которых народ мог бы почувствовать, что существует нечто, духовно выше него. Учение о коммунизме для этого не годилось, слишком уж оно глупое, вот и росли театры, дома культуры и шахматные дворцы, которые, кстати, образно и называли храмами…

Так, размышляя над общественными проблемами, что было хорошей приметой, это означало, что он начинает преодолевать первый шок и воспринимает изгнание из дому уже если не как нормальное, то, по крайней мере, терпимое явление, Пээтер добрался до насколько высокого, настолько и просторного, с паркетом и длинными столами, зала, и сразу оказался с глазу на глаз с Гроссмейстером[8] – естественно, не с живым, поскольку тот умер пару лет назад, а с висевшим на стене портретом. Галстук-бабочка, напомаженные волосы и прямая спина, таким Гроссмейстер запечатлелся в памяти не только его, но и всего эстонского народа. В течение целых сорока лет он достойно сражался со всеми чемпионами мира, сам, правда, не разу вожделенного титула не добившись. Один журналист окрестил его «вечным вторым», хотя точнее было сказать «вечный третий», поскольку обычно его путь к шахматному трону прерывался в финале турнира претендентов, победителю которого вместе с действующим чемпионом мира предстояло выяснить, кому на этот раз наденут на шею лавровый венок. Гроссмейстер же невозмутимо возвращался в родной город, садился в полученную в качестве приза за победу на каком-то турнире иностранную машину, которую не осмелилась конфисковать даже советская власть – так сильно народ любил своего героя, и ехал домой на окраину города, в свой скромный особняк. Имя его на родине значило больше любых титулов, ибо уставшие от войны, депортаций, изгнаний, охоты над лесными братьями соотечественники сосредоточили на его личности свои наилучшие стремления. Победы и поражения Гроссмейстера переживали более страстно, чем перемены в собственной карьере, зарплате или любви, а сражения с ним на сеансах одновременной игры помнили еще много лет. Пээтер тоже дважды вступал в бой с Гроссмейстером и во второй раз был очень близок к ничье, о неправильном ходе, приведшем к поражению, он до сих пор вспоминал с горечью.

В зале было довольно многолюдно, несколько десятков правых рук с ловкостью факира передвигались над досками, щелкали шахматные часы, падали на пол взятые с излишним темпераментом фигуры противника, звучали возгласы: «Шах!» и «Мат!» Блицисты были разного возраста и, наверно, и класса, но половое разнообразие ввести в блиц-турниры пока не удалось, женщины, правда, играли в шахматы, но их мысль двигалась медленнее, и они предпочитали более длинный контроль времени. Пээтер узнал несколько довольно сильных перворазрядников и одного композитора, с которым он иногда мерился силами. Общий счет был в пользу Пээтера, и он подумал, что если драматическая ситуация, в которую он угодил, разрешится, можно будет его еще увеличить. Тимо не было видно, ничего удивительного, его кабинет находился в глубине дворца, и потому Пээтер, остановившись на минутку за спиной композитора и убедившись, что позиция того безнадежна, обогнул подпиравший высокий потолок пилон и пошел дальше, туда, где надеялся найти дядиного сына. Сына дяди? Да, на некоторых других языках их называли бы двоюродными братьями, но по-эстонски они были просто сыновьями дяди или тети. Возможно, в этом выражался инстинкт самосохранения маленького народа, ибо если всех называть братьями и сестрами, то процент родственников среди населения поднимется настолько высоко, что трудно будет найти, на ком жениться без опасности совершить инцест. Возможно, что так, но нельзя было пройти и мимо того факта, что интересы в этой стране объединяли людей больше, чем родственные связи. Вряд ли, что и Пээтер так часто встречался бы с Тимо, если б они оба не любили шахматы. Свой первый матч они сыграли уже… Пээтер прикинул… да, уже четверть века назад. Он хорошо помнил тот день, когда дядя Эрвин пригласил его в свою подвальную квартиру «экзаменовать» шестилетнего сына, который якобы недавно «выучил ходы». В тот раз Пээтер еще выиграл, но не без труда, а с тех пор они сыграли сотни партий, и счет давно уже был не в пользу Пээтера.

Пройдя по полутемному коридору до комнаты тренеров, он постучал и навострил уши – стены средневекового дома были толстые, а слух Пээтер и в самом деле имел не самый лучший. Как будто уловив слабый звук женского голоса, он повернул ручку. Тимо в помещении он не увидел, как и вообще кого-либо из тренеров, понятно, те тоже люди, отдыхают, или, что вероятнее, уехали вместе с учениками в летний лагерь – олимпийские игры шахматистов не интересовали, у них была собственная олимпиада. Единственным человеком, находившимся в комнате, и была болтавшая по телефону владелица с трудом услышанного голоса, ее Пээтер сразу узнал – он вообще знал очень многих людей, не только писателей, но и актеров, композиторов, художников, режиссеров, музыкантов и даже ученых, у него не было знакомых только среди оперных певцов и балерин, те словно составляли отдельную касту. Что поделаешь, эстонская нация мала, всего один миллион, ее девиз мог бы быть тем же самым, что у шахматистов: Gens una sumus.

Поприветствовав надежду эстонских женских шахмат и услышав бодрый ответ (ох, молодость, молодость!), Пээтер поинтересовался, а что, «дядиного сына» нет на работе? «Надежда» почему-то покраснела, из чего можно было сделать кое-какие выводы, и направила гостя в соседний класс:

– У него занятие.

Занятие? Сейчас? В разгар лета? Да, Тимо поистине был фанатиком. Мог ли он, при большем везении, стать чемпионом мира? Нет, в это Пээтер все же не верил, каждый талант имеет свои пределы, но гроссмейстером, хотя бы с маленькой буквы – почему бы нет, тем более, что этот титул в последнее время изрядно девальвировался, в Советском Союзе гроссмейстеров развелось, как собак нерезаных. Так что если бы двоюродный брат, которого в детстве считали вундеркиндом, вырос под опекой умного и уравновешенного дяди Эрвина… Но получилось иначе, дядя вскоре после той первой памятной партии Пээтера и Тимо заболел, и еще так безумно – вот именно, безумно, что это перевернуло с ног на голову всю жизнь Тимо. Уже ребенком он был нервным, дойдя до подросткового возраста, сразу запил и закурил, а это поставило крест на его развитии – учеба была запущена, закончив среднюю школу, Тимо даже не стал поступать в университет. Было как раз такое время, когда заводы и фабрики, разбогатев, пытались привлечь к себе на работу не только хороших инженеров, но и спортсменов, которые одерживали бы победы на спартакиадах отрасли, вот Тимо и пригодилось умение играть в шахматы, он нашел сперва одно, потом другое место работы – называли его должность по разному, или «инженер по безопасности труда», или просто «спортивный организатор», но обязанности везде ограничивались игрой в шахматы. От армии он каким-то образом увильнул, даже женился, и в какой-то момент родственникам показалось, что он встанет на ноги, но богемный образ жизни, который Тимо вел с юности, помешал, и брак кончился тем, чем и должен был кончиться – разводом. С того времени в жизни двоюродного брата начался совсем жуткий этап – похуже даже, чем у самого Пээтера, он опускался все ниже, уже почти стал алкоголиком, Пээтер несколько раз видел его в весьма плачевном состоянии – но какой-то инстинкт самосохранения все же удержал Тимо у той, последней границы, после перехода которой человека можно списывать, недавно он нашел работу в качестве шахматного тренера и хотя по-прежнему пил и курил, но, по крайней мере, на работе должен был быть трезв – как шофер, и вроде даже справлялся с этой задачей.

Постучав, Пээтер услышал в ответ теперь действительно голос двоюродного брата, имевший слегка металлический, последствие хронического насморка, тембр, и снова повернул ручку. За ней этот неудачник и оказался, он склонился над шахматной доской, по обе стороны которой восседали мальчуганы лет эдак десяти, и объяснял им нечто с таким энтузиазмом, словно только что сделал великое открытие. С бородой, почти поповской, длинными волосами и очками на носу он напоминал провинциального актера, но больше всего обращали на себя внимание руки или, вернее, пальцы, от курения они были не то что желтыми, а темно-коричневыми, с обгрызенными ногтями и обкусанной до крови кожей; сию минуту, в присутствии учеников, он не курил, но, возможно, именно поэтому его движения были какими-то особенно нервными.

– Ого, какой гость!

Увидев Пээтера Тимо, казалось, обрадовался от всего сердца, во всяком случае, выскочил из-за стола, поспешил навстречу и долго и крепко жал руку «тетиного сына». Вообще для Тимо было характерно желание нравиться любой ценой, он до сих пор не смог преодолеть тот психологический шок, который настигает тех, кого в детстве много хвалили, и кто, повзрослев, обнаруживает, что теперь приходится довольствоваться намного меньшим количеством комплиментов. По этой причине к Пээтеру Тимо относился слегка ревниво, тот все-таки был известным писателем, а он так и остался посредственным шахматистом, мастером спорта, только однажды сумевшим завоевать медаль на чемпионате Эстонии.

– Проходи, садись! Сасс, почему ты не здороваешься с дядей Пээтером?

Сасс? Пээтер с любопытством поглядел на светловолосого мальчика, который встал и аккуратно ему поклонился. Вот он какой, сын Тимо, по полному имени Александр, о котором сестра Пээтера Моника почему-то думала, что он станет директором завода. Из чего Моника, познакомившаяся с Сассем на дне рождения тети Тамары, сделала подобный далеко идущий вывод, Пээтер не знал, когда он этим поинтересовался, сестра добавила лишь: «Активный мальчик.» Активный? Из активного с таким же успехом мог получиться и грабитель.

– Здравствуй, Александр!

Их дед тоже был Александром, и Пээтер слышал, что дядя Эрвин хотел назвать Тимо именно так, однако не получил одобрения тети Тамары; следовательно, Тимо осуществил намерение отца.

Пээтер протянул мальчугану руку, тот ответил ему тем же, но в глаза не посмотрел, кстати, в поведении его уже просматривался протест, порожденный распадом семьи и, как следствие, распадом мира. Ожидала ли его Януса та же судьба? Возможно, да, а, возможно, и нет, сын был созданием вялым, как говорится, «после гениев природа отдыхает» (гением Пээтер, естественно, считал себя).

– Ребята, вы можете пойти в зал и сыграть пару партий. Сасс, вот тебе кнопка от часов. Только смотри, не потеряй!

Играть в блиц было, конечно, интереснее, чем зубрить теорию, так что не стоило удивляться резвости, с которой будущий директор выхватил у отца кнопку от часов (таковые были большим дефицитом, они вечно пропадали, после чего часы становились негодными) и вместе с приятелем выбежал из кабинета.

– Уже играет? – спросил Пээтер.

– Да, весной выполнил норму третьего разряда.

Сколько мужчин, отказавшись от надежды чего-то достичь самому, делают ставку на сыновей? Наверно, так случилось и с Тимо, судя по скрытой гордости, с которой были произнесены эти слова.

– Пришел поиграть?

Задать подобный вопрос было со стороны Тимо весьма великодушно, поскольку в качестве профессионала он и так должен был с утра до вечера заниматься шахматами, в то время, как Пээтер, несмотря на свои удачные выступления на турнирах творческих союзов, был всего лишь любителем. В отличие от него, Тимо прекрасно разбирался в дебютах и часто в начале партии устраивал ему ловушку – но когда Пээтеру удавалось без потерь добраться до миттельшпиля, он иногда даже одерживал победу, после чего им овладевало чувство полнейшего счастья – примерно, как после выхода новой книги. Ведь в самом деле, что лучше показывает состояние нашего главного органа, если не шахматная форма?

– По правде говоря, у меня есть небольшая проблема. Случилось так, что Маргот сегодня неожиданно вернулась из отпуска….

– И обнаружила у тебя в постели любовницу?

Мысль братца двигалась молниеносно, как и подобает шахматисту.

– Ну, не совсем, но….

Они сели, Тимо, пользуясь отсутствием учеников, закурил, и Пээтер поведал ему довольно подробно об утреннем инциденте, пропустив только интимные подробности. Тимо слушал с интересом, можно даже сказать, с увлечением, неоднократно выражая свои эмоции междометиями, сочувственными вздохами и даже стонами. Чем дальше Пээтер в своем повествовании продвигался, тем отчетливее ощущал, как драматическая составляющая происшедшего сокращается, и история постепенно приобретает если не комический, то, по крайней мере, юмористический колорит – примерно, как в «Декамероне». Когда он дошел до кульминации, Тимо снова его прервал:

– Значит, тебя выкинули из дому?

– Ну не то, чтоб совсем уж выкинули, я там тоже прописан….

– Но ты решил временно уйти, чтобы избежать излишних осложнений?

На этот раз в голосе Тимо слышалась уже легкая ирония; впрочем, он немедленно посерьезнел.

– И теперь ищешь, где переночевать?

– Да, я подумал, что если ты пустишь меня на полчаса к телефону, может, мне удастся найти какого-нибудь приятеля со свободной мастерской…

Тимо с апломбом выдул облако дыма.

– В этом необходимости нет. Завтра утром мы с Сассем едем на две недели в шахматный лагерь. Когда я оттуда вернусь, на следующий же день улечу в Ереван на всесоюзный турнир. Так что до конца августа моя каморка в твоем распоряжении – если, конечно, она тебя устроит…

Пээтер на секунду задумался – особыми удобствами апартаменты Тимо не блистали, комната и кухня в деревянном доме, но горячая вода там все-таки была, и даже туалет находился не в коридоре, что для подобных домов отнюдь не редкость, а внутри квартиры. Зимой пришлось бы топить печь, но сейчас нужды в этом не было, а что касалось местонахождения, то расположение квартиры было лучше некуда, десять минут пешком от Ратушной площади.

– Послушай, это идея! Спасибо… Но как мы поместимся там сегодня?

Тимо выдул еще одно облако дыма.

– Никаких проблем, я все равно собирался к маме, оттуда ближе к автобусной станции, а Сасс к тому же хотел посмотреть финал тройного прыжка…

Все верно, телевизора у Тимо не было, но транзистор он вроде все же имел, Пээтер спросил, так ли это, получил положительный ответ и решился. Его воображение сразу оживилось, он представил себе, как отнесет сумку к Тимо, а сам поедет в Пирита, искупается, вечером послушает репортаж со стадиона Лужников, рано ляжет спать, утром же сядет под окном во двор, с видом на сараи и колышущееся на ветру белье, и продолжит работу над сценарием, действие которого прервалось как раз в подобной комнате – по правде говоря, с квартиры Тимо он интерьер проститутки и списал.

– Спасибо, выручил.

Хотя Тимо пьянствовал и курил, но человек он был отзывчивый, не эгоист.

– Ну так как, сыграем пару партий, пока ребят нет?

Во второй раз Пээтер от заманчивого предложения отказываться не стал, с удивительной при его обычной неуклюжести быстротой повернулся к столу и стал расставлять фигуры.

Залив был полон яхт, белые, красные, желтые и даже пестрые паруса носились по зеленовато-серой воде. На минуту у Пээтера возникло ощущение, что это корабли древних греков, приплывшие к берегам Трои. Впрочем, это было далеко от истины, «врагов» сюда приехало совсем мало, все из-за бойкота, к которому у Пээтера так и не сложилось целостного отношения. С одной стороны, было жаль спортсменов, четыре года готовившихся к важнейшему соревнованию в своей карьере, а теперь вынужденных отказаться от участия в нем или, напротив, мчавшихся на всех парах к золотой медали при отсутствии серьезной борьбы, но с другой, Советский Союз ввел недавно свои войска в Афганистан, а агрессора надо наказать, если не физически – ибо как ты физически накажешь того, кто может сбросить на тебя пару сот атомных бомб – то хотя бы морально.

«А ты сам что, не гражданин Советского Союза?»

Внутренний голос снова проснулся – это всегда происходило неожиданно, и озадачил Пээтера вопросом, приятным который никак не назовешь. Дело было не только в том, что он действительно являлся гражданином СССР – в конце концов, что ему оставалось, других паспортов в отделении внутренних дел не выдавали, но и в том, что он состоял в Коммунистической партии Советского Союза, и это было намного хуже. Вступление в ряды партии словно доказывало твою лояльность существующему строю, насильно ведь туда никого не гнали, наоборот, охота за красными корочками проходила в условиях острой конкуренции, особенно среди интеллигенции, правда, Пээтер получил их относительно легко, с некоторым смущением сознавая, что случилось это благодаря его семье. Конечно, непонятно, учли ли в парткоме то, что его тетя Лидия была замужем за видным коммунистом Густавом Кордесом, хотя это не исключалось, эстонский народ был мал, и все друг друга знали, но престиж его матери Виктории свою роль определенно сыграл, мать была завкафедрой, членом парткома института и активным общественным деятелем, она даже ездила в США, честь, которой удостоились очень немногие граждане ЭССР, настолько ей доверяли, и это доверие словно перешло и на Пээтера – вот он и вступил в партию. Если смотреть на вещи трезво, его поступок был вполне понятен, членство в компартии открывало разные возможности, кто знает, может, без партбилета его не взяли бы даже на работу в журнал, не говоря о карьерном росте, который в один момент замаячил на горизонте, ведь если б не то дурацкое стихотворение, он мог бы сегодня быть заместителем главного редактора, да и иностранные путевки стали бы досягаемы… И вообще, никаким особым предательством вступление в партию не было, так вели себя все, и если кто-то поступал иначе, то не потому, что туда не хотел, а просто оттого, что не пригласили или не приняли; те, кому дали от ворот поворот, конечно, обижались и иногда даже становились диссидентами, но это вовсе не значило, что первоначально они не были готовы приспособиться – кто же добровольно откажется от всяческих благ? И все-таки Пээтера мучила совесть – поскольку он был эстонским филологом, и не просто филологом, но и писателем – собственно говоря, никто, кроме эстонских филологов, в этой стране писателем обычно не становился, язык был слишком сложен – и, как таковой, он должен был объективно и с болью в сердце изображать судьбу своего народа, иными словами, писать, помимо прочего, и о таких явлениях, как… Ну, скажем, русификация. Но как ты, черт побери, напишешь про русификацию, если ты член Коммунистической партии СССР и поклялся в верности принципам пролетарского интернационализма? Это попахивало бы чем-то, что называли буржуазным национализмом, и на эту тему у Маргот всегда была наготове стандартная фраза: «Пээтер, ты что, забыл, в какой стране живешь?» Кстати, в глубине души и Маргот думала иначе, не только из-за того, что она тоже была эстонским филологом, но и потому, что если среди родни Пээтера от советской власти пострадал лишь дядя Эрвин, то у Маргот депортировали в Сибирь дедушку, бабушку и еще нескольких близких родственников; но одно дело – думать, а совсем другое, говорить или даже писать.

Интересно, она действительно подаст на развод? Должна же она понимать, что особых алиментов от меня не дождешься, две трети достанутся Майре, подумал Пээтер с редкой для себя рассудительностью, обычно именно он витал где-то высоко, в облаках, откуда жена со своей жизненной мудростью возвращала его на землю. Тут он вспомнил про сына, который, как ему сегодня сообщили, уже держался на воде, а также нарисовал дедушке красный нос и сигару в зубы – вот еще одна головная боль…

Неожиданный удар отвлек Пээтера от невеселых мыслей – кожаный мяч угодил ему в плечо, отскочил и лежал теперь рядом на песке. Образовавшая немного подальше круг компания любителей волейбола в полном составе повернулась в его сторону.

– Подкинете мяч? – окликнула его по-русски спортивно сложенная молодая женщина. Вот она – русификация во всей своей красе. У бывших обитателей Ленинградской и Псковской областей не было в эстонских деревнях бабушек, у которых они могли бы проводить летний отпуск, а обратно в свои области их не тянуло, вот они и заполнили своими стройными, эластичными телами пляж, загорали, купались и играли в мяч в месте, которое по законам международного права никак не должно было им принадлежать – разве Советская Россия на заре своего существования не обещала во веки веков уважать Эстонскую государственность?

И как мне теперь поступить? – подумал Пээтер. Повернуть голову демонстративно в сторону – идите сами за своим мячом, раз вы уже сюда явились? Но все его воспитание говорило «нет» подобному хамству, он был, в первую очередь, джентльменом, и только после этого – эстонским филологом.

– Конечно, подкину! – крикнул он доброжелательно в ответ, схватил мяч и послал его точным броском прямо в руки просительнице.

– Спасибо!

Не за что, подумал Пээтер мрачно. Что такое мячик по сравнению с отчизной? «Скоро, скоро, за нежной розой уже некому будет ухаживать …» – продекламировал он безмолвно. Да, тяжка судьба маленького народа, невольно настраивает на пессимистический лад. Но почему нас так мало? Вот в чем был вопрос, возможно, даже вопрос вопросов? Действительно, почему русские, немцы, поляки и даже шведы с датчанами сумели размножиться, а эстонцы нет? Можно было ответить очень просто – общественные условия не позволяли, рабу трудно заиметь достаточно потомков, он бедный. Но ведь многие колонизованные народы активно плодились?! Чем эстонцы были хуже индусов, которые подходили уже к первому миллиарду, хотя только недавно высвободились из пасти британского льва, или – пример еще лучше – от негров ЮАР? И вообще, почему огромную территорию от Балтийского моря до Тихого океана заняли русские, а не эстонцы вместе с другими финно-уграми?

Пээтер почувствовал, что голова перегрелась. Трудные вопросы, ответов на которые не было или, по крайней мере, на которые он их не находил, крутились по извилинам мозга, как мотоциклисты по трассе Пирита-Козе-Клоостриметса. Пора было идти купаться.

Свобода! Никогда раньше Эрвин не ощущал такой головокружительной легкости, как сейчас, когда проснулся от проникшего в купе утреннего света, вслушивался какое-то время в стук вагонных колес, потом поднялся и бросил взгляд в окно, на еще совсем зеленый лиственный лес. Больше полувека его жизнь протекала так, будто не он был хозяином своей судьбы, всегда кто-то другой направлял его шаги и решения. Только кто? Школу для него выбрала мать – а университет? Не поступать в него было никак нельзя, все дороги вели туда, словно в Рим, вымощенные многими прекрасными камнями, такими, как родительские любовь и надежды или его собственные чувства благодарности и долга, только вот в то же время эти камни висели у него на шее, удерживали, препятствовали совершить что-то безумное, ринуться в неизведанное. С наибольшим удовольствием он поехал бы в настоящий Рим, без какой-либо определенной цели, просто, чтобы смотреть, слушать, вкушать и понять. Этого кошелек родителей, увы, не позволял. То есть, может, и позволил бы, отец продал бы еще какой-то участок леса, мать – еще одну драгоценность, Германа ведь отправили в Германию учиться, но Эрвин не осмелился высказать подобное желание, совесть не позволила. Родители были уже немолоды, да и времена другие, надо было экономить, довериться разуму, а не вожделениям. На последнем курсе университета он учился параллельно службе в армии, окончил – и сразу на работу, блуждать в лабиринте Дома суда, не находя из него выхода. Сколь мало оказалось в работе адвоката, как он ранее воображал, благородства, и сколь много – лицемерия, называемого профессиональным долгом. Каждый обвиняемый имеет право на защиту… Неужели каждый? Эрвину приходилось защищать и такого сорта людей, для которых найденные им оправдательные слова служили трамплином к новому преступлению. Строптивость, которую он выказывал по отношению к закоренелым мошенникам, не однажды приводила к брошенному на прощание в его сторону ненавидящему взгляду или даже угрозам. Может, правильнее было постулировать, что каждый человек имеет право на защиту, и лишить этого права тех, которые еще или уже не люди? Но кто должен отличить зерна от плевел? Какой еще критерий, кроме внутреннего чувства, мог подсказать, есть ли у того или другого обвиняемого душа?

Наверно, не стоило считать подлинным ощущением свободы и ту кратковременную эйфорию, которая возникла после крушения государства, как сковывавшей конструкции, в 1940-м году. Полтора месяца более-менее беззаботной жизни, после чего один каркас был заменен на другой, и вся разница, как вскоре стало понятно, заключалась в том, что они попали из маленькой тюрьмы на большую скотобойню. Мясник, как называл хозяина этого заведения Майор, пытался скрыть жесткие черты лица густыми усами; говорили, что лет за десять до того он застрелил собственную жену. Так это было или нет, никто, в том числе и видевший несколько раз Мясника воочью Майор, точно не знал, но, как полагал Эрвин с его интуицией юриста, исключать подобное не стоило – ибо рецидивы были налицо: количество тех, кого Мясник за годы своего пребывания у власти приказал казнить, подсчету не поддавалось. Кроме врагов, то есть людей, методы, которыми осуществлялись коллективизация и индустриализация, действительно в той или иной степени не одобрявших, Мясник уничтожил, или, по крайней мере, отправил в бдительно охраняемые места и многих своих единомышленников. Разделавшись практически с каждым, кто осмелился с ним о чем-то поспорить, скверно отозвался или просто не приветствовал самым почтительным образом, в собственном государстве, он стал посматривать в сторону других стран и народов. Среди прочих ему приглянулась и родина Эрвина – тем более, что когда-то не очень давно эта маленькая страна принадлежала его предшественнику на троне империи, и смене династии не следовало, по его разумению, отрицательно отразиться на территории государства. Вот и выпало на долю Эрвина волнующее приключение – путешествие на поезде в том же направлении, что сейчас, только по куда более длинному маршруту. Сколько захватывающей неизвестности будоражило тогда его и еще тысячу мужчин: куда нас повезут, на север, на восток или на юг – а, может, попросту в ближайший песчаный карьер? У многих в том же поезде, только в другом вагоне, ехали жена и дети, у некоторых даже тещи – но не у Эрвина, и в первый раз в жизни он поблагодарил судьбу за невезение в любовных делах. Большинство его спутников не увидело своих близких больше никогда, или, вернее, их не увидели близкие, поскольку среди них было мало людей, хорошо игравших в шахматы, да и начальники лагерей, шахматы фанатично любившие, тоже попадались отнюдь не на каждом шагу. Добавим еще – справедливости ради – что и такого зятя, как Густав, кроме как у него, ни у кого не было. Однако в поезде они были еще все вместе, государственные чиновники и негоцианты, кайтселийтовцы и вапсы, и один он среди них, как белая ворона, «попутчик», прихвостень новых властей, место которому, по мнению многих, было, скорее, среди конвоиров, а не арестантов. Как он в тот поезд угодил? Это так и осталось невыясненным. Говорили, что Мясник любил комментировать свои небольшие промахи так: «Лес рубят, щепки летят» – наверно, это относилось и к Эрвину, эдакая стройная, спортивного вида щепка. Но тогда, в запертом товарном вагоне, без привычных удобств, он несмотря на негигиеничность обстановки, ощущал и некое странное облегчение: колеса стучали почти так же, как сейчас, пейзаж за зарешеченным окошком все время менялся, одна климатическая полоса переходила в другую, та в третью – разве даже это вынужденное путешествие не было лучше, чем рутинная кабинетная жизнь? По крайней мере, простора вокруг хватало – а разве свобода это не почти то же самое, что простор? Ибо, когда это затянувшее на пять долгих лет путешествие в конце концов завершилось, Эрвин обнаружил себя опять в Доме суда, альтернативой которому служил только его подвал из слоновой кости. И вот теперь ему было за пятьдесят, и он как будто еще вообще не жил!

С полотенцем, перекинутым через плечо, вернулся сосед по купе, очередной майор – очередной, поскольку количество майоров, с которыми судьба сводила Эрвина, все росло и росло: один конвоировал его на вокзал тогда, в 1940-м, другой, с большой буквы, был не только соседом по нарам, но и лучшим другом, третий, обладавший наибольшей в тех условиях властью, перевел подыхающего партнера по шахматам из шахты в библиотеку. Еще один майор устраивал ежемесячные обыски, когда он уже был на поселении, а другой, в Таллине, жонглировал добрых три часа пистолетом в надежде, что Эрвин сломается и выдаст всех известных ему буржуазных националистов. Казалось, что эта страна только из майоров и состоит. Сегодняшний, или, вернее, вчерашний, если считать от начала знакомства, был веселым и разговорчивым, так сказать, майором нового типа, что отличало его от коллег эпохи Мясника, которые (кроме Майора) сперва думали, потом еще раз думали, и только потом говорили, к тому же совсем не то, что сперва сказать собирались. Понюхав войну только в последний момент и то издалека, в противовоздушной обороне, когда кроме как от облаков обороняться было уже не от чего, он живо, можно сказать, почти с каннибалистическим интересом выспрашивал у Эрвина, на каком фронте тот потерял ногу. Ответу «на любовном» майор так и не поверил, посмеялся, погрозил пальцем и сказал, что хорошо знает эстонцев, наверняка Эрвин скрывает от него свою былую службу в рядах немецкой армии. Но время было другое, и вместо того, чтобы помчаться телеграфировать куда надо о подозрительном спутнике, майор вытащил из портфеля бутылку коньяка, и они весь вечер обсуждали международное положение. Невзирая на оптимистический характер или, наоборот, благодаря этому, майор стоял на той точке зрения, что Третью мировую войну осталось ждать недолго, он даже выдал прогноз, когда, с кем и почему она начнется – со США, годика через два, за Берлин. «А как же разрядка?» – спросил Эрвин, ему ответили, что «разрядка заменена зарядкой», и доверили под большим секретом, что Пауэрс был отнюдь не первым нарушителем воздушного пространства СССР, американцы уже давно летают над Каракумами и Сибирью. «А почему их раньше не сбивали?» – спросил Эрвин недоверчиво. «По гуманным соображениям. Американские летчики ведь, в основном, наши союзники. Пролетариат, который империалисты эксплуатируют. Они вынуждены делать эту грязную работу, чтобы кормить семью. Мы бы и Пауэрса пощадили, но ему удалось снять важный полигон». После последнего признания майор, как будто поняв, что сболтнул лишнего, стал вдруг неразговорчив и скоро лег спать, проснулся в дурном настроении и смягчился только тогда, когда Эрвин, надев протез, вытащил из рюкзака бритвенные принадлежности. Схватив со стола жестяную кружку, майор, не обращая внимания на протесты Эрвина, принес ему горячую воду. «Вам же трудно», – оправдывался он, в очередной раз демонстрируя широту души русского народа, способного прощать даже пособников Гитлера. Солнце светило, поездное радио играло, Георг Отс и Виктор Гурьев пели дуэтом, Москва все приближалась, на перронах станций дачных поселков стояли бесформенные бабы в платках, толстых кофтах и резиновых сапогах, держа наготове ведра с яблоками и корзины с грибами, а тут и проводница стала собирать белье и возвращать билеты.

Другого, настоящего, Майора с большой буквы, Эрвин заметил еще до того, как поезд остановился – Майор, как такса, семенил по перрону вдоль вагона, переходя от одного окна к другому. Когда его узкое, с острыми чертами лицо появилось за тем закоптелым стеклом, у которого сидел Эрвин, тот подал другу знак, постучав в окно. Майор остановился, поднял к кепке руку в качестве дополнительного козырька и попытался заглянуть внутрь. Было трудно определить, увидел он Эрвина или нет, и, чтобы не осталось никаких сомнений, Эрвин призвал на помощь лагерный алфавит. «Здорово!» – отстучал он, и Майор, сразу прервав напряженные поиски, засунул руки в карманы светлого плаща и стал спокойно ждать его выхода. Эрвина охватило нетерпение, он встал и встретился взглядом с другим майором, тот, с чемоданом в руке, стоял в дверях купе.

– Вам помочь? – спросил он, внимательно разглядывая Эрвина, словно старался запомнить его приметы: примерно пятидесяти лет, высокого роста, темные с проседью и слегка волнистые волосы, одет в черное драповое палько, белый шелковый шарф и шляпу, в круглых очках, с рюкзаком, левая нога ампутирована выше колена, передвигается на костылях.

– Спасибо, меня встречают!

– В таком случае прощайте, Эрвин Александрович, удачной вам командировки!

– Прощайте!

Неужели и вправду «прощайте»? Не ляжет ли уже через час на стол дежурного в ближайшем отделе КГБ донесение – подозрительный спутник, возможно, бывший немецкий офицер, владеет языком перестука, распространенным среди заключенных?

Майор – настоящий Майор – увидев Эрвина, попытался скрыть потрясение, но, конечно, не сумел. Надо было его предупредить, подумал Эрвин, но как ты напишешь в телеграмме: «Не пугайся, я перешел в разряд одноногих».

– Эрвин, дорогой мой, что с тобой случилось? – Голос Майора был мягкий, певучий, объятие крепкое, и если б он был немного выше ростом, то Эрвин, возможно, на миг прижался бы от умиления щекой к плечу друга – но сейчас все выглядело, скорее, так, словно он утешает Майора.

– Не обращай внимания, я уже привык. И носки теперь легче стирать…

Майор даже не улыбнулся, только вздохнул, и, поняв, что перрон не лучшее место для сбора анамнеза, прервал расспросы. В нем вдруг проснулся военный человек, его голос стал категоричным, он велел Эрвину уступить ему свой «багаж», водрузил рюкзак себе на спину и начал, маневрируя между носильщиками и одновременно защищая Эрвина от них грудью, продвигаться в сторону вокзала.

– Эрвин Александрович, ты вызвал у нас дома изрядную панику, – рассказывал он по дороге, чтобы преодолеть смущение. – Сидели мы вдвоем на кухне и пили чай, Светлана была в театре, Марсельеза Ивановна на собрании профсоюза, как вдруг – звонок в дверь. Длинный и требовательный, весьма похожий на тот, который из меня в тридцать седьмом человека сделал. У Варвары затряслись колени, не могла даже подняться с табуретки, я собрал все свое мужество, пошел в прихожую. Спрашиваю: «Кто там?» Тоненький девичий голосок пищит: «Тут живет Варфоломеев, Анатолий Андреевич?» – «А что?» – «Ему телеграмма.» Представь себе, Эрвин Александрович, точно, как в тот раз! Я же знаю, что сейчас другая эпоха, что мороз, как они говорят, прошел, и с крыш капает, но все равно под сердцем похолодело – ведь и во время оттепели может человеку сосулька на голову свалиться… В конце концов… – он замедлил шаг, приподнялся на цыпочки и продолжил шепотом: – Когда Мясник завладел амбаром, разве мы могли подумать, что вскоре будет опасно говорить про мышей? Конечно, Хряк предпочитает лезгинке гопак, но долго ли хохол может править святой Русью? – После этого пассажа он почувствовал себя увереннее и вернулся к обычному тону. – Спрашиваю дальше, от кого, мол, телеграмма-то? «От Отелло», – пищит девица. «От кого?» – не верю я своим ушам. «От Отелло!» – визжит она уже с полным нетерпением. И вдруг я чувствую, как Варвара хватает меня за локоть – тоже в прихожую заявилась. А глаза у нее горят, как у безумной. «Не открывай, Толик», – умоляет, – «ради бога, не открывай, вот увидишь, это они!» Но я, к счастью, уже все понял, слишком хорошо помнил твой дикий взгляд, когда ты меня душил…

В самом деле, надо было изрядно вжиться в роль, чтобы воспринять в качестве Дездемоны Майора – но откуда, черт побери, в лагере взять женщин, там была одна-единственная, которая могла б подойти для сцены.

– А ты Татарку помнишь? – Майор словно угадал его мысль.

– Любовницу Копии?

Копией они называли политрука лагеря, тот вырастил себе усы а ля Мясник, держал во время поверки правую руку за бортом френча и, наверно, ужасно жалел, что мама не позволила ему в детстве расцарапать гнойнички от ветрянки.

– Недавно мне рассказали жуткую историю, – продолжил Майор. – В том лагере, куда Копию после войны перевели, в пятьдесят третьем произошел мятеж. Четыре дня зоной владели зеки, с Копией ничего не случилось, его удерживали политические, а вот Татарка попала в барак урков…

На привокзальной площади Майор остановился и кивнул в сторону длинной очереди, змеившейся вдоль стоянки такси.

– Думаю, мы можем воспользоваться твоим законным правом…

– Поедем лучше на метро.

– Почему? Чего ты стесняешься? В метро может быть давка.

– А в такси можно случайно разбить костылем стекло.

Если сосед по купе успел организовать за Эрвином слежку, в толпе было больше шансов от нее избавиться. Кстати, давка оказалась не такой и большой, Эрвин немного боялся эскалатора, но Майор подстраховал его спереди, и все прошло успешно, вагон, и тот был не очень полон, им даже удалось сесть рядом, и они впервые с момента встречи посмотрели друг на друга спокойно и с любопытством.

– И сколько же лет мы с тобой, Эрвин Александрович, не виделись?

– Пять.

После освобождения Майор написал Эрвину, как они в лагере договорились, в Таллин, на адрес: «Главпочтамт, до востребования». Радость, что оба живы, была велика, но встретиться удалось только через два года, когда Майор поехал в Ленинград навестить брата, он сообщил об этом Эрвину, и Эрвин, пользуясь тем, что Тамара была с Тимо в деревне у своей матери, тоже отправился в Питер; узнав позднее об этой поездке, Тамара устроила сцену ревности, она предположила, что в Ленинграде у Эрвина есть некая «бывшая невеста».

– Мог бы написать заранее, предупредить. А если я не получил бы телеграмму?

– Ну а если бы письмо было перлюстрировано? Такой опытный зек, и не знаешь, что такое конспирация.

В троллейбусе одна женщина хотела уступить Эрвину место.

– Спасибо, мы на следующей выходим.

Правда, теперь ему приходилось то и дело наклоняться, дабы не пропустить то, что он хотел увидеть. Майор заметил его нетерпение и усмехнулся:

– Не бойся, все на месте.

Мир мал – то ли на втором, то ли на третьем месяце совместной лагерной жизни они обнаружили, что в каком-то смысле соседи. «Где ты в Москве живешь?» – «На Каляевской.» – «Это где?» – «У Садового кольца.» – «Надо же, мы до революции обитали в том же районе.» – «На какой улице?» – «На Долгоруковской.» – «Это и есть нынешняя Каляевская.» – «Вместо князей теперь в почете убийцы.» – «У каждой эпохи свои герои.» Когда Эрвин по поручительству Густава в конце войны смог однажды съездить с поселения в Москву и пошел навещать жену Майора, он разыскал и свой прежний дом и был потрясен, увидев, насколько он похож на те здания, которые Герман проектировал в Таллине. Неужели на нас так сильно влияет детство, подумал он и сейчас, провожая взглядом массивное, напоминающее цитадель шестиэтажное здание до тех пор, пока оно не пропало из виду.

– Пора! – подтолкнул его слегка Майор.

Эрвин выпрямился, поправил костыли и покрепче схватился за поручень.

В субботу утром все пошли на работу, и Эрвин снова остался один. Майор дал ему ключ от квартиры, так что при желании он мог бы уже сегодня отправиться в кассу предварительной продажи железнодорожных билетов, но Эрвин не спешил и не только потому, что не решил еще, куда ехать, но и поскольку предложение Майора остаться в Москве заставило его усомниться в своих планах. Может, действительно разумнее спрятаться в миллионном городе? Единственным недостатком этого варианта был тот, что Тамара знала о существовании Майора, Эрвин, правда, уничтожил перед отъездом полученные от друга письма и открытки, но, к несчастью, существовали адресные бюро. Так или иначе, должно было пройти не меньше недели, пока в Таллине поймут, что в Риге его нет, и начнут искать в других местах. Этого было достаточно, чтобы определиться, но на Майора, в любом случае, следовало произвести впечатление, что он всем доволен и никуда уезжать не собирается. Сегодня был короткий рабочий день, если Майор вернется пораньше и не застанет его, он может что-то заподозрить – зачем Эрвину это нужно? Время такое, что никому нельзя довериться безоглядно, даже лучшему другу, не говоря о том, что в этой же квартире проживала Марсельеза Ивановна, чей изучающий взгляд Эрвин вечером в прихожей уже заметил. Особенно его огорчало, что из-за конспирации он не может отправить Герману поздравительную телеграмму, день рождения брата был сегодня, хотя отмечать его собирались завтра, в воскресенье, они с Тамарой тоже были приглашены. Интересно, что подумают об его исчезновении брат и сестры? Наверно, Герман встанет на его сторону, ему Тамара никогда не нравилась – но удастся ли ему убедить сестер? Если столь умная женщина, сколь Виктория, примется за поиски брата, она его найдет – только будет ли у сестры охота этим заниматься? Можно было надеяться, что если она и возьмется за дело, то хотя бы не сразу – Виктория, при всем своем трудолюбии, в действительности, была чрезвычайно ленива и ничего не предпринимала, пока не заставляли обстоятельства.

В итоге он ограничился тем, что надел протез и спустился ненадолго во двор. Вчера он на погоду внимания не обратил, а сейчас понял, что воздух здесь холоднее, чем в Таллине, все-таки континентальный климат, но, благодаря отсутствию ветра, общее ощущение было даже приятнее. Одет он был тепло и мог, не замерзнув, некоторое время посидеть на скамейке. Двор был почти пуст, только на скамейке напротив, под каштаном, углубившаяся в чтение молодая мать машинально качала детскую коляску. Почувствовав на себе взгляд Эрвина, она посмотрела на него и сразу опустила глаза, даже как будто покраснела. Эрвин колебался, пойти ли уже сегодня посмотреть на отцовский дом, но отказался от этой мысли, как и от похода в магазин канцелярских товаров – хотя протез и не натер пока ногу, лучше все-таки повременить. Он встал, простился, приподняв шляпу, с молодой мамой, и поехал на лифте обратно на шестой этаж.

Сев за письменный стол, он опять протянул руку за блокнотом.

«Птм пршл сцлзм…»

«Потом пришел социализм. Чего мы от него ожидали? В первую очередь, того, чтобы жизнь изменилась, стала разумнее. Увы, именно этого не случилось. Жизнь действительно стала другой, но, увы, более примитивной и жестокой. Возвращаясь к старому сравнению, бридж был заменен подкидным. Пришли мужчины в кожаных куртках, с пистолетами и спросили: будете ли вы играть в предложенную нами игру? Кто ответил отрицательно, получил пулю, остальных усадили за стол и сунули в руки карты. И тогда все поняли, что с этой игрой не шутят. Однако, упрощение никогда не решало проблем…»

Телефонный звонок застал его врасплох. Майор не сказал, что ему в такой ситуации делать, потому Эрвину пришлось самому выбирать, снять в чужой квартире трубку или нет.

– Алло!

– Как ты себя чувствуешь?

Майор по непонятной причине был весьма оживлен – правда, с ним это случалось часто, его оптимистической натуре было достаточно любого положительного сигнала, чтобы развеселиться.

– Прекрасно. Сходил погулять и чуть было не завоевал сердце одной молодой мамы.

– Не устал?

– Нет.

– Тогда оденься, я заеду за тобой через четверть часа.

Эрвин привык подчиняться приказам Майора, а чем таинственнее они были, тем более интересное обещали продолжение. Как-то он вышел на зов Майора из барака, и ему сунули в руку абрикос. «Где ты такое достал, здесь, в лагере?» – «Мне его дал один убийца-грузин, не тот, о котором ты подумал, а нормальный душегуб, жертва ревности. Я починил ему нары, а он как раз получил из дома посылку.»

Майор явился ровно через четверть часа, еще более воодушевленный, чем когда звонил.

– Ты когда-нибудь на ЗИМе катался?

– Да, однажды.

Когда Эрвин вернулся с поселения, Густав и Лидия встретили его на вокзале на машине министерства.

Майор, казалось, был разочарован, но тщательно это скрыл.

– Ну, значит, сегодня будет второй раз, – проворчал он.

Машина была просторная, и костыли удалось поместить так, что они никому не мешали.

– Это Владимир, – представил Майор водителя.

Полненький, если не сказать, хорошо откормленный голубоглазый юноша услужливо улыбнулся.

– Владимир работает на автобазе Совета Министров, но иногда, в свободную минуту, помогает друзьям и знакомым.

– Вы, возможно, не поверите, но на нашей базе у водителей зарплата меньше, чем в других местах, без дополнительного заработка не проживешь. Иногда, когда работы нет, нарочно останавливаю машину недалеко от стоянки такси и начинаю читать газету. Часто кто-то подходит и попросит подвезти. Перед тем, как согласиться, я, на всякий случай, разыгрываю целый спектакль – мне нельзя, накажут и тому подобнее. Только, когда меня достаточно поумоляли, дескать, поездка неотложная, то ли жену надо отвезти в аэропорт, то ли тещу к врачу, со вздохом открываю дверцу – ладно, раз такое дело… Так никто не может обвинить меня в корысти, если кто-то пожалуется.

– А не проще ли перейти на работу туда, где зарплата лучше? – спросил Эрвин.

– Нельзя, я в очереди за квартирой. Как только ордер получу, смоюсь.

Выехав из двора, они свернули на Садовое кольцо и присоединились к непрерывному потоку машин. Автобусы и троллейбусы, самосвалы и фургоны неслись по широкой, напоминающей русскую реку улице, по обе стороны которой крутой стеной возвышались дома. Приехав в столицу в конце войны, Эрвин был поражен тем, насколько велика Москва, воспоминания у него такого ощущения не создавали, хотя обычно места, связанные с детством, позднее нам кажутся меньше, чем когда-то – стало быть, тут действительно произошли огромные изменения. Полвека назад отцовский дом был одним из самых крупных зданий в городе, а теперь он видел и такие, которые занимали целый квартал, от одного перекрестка до другого. Людям в подобных условиях приходилось вести себя ненормально, как на театральной сцене, или съемочной площадке – когда ЗИМ иногда останавливался у светофора, Эрвин видел, как москвичи бегут через улицу, сломя голову, перейти ее обычным шагом они просто не успели бы.

Свернув в сторону, они некоторое время крутились по узким переулкам, а потом выехали на улицу, декорированную многочисленными красными лозунгами и плакатами: «Слава КПСС!», «Да здравствует дружба народов!», «Вперед, к победе коммунизма!»

– Бывшая Тверская, ныне Горького, – пояснил Майор.

– Помню. Папа по праздникам катал нас здесь на извозчике.

Тогда они ехали вниз по Тверской и сворачивали у Манежа налево, к Большому театру, сейчас же дорога вела направо, вдоль кремлевской стены.

– Величественно, не правда ли?

Майор, похоже, восторгался тем, что столица государства рабочих и крестьян растет во все стороны, и в ширину и в высоту, превращаясь постепенно в нечто, похожее на огромный монумент, возможно, он и себя чувствовал частью этого монумента, например, деталью барельефа. Эрвину же казалось, что человек, приказавший возвести подобный монстр, безусловно, был болен манией величия – для жизни этот город явно не годился, на него можно было только глазеть, как на египетские пирамиды. Москвичи, подумал он, угодили в гигантскую ловушку, тщеславие заманило их куда-то, откуда уже нет выхода, ни у них, ни у их детей – ибо расширить город можно, а попробуй-ка его сузить!

– Видишь низкое здание? Это бассейн. Раньше тут стоял главный православный храм. Его снесли с таким грохотом, что у ангелов, говорят, было нервное потрясение. А потом они привыкли и летают сюда купаться.

Храма Эрвин не помнил, его родители не были православными, вернее, они вообще не были верующими, особенно мать, которая ворчала на отца, что тот зря тратит деньги, платя приходской взнос. «Купил бы лучше билеты в театр!» – «Да хватит и на театр», – отмахивался отец – он не хотел ссорится с церковью, боясь, что навредит своему делу.

– Меня всегда интересовало, можно ли поддерживать нравственность без помощи религии, – сказал Эрвин.

– А мы поддерживаем! – вмешался Владимир, чьего мнения, собственно говоря, никто не спрашивал. – С бандитами мы разобрались, да и краж со взломом стало меньше. Водку, конечно, пьем, но без этого русский человек жить не может. А вот проституцию искоренили, девки грешат, верно, но только ради удовольствия, а не денег. Таких распутников, как Распутин, у нас нет, говорят, последним был Берия, но и он получил по заслугам.

– Да-да, даже доносительство как будто вышло из моды, – добавил к этому монологу Майор, и Эрвин подумал, что Владимиру не понять скрытую за фразой мрачную иронию.

– А вот доносительство вовсе не грех! Оно бывает даже очень полезно обществу. Представьте, например, что вы работаете на номерном заводе и видите, как ваш коллега на скамейке в парке беседует с человеком, похожим на иностранца. Разве об этом не надо сообщить, куда полагается? Шпионаж ведь!

Довольный своим выступлением, Владимир умолк.

Любопытно, где он работал до автобазы, подумал Эрвин, может, именно на номерном заводе? А за проявленную бдительность ему доверили эту шикарную машину.

Они проехали через мост, свернули на набережную, потом внутрь квартала и остановились у четырехэтажного каменного здания, не крашенного, казалось, со дня, когда оно было достроено, на глаз эдак лет сто. Штукатурка сыпалась, рамы окон гнили, несколько балконов уже обвалилось.

– Нда, как тебе через это перебраться-то?

Майор, расчитавшись с Владимиром, вылез вслед за Эрвином из машины и неодобрительно рассматривал огромную лужу перед подъездом, в которой мокли пустые бумажные мешки, крышки от пивных бутылок, огуречная кожица и прочий мусор, не добравшийся до контейнера.

– Сейчас увидишь!

Вытянув костыли, Эрвин оперся ими о дно лужи, оттолкнулся здоровой ногой и благополучно приземлился по другую сторону. Майор восхищенно свистнул и поскреб затылок. Ему пришлось приложить все силы, чтобы перепрыгнуть через лужу, и то он слегка промочил ноги.

В подъезде их встретил затхлый воздух и звуки аккордеона – на первом этаже кто-то играл «По диким степям Забайкалья…»

– «Где золото роют в горах», – стал подпевать Эрвин мысленно – мать строго запретила ему петь громко, поскольку у него не было слуха.

– Лифта нет, придется подняться пешком, – сказал Майор озабоченно.

Но Эрвин вдруг ощутил себя молодым и здоровым, он играючи, легко, как альпинист, одолел все четыре этажа, и даже не сбился с дыхания.

– Звонок, и тот не работает, – резюмировал Майор и постучал в дверь без номера и таблички с фамилией в самом темном углу этажа.

Послышались шаги, быстрые, стремительные, и уже по ним Эрвин понял, кого он увидит, когда дверь распахнется. Возможно, кстати, встретив Профессора на улице, он его не узнал бы, тот был тощим и в лагере, конечно, – как они все, но нынешняя его худоба была чем-то иным, казалось, что у Профессора вообще не осталось плоти, а только дух, бурлящий дух, который пожирает свою телесную оболочку, словно ему в ней тесно. Его щеки опали как у «Проповедника» Вийральта[9], лоб состоял только из морщин, от шеи не осталось ничего, кроме адамового яблока, даже подбородок, знаменитый волевой, напоминающий гранитный утес подбородок Профессора отвис – и только глубоко посаженные глаза, глядевшие из-под густой седой поросли бровей, остались прежними, проницательными, просвечивавшими насквозь, как рентген, хотя у них и появился чужеродный лихорадочный блеск.

– Он болен, – подумал Эрвин.

И, как обычно происходило при встречах с Лидией, он сразу почувствовал себя, несмотря на протез и костыли, большим и сильным.

– Добро пожаловать, Адвокат!

В ребра Эрвина вонзились крепкие костлявые пальцы, а к груди приникло почти несуществуюшее тело.

– Проходите!

По сравнению с состоянием прихожей внешний вид дома было самим приличием – потолок в коридоре протек и местами обвалился, обои свисали со стен, как ветви папоротника, от паркета остались отдельные дощечки. Не лучше выглядела и комната, в которую их провели. «С порога смотрит человек, не узнавая дома, ее уход был как побег, везде следы разгрома», – процитировал Эрвин мысленно. На самом деле, никто отсюда не уходил, Профессор был холостяком и просто не обращал на быт никакого внимания – одежда висела, ввиду отсутствия шкафа или полок, на гвоздях, книги лежали грудами на полу, постель заменял брошенный на пол полосатый матрац.

– Присаживайтесь!

Рекомендация казалась слегка комичной, учитывая, что в комнате был один единственный стул, который Эрвин после некоторого колебания занял. Майор поставил на, скорее, кухонный, выкрашенный облупившейся белой краской стол, заставленный книгами и кипами бумаги, бутылку коньяка, которую извлек из внутреннего кармана плаща, профессор, изучив этикетку с изображением заснеженной вершины, одобрительно щелкнул языком, на минуту удалился и вернулся с буханкой белого хлеба, банкой икры и лимоном.

– Меня снабжает один ученик, – прокомментировал он, открывая банку карманным ножом.

Хлеб и лимон он нарезал прямо на чистом листе бумаги, еще раз вышел, принес стакан, ловко снял с бутылки жестяную крышечку, наполнил стакан золотистым напитком и подал Эрвину.

– Честь открыть симпозиум согласно обычаю предоставляется самому дальнему гостю.

Майор и Профессор выбрали пару относительно устойчивых книжных стопок и уселись.

– С удовольствием констатирую, что мои лекции о манерах в буржуазном обществе не прошли даром, – сказал Эрвин, отпил глоток и сунул в рот ломтик лимона.

Профессор действительно был профессором, и, кстати, по предмету, незаслуженно недооцененному – по истории КПСС. На вид скучная идеологическая дисциплина скрывала интересные и важные, повлиявшие на судьбу всего человечества тайны, надо было только найти их, чем профессор и занимался. Труд этот был настолько опасным, что в институте, в штате которого Профессор состоял, примерно каждые пять лет сменялся персонал – самые инициативные ученые отправлялись прямо на расстрел, немного менее усердные – в лагеря, совсем ленивые – в ссылку. В конце концов, в учреждении возникли такие проблемы с кадрами, что Профессору удалось после освобождения снова туда устроиться, только первоначальную тему своей докторской диссертации, «Революционная деятельность Иосифа Виссарионовича Сталина в батумский период», он сменил на менее рискованную, «Лев Троцкий как агент сионистов.» Эрвин помнил рассказы Профессора о том, как батумские рабочие избили Сталина за трусость – это было главным обвинительным пунктом в его деле (в деле Профессора, естественно, а не Сталина). По просьбе Профессора и, опираясь на социалистическую законность, Эрвин в лагере написал несколько аппеляций, к примеру, требовал проведения медицинской экспертизы, которая должна была установить, имели ли упомянутые в диссертации побои тяжелые последствия в виде сотрясения мозга, и если имели, то прошел ли Иосиф Виссарионович комиссию ВТЭК, и каково было решение, назначили ли ему инвалидность.

– О чем будем сегодня говорить? – спросил Профессор, опустошив перешедший к нему от Майора стакан, и закурив папиросу.

– Меня интересует, можно ли теперь, через сорок три года после октябрьского переворота, сказать, какова была настоящая, а не видимая движущая сила этого события, и куда этот переворот нас на сегодняшний день привел? – спросил Эрвин, в слабых сосудах которого под влиянием коньяка начались бурные процессы.

– Вопрос ясен, – сказал Профессор, раздумывал какое-то время, постукивая пальцами по столу, и заговорил: – Начну с конца. На сегодняшний день наше общество дошло до состояния, которое можно охарактеризовать как триумф холуев. Как вы знаете, революция 1900-1917 годов представляла собой стремление почти всех слоев российского общества, при разной степени активности, избавиться от романовской династии, чей последний представитель по своим умственным способностям годился, в лучшем случае, на должность швейцара в ресторане высшего класса. До метрдотеля он уже не дотянул бы, поскольку эта профессия требует определенного количества личной инициативы и способности принимать решения, чего Николай был полностью лишен – его единственным достоинством было умение себя вести. Этого полуидиота, его душевно неуравновешанную и физически неудовлетворенную жену и их бесчисленных родственников и прочих фаворитов-казнокрадов никто не выносил, таким образом, падение монархии было делом рук не только бедных студентов и либеральной интеллигенции с политическими амбициями, нет, в нем приняли участие промышленники, банкиры, торговцы и даже госслужащие, в том числе полицейский и тюремный персонал. Одни действовали, другие помогали, третьи сочувствовали. Пролетариат отнюдь не был самым активным слоем, это выдумка, или, скажем так, внушение – Ленин был умелым льстецом, и ему удалось в полной мере воспользоваться глупостью рабочих, так, что те сами в конце концов поверили, что именно они являются движущейся силой революции. Власть Николая держалась только на крестьянах, но поскольку тех было много, абсолютное большинство, это могло бы продолжаться еще довольно долго, если бы в игру не вступил национальный фактор. Напоминаю, что во второй половине девятнадцатого века Западная Европа постепенно превратилась в буржуазное общество, что неизбежно повлекло за собой либерализацию национальной политики. В первую очередь, это касалось преследуемого веками древнего, умного и хитрого еврейского народа, представители которого в новых условиях нашли выход своим талантам в торговле и, особенно, в области финансов. Конечно, эхо этих перемен дошло и до России, где евреи тоже стали добиваться больших свобод. Однако, дегенерировавшие Романовы не пустили их не только в финансовую сферу, но даже в города. Часть евреев эмигрировала, а часть решила взять банки под свой контроль, так сказать, «другим путем». Вместе с еще некоторыми российскими национальными меньшинствами, такими, как латыши, грузины и еще кое-кто, они составили ядро революционного движения. Я не зря датировал революцию годами с 1900 по 1917, и не только потому, что начиная с убийства Боголепова возобновилась волна террора, которая, казалось, уже сошла на нет – 1900 год обозначает и рождение нового клана профессиональных революционеров. Если политика открыта не для всех, то некая часть населения неизбежно маргинализируется – но проблема не в этом, а в том, что эта маргинальная группа – обычно самая активная, радикальная и отчаянная. Именно им, а не пролетариату было нечего терять, кроме своих цепей – я особенно подчеркиваю эту мысль, поскольку у пролетариата как раз было, что терять, например, работа и зарплата. Революционеры же покинули естественную человеческую среду, у них не было профессии, а часто и семьи. Как другие ходили на работу и возвращались домой, так они ездили из ссылки в эмиграцию и обратно, дом им заменяла конспиративная квартира, а вместо того, чтобы подозревать в супружеской измене жену, они гадали, кто из них провокатор. Это сделало профессиональных революционеров очень хладнокровными, очень жестокими и очень решительными. Вот вам ответ на вопрос, почему пало Временное правительство – воля большевиков была сильнее. Ленин оказался хитрее и меньшевиков с эссерами, он один понял, что в тени классовой борьбы ни на минуту не прекращалась обычная борьба между народами. Вот почему была провозглашена ленинская национальная политика, вот почему было изменено даже название новой страны – евреи хотели гарантии, что с ними опять не поступят, как всегда. Конечно, в свою очередь, с таким положением вещей, когда власть в бывшей Российской империи захватили спрятавшиеся за славянские псевдонимы бронштейны и розенфельды, без лишнего шума, но последовательно выдвигавшие на руководящие должности все новых соотечественников, не смирились уже русские. Вражда была хорошо спрятана, но она существовала, вот почему после смерти Ленина новым лидером партии была избрана компромиссная фигура – грузин. Мистер Джугашвили, один из первых профессиональных революционеров, провел множество дней, недель, месяцев и даже лет на скамейке вагона, путешествуя в качестве связного от одного члена ЦК к другому, он знал всех, и все знали его. До революции у него не было нормального дома и семьи, даже будучи некоторое время женат, он продолжал жить жизнью партии. Но что у него было, это первобытное половое влечение, которое он, как дикий горец, не сдерживал даже с подростками. Что характеризует такого человека? Любовь к жизни? Отнюдь, только ненависть. Мистер Джугашвили ненавидел жизнь как таковую, он ненавидел всех, кто, в отличие от него, умел быть счастливым, и, придя к власти, он начал борьбу со счастьем как с мелкобуржуазным наследием всеми имеющимися в его распоряжении средствами, которые, увы, оказались неограниченными. Вся Россия, а в будущем весь мир должны были жить так, как он жил в течение долгих лет, в качестве преследуемых, аскетично. Индустриализация и коллективизация были нужны не для того, чтобы улучшить благосостояние людей, а, наоборот, чтобы его ухудшить. Все должны были страдать, как страдал он в ссылке в Туруханске, один-одинешенек, в голоде и холоде. Никому нельзя было быть слишком уверенным в прочности своего существования – ибо разве он не балансировал между жизнью и смертью много лет? Вот для чего была запущена лавина политических репрессий. В этом не было никакой системы? А ее и не должно было быть, ценность репрессий состояла именно в их неопределенности. В каком-то смысле мы в лице мистера Джугашвили имеем дело с одним из наикрупнейших представителей экзистенциализма. Он показал нам, что жизнь – это череда случайностей, в которой нет никакого порядка, не говоря о любви и сострадании. Человек тащит камень в гору только для того, чтобы оттуда сбросить его кому-то на голову.

Профессор сделал паузу, чтобы выпить еще глоток коньяка и закурить новую папиросу.

– Получив власть, мистер Джугашвили постепенно сумел полностью уничтожить своих конкурентов, других профессиональных революционеров. На самом деле, странно, что этим людям удалось продержаться так долго и, в какой-то степени, даже пожать плоды своей борьбы, обычно революция пожирает своих детей быстрее. Но, наконец, с ними было покончено. А вместе с этим было покончено и с руководящей ролью еврейской нации в Советском Союзе. Мистер Джугашвили в целях сохранения своей власти окружал себя все больше русскими, и, что немаловажно, не столичными русскими, образованными и передовыми, а людьми с окраин. Никакими особыми умственными данными эти мужланы не обладали, а карьеру сделали тем единственным способом, который в распоряжении таких, как они имеется – лизоблюдством. Словом, это были холуи. В течение долгого времени именно они составляли окружение мистера Джугашвили, сидели рядом за обеденным столом и в кинозале, танцевали по его желанию гопак и, чтобы поднять настроение своего хозяина, готовы были даже сесть на подложенный торт с кремом. Благодаря таланту холуя, единственно им удалось выйти из репрессий в целости и сохранности, и, к моменту смерти мистера Джугашвили, они заняли все наиболее важные позиции справа и слева от него. Само собой, что после смерти хозяина власть попала в руки им. Вот мы и вернулись к началу наших рассуждений, или, вернее, к их концу. Ты спрашиваешь, что нам принес переворот? Он привел нас в страну холуев. Пока властвуют они, никаких особых перемен не предвидится. Чтобы они начались, к власти должно прийти новое поколение. А каким это новое поколение будет, не знает никто.

– А космос? – спросил Эрвин, когда Профессор закончил.

– Эрвин прав, действительно, а как же космос? – поддержал его Майор. – Ты нам нарисовал мрачную картину того, как мистер Джугашвили уничтожал жизнь как таковую, но совсем забыл, что при его власти отсталая Российская империя превратилась в могучую индустриальную державу, запустившую недавно на орбиту первый искусственный спутник Земли.

– Отвечаю. – Глаза Профессора засверкали. – В каждом обществе борьба за политическую власть – это только часть жизни его членов, которой, к тому же, занято весьма небольшое их число, остальное население увлечено другими целями, они приспосабливаются к любой власти и стараются в рамках ее, или, точнее выражаясь, невзирая на нее, чего-то достичь, кто в сфере материальной жизни, кто духовной. Правда, возможности всегда разные, в зависимости от того, в какую сферу власть направит больше ресурсов. Например, в эпоху средневековья были созданы хорошие условия для работы тех архитекторов, которые занимались строительством культовых объектов. А вот во второй половине девятнадцатого века на первый план выдвинулись инженеры. Советская власть почему-то предпочитает исследователей космоса. Я это отношу к детской болезни, своего рода выражению комплекса неполноценности. В каких-то других условиях талантливые люди бросились бы, к примеру, моделировать женское белье. Талант – это не только умение что-то сделать, это и умение выбрать сферу, где есть возможность что-то делать.

– Анализ прошлого у тебя получился лучше, чем настоящего, – сказал Эрвин скептически.

– Естественно! Прошлое – это нечто твердое, оно уже не изменится, тогда как настоящее – это аморфная масса, из которой надо еще что-то вылепить.

Эрвин сделал себе второй бутерброд с икрой.

– И все же твое объяснение, почему советская власть поощряет исследование космоса, неубедительно.

– А что предлагаешь ты?

– Я думаю, тут одно из двух. Либо таким образом готовятся к моменту, когда социализм победит во всем мире, и настанет время экспортировать его на другие планеты, либо, напротив, подсознательно холуи все-таки боятся, что однажды пробьет их час, и создают себе условия для бегства.

– Скорее первое, – сказал Профессор.

– А я думаю, второе, – не согласился с ним Майор.

Обратно они поехали на метро. Вагон был полупустой, и они без помех могли беседовать.

– Что с Профессором?

Майор помрачнел.

– Рак.

– Это точно?

– Так утверждают врачи. А почему ты сомневаешься?

Эрвин даже не заметил момента, когда раскрыл свою тайну.

– Потому, что точно так же это может быть работа КГБ. Я свою ногу потерял из-за них.

– Каким образом?!

– Когда я попал в больницу, они впрыснули мне какой-то яд. После этого нога посинела.

– Но ты же говорил, что это последствия туберкулеза?

– Извини, я не хотел тебя пугать.

Майор стал серьезным и задумчивым.

– Как ты вообще оказался в больнице? – спросил он, наконец, осторожно.

Но к Эрвину уже вернулась бдительность.

– Из-за почек.

Он не очень врал – это ему тоже пришлось пережить.

Эрвину всегда нравилось просыпаться, ему казалось, что каждое новое утро – это одновременно и новая жизнь, возможность начать все сначала. Все ли? Всего, конечно, уже не начнешь, новой ноги ему никто не приделает, и все-таки, даже такому, искалеченному, утро обещало ему больше, чем вечер, голова была яснее, мысли парили свободно, без преград, искали новые связи и находили их – в то время, как по вечерам на душу ложился груз прошлого, и под его тяжестью слабела воля.

Стук не нес с собой угрозы, он был осторожным и, как будто, даже уважительным. Ручка повернулась, дверь приоткрылась, и появилась лысина Майора.

– Я тебя не разбудил?

– После лагеря я регулярно просыпаюсь в шесть часов, боюсь опоздать на поверку.

И все же Майор сегодня казался серьезнее, чем вчера, был словно чем-то озабочен.

– Нам с Варварой надо на дачу, за огурцами, не то пропустим время засолки и останемся зимой без закуски. Я собирался взять тебя с собой, но это далеко – на автобусе до вокзала, потом на электричке, дальше еще долго пешком, боюсь, для тебя это будет утомительно.

И для вас тоже, если придется через каждые десять метров останавливаться и поджидать инвалида, подумал Эрвин с горечью.

– В самом деле, я лучше останусь дома, – сказал он вслух.

Майор как будто почувствовал облегчение.

– Отдохни, посмотри телевизор. Завтрак на кухонном столе, Марсельеза чуть свет помчалась к своему хахалю, до темноты не вернется, а может, и на ночь останется. Знаешь, кто ее любовник? Директор высоковольтных сетей. Роман продолжается уже несколько лет, и напряжение все растет.

– Лишь бы не ударило, куда не надо.

Майор заблеял от смеха и хотел закрыть дверь, но вдруг вспомнил что-то еще.

– Да, не пугайся, если неожиданно заявится девица в берете – Света сказала, что зайдет переодеться.

Эрвин еще какое-то время полежал, подложив руки под голову, подождал, пока дверь за хозяевами не захлопнулась, потом потянулся за книгой, прочел весьма жуткую новеллу Мопассана и почувствовал голод.

Позавтракав, он решил пройтись к отцовскому дому. Погода была теплее, чем в предыдущие дни, и по дороге ему стало жарко, но затраченные усилия были вознаграждены с лихвой – едва он прошел сквозь арку в длинный, со сложными изгибами двор, как на него нахлынули воспоминания. Вот тут находилась квартира дворника, дальше, в подвале, клуб дома, еще дальше, в последнем корпусе – их квартира. Здание состояло из семи корпусов, итого больше ста квартир, в клубе регулярно проводились лекции и концерты, одного лектора он помнил до сих пор, это был их сосед из третьего подъезда, профессор Московского университета, который очень интересно рассказывал про древний Рим, про императоров и консулов, патрициев и трибунов и, естественно, про римское право – кто знает, может на этих лекциях и возник его интерес к юриспруденции. В детских концертах Эрвину выступать не пришлось, однако, он помнил, как София играла на фортепиано, а Виктория прочла стихотворение: «Мишка, мишка, что за мода, вылезай из-под комода, весь измазался, в пыли….». Герману это, очевидно, тоже врезалось в память, почему иначе, проектируя их таллинский дом, он предусмотрел помещение для клуба…

– Вы кого-то ищете?

Длинная тощая старушенция, несшая авоську с бутылкой молока, остановилась посреди двора и посмотрела на Эрвина.

– Да нет, просто оглядываюсь. Я когда-то жил в этом доме.

– Не припоминаю вас.

– Это было давно.

– Во времена кооператива, что ли?

– Именно.

– Значит, вы из бывших?

Старушенция попала в точку – Эрвин и сам чувствовал, что он «из бывших» и никак не подходит к окружающему его миру.

– Можно и так сказать.

– То-то я смотрю, что вы странно одеты – и пальто, и шляпа, и даже шелковый шарф. Нынче такое не носят. Да и акцент легкий у вас – может, вы иностранец?

Это стало уже напоминать допрос.

– Нет, что вы, я нормальный советский гражданин, только из Эстонии.

– Что вы говорите! А знаете, я была в ваших краях, отдыхала в Пярну. Только это тоже было давно, еще в николаевское время. До сих пор помню, как утром приходил молочник и оставлял бутылки в подъезде рядом с дверью. И, представьте, ни одна не пропала!

А что если Эрвин знал эту женщину? Кто она, актриса Богданова из четвертого корпуса, или красавица Дарья Павлова из шестого, которую по воскресеньям катал на машине некий князь?

– А вы давно здесь живете? Буриданов не помните из последнего подъезда?

– Да нет, я совсем недавно переехала в этот дом…

Старушенция вдруг заспешила, не простившись, повернулась к Эрвину спиной и засеменила к углу следующего корпуса.

Почему она испугалась, неужели у нее есть, что скрывать, подумал Эрвин, но тут же понял – пошла сообщать о нем! Вот дурак, даже выдал ей свою фамилию – однако, старушенция действовала ловко, усыпила его бдительность рассказами о Пярну и о молоке. Чего ради ей отдыхать в каком-то Пярну, богатые москвичи проводили лето в Ницце, или, в худшем случае, в Крыму.

Он повернулся и, резко отталкиваясь костылями, заспешил обратно. К счастью, было воскресенье, так что раньше завтрашнего утра донесение на стол ее начальника ляжет вряд ли – и где они его тогда найдут? Но сюда, к родительскому дому, больше приходить нельзя, могут выставить наблюдение.

– Дядя Эрвин!

Возглас отвлек его от невеселых мыслей недалеко от дома Майора. Двое юношей, оживленно болтая, шли ему навстречу, один вдруг остановился и обратился к нему по-эстонски – здесь, в Москве! Голос был знакомый, и, когда Эрвин вернулся к реальности, он узнал юношу. Стрижка ежиком стояла дыбом на плоской, напоминавшей брюкву голове, большой нос, как у бабушки, то бишь, у матери Эрвина, два серьезных и честных, возможно, даже слишком честных, почти простодушных глаза и довольно, правда, массивный, но мягких очертаний, безвольный подбородок дополняли портрет; пока у молодого человека все получалось практически без усилий, школа, университет, аспирантура – а вот когда диссертация будет защищена, и начнется самостоятельная жизнь, когда на работе его вплетут в интриги начальников и подчиненных, а если и жена попадется такая, которая крепко надавит каблучком – что тогда с Вальдеком станется?

– Здравствуй, племянник! Я думал, ты в колхозе, убираешь картошку.

– Аспирантов в колхоз не посылают.

– Почему тогда ты не встретил меня на вокзале?

На суде Эрвин такой тактикой, в отличие от многих коллег, не пользовался, даже, когда следователь и прокурор в чем-то ошибались, упускали нечто, имеющее значение, он не нападал на них, солиднее было обратить внимание на оплошность вежливо, это производило лучшее впечатление. Но нападение это лучшая оборона, а сейчас он был вынужден обороняться – если Вальдек догадается, что он в Москве инкогнито, и сообщит Виктории…

– Разве я должен был тебя встретить?

– А что, мама тебе не звонила?

– Нет. Может, не дозвонилась, телефон общежития вечно занят.

Вальдек ничего не знал о его путешествии, но все-таки стал оправдываться, приобрел чуть ли не жалкий вид. Эрвина в его возрасте тоже трудно было назвать эталоном мужественности – может, это природная слабость Буриданов?

– Ладно, не переживай, все в порядке, меня встретил старый лагерный друг. А куда вы идете, в библиотеку?

Это он спросил зря, Вальдек сразу почувствовал себя увереннее.

– Дядя Эрвин, сегодня же воскресенье! Мы идем к Саше слушать джаз.

Эрвин посмотрел на приятеля Вальдека – типичное еврейское лицо, полные губы, кривоватый нос, внимательный ироничный взгляд маленьких карих глаз. Да, это вам не наивная доверчивость Буриданов, а надменная бдительность древнего народа.

– Мы с Сашей вместе учимся в аспирантуре, работаем оба над проблемами кредита.

– А какие тут могут быть проблемы? Кредит, он кредит и есть, главная проблема, от него неотрывная, это как его вернуть, – пошутил Эрвин, перейдя на русский язык.

– Советская экономика ориентирована на экономию, то есть, экономность, что-то начинают производить только тогда, когда наберется достаточно ресурсов. Мы стараемся доказать, что это не целесообразно, психология человека такова, что он работает усердно лишь тогда, когда он в долгах и под угрозой банкротства. Надо изменить кредитную политику в сторону большей либерализации, тогда и экономика оживится, – объяснил Саша.

– А кто кому будет платить проценты?

– Должник банку, естественно.

– Но банк же государственный?

– Ну да.

– Тогда получится, что государство эксплуатирует своих граждан, ведя себя с ними подобно ростовщику?

– Вот в этом и состоит для нас проблема кредита – как найти для него идеологическое обоснование.

– А вы не боитесь, что если вы найдете слишком хорошее обоснование, вас выкинут из комсомола?

– Не боимся, время уже не сталинское.

– У дяди Эрвина печальный опыт, он – адвокат, и когда Эстония вступила в Советский Союз, его арестовали как буржуазный элемент, и он несколько лет просидел в тюрьме, – вмешался Вальдек.

– Сочувствую. Нет ничего глупее, чем преследовать образованных людей, – сказал Саша.

– А в вашей семье никого не репрессировали? – поинтересовался Эрвин.

– Репрессировали, но немного иначе. Мои родители родом из Киева, до войны там жило немало наших родственников, но немцы всех убили.

– Я тоже наполовину немец, – заметил Эрвин. – А Вальдек – на четверть.

Саша покраснел.

– Извините, я хотел сказать – фашисты. Кстати, и среди украинцев хватало негодяев, которые помогали ловить евреев.

– И эстонцы не без вины. У нас тоже были люди, которые работали в концлагерях, кто охранником, а кто и начальником. Возили молодых евреек к общей могиле, приказывали раздеться и стреляли в затылок.

– Может, ты хочешь пойти с нами? – опять вмешался Вальдек. – Мне удалось сегодня купить у одного чеха пластинку Дюка Эллингтона.

Аспирантам разговор явно надоел – именно то, чего добивался Эрвин.

– Спасибо, я предпочитаю оперу.

Только свернув под арку дома Майора, Эрвин осмелился оглянуться – Вальдек и его приятель удалялись быстрым шагом, общаясь так же оживленно, как до встречи с ним, но содержание их болтовни, как показалось Эрвину, изменилось.

Войдя во двор, он уже принял решение. Нельзя терять ни минуты, надо бежать. Саша не понравился Эрвину, он вполне мог по совместительству работать на КГБ, иначе как он осмелился выбрать для диссертации столь рискованную тему. Как глупо было говорить при нем о встрече лагерных друзей!

Лифт, с грохотом поднявшийся вверх, напоминал Эрвину тот, который в лагере спускал их в шахту. Ему долго толкать вагонетку не пришлось, всего несколько месяцев, но и этого было достаточно, чтобы превратить тридцатилетнего спортивного молодого человека в нечто, похожее на скелет. Если бы он не умел играть в шахматы, его биография осталась бы весьма краткой. Ладно, он-то спасся – а сколько талантливых, умных или просто добрых, порядочных людей погибло? Сколько их вообще было убито во всех прошлых войнах, начиная с первобытных времен, скольких сожгла инквизиция или расстреляли по решению революционного трибунала, сколько умерло в тюрьмах от голода и болезней? Почему человечество не изобрело железную дорогу, электричество и самолет раньше? Какие-то темные силы, всемирная зависть, глупость и жадность уничтожали все, что стремилось к свету, к знаниям. Это была жестокая, дикая борьба, намного более страшная, чем христианская борьба между добром и злом – ибо в борьбе добра и зла в итоге должно было победить добро, а вот в этой всегда побеждала тупая сила.

Лифт остановился с таким же грохотом, с каким начал свой подъем, Эрвин выбрался из кабины, вынул из кармана ключ, который ему дал Майор, вставил в скважину, повернул, толкнул дверь – она не открылась. Неужели ловушка, подумал он с отчаяньем, снова и снова поворачивая ключ и наваливаясь на дверь плечом, наконец послышались торопливые шаги, щелкнул засов, дверь как бы сама собой распахнулась, и Эрвин чуть не упал на стройную блондинку в свитере и юбке, с жизнерадостным лицом.

Такая молодая, и уже работает в КГБ, подумал Эрвин.

Но тут девушка виновато защебетала.

– Эрвин Александрович, простите, я машинально закрыла дверь на засов, отец велит, чтобы я так делала, когда я дома одна, знаете, он до сих пор боится, что опять за кем-то придут. Да проходите же, не стесняйтесь. Вы меня не узнаете? А я вас хорошо помню, вы в конце войны заходили к нам, передавали привет от отца.

– Светлана?

– Ну а кто же еще!

Помогая Эрвину снимать пальто, Светлана ни на секунду не умолкала.

– Вы были такой веселый и храбрый, смеялись над Сталиным, сказали, что он маленький противный таракан с усами, и однажды он будет раздавлен, если не буквально, то символически точно, судом истории. Мама потом несколько месяцев тряслась, а вдруг Марсельеза Ивановна слышала. Но на меня это тогда произвело громадное впечатление – что кто-то может безбоязненно такое говорить. Так что когда отец после двадцатого съезда где-то раздобыл речь Хрущева и принес нам читать, я сказала ему и маме – вот видите, Эрвин Александрович был прав!

– Ну, не так уж и прав, ведь таракан до сих пор в мавзолее, а люди тысячами ходят на него любоваться.

– Это уже ненадолго! Вы не представляете, сейчас совсем другое время! Начиная с всемирного фестиваля молодежи столькое изменилось – вечера поэзии, театральные спектакли, все стали совсем другими, свободными, гордыми, непринужденными. То, что было, уже не может повториться, наше поколение не даст такому случиться, мы скорее умрем, чем позволим таракану опять взять над нами власть.

Светлана пригласила Эрвина на кухню, согрела грибной суп и поджарила баклажаны. Эрвин усилием воли подавил нетерпение и стал разыгрывать вежливого собеседника, интересовался, довольна ли Светлана работой, делал комплименты ее кулинарным талантам. Потом Светлана заварила чай, разрезала вафельный торт и неожиданно вернулась к первоначальной теме.

– Я часто размышляла над тем, как вы посмели говорить такое, о чем все прочие, кого я знала, даже думать боялись, и пришла к выводу, что это, наверно, связано с разницей в условиях, в которых росли мы и вы. Мы же все так или иначе советские люди, а вы родом из буржуазной республики. Меня интересует, что было в вашем обществе иначе, чем у нас? У вас была полная свобода слова?

– Ни одна свобода не бывает полной.

– Хорошо, я спрошу тогда так – а своего президента вы ругать могли?

– Теоретически да.

– А практически?

– Ну, конечно, за это не расстреливали.

– Но сажали?

– Обычно нет. Однако существуют намного более тонкие способы ограничить свободу слова. Например, в капиталистическом мире всегда безработица. Понимаете, что это означает? Если человек знает, что работу он найдет только в том случае, если не будет критиковать существующие порядки, он десять раз подумает перед тем, как открыто выразить свое мнение. К тому же, когда он видит, что от его критики никакой пользы, что все остается так, как было, то в один момент он просто перестает бороться, приспосабливается.

– Но это все-таки не так страшно, как террор и репрессии?

– В каком-то смысле, конечно, нет, хотя духовная смерть почти так же страшна, как физическая, иногда даже страшнее. Кстати, нельзя сказать, что у нас вообще никого не репрессировали, например, у нас была запрещена коммунистическая партия, ее членов преследовали. Мой зять просидел тринадцать лет в тюрьме. Но наше государство было маленьким, народ наш невелик, соответственно, и масштабы репрессий были поменьше.

– А за кого вы голосовали на выборах, за левых или за правых?

– За левых. У нас дома по этому поводу вечно были разногласия, мой отец, в вашем понимании, был типичным буржуем, в царское время крупным, а после революции, когда мы перебрались в Эстонию, мелким. Он голосовал за консерваторов, а мы, дети, за социалистов. Нам казалось, что буржуи слишком жадные, что они бессмысленно транжирят деньги в то время, как рабочие и интеллигенция голодают. Конечно, отца мы любили, несмотря на его политические взгляды, мы же видели, что на самом деле он тоже работает, как проклятый, чтобы нас накормить. Нас было пятеро детей, и все, что отец зарабатывал, уходило на то, чтобы мы могли учиться, ведь образование тогда было платным.

– Еще один вопрос, если можно. А вы были за вступление в СССР или против?

– За.

– Но потом разочаровались?

– Да. Быстро.

– Когда вас арестовали?

– Раньше. Я юрист и хочу, чтобы все было по закону, а приспешники Сталина на законы плевали. Люди стали пропадать сразу после смены власти.

– А если бы сейчас вам дали возможность выбирать, жить дальше в Советском Союзе или вернуться в буржуазную республику, что бы вы выбрали?

– Остался бы в Советском Союзе.

Светлана была искренне удивлена.

– Почему?

– Потому что общественный строй с экзистенциальной точки зрения вопрос второстепенной важности. У человека одна жизнь. Всю свою юность он тратит на то, чтобы научиться какой-то профессии. Он хочет работать, приносить пользу другим, хочет, чтобы жизнь не прошла бессмысленно. Каждая смена власти сужает возможности, выбивает из привычного ритма, часто даже отнимает профессию. Я пять лет учился в университете, но потом пришла советская власть, законы изменились, и немалая доля моих знаний оказалась лишней. Мне пришлось спешно выучить новые законы. К счастью, я был молод и справился с этим, но многие мои коллеги постарше буквально деквалифицировались. К чему такая трата человеческих ресурсов? У старых римлян был афоризм: natura non facit saltus. Природа не делает скачков. Чем стабильнее общество, тем больше люди за свою жизнь успевают совершить. Про войну вообще нечего говорить, после войны возникает чувство, что весь мир надо сотворить заново.

– Эрвин Александрович, в душе вы все-таки коммунист! Вы мечтаете о времени, когда все будут заняты творческой работой. Как сказал Ленин, от каждого по способностям, каждому по потребностям.

– Да, но я не верю, что этого можно достичь путем диктатуры пролетариата.

Светлана засмеялась.

– Была бы здесь мама, она опять заволновалась бы, что мы такое говорим. Хотите еще чаю?

Эрвин согласился, хотя он и надеялся, что разговор Светлане надоел.

– Я хотела бы посоветоваться с вами по еще одному вопросу, – сказала Светлана, снова усевшись напротив Эрвина. – Личному. – Она неожиданно покраснела. – Отец не говорил вам, что Марсельеза Ивановна собирается замуж?

– Нет, он только сказал, что у нее есть приятель, некая весьма важная персона.

– Так вот, этот самый приятель только что развелся, и теперь они с Марсельезой, наверно, поженятся, и она переедет к нему.

– Прекрасно, значит, вы, наконец, получите обратно свою комнату.

– Есть опасность, что не получим, потому что у нас образуется излишек жилплощади, и вместо Марсельезы Ивановны сюда могут вселить кого-то другого. Вот если бы я срочно вышла замуж и прописала своего суженого здесь, тогда другое дело.

– Но вы еще не нашли того единственного, так?

Светлана еще больше покраснела и опустила взгляд.

– Нет. У меня есть несколько поклонников, полагаю, кто-то из них даже хочет на мне жениться, но я ничего не могу с собой поделать – я сравниваю их всех с вами, Эрвин Александрович, и это сравнение оказывается не в их пользу. Никто из тех, кто за мной ухаживает, не такой веселый и смелый, как вы.

Ведь она сейчас объясняется мне в любви, подумал Эрвин потрясенно. Где я читал о такой привязанности, у Бунина, что ли? Нет, там было все по другому. И что мне теперь делать? Сообщить, что я тоже очарован ею, дочерью своего друга, и предложить руку и сердце?

– Никогда не выходите замуж без любви! – сказал он вдохновенно.

На секунду на кухне воцарилась тишина, Светлана подняла взгляд, долго смотрела на Эрвина, потом вскочила, обошла стол, наклонилась и поцеловала его в лоб.

– Спасибо! Я была уверена, что вы дадите мне правильный совет.

Она бросила взгляд на стенные часы над головой Эрвина и охнула.

– О боже, я опаздываю в кино!

– Бога нет, – пробормотал Эрвин, чтобы скрыть разочарование.

– Тем лучше, значит, его имя можно поминать всуе, – провозгласила Светлана весело и поспешно вышла из кухни. Через несколько минут она снова появилась в дверях, в легком пальто и берете.

– До свидания, Эрвин Александрович! Когда родители придут, скажите им, что у меня все в порядке. Мы обязательно еще увидимся, не так ли? Вы ведь не уедете завтра?

Эрвин не успел даже ответить, поскольку девушка тотчас повернулась и пропала из виду. Хлопнула одна дверь, потом другая, загудел лифт, а затем все стихло. Эрвин еще какое-то время сидел за кухонным столом, вдруг словно увидев себя в зеркале – старый, никому не нужный урод. Странно, подумал он, почему никто не пытался доказать существования души, опираясь на ее независимость от возраста? Внутренне он до сих пор чувствовал себя молодым, умным и здоровым, хотя с телом произошли необратимые изменения. Я даже такой же наивный, как двадцать лет назад, подумал он, горько усмехнувшись. Конечно, Светлана не питала к нему никаких чувств, она просто была влюблена в кого-то, кто напоминал ей Эрвина, а тот товарищ не обращал на нее внимания.

Наконец он вспомнил, что встретил Вальдека и должен, как можно скорее, вновь пуститься в путь, пока КГБ его не поймал. Но имело ли это вообще смысл? Природа в лице очаровательной девушки показала ему, где его место – или в доме для инвалидов, или, в лучшем случае, под надзором Тамары. Зачем бороться с судьбой? Юности не вернешь, бежи хоть на край света. Снова резать вены он, конечно, не будет, просто сдастся, вернется домой к своим маленьким удовольствиям – «поэтическому утреннему кофепитию» в компании Верди или Россини. Кстати, Майор посоветовал, чтобы не скучать, посмотреть телевизор – почему бы и нет, у них с Тамарой этого чудо-агрегата еще не было.

Он встал, перешел в комнату Майора и включил телевизор – сперва заработал звук, некая женщина с трагическим пафосом читала чей-то некролог. Потом маленький экран, перед которым была установлена большая стеклянная линза, голубовато засветился, и Эрвин увидел дикторшу с гладко зачесанными волосами. Немного послушав ее, он понял, что умер президент ГДР. Тут он вспомнил о своих берлинских родственниках и подумал – интересно, что с ними стало, жив ли еще кто-нибудь? Сам Эрвин никого из них не встречал, но хорошо представлял их себе по рассказам мамы. Для мамы поездка в Берлин была одним из наиярчайших моментов в жизни, в ушах Эрвина до сих пор звучал ее восторженный голос, описывавший детали этого путешествия: «Вообрази, они послали за нами на вокзал автомобиль – в тысяча девятьсот третьем году, когда даже царь еще ездил на коне!»

Покончив с некрологом, дикторша сообщила, что сегодня – день танкиста. Ее голос стал веселым и торжественным, и она зачитала благодарность всем, кто спас родину от фашистов. Потом она исчезла, появились танки величиной в спичечный коробок и поползли из одного конца экрана в другой; вздрогнули пушки, раздались выстрелы, поле заполнилось дымом, когда он рассеялся, показались лежавшие на траве убитые солдаты в касках. «Вперед!» крикнул командир, размахивая револьвером, красноармейцы стали выпрыгивать из окопов и бежать с криком «ура!» вперед. Эрвин присоединился к ним, помчался, спотыкаясь, через грязное поле, услышав очередь пулемета, бросился ничком в лужу, снова поднялся, добежал до вражеского окопа и увидел изголодавшегося, с покрытым сажей лицом фашиста в очках. Тот очень напоминал дядю Эберхарда с группового снимка берлинской родни, был испуган, бросил автомат на землю и завопил: «Гитлер капут!» Эрвин остановился, показал жестом, чтобы дядя поднял руки вверх, в тот же момент невдалеке взорвался снаряд, осколки пролетели мимо Эрвина, но попали в Эберхарда и оторвали у него сначала обе руки, потом ноги, и наконец, словно гильотиной, отрезали и голову.

Эрвин проснулся от того, что его голова упала на грудь. На экране политический комментатор рассказывал о наиболее значительных международных событиях недели. Секу Туре уехал из Москвы, Хрущев сел в Калининграде на пароход, чтобы поехать в Америку, Вальтер Ульбрихт одобрил предложения Советского Союза относительно разоружения, а Патрис Лумумба послал в совет безопасности ООН меморандум с требованием прекратить вмешательство во внутренние дела Конго. Он выключил телевизор. Как это я заснул, подумал он, и вдруг понял – наверняка Светлана дала ему снотворное! Надо больше доверять первому впечатлению – вначале ведь он как раз счел девушку агентом КГБ. Больше нельзя было терять ни минуты, они его выследили. Как же я глуп, подумал он, чуть ли не решил вернуться в «подвал из слоновой кости»! Там они меня быстро убьют, опять вколют что-нибудь, чтобы и в другой ноге возникла гангрена. Ринувшись в светланину комнату, он, заставив себя быть спокойным, быстро собрал вещи. Застегнув ремешки рюкзака, он на мгновение задумался, вырвал из блокнота чистый лист и написал с довольной усмешкой на губах прощальную записку:

– Дорогой друг! Извини, что я удалился по-английски. Мне сделали предложение поехать в Китай тренировать тамошнюю волейбольную команду. Пекинский поезд отходит через час, не успеваю тебя дождаться. Привет Профессору! Эрвин.

Он перебрался в прихожую и стал одеваться, но вдруг услышал, как лифт останавливается на их этаже, а затем – как в скважине поворачивается ключ. Он немедленно повесил пальто обратно на вешалку и кинул рюкзак с порога в глубь комнаты. Едва он с этим справился, как дверь открылась, и Эрвин увидел Марсельезу Ивановну.

– Добрый день!

– Здравствуйте.

Холодные зеленые глаза уставились на Эрвина. Две холеные руки поднялись к груди, собираясь расстегнуть пальто.

– Позвольте!

Иначе Эрвин себя вести не умел, это было у него в крови.

– Благодарю.

Нет такой женщины, которая отказалась бы от предложения помочь ей снять пальто, вот и Марсельеза Ивановна повернулась к Эрвину спиной и доверчиво опустила руки. Как просто было теперь схватить ее за белую шею и сжимать, сжимать! Но Эрвин не смог бы это проделать даже если бы перед ним стояла женщина-убийца, что-то вроде Лукреции Борджии. Правда, Майор утверждал, что совесть Марсельезы отнюдь не чиста, и по ее доносам в подвалах Лубянки сгинуло немало троцкистов и меньшевиков – однако, несмотря на это, она была женщиной.

– Вы родом из Эстонии?

– Нет.

Безмолвный вопрос – Марсельеза Ивановна умела разговаривать без слов.

– Я родился в Ростове-на-Дону.

– Но сейчас живете в Эстонии?

– Сейчас да.

– Это интересно. Пойдемте, выпьем чаю, я хочу вас кое о чем спросить.

– С удовольствием.

Желание дамы было для Эрвина законом.

Широко улыбаясь, ректор встал из-за письменного стола и двинулся Виктории навстречу, уже издалека вытянув для приветствия свою огромную ручищу. Гигантским в нем было все, и рост, и ширина плеч, да и подбородок был не мал. Словом, олицетворение мужественности, хоть предлагай Фидию в качестве модели. Если бы его кругозор хоть в какой-то степени соответствовал грудной клетке!.. – подумала Виктория, опасливо вкладывая свою хрупкую кисть в лапу этого академического землекопа. Но с кругозором были трудности, которые ректор, что правда, то правда, старался преодолеть – в позапрошлом году он даже закончил тот самый институт, ректором которого служил уже пять лет. Свою карьеру он начал в речном транспорте, быстро поднявшись с должности матроса до второго штурмана. Диплома морской школы оказалось впоследствии достаточно, чтобы учить студентов не много, не мало, а философии, естественно, в марксистко-ленинской интерпретации. Такое было время, мировоззренческая лояльность котировалась выше эрудиции, а у ректора с лояльностью, в отличие от большинства образованных людей, был полный порядок – он родился в правильном государстве, в Советском Союзе, с материнским молоком впитал идеологическую сознательность, участвовал в Великой Отечественной войне и – надо ли подчеркивать? – опять-таки на правильной стороне, и при всем при том он еще и был по национальности эстонцем. Кого еще, если не подобную личность, выдвинуть на высокую должность после того, как рассеялся дым сражений?

– Садитесь, товарищ Лоодер, рад вас видеть.

Несмотря на пробелы в образовании, или, вернее, космическую пустоту, в которой плавали отдельные знания, ректор обладал не самыми дурными манерами, за что ему многое можно было простить, на подчиненных он орал редко, а на Викторию вообще никогда не поднимал голоса, и, когда она входила, всегда вставал и предлагал сесть, чем отличался в лучшую сторону от большинства начальников новой эпохи. Но «товарищем» ее все-таки обзывали, такими выражениями, как «госпожа» или «мадам», в этом кабинете не пользовались.

– Мне в очередной раз нужна ваша помощь…

К счастью для Виктории, ректор ее уважал, за что ему тоже можно было немало простить. Возникало это уважение по мере того, как ректор осознавал глубину ее знаний. Сперва он полагал, что заведующая кафедрой английского языка владеет свободно только этим языком, потом, что дополнительно французским и немецким – но полностью потрясло его то, что Виктория чувствовала себя, как дома, и в русском. Ректор гордился тем, что родился в России, и был убежден, что хоть этот язык он знает лучше эстонцев – но когда они однажды поспорили относительно некой грамматической формы, и Виктория ему по учебнику доказала свою правоту, его отношение к ней приобрело почтительный характер.

– Не для сбора ли картофеля?

Ректор коротко посмеялся – у него был заразительный смех, и вообще он считал себя неотразимым мужчиной, хотя и был вынужден обуздывать свои донжуанские наклонности из-за ревнивой жены.

– Надеюсь, кстати, не остаться в долгу.

Виктория подняла брови – обещаниям ректора можно было верить, по его рекомендации ее приняли в члены советской женской организации, она уже ездила в Москву на конференцию и обсуждала там возможности налаживания отношений с американскими женщинами…

– Мне позвонили из Верховного совета, приезжает делегация профсоюзов Великобритании, и нужен человек, который, с одной стороны, был бы достаточно представительным, а с другой – еще и владел бы английским, они боятся оставить столь важных гостей на обычного гида…

Англия Викторию привлекала больше, чем Штаты. Конечно, такая встреча необязательно означала ответное приглашение, но какие-то надежды сулила. С еще большим удовольствием она бы поехала во Францию – но это уже от нее не зависело.

– День будет напряженным, утром беседа на Вышгороде, потом выезд в Кохтла-Ярве…

– Почему туда? – удивилась Виктория. – Разве у нас нет ничего покрасивее, чтобы показывать гостям, хотя бы Тарту или Пярну…

– В делегацию входят представители профсоюза шахтеров, надо ознакомить их с нашей оригинальной методикой добычи сланцев, – пояснил ректор.

Виктория сморщила нос.

– Будь бы я строителем метрополитена и попади на день в Париж, я бы все-таки предпочла тамошней подземке Лувр.

Ректор демонстративно развел руками:

– Программу встречи утвердил ЦК.

И ты его критиковать не стал, отметила про себя Виктория, мысленно обращавшаяся к ректору на «ты», ибо, если честно, их уважение не было взаимным, Виктория всего лишь терпела своего начальника. Где-то, подумала она, есть граница, за которой его мужественность испаряется, или, вернее, черта, позволяющая понять, благодаря каким качествам становятся ректорами.

Она спросила о времени визита и, выслушав ответ, констатировала:

– В четверг у меня три парные лекции.

– Поменяйтесь с кем-нибудь.

– Вы же сами запретили обмены.

– Вам достаточно устного разрешения, или хотите, чтобы я оформил его приказом?

Когда соглашение было достигнуто, появился шанс и у Виктории.

– У меня тоже есть проблема.

– Слушаю вас.

– На самом деле я об этом уже с вами говорила прошлой зимой. Тогда вы сказали, что в середине учебного года ничего изменить нельзя, и предложили вернуться к этому осенью.

– Напомните, пожалуйста, о чем шла речь.

– О кафедре французского языка.

Ректор вздохнул – как человек, который хочет продемонстрировать, что он – жертва обстоятельств.

– Помню и могу даже сказать, что после того разговора я несколько раз поднимал этот вопрос, и в нашем министерстве, и в Москве.

Он еще раз вздохнул.

– Увы, вынужден вас огорчить, в настоящей общественно-политической ситуации восстановление кафедры французского языка невозможно.

– Что общего имеет французский язык с, как вы сказали, общественно-политической ситуацией? – спросила Виктория, с трудом скрывая иронию.

Ректор тихо засмеялся – они ступили в сферу, где он чувствовал себя уверенно.

– Я понимаю, это может выглядеть забавно, но, уверяю вас, связь есть. Видите ли, товарищ Лоодер, времена Наполеона Бонапарта прошли, и Франция не играет уже важной роли на мировой арене. За последние десятилетия, и особенно после разгрома фашистской Германии, доминирующей капиталистической промышленной страной стали Соединенные Штаты Америки вместе со своими сателлитами, в первую очередь, Великобританией. Исходя из этого, в ЦК КПСС принято решение о преимущественном изучении в качестве иностранного английского языка. Мы должны знать, что думают наши враги. Французский же язык, с точки зрения современности, всего лишь бесполезное чудачество, почти как латынь.

– Язык Бальзака, Золя и Мопассана бесполезное чудачество?

– Скажем так, он имеет культурное, но не политическое значение, – начал ректор вилять.

– Извините, но по-моему эти вещи неотделимы друг от друга. Политика без культуры – варварство.

– Никто не отрицает важности французского языка, но поймите, наша страна не так богата…

– Огромный Советский Союз не так богат, как маленькая буржуазная Эстонская республика?

Виктория была в бешенстве, и теперь ей удалось вывести из себя и ректора – наверно, подсознательно она именно этого и добивалась.

– Не забудьте, какую войну мы недавно пережили! Нам пришлось пожертвовать миллионами жизней, чтобы спасти мир от чумы фашизма. Должно быть понятно, что у нашей страны нет ресурсов на все. Пусть эстонцы выучат русский, тогда они могут читать Бальзака, Золя и Мопассана в переводах, без того, чтобы зубрить французский. Что-то я не замечаю среди студентов вашего факультета особенного интереса к русскому языку.

Последнее высказывание Виктория проигнорировала.

– Насколько я помню речь генерального секретаря КПСС на последнем съезде, во время культа личности были убиты миллионы людей и без помощи фашистов, – сказала она холодно.

Ректор бросил на нее долгий изучающий взгляд.

Сейчас он спросит у меня, не сомневаюсь ли я в идеалах коммунизма, подумала Виктория. И что я ему отвечу? Что я никогда в эти идеалы не верила и вступила в партию только потому, что иначе меня не утвердили бы на должность завкафедрой? То есть, признаюсь, что карьеристка – хотя на самом деле меня никогда не интересовала карьера, а только воспитание духовности в людях.

Но ректор не пожелал обострять конфликт.

– Товарищ Лоодер, пожалуйста, поймите меня, – сказал он вразумляюще, словно разговаривал с маленьким ребенком, – я сделал все, что в моих силах, я даже ходил в Москве на поклон к заведующему отделом образования ЦК. Нет ресурсов, нет! Может как-то потом, через три-четыре года – но сейчас мне предложили только дополнительные республиканские места в Московском и Ленинградском университетах. Выберите, кого туда послать, несколько самых талантливых, и уже следующей осенью их там примут с распростертыми объятиями. Закончат университет, вернутся в Эстонию, найдем для них работу, вот тогда постепенно восстановим и кафедру.

Это был жалкий компромисс, но делать было нечего, пришлось смириться.

Оруэлл ошибался, когда говорил про двоемыслие, думала Виктория, возвращаясь по светлым коридорам на кафедру и машинально отвечая на приветствия студентов (прошлой зимой она провела немало вечеров, слушая по Би-Би-си избранные главы из «1984»), мышление может быть только одно, но, кроме мышления, существует еще нечто, что можно назвать коллективной демагогией, не следуя которой, невозможно нормально жить и работать. Кстати, Оруэлл ошибся и в том, что посчитал это свойством только социалистического общества – в Эстонской республике такое «двоемыслие» тоже вполне существовало. Почему они, Буриданы, тогда терпеть не могли это государство? Потому ли только, что рабочим в нем плохо жилось? Бред! Какое им, молодым интеллигентам, было дело до пролетариата? Им не нравился громкий националистический пафос, лицемерные встречи президента с бедняками, обожествление государственного триколора – будто у других народов нет своего флага, будто они особенные! – пустые речи на торжественных заседаниях по поводу годовщины республики, болтовня, как говорил Герман. Они надеялись избавиться от этой «болтовни» – но оказалось, что новая власть отнюдь не меньше любит хвастать, напротив, больше, и что она намного чувствительнее к критике.

Общий разговор на кафедре, когда она вошла, прервался, и она догадалась, о чем здесь могли злословить: уважительное отношение к ней ректора не осталось незамеченным – только выводы делались неверные, можно сказать, смехотворные. Действительно рядом с Арнольдом ректор выглядел бы, как древнегреческий герой рядом с карликом, но только Виктория знала, насколько больше разума кроется в лысом черепе Арнольда. То, что кто-нибудь мог о ней такое думать, показывало глупость людей, которые ее окружали – но где взять умных? Связь поколений прервалась, от сотрудников довоенной кафедры никого не осталось, одни погибли, другие бежали, эти такие похожие на нее три худые женщины в очках, составлявшие ядро преподавательского состава, с трудом тянули на уровень учителя гимназии.

– Товарищ Лоодер, вам звонила сестра.

Лаборантка, в прошлом году закончившая институт, была главной надеждой Виктории – если однажды удастся передать кафедру ей, можно будет спокойно выйти на пенсию. А если ею еще увлекся бы Вальдек, можно было бы и спокойно умереть – но Вальдек был в Москве, девушка тут, и когда они в следующий раз встретятся, непонятно. Не исключено, что сын вернется из Москвы с русской женой.

– Которая? – спросила она на всякий случай уже с порога кабинета, хотя ответ был очевиден.

– Товарищ Кордес.

До начала лекции было еще немного времени, и она быстро набрала номер Лидии. Пока шли гудки, она рассеянно рассматривала портрет Шекспира на стене – несколько лет назад на этом месте висел «усатый таракан», как Сталина звал Эрвин, но на следующий день после того, как на партсобрании была зачитана речь Хрущева, Виктория произвела замену – и хорошо сделала, что поторопилась, а то получила бы, как другие, от завхоза Ленина или Карла Маркса.

На самом деле, подумала она, следовало ненавидеть не «таракана», а захватившую власть агрессивную невежественную толпу, но этот объект был необъемлем и нуждался в персонификации.

– Виктория? Эрвин нашелся! Оказывается, он поехал в Москву к своему товарищу по лагерю.

Кроме облегчения, Виктория почувствовала и некоторое удовлетворение – разве она не говорила, что в Риге Эрвину делать нечего?

– Он сам дал о себе знать?

– Нет, тот человек позвонил Тамаре. Эрвин ему сказал, что они развелись. Он сперва поверил, но потом что-то в поведении Эрвина показалось ему странным, и он решил выяснить, как на самом деле обстоит дело.

По спине Виктории прошла неприятная дрожь – если и солагерник понял, значит, Эрвин все-таки настолько болен, что это бросается в глаза. Она почувствовала неожиданно, что еще немного, и она прослезится – какая я наивная, подумала она, надеюсь на чудо, хотя на самом деле все давно кончено.

– Надо поехать за ним, – сказала она.

– Я уже отпросилась с работы, но боюсь, что одна не справлюсь. Как только Эрвин начинает говорить, что его хотят убить, я выхожу из равновесия.

– Это мания преследования.

– Я понимаю, но у меня просто опускаются руки, и я начинаю реветь. Тогда уже он принимается меня утешать, но это еще тяжелее. Было бы неплохо, если бы кто-то со мной поехал.

Они некоторое время обсуждали, кто бы это мог быть, брать Тамару с собой смысла не имело, с ней Эрвин домой не вернется, кандидатуру Германа они тоже отвели, не столько даже из-за больной ноги, сколько из-за драчливого характера. Лучше всего было бы ехать самой Виктории, но теперь, кроме лекций, на нее навалилась еще делегация профсоюзов. Софии тоже трудно было отпроситься с работы, в Москве, правда, был Вальдек, но они оба пришли к выводу, что он для подобного дела не годится – слишком мягкотел, к тому же его ожидал трудный экзамен. Надежной опорой был бы Арнольд, но просить его Виктории не хотелось, она чувствовала, что это «внутреннее дело» Буриданов.

– Я знаю, кого я возьму с собой, – сказала Лидия неожиданно. – Тимо.

Виктория на секунду онемела, но затем подумала – а почему нет? Тимо был весьма предприимчивым для своего возраста мальчиком, не боялся ничего и никого, а что касается болезни отца – в конце концов, он жил с этим больным отцом в одной квартире.

Положив трубку, она задумалась, что делать потом, когда Эрвин вернется. Во-первых, надо поговорить с Тамарой, чтобы она изменила свое поведение – невестка до сих пор относилась к мужу, как к здоровому человеку. Не было никакого смысла спорить с ним, когда он начинал говорить о своих болезненных фантазиях, однако Тамара спорила, пыталась доказать, что никто Эрвина отравить не собирается. Если бы Тамара поняла, что муж действительно болен, может, тогда прекратились бы и ссоры, и Эрвин не стремился бы снова уехать куда-то «начинать новую жизнь».

Еще она решила, что и ей самой следует обращать на брата больше внимания. Да, они жили в одном доме, но встречались довольно редко. Много работы? Нет, Виктории пришлось признать себе, что причина не в этом – она сторонилась брата из трусости, не могла вынести тех изменений, которые с ним произошли.

Как всегда, она вздрогнула, когда прозвучал резкий звонок – это была ее пятая симфония, ее глас судьбы. Так о себе давало знать время, напоминая, что жизнь не бесконечна, и надо работать, упорно работать, чтобы оставить после себя хоть что-нибудь. Она взяла конспект, вышла в светлый коридор и присоединилась к потоку спешащих в аудиторию студентов.

Выпрыгнув первым после проводницы на перрон, Тимо молниеносно повернулся и галантно подал Лидии руку. Точно как Эрвин, подумала она, для виду опершись на маленькую ладонь. В какой-то другой ситуации подобное откровенное подражание могло бы выглядеть комично, но сейчас, скорее, причиняло ей боль. Тимо попытался отнять у нее и чемодан, но Лидия не отдала его – хоть и легкий, для мальчика он все-таки был великоват. Вместо этого она предложила Тимо взять себя под руку, что тот с удовольствием сделал, наверно, привык так гулять с мамой.

– Сейчас я постараюсь вспомнить, где вход в метро.

– Я пойду спрошу!

Тимо оторвался от нее, побежал к стоящему в конце перрона милиционеру и заговорил с ним. Милиционер сначала смотрел на мальчугана хмуро, но потом улыбнулся и показал рукой направо.

– Туда! – сказал Тимо, снова подхватывая Лидию под локоть.

Да, у Тимо все получалось легко и просто, с ним у Лидии не было никаких забот: Тимо сам отстоял в Таллине очередь в кассу, сам купил билеты, сам нашел нужный поезд, вагон и купе. Только однажды Лидии пришлось понервничать, когда она пошла в тамбур покурить и, вернувшись, обнаружила, что Тимо пропал. Правда, тут же выяснилось, что мальчик увидел в соседнем купе компанию картежников и попросился посмотреть, как они играют. Когда Лидия примерно через час пошла поинтересоваться, не надоело ли ему, Тимо уже сам был принят в игру и слышать не хотел о том, чтобы уйти. Вернулся он после того, как Лидия легла, с сообщением: «Я выиграл!»

Выйдя на привокзальную площадь, Лидия почувствовала легкий укол в сердце – какой она ощущала всегда, когда попадала в место, где они раньше оказывались вместе с Густавом и были счастливы – а счастливы они были везде. Вот тут, на этой площади они неоднократно обнимались на прощание, в последний раз весной 1944-го, когда Густава отправили в Ленинград, подготавливать работу правительства – освобождение Таллина тогда казалось совсем близким, хотя в итоге затянулось еще на полгода. Это было хорошее время, время надежд – конечно, не таких наивных, как в 1940-м, но тем более дорогих. Когда ты впервые сталкиваешься с незнакомым злом, подстерегающим тебя в тени воображаемой победы добра, ты не знаешь, что делать, теряешь голову и не замечаешь, как тебя опутывают сетью лжи, трепыхаешься, не в состоянии из нее вырваться, и, в конце концов, опустив руки, застываешь в отчаянии – но попадая в такую ситуацию вторично, ты уже закаленнее, знаешь, что беззаботного счастья не бывает, и готов бороться за справедливость до последнего вздоха – как они с Густавом тогда. «То, что случилось до войны, не должно повториться», – сказал Густав вот здесь, перед вокзалом, стоя рядом с виллисом, который должен был отвезти Лидию обратно на работу. В уточнениях не было необходимости, оба знали, что под «тем» подразумевается – репрессии, доносы, торжество низости и подлости. Тогда, в 1940-м, и люди, и власть показали свое мерзкое лицо – но теперь времена изменились, война, как ни парадоксально, высвободила лучшие качества народа, негодяи словно провалились под землю, с фронта приезжали в короткий отпуск совсем другие люди, герои, они целый вечер шутили, пели и танцевали под патефон, а утром уезжали снова, не зная, что их ждет завтра, не смерть ли. Кто бы мог подумать, что пройдет всего лишь пара лет, и те самые бесстрашные солдаты подожмут хвост и будут выполнять приказы крепко державших власть пресмыкающихся, приспособятся или станут алкоголиками? Однако случилось именно так, и те новые надежды, которые они лелеяли, тоже погибли, Лидия хорошо помнила отчаяние, которое их охватывало, когда уже ничего не помогало, и все, что Густав пытался предпринять, проваливалось – чем дальше, тем меньше от мужа что-либо зависело, событиями стали руководить совсем другие люди. «Петля затягивается», – сказал Густав как-то в начале 1949-го, а Лидия только кивнула в ответ, у нее тоже было ощущение, что их душат – медленно, методично, беспощадно. Конец наступил, когда снова загрохотали колеса поездов, которые за восемь лет до того увезли Эрвина – и во второй раз Густав крушения своих идеалов не пережил. Лидия помнила, как она боялась, что муж покончит с собой, даже спрятала револьвер – но, как выяснилось, это было излишней предосторожностью, его сердце остановилось само, без нажатия на курок.

– Сюда, тетя Лидия!

Тимо вел ее, как слепую. Точно так Лидию когда-то водил отец – как в прямом смысле слова, когда они вместе куда-то ездили, так и в переносном. По способности ориентации Тимо действительно напоминал деда, хотя отец был спокойнее, Тимо же ни секунды не мог устоять на месте. Но может это лучше, чем сомнения и отчужденность от жизни их поколения Буриданов? Лидия и ее братья-сестры думали, рефлексировали, критиковали – и какой от этого, в конце концов, был прок? Всегда должен быть кто-то, кто шагает впереди и подбадривает других, пусть дорога ведет хоть к вратам ада, не говоря уж о входе в метро.

– Тетя Лидия, дай, пожалуйста, рубль, я пойду куплю билеты!

Рубля у нее не было, она дала Тимо пятирублевку. Пока мальчик стоял в очереди в кассу, Лидия ждала его у блестящей мраморной стены, равнодушно глядя на толпу.

– Тетя Лидия, а как называется та станция, куда мы едем?

Тимо заметил над головой Лидии схему линий метрополитена и теперь изучал ее. Лет пятнадцать назад Лидия неплохо знала московское метро, но время многое стерло из памяти, да и новых линий появилось немало. Тогда метрополитен носил имя Кагановича, теперь Ленина – тоже примета времени, разоблачением преступлений Сталина не ограничивались, нападали на всю его клику.

Пока Лидия пыталась сообразить, где что, Тимо уже нашел нужную станцию. Лидия вспомнила, как Тамара рассказывала, что мальчик после уроков катается на трамваях и автобусах от одной конечной остановки до другой, просто так – разумеется, тогда он должен хорошо ориентироваться даже в этом, чужом и крупном городе. Почему Тимо бродит по городу, Лидия, увы, тоже понимала, и она опять почувствовала укол в сердце – мальчик не хотел быть дома с больным отцом. Бедный Эрвин, это что за жизнь, если родной сын тебя избегает?

– Мощно!

Тимо впервые ехал на эскалаторе и был весьма увлечен, оживленно оглядывался и скользил рукой по словно движущейся панели, которая, на самом деле, стояла на месте. Некоторым пассажирам скорость эскалатора казалась слишком медленной, они шли вниз по ступенькам, Тимо стал уговаривать Лидию последовать за ними, но она решительно сказала: «Нет!», и мальчик угомонился.

Какой послушный, подумала Лидия. Будь Пауль хоть на половину таким, как Тимо – но сын был его полной противоположностью, замкнутый, угрюмый, вспыльчивый. Конечно, наверняка и у Тамары хватало проблем с Тимо, энергии мальчика постоянно нужен был выход, и можно было только догадываться, как он утомляет и надоедает матери – но Лидия с удовольствием поменяла бы свои трудности на эти. Тимо был сообразителен, учился хорошо, играл в шахматы и много читал, а Пауль ничем не интересовался, курил и пил. Сможет ли интернат его перевоспитать? Вряд ли – но нервы Лидии были на пределе, и сражаться с сыном дома ей было не под силу.

– Налево!

Добравшись донизу, Тимо снова взял руководство на себя, даже русский язык, казалось, не доставляет ему никаких трудностей, он читал указатели так же легко, как если бы они были написаны по-эстонски.

Когда подъехал поезд, Лидия обхватила Тимо за плечи, чтобы не потерять его в толкотне, под руку в здешней суете двигаться было невозможно. Они втиснулись в вагон и остались стоять в неудобном месте, рядом с металлическим поручнем, к которому передвигавшиеся по вагону пассажиры Лидию постоянно придавливали. Чемодан мешал, удерживать равновесие одной рукой было трудно, и все же Лидия удивилась, когда один немолодой мужчина встал и предложил ей сесть. Неужели я так постарела, подумала она испуганно, неспособная поверить, что вежливость была проявлена по отношению к ней, как к женщине. В окне напротив она увидела свое отражение, и ей показалось, что сейчас ее стошнит – на нее смотрел не человек, а привидение: бледные щеки, пустые глаза. Теперь понятно, почему ей уступили место – или из сострадания, или от ужаса. На самом деле я давно мертва, подумала она, я умерла в тот же день и час, что и Густав, и то, что я живу, это недоразумение, без Густава мне в этом мире делать нечего.

– Тетя Лидия, на следующей выходим!

То, что Тимо был рядом, заставило Лидию собраться. Мальчик как будто понял по наитию, что что-то не так, поскольку вдруг стал разговаривать с Лидией нежно, как с младшей сестрой. Так с ней обращались всегда, все ее баловали, даже мама, с другими строгая, ее щадила. Почему? Она тоже хотела сбегать в магазин за хлебом, принести из сарая дрова или выбить половик. Ее даже не заставили окончить университет и не журили, когда она вышла замуж за политзаключенного. Делай, как велит сердце, сказал отец – отец, который коммунистов терпеть не мог. Что было в ней такого, что все ее берегли? Красота? Лидия никогда не считала себя красавицей, а ныне от ее былого очарования ничего не осталось.

Дверь открылась автоматически, толпа буквально вытолкнула их из вагона. Лидия схватила Тимо за локоть, чтобы не потерять его, но мальчик высвободился, и снова взял ее под руку сам. Они медленно, вместе с плотно обступавшей их массой людей, дошли до эскалатора и, когда ступили на него, Лидия поставила чемодан на ступеньку – устала рука. Давно ли это было, когда она проплывала из Кясму в Вызу, несколько километров против течения – а теперь? А ведь действительно давно, поняла она вдруг, почти тридцать лет назад. Вот такая длинная у людей память, и такая короткая – жизнь.

– Тетя Лидия, гляди, папа!

Лидия среагировала не сразу, но когда она наконец посмотрела туда, куда указывала рука Тимо (рука, но не палец!), она тоже увидела на двигавшемся в противоположном направлении эскалаторе Эрвина. В черном пальто, шляпе, в белом шарфе, он стоял, как видение из прошлого, среди пролетариев в кепках и прорезиненных плащах, и единственное, что его с ними в какой-то степени объединяло, был рюкзак.

Она хотела окликнуть Эрвина, но Тимо ее опередил:

– Папа! Папа!

Эскалаторы плыли, сближая их, в течение нескольких секунд Эрвин был совсем рядом, в паре метров, но он словно не слышал голоса Тимо, смотрел, опираясь на костыли, застывшим взглядом вперед, и его круглые очки сверкали в мутном свете ламп.

– Крикни папе, чтобы он подождал нас внизу!

Лидии казалось, что последний оклик заставил Эрвина вздрогнуть, однако он не обернулся и даже не оглянулся.

– Пошли!

Схватив чемодан, Лидия стала пробираться между стоявшими перед ними людьми. Наверх никто, кроме них, идти не пытался, толпа заполнила эскалатор полностью. Довольно скоро она стала задыхаться и вынуждена была замедлить шаг. Когда они добрались до вестибюля, она попросила вахтершу присмотреть за чемоданом, и они устремились обратно, Тимо побежал к кассам, купил новые билеты, они протолкнулись, извиняясь и не обращая внимания на ругань, сквозь густую толпу и побежали по эскалатору вниз. В какой-то момент Лидия почувствовала, что ее силы иссякли, она остановилась и схватилась за бок, в котором больно кольнуло, Тимо посмотрел через плечо, она подала ему знак – беги вперед! И стояла, набираясь сил, пока эскалатор ехал вниз.

Станция была пуста, поезд только что ушел. Из-за мраморных колонн появилась маленькая фигурка Тимо, он добежал до Лидии и сообщил, задыхаясь:

– Я опоздал на десять секунд, увидел только хвост поезда, когда он входил в туннель.

Пальто мальчика было расстегнуто, из-под него выглядывали школьная форма и пионерский галстук, фуражку он снял и держал в руке, лицо раскраснелось, на лбу блестел пот.

Оторвавшись от двойников, Эрвин немного успокоился. Он был на грани нервного срыва, события последних двух дней, с момента, когда КГБ начал против него спецоперацию, его доконали. Давление Марсельезы Ивановны он выдержал неплохо, хотя на многочасовое лавирование в лабиринте ее каверзных вопросов пришлось потратить немало сил. На первый взгляд, Марсельезу Ивановну интересовали вещи элементарные: цена свинины на таллинском рынке, ассортимент товаров легкой промышленности, в особенности, тканей, в магазинах, успехи жилищного строительства, нужда в рабочих руках, но Эрвин понял, что это только дымовая завеса, на деле она пыталась выяснить его взгляды. Окончательно Марсельеза Ивановна раскрыла карты, когда стала спрашивать, как эстонцы относятся к русским, соответствует ли истине, что они во время оккупации помогали фашистам и так далее. Только возвращение Майора прервало этот допрос – однако скоро Эрвин догадался, что это было очередным ловким ходом КГБ, успевшего в промежутке завербовать Майора. Страшно было видеть предательство друга, которому, очевидно, поставили задачу ни на минуту не оставлять Эрвина без надзора. Майор провел дома весь понедельник и вторник, объясняя прогул болью в горле и температурой, но ни то, ни другое не помешали ему в оба вечера, после возвращения домой жены, уйти, наверно, чтобы просмотреть прибывшие за день телефонограммы – в его отсутствие слежку за Эрвином вела Варвара Александровна. Только в среду утром хватка немного ослабела, Варвара Александровна рано ушла на работу, а потом и Майора внезапно вызвали в «штаб» – скорее всего, нужны были люди для какой-то новой, более срочной операции. Явно озабоченный тем, чтобы Эрвин ничего не предпринял, Майор перед уходом дал ему снотворное в боржоми – к счастью, Эрвину хватало ума тайком опрокинуть стакан в раковину и изобразить сонливость, после чего Майор успокоился и оставил его, сказав, что вернется не позже, чем через полчаса. Вот как мало у Эрвина оказалось времени на спасение! Упакованный рюкзак лежал под кроватью, бриться он не стал, быстро надел протез и вышел. Из окна троллейбуса он видел, как Майор торопливо шагает обратно к дому – но еще большие опасности подстерегали его впереди. Сначала, когда он ступил на эскалатор, его толкнул в спину какой-то неизвестный агент, он потерял равновесие и упал, и эскалатор остановили, чтобы помочь ему встать. Выбравшись из этой ловушки он, уже на полпути вниз, вдруг увидел Лидию и Тимо, которые ехали в обратном направлении. К счастью – снова! – он сразу понял, что это не настоящие сестра и сын, а их двойники, благодаря чему им не удалось установить над ним ментальный контроль, хотя «Тимо» и пытался это делать, несколько раз крикнув: «Папа, папа! Подожди нас внизу!» Конечно, Эрвин никого ждать не стал, сойдя с эскалатора, он сильными парными толчками, как настоящий мастер лыжного спорта, одолел расстояние до перрона, втиснулся в последний вагон подъехавшего поезда и стоял теперь в углу, ожидая своей станции – одна пожилая дама хотела уступить ему место, но Эрвин, естественно, отказался.

Было понятно, что его будут преследовать, поэтому в ночь перед бегством он выработал длинный и сложный план, как замести следы. На кухонном столе он оставил ранее написанную записку про поездку в Китай, а в кармане у него, в ожидании момента, когда по пути попадется почтовый ящик, лежала поздравительная открытка Герману, в которой он, помимо прочего, сообщал, что едет в Ялту загорать. Билет он собирался купить до одной станции, а сойти на другой. Была лишь одна проблема – а сумеет ли он обзавестись этим самым билетом? Эрвин всерьез жалел, что в пятницу, когда за ним еще не было слежки, он не съездил на улицу Чкалова, в кассу предварительной продажи. Теперь надо было надеяться на кассу инвалидов, у других наверняка окажутся длинные очереди – но он был не инвалидом Великой Отечественной, а обычным, и посему привилегии имел меньшие. Если больше ничего не поможет, решил он, притворюсь эпилептиком. Он несколько раз видел, как здоровый на вид человек вдруг падает на пол и с пеной у рта начинает биться в судорогах, и надеялся, что благодаря своему актерскому опыту справится с представлением.

Представив себе, как двойники будут искать его в Крыму, Эрвин по-мефистофельски усмехнулся. Двадцать лет КГБ пытался его убить, но это у него не получилось и не получится. Он не сдастся, пока не выполнит свою миссию.

Громкоговоритель объявил следующую станцию. Пора, подумал он, поправил рюкзак и покрепче схватился за костыли.