Над Микенами занимался рассвет. День обещал быть таким же сухим и жарким, как предыдущие, несмотря на столь ранний час, в комнате было нечем дышать, и это здесь, на холме, каково же внизу, в городских домах… Хотя кто знает, потому ли ей тяжело дышится, что ночь выпала знойная… Клитемнестра повернулась на спину, откинула покрывало, обнажив разгоряченное тело и подставив его легким касаниям предутренней прохлады, проникавшей в окно и иногда достигавшей кровати… Тяжело дышится и не спится… Она упрямо не открывала глаз, но сон не шел, и в конце концов она позволила векам подняться. Время текло медленно и тягуче, как из опрокинутой амфоры вытекает мед, а она все лежала, глядя в полумрак. Постепенно на светлеющих стенах проступили росписи, на которых ловкий художник изобразил подвиги Персея, напротив, куда был направлен ее неподвижный взор, он нарисовал свадьбу Персея с Андромедой, а повернув голову направо, она увидела бы, как герой расправляется с морским чудовищем, но она головы не поворачивала, к чему, она и так знала все эти картины до последней малой черточки, подвиги основателя Микен украшали чуть ли не каждое помещение дворца, Пелопиды гордились ими так, словно род Персеев не пресекся, а продолжался в них… Послышались тихие шаги, замерли у двери. Прислушивается. Кажется, этот человек вовсе никогда не спит. Это качество Менетия вызывало у Клитемнестры чувство двойственное, с одной стороны, она его одобряла, всегда на службе, что достойно похвалы и награды, но, с другой, пробуждало невольные смутные подозрения, бессонный страж денно и нощно охраняет от врага, да, но кто ему мешает обратить оружие против тебя, когда ты спишь, а он бдит… Впрочем, Менетия это не касалось, в его преданности она была уверена… Клитемнестра протянула руку и бесцеремонно ткнула Эгисфа острым пальцем в спину. Тот слегка пошевелился.

– Вставай, – шепнула она. – Менетий за дверью.

– Ну и что? – пробормотал Эгисф сонно.

– Я не хочу, чтобы он видел тебя в моей постели.

– Сколь неожиданным будет это открытие для бедняги!..

– Все равно не хочу. Выметайся, – скомандовала Клитемнестра.

– Да куда я так вдруг денусь? Не под кровать же мне лезть.

– За изголовье.

Эгисф вздохнул, но повиновался, кряхтя, сполз с постели и спрятался за высоким резным отделанным слоновой костью изголовьем. Клитемнестра притянула его подушку к себе, сунула за спину, сгребла второе покрывало, скинула кучкой на мозаичный пол, села в постели и прикрылась, не полностью, конечно, круглые, все еще красивые плечи оставила обнаженными.

– Менетий, – позвала она негромко. – Входи.

Тот осторожно приоткрыл дверь, проскользнул внутрь и стал у стены в ожидании ее вопросов. Клитемнестра не спешила заговорить, а некоторое время рассматривала его статную фигуру, черную курчавую бородку, из которой выглядывали по-молодому яркие и полные губы, умные темные глаза под нависшими низко густыми бровями, чистый, без морщин, лоб.

– Ну что? – спросила она наконец.

– Слухи оказались верными, госпожа.

– Значит, сигнальный огонь не лгал, – протянула она задумчиво.

– Не лгал.

Ну да, с чего бы ему лгать? Хотя, по правде говоря, в глубине души она питала на это упорную и небезосновательную, как ей казалось, надежду, в конце концов, на столь длинном, ибо пламени, зажженному на Иде, следовало повториться многократно, пути могло случиться всякое, что если коринфских наблюдателей обманул лесной пожар на Лемносе, либо костер на Кифероне развели не дозорные, а охотники или пастухи… Но нет, не случилось…

– Итак? – спросила она.

– Корабли твоего царственного супруга вчера вечером бросили якоря у берегов Арголиды. Завтра Агамемнон будет здесь.

– Завтра? – удивилась Клитемнестра. – Неужто от моря до Микен так далеко, что надо добираться добрых два дня?

– Надо еще сгрузить с судов добычу, уложить ее в повозки и прочее.

– И Агамемнон не мог поручить хозяйственную работу кому-нибудь другому, а сам поспешить по дворец, в объятья столь давно покинутой жены? – произнесла Клитемнестра саркастически.

– Супруг твой, царица, как всем известно, рачительный хозяин и своего не упустит, – заметил Менетий мягко. – Трофеи слишком богаты, чтобы положиться на кого бы то ни было в вопросе их размещения и доставки.

– Проще говоря, сохранности, – усмехнулась Клитемнестра. – Возможно, он и прав, в такое уж мы живем время, народ вороват, стоит отвернуться, и ценности тут же поменяют владельца. Так, значит, добыча действительно велика?

– Чрезвычайно, – ответил Менетий кратко.

– А золото Приама? – поинтересовалась Клитемнестра небрежно. – Удалось ли Агамемнону завладеть хваленым золотом Приама, или пришлось делиться со всякими голоштанными царьками вроде Одиссея?

– Этого я не знаю, однако он завладел кое-чем другим, что Приам ценил не менее пресловутого золота.

– И что это за сокровище?

– Дочь властителя Трои Кассандра.

– Скажите-ка, – протянула Клитемнестра.

– Я должен предупредить тебя, госпожа, – начал Менетий решительно. – Я покрутился по твоему приказанию среди новоприбывших, и, сумев остаться неузнанным, подслушал разговоры, которые они неосторожно вели. Агамемнон, по слухам, увлечен пленницей сверх всякой меры, он присвоил девицу при разделе добычи, отказав в ней многим прославленным воинам… Последнее, впрочем, неудивительно, не он ли отобрал у Ахилла Брисеиду, что послужило в итоге причиной гибели Патрокла, воителя, полного всяческих достоинств, кроме разве что одного – умения трезво оценить свои силы, без чего он чуточку зарвался, вступив в заранее проигранный бой с Гектором… Однако же все это уже дела минувших дней…

– Вот именно, – сказала Клитемнестра сухо. – Ты верный слуга, но с годами стал несколько болтлив. Ближе к делу! Говоришь, Агамемнон отбил красотку у разгоряченной битвой солдатни?

– Можно сказать и так.

– Стало быть, она хороша собой?

– Ослепительно прекрасна. Так, во всяком случае, говорят. Настолько, что некогда сам Аполлон увивался подле нее, даже наделил в порыве восторга даром пророчества. И тем не менее девица ему в благосклонности своей отказала…

– Отказала богу?! – послышался скрипучий голос Эгисфа.

Клитемнестра даже дернулась, увидев, как тот спокойно выходит из-за изголовья, хорошо хоть не голый, хотя вид у него был совершенно дурацкий, закутался по горло в покрывало с кровати, подобрал, видно, с пола, когда, она даже не заметила. Она хотела было возмутиться, но сдержалась, все лучше, чем устраивать ссору при Менетии.

– Что ты видишь в этом удивительного? – сказала она с вызовом. – Чем стать минутной пассией ветреного повесы, не лучше ли сохранить целомудрие для будущего супруга?

– Быть может, будучи пророчицей, она предвидела встречу с твоим мужем? – съязвил Эгисф.

– И однако сохранить целомудрие ей не удалось, – сообщил Менетий примирительным тоном. – Аякс Оилеид в дыму пожар, под грохот рушащихся стен Илиона и вопли убиваемых изнасиловал бедняжку прямо у алтаря Афины, где она пыталась искать защиты.

– Аякс? Этот самодовольный хвастун, ни в чем не знающий удержу?! – бросила Клитемнестра презрительно.

– Но воин неплохой, – возразил Эгисф.

– Допустим, – не стала спорить Клитемнестра. – Почему же он не пытался удержать добычу?

– Ему было не до того, – объяснил Менетий. – Прочие воины чуть не убили его за святотатство. Совершить такое у алтаря самой Афины, покровительницы ахейского войска!..

– В любом случае, Агамемнону повезло, – констатировала Клитемнестра. – Не пришлось за красотку сражаться. Говоришь, она еще и пророчица?.. Погоди, я что-то припоминаю. Не та ли это безумная, что металась среди толпы, приветствовавшей деревянного коня, и чуть не погубила все предприятие Одиссея, да и самого Одиссея впридачу?

– На самом деле она вовсе не безумна. Аполлон, обиженный отказом, сделал так, чтобы ей никто не верил, потому троянцы и не приняли ее предсказаний всерьез.

– И теперь, наверно, рвут себе волосы на голове.

– Если у них осталось что и на чем рвать! – вставил Эгисф.

Клитемнестра на остроту не отреагировала.

– Что ж, мне все понятно, – сказала она задумчиво. – Отчет наиполнейший.

Менетий заколебался, но после короткой паузы все же решился заговорить.

– Умоляю, госпожа, будь осторожна, – сказал он более пылко, чем приличествовало слуге, пусть и доверенному. – Воины болтали о том, о сем, и, между прочим, сплетничали, что Агамемнон намеревается тебя отринуть и сделать царицей Кассандру.

Клитемнестра лениво махнула рукой.

– Не беспокойся. Поди вели согреть воды, я хочу помыться. И вызови портниху, авось она успеет до завтра сшить мне наряд, достойный такого дня, негоже встречать ниспровергателя Трои в старом платье… Да, о встрече!.. Пусть на стене все время стоит дозорный, чтобы доложить мне, когда колесница Агамемнона будет на подъезде к Акрополю. Вели украсить венками и гирляндами ворота. Проверь, сколько у нас пурпурной ткани, я хочу, чтобы всю лестницу устлали пурпуром, снизу доверху… Ну и следует распорядиться, чтобы жители Микен вышли к дороге с цветами, дабы бросать их под колеса с криками восторга.

– Это им и так подскажет чувство! – заметил Менетий.

Клитемнестра поглядела на него насмешливо.

– Ошибаешься. Восторг и гнев толпы надо умело созидать! – сказала она наставительно. – Займись.

– Слушаюсь!

Менетий выскользнул в дверь так же неслышно, как вошел, не преминув перед выходом бросить в сторону Эгисфа настороженный взгляд.

Клитемнестра поглядела туда же сердито.

– Чего ради ты вылез? – осведомилась она. – Я ведь тебе сказала, что не хочу…

– Чтобы Менетий застал меня в твоей постели, – перебил ее тот. – Так он и не застал!

Клитемнестра поморщилась, но спорить дальше не стала, не до того было.

– Ну и как тебе нравится эта история? – спросила она. – Я имею в виду красавицу Кассандру.

– Добра нам это не сулит, – изрек Эгисф напыщенно.

– Совсем напротив! – возразила Клитемнестра. – Теперь, вооруженная сведениями, доставленными мне верным Менетием, я первая пойду в атаку и заставлю Агамемнона оправдываться, тогда ему станет не до того, чтобы интересоваться моими прегрешениями.

Эгисф покачал головой.

– Напрасные надежды! Вряд ли найдется в Микенах, да и всей Арголиде человек, который об этих прегрешениях не слышал. Не успеет Агамемнон ступить на территорию города, как сплетни достигнут его ушей. Если уже не достигли.

– Ты полагаешь, кто-нибудь посмеет указать славному герою и доблестному мужу на ветвистые рога, торчащие из его лаврового венка? – спросила Клитемнестра. – Да он тут же выхватит меч и укоротит язык посягнувшему на его величие! Он суетен и тщеславен и не позволит омрачить себе триумф. И никто из слуг, которые отлично знают его характер, не решится это сделать.

– Сегодня, может, и нет, – сказал Эгисф глубокомысленно. – Но есть еще и завтрашний день.

– А завтра я напомню ему об Ифигении! О моей дочери, которую он принес в жертву своим амбициям. Варвар! Кровожадный дикарь! Прекрасное, чистое, нежное существо зарезать, как глупую овцу! И во имя чего?!

– Во имя ахейской славы, – сообщил Эгисф с иронической улыбкой.

– Славы! Нет уж, извините! Для того лишь, чтобы вернуть в дом своего рогоносца-брата шлюху, сбежавшую с первым встречным.

– Ну не совсем первым, – поправил ее Эгисф. – Этого встречного как-никак благословила сама Афродита.

– Еще одна блудница под стать первой, – уронила Клитемнестра презрительно.

– Не богохульствуй! – вскричал Эгисф.

– Да и все они хороши, – продолжила Клитемнестра неумолимо. – А эта Артемида? Пусть Агамемнон пустил стрелу в ее драгоценного оленя, да еще и хвастал своей меткостью, бахвал и болтун, так его б и карала, в чем виновна была моя несчастная дочь, чтобы требовать ее крови? Злобная старая дева! Уж не знаю, кто из них хуже, блудница или измученная воздержанием даже не старая, а уже престарелая дева?

– Да замолчи ты! – взорвался Эгисф. На его лице был ужас, не притворный, как все, что это лицо изображало, а подлинный, от которого в животе крутит да поджилки трясутся.

Клитемнестра засмеялась.

– А ты не трусь!

– Я не трушу! – процедил сквозь зубы Эгисф. – Но с богами лучше шуток не шутить.

– Еще как трусишь! Разве я не вижу? Весь затрясся, услышав о возвращении Агамемнона. И уже готов уступить ему место.

– А что ты мне прикажешь делать? – осведомился Эгисф нервно. – Он царь и возвращается во главе победоносной рати. А я всего лишь изгнанник, беглец, тут на птичьих правах, и если даже Агамемнон не захочет слышать подробностей времяпрепровождения жены в его отсутствие, то о том, кто убил его отца, ему напоминать не надо. Да и ты, конечно, предпочтешь героя цареубийце и отверженному.

Клитемнестра смерила любовника взглядом.

– Предпочту, – сказала она хладнокровно.

– Так я пошел?

Эгисф постоял, подождал, Клитемнестра молчала, насмешливо глядя ему прямо в лицо, тогда он размотал покрывало, швырнул на пол, повернулся к кровати спиной и прошел в угол к скамье, на которой лежал скинутый вечером его хитон, оделся, примотал к ногам сандалии, покосился еще разок на царицу, но лицо у Клитемнестры было каменное, и тогда он решительно открыл большой сундук. Клитемнестра снова улеглась в постель и наблюдала за его действиями то безразлично, то с издевательской улыбкой, а он расстелил на полу старую потрепанную хламиду, покидал на нее вынутую из сундука одежду, сгреб туда же со столика у кровати расписные арибаллы с благовониями и притираниями, изящный лекиф с маслом, любил свою кожу понежить, так что этого добра имел немало, потом завязал, стянув концы, хламиду в большой узел, закинул его за спину и, не оглядываясь, направился к двери.

– Ты забыл это! – окликнула его Клитемнестра. Эгисф оглянулся, царица перегнулась через край кровати, вытащила из-под нее его запасные сандалии и запустила один за другим ему в спину. Эгисф невозмутимо подобрал их, развязывать узел не стал, взял обувку под мышку и вышел вон, даже дверью и то не хлопнул, жалкая личность!

Клитемнестра села, взяла со стола зеркало и начала себя рассматривать. В последнее время она делала это нечасто, боялась увидеть еще одну тоненькую морщинку, другим, может, еще и незаметную, но для самой очевидную, она ведь не молодела, да и кому это когда удавалось, не в человеческих это силах, а богам олимпийским до смертных дела нет, сколько не устраивай гекатомб, сколько не проси, не моли, они собой заняты, своими любовными делишками да распрями, а если и снизойдут до смертных, то только, чтобы поиграть ими в игры свои, словно камешками, какими дети забавляются… Но сегодня ей следовало к себе присмотреться, оценить, на что она еще годна… Не думаю, чтобы Кассандра выглядела лучше, решила она после тщательного досмотра. Быть того не может! Она отложила зеркало и снова легла. Постарела она или нет, та красота, из-за которой Агамемнон когда-то просватался к ней, еще не обратилась в прах. Что не так уж и удивительно, как-никак она родная сестра той самой шлюхи, из-за которой разгорелся весь этот сыр-бор. Правда, утверждали, что отцом Елены был сам Зевс, но это наверняка пустая болтовня, придумали люди ерунду и все оттого, что волосы у той не темные, как у сестры и братьев, да и у матери с отцом, а золотистые… хотя кому ведом цвет волос громовержца, кто его видел вблизи, да еще в естественном облике, а не в качестве лебедя, золотого дождя, быка… какие там еще сказки рассказывают?.. А все прочее у Елены ничем не отличалось от ее, Клитемнестры, прелестей, это уж точно, вместе ведь росли и в бане мылись, так что каждый изгиб тела пресловутой сестры она знала, как свой… Словом, болтовня, чистейшей воды вранье. А если не вранье, тем лучше, значит, и мать ее тоже была блудницей. А если она дочь блудницы и сестра блудницы, и обеих прославляют чуть ли не за этот самый блуд, почему она должна беспокоиться о своих грехах, которые отнюдь не столь значительны, в конце концов, она не сбегала из мужнего дома с любовником, это муж оставил ее тут прозябать в одиночестве и отправился на поиски приключений, в том числе, постельных. Что же ей, бедной, оставалось делать? Стареть без мужской ласки? Сохнуть, как цветок, лишенный влаги, как бабочка, пойманная и насаженная на булавку? До чего все-таки несправедливы люди! Подумать только, Менелай-то простил Елену, ну задал, говорят, легкую трепку, не без того, но принял же обратно. И всем это кажется в порядке вещей. А она тут сидит, думу думает, как бы гнев мужа укротить, да просто, как в живых остаться, знала она Агамемнона крутой нрав, скор на расправу всегда был муженек, что если таки донесут ему, как без него жизнь в Микенах сложилась, а он вытянет меч из ножен, да и опустит на голову провинившейся супруги. И будет она черной тенью бродить по подземному миру, в то время как Елена станет посиживать в своем на весь Пелопоннес знаменитом кресле слоновой кости и собой в серебряном зеркале любоваться… Ох, пропади она пропадом! Все из-за нее, кабы не война эта проклятая, бесконечная, стала бы жена могущественнейшего и славнейшего из ахейских царей на каком-то Эгисфе вшивом взор задерживать?.. Клитемнестра даже кулаки сжала, не любила она сестру никогда, что греха таить, обидно было, что такие танцы вокруг нее вечно танцуют, а теперь уже и вовсе возненавидела за то, что все ей, блуднице безвольной да беспамятной, с рук сходит, а другие за каждую мелочь, всякое сладкое мгновение расплачиваться должны…

Снова за дверью послышались тихие шаги. Опять Менетий, все сам и сам, будто нельзя рабыню послать… Собственно, побуждения его Клитемнестра угадывала, какое там угадывала, знала преотлично, такое от женщины не скроешь, управитель ее не мог упустить случая еще разок на госпожу свою бесценную полюбоваться… То-то, а вы говорите, Елена!..

– Входи, Менетий, – крикнула она.

Тот приоткрыл дверь, не вошел, а поглядел с порога и сказал:

– Воду уже согрели, царица. И портниха здесь. Впустить?

– Сюда? Так ведь вода остынет, – рассудила Клитемнестра. – Пусть она в купальню идет, там с ней поговорю.

Менетий кивнул и исчез, а Клитемнестра встала, сняла со спинки кресла покрывало… что Елена, у нее самой кресло не хуже, резное и золотыми пластинками отделано… укуталась и пошла через комнату в коридор и на лестницу босая, пол приятно холодил ноги, а легкий ветерок остудил горящие, от жары или волнения, не поймешь, щеки. Что раньше времени беспокоиться, подумала она умиротворенно, решение, то или другое, найдется, сейчас лучше о платье поразмыслить, такое надо сшить, чтобы Агамемнон не об отвлеченном думал, а о вещественном. Может, по критской моде сделать, грудь наружу? Или нет, не годится, чересчур вызывающе и на ненужные мысли может навести… Главное, цвет правильный выбрать, чтобы шел к ее черным волосам и выглядел празднично. Белый? Для белого она не так молода, но и не настолько далеко еще по жизненному пути зашла, это цвет юных девушек и почтенной старости. Надо с портнихой посоветоваться, искусница она хоть куда… Тем временем лестница кончилась, Клитемнестра пересекла внутренний двор, прошествовала величаво по коридору и вошла в купальню, большая белая ванна с изысканно отделанными лепниной краями была полна, слуги знали, что царица любит перед тем, как помыться, понежиться немного в теплой воде. Она скинула покрывало, нащупала гибкими пальцами узкой длинной ступни невидимую в воде низкую ступеньку и сошла в ванну.

Кассандра лежала на боку, припав щекой к мягкой пушистой шкуре какого-то животного, какого именно, она не знала, шкур было много и все разные, много шкур и ничего, кроме шкур, почти ничего, в маленьком шатре, раскинутом на пустынном арголидском берегу, стоял еще только большой, обтянутый кожей сундук, самые ценные трофеи Агамемнон предпочитал держать к себе поближе. Правда, самого его в шатре чаще не было, но снаружи тот стерегли несколько вооруженных воинов из его личной охраны, а на случай если кто-либо из них собьется с пути истинного и замыслит втихомолку запустить руку в сундук, тут находилась она, Кассандра, готовая криком позвать остальных, ей Агамемнон доверял, да и чего ему было опасаться, какой прок в золоте или каменьях пленнице, которой и бежать-то некуда, ни дома, ни родины, ни семьи, не скроешься, не спрячешься, разве что в видения свои уйдешь. Но и тех давно не было, напрасно она вглядывалась в черную пропасть, на краю которой балансировала неутомимо и неизбежно, ибо разве не каждый человек всю жизнь балансирует на краю пропасти, называемой будущим, балансирует, двигаясь вперед крохотными шажками, не зная, нащупает ли его нога твердую почву, коли нащупывает, пропасть отодвигается ровно на шаг, который придется сделать сейчас же, без передышки, и так изо дня в день, пока однажды не ступишь в пустоту, и бездна, раскрыв свой черный зев, тебя не проглотит. И однако она, Кассандра, иногда умела что-то в этой черноте высмотреть, словно луч света врывался внутрь, и возникала картина, как бывает, если приоткрыть дверь в темную комнату и впустить туда солнце, которое покажет тебе кусок росписи на стене… Иногда картины мелькали, сменяя друг друга с быстротой молнии или появлялись на краткое мгновение, так, что приметишь только общие очертания, но случалось и, что высвечивалась каждая мелочь, это, правда, редко, но тогда увиденное помнилось долго и четко, можно сказать, стояло и стояло перед глазами… Однако видений не было давно, с того дня, как над Илионом поднялся столб ревущего пламени, и зря теперь она всматривалась во мрак, только это пламя и возникало вновь и вновь перед ее мысленным взором…

– Приди, ну приди же! – взмолилась она вслух и зажмурилась, чтобы лучше видеть.

И видение пришло, вдруг, странное и далекое, словно на другом берегу моря. То были колонны, много, высокие и стройные, и не деревянные, как в ахейских мегаронах, которые ей когда-то описывал Парис, нет, каменные, белого мрамора, сверкающие в отбликах некого ослепительного будущего… Колонны, и своды, и купола…

Из сладостных грез ее вырвал голос какого-то воина, откинув одно из полотнищ и впустив в шатер розовый закатный свет, он спросил:

– Царь не возвращался? Тут его человек из Микен ищет.

– Царь должен быть у кораблей, – ответила Кассандра негромко.

– Слышишь, приятель?

– Это там? – спросил стариковский голос.

– Там. Но чего тебе туда таскаться? Посиди у шатра, подожди, скоро он придет, темнеет ведь уже.

– Не могу, – сказал старик, – не терпится поглядеть на него. Я в былые годы кладовой у него заведовал, служил верно и исправно, насколько умел, а теперь стар стал и слаб, но дорог он мне не меньше, чем в прежние времена, обнять его хочу. Да и известия у меня для него важные.

– От царицы? – спросил воин.

– Нет. Совсем наоборот.

– Наоборот? – не понял воин. – Это как же?

– Да так. Об этом я только самому царю сказать могу.

– Дурные, что ли, вести? – поинтересовался воин.

– Не из лучших, – поколебавшись, признался старик.

– И ты не боишься с дурными вестями к царю идти?

– Боюсь. Но жена мне велела до Агамемнона добраться обязательно. Она кормилицей его была, болеет за него душой. Так что должен.

– Должен так должен. Только думается мне, что о важных делах говорить второпях, на сходнях, негоже, – сказал воин рассудительно. – Ты человек немолодой, устал с дороги, посиди лучше у костра, видишь, люди наши там расположились. Вина выпьешь, расскажешь, что в городе делается. Глядишь, и царь придет.

– Ладно, – сказал старик после некоторого промедления, видно, и сам был не прочь отложить встречу.

Голоса смолкли. Кассандра вздохнула. Гляди-ка, и за Агамемнона кто-то болеет душой. Хотя, если без злости и пристрастия рассудить, не так-то царь и плох, с ней он, во всяком случае, был добр, голоса не повысит, и из себя видный, да и мужской силой не обделен, пусть и не молод уже… Так что ненавидела она его не как Агамемнона, не имя его и тело, а как ахейца, одного из многих, отдельно и по-особому ненавидела она Неоптолема, убийцу отца… Неоптолема и Елену, виновницу всех бед. Снова перед глазами встал столб пламени над городом, объятый огнем Приамов дворец, мечущиеся с воплями темные женские фигуры и падающие мертвыми мужские… И алтарь Афины, подле которого… Нет, она даже не ненавидела по-особому и отдельно насильника, над ней надругавшегося, такова участь женщин – стать добычей победителей, и когда война проиграна, у побежденных права жаловаться нет… А война проиграна!.. Она в отчаяньи стиснула кулаки… И что это за ослепленье на них нашло, ослепленье и озлобленье, почему после гибели Париса не отдали они Елену ахейцам, не покончили войну миром, а выдали ее принудительно за Деифоба, согласия даже не спросили, а ведь не ради Деифоба она мужа, дочь и дом бросила, а ради любимого, пусть и по милости Афродиты, но любимого беззаветно, так отпустили бы ее, нет, никакого с ахейцами мира, и пусть Менелай гордый видит, как жена его драгоценная вроде рабыни из рук в руки переходит… Да, ослепление и озлобление! И кто это затеял? Сам Деифоб, конечно, просил отца, но как отец согласился?.. Приам Елену жаловал, известное дело, не может женская красота сердца стареющего мужчины не задеть, хоть краешек, жаловал и в обиду не давал, вот Гекуба ее ненавидела смертной ненавистью, собственными руками невестку придушила бы, будь на то ее воля, скольких сыновей по ее милости потеряла, несчастная… Кассандра даже не знала, жива ли мать, среди пленниц ее не видела, но не всех в одно место согнали, могла быть где-то еще, как сестра Поликсена, о которой она вначале тоже думала, что убита, лежит где-нибудь среди пепелищ и развалин, только позднее узнала, что гибель Трои та пережила… Затем лишь, чтобы погибнуть ужасной смертью от руки проклятого Ахиллова сына…

Между тем, сгустились сумерки. Кассандра поднялась, зажгла один масляный светильник, второй, не то, чтобы ей в темноте было неуютно, напротив, но не хотелось ей лишней суеты, она знала, что Агамемнон любит, чтобы света побольше, и когда придет, сразу набегут люди, станут возиться с огнем, шуметь… Она как раз покончила с хлопотным этим делом, когда снаружи послышались голоса, кто-то хозяйской рукой раскинул полы шатра в стороны, и показался шедший впереди молодой воин с факелом, освещавший дорогу царю. Агамемнон, шагая гордо, словно не в шатер, а под своды дворца вступил, вошел, скинул с плеч богато расшитый гиматий и, бросив его на выстилавшие пол шкуры, повелительно кинул юноше:

– Иди!

Он сел на стопку толстых мягких овчин, заменявшую ему и кресло, и постель, и удовлетворенно сказал:

– Ну все! Дело сделано. Груз выгружен, уложен в повозки, охрана выставлена, проведем здесь ночь и утром двинемся в Микены… О чем печалишься, Кассандра?

– А ты? – спросила Кассандра вместо ответа.

Агамемнон поднял брови.

– Я? Ни о чем. Я просто устал. Даже есть не хочу, только спать. Да и о чем мне печалиться, все, что в состоянии совершить человек, я уже совершил. Сделал свое царство богатым и могущественным, завоевал гордый город Илион, вернул своему брату похищенную жену и наказал его обидчиков…

– И как следует пограбил! – пробормотала Кассандра.

– Что ты там бубнишь? – нахмурился Агамемнон.

– Я говорю, что ты взял к тому же богатую добычу. Разве не так?

Агамемнон поглядел на нее высокомерно.

– Так. Но мы только забрали награбленное. Долгие годы троянцы нападали на корабли ахейцев, ждавшие попутного ветра у входа в Геллеспонт, обирали моряков и торговцев до нитки, нередко лишали и самих кораблей.

Кассандра промолчала.

– Разве не так? – передразнил он ее.

– Мы не грабили, а всего лишь взимали пошлину, – сказала Кассандра устало.

– О да, – подхватил Агамемнон с иронией, – пошлину за проход по проливу, на который если кто-то и может предъявить права, то только Посейдон, а не смертные. Но теперь с этим покончено, некому больше восстановить город и заново стать у Геллеспонта дозором. Ни один троянец, сколько-нибудь на это способный, не избежал мести богов.

Скажи лучше, кровожадных ахейцев! – подумала Кассандра зло, но вслух сказала только: – Ты ошибаешься, один из нас остался жив.

– Кто? – спросил Агамемнон живо.

– Эней.

Агамемнон пренебрежительно хмыкнул.

– Эней? Не самый великий из воинов, не самый знатный из властителей и, в сущности, не троянец.

– Возможно, – сказала Кассандра сухо. – И, тем не менее, ты его недооцениваешь.

Агамемнон вскинул голову.

– То есть?

– Ты спрашивал, о чем я печалюсь. Так вот, я не печалилась, а отдыхала после трудной работы.

– Работы?

– Я заглянула в будущее, – пояснила Кассандра.

– Ах да, – улыбнулся Агамемнон. – Я и забыл, что ты пророчица. И что же ты там, в будущем, увидела?

– Энея, – бросила Кассандра с оттенком гордости.

– И что за опасность нам может грозить со стороны какого-то Энея, бежавшего с горсткой воинов и десятком потрепанных кораблей?

– Теперь никакой. Но его потомки создадут царство, равного которому по силе не было в мире.

– В Троаде? – удивился Агамемнон.

– Нет, в другом месте. И однако оно поднимется до вершин могущества и в положенное время завоюет все земли данайцев. Ограбит их так же, как вы ограбили Илион, увезет все накопленные за века сокровища, отнимет даже статуи богов, разорит жилища, обратит в рабство жителей!..

Увлекшись, она повысила голос, чуть не кричать стала, забыв, кто она теперь и с кем говорит, но Агамемнон сердиться не стал.

– Да будет тебе! Успокойся, – сказал он добродушно.

– Ты мне не веришь? – бросила Кассандра оскорбленно.

– Верю, верю. И когда же все это случится?

– Через тысячу лет.

– Тысячу лет? – переспросил Агамемнон с легким недоумением и нахмурился, видно было, что тщится человек и не может себе представить такую уйму времени, Кассандре и самой нелегко это далось, потому она снизошла до пояснения.

– Тысяча лет все равно что две тысячи жизней, если поставить их одну за другой.

Агамемнон покачал головой.

– Это слишком далеко и волновать не может.

– Оно и не должно тебя волновать, – сказала Кассандра с торжеством, – потому что твое богатое и могущественное царство, которым ты так гордишься, рухнет куда раньше. Твои города обезлюдеют, поля запустеют, стены Микен обрушатся, и о них забудут надолго, если не навсегда.

– А это когда произойдет? – поинтересовался Агамемнон.

– О, гораздо скорее, через каких-нибудь три-четыре жизни, даже раньше!

– То есть в правление одного из еще неродившихся правнуков Ореста? Это меня тоже не сильно волнует. Я предпочел бы знать, что мне принесет завтрашний день. Или это уже не волнует тебя?

Кассандра помолчала, подумала.

– Волнует, – призналась она после некоторого колебания. – Более того, пугает.

– Что же случится завтра? – спросил Агамемнон.

– Мне грозит опасность, повелитель, – вздохнула Кассандра.

– Тебе?

– Клитемнестре уже нашептали, что ты привез с собой наложницу.

– Ну и что?

– Ей наплели кучу всякого вранья. Будто бы царь настолько увлечен троянской пленницей, что готов сделать ее женой и царицей, отослав Клитемнестру из дворца.

Агамемнон захохотал.

– Что за ерунда! Какой мужчина будет выбирать одну женщину из двух, если может иметь обеих? Не болтай глупостей!

– Я и говорю, наплели кучу вранья, – заупрямилась Кассандра. – Но Клитемнестра поверила и собирается от меня избавиться, проще говоря, она прикажет меня убить, и у нее найдется достаточно верных слуг, чтобы этот приказ выполнить.

– Не бойся, я не дам тебя в обиду, – сказал Агамемнон успокаивающе.

Кассандра поглядела на него с укоризной.

– Полно, царь! У тебя будет множество дел в совете, в суде и во дворце, не можешь ведь ты повсюду водить с собой рабыню. А окажись я одна, не дам битой янтарной бусинки за свою жизнь.

– Что же ты предлагаешь? – спросил Агамемнон.

– Обмани Клитемнестру! Объяви ей, что я упала при высадке с корабля в воду и утонула. Она ведь в лицо меня не знает. И никто из здешних не знает. С воинами я уже вряд ли встречусь, троянские девушки меня не выдадут, а имя я приму другое. Назовусь, к примеру, Александрой.

Агамемнон снова рассмеялся.

– Александрой? «Отражающей мужей»? Ха-ха-ха! Придумано ловко!

– Так ты согласен? – Кассандра смотрела умоляюще.

Агамемнон посерьезнел.

– Да пожалуйста! Если тебе так спокойнее. Главное, чтобы ты с именем не сменила на другое и свое дивное тело. Но не знаю, спасет ли тебя задуманное от ревнивой царицы.

– Отчего же не спасет?

– А оттого, что будущее наперед определено богами. Ты можешь его провидеть, но разве в силах человеческих изменить предначертанное Зевсом или Посейдоном? Разве то, что ты кричала на всю Трою об опасностях, ее подстерегающих, что-либо изменило?

– Не изменило, потому что мне не поверили, – возразила Кассандра.

– Нет. Не так. Не поверили, потому что падение Трои было предрешено богами. А с ними бороться бесполезно. По себе знаю, ляпнул сдуру, что нацелил стрелу лучше Артемиды, и готово! Что стоит богам олимпийским, подняла руку – и паруса обвисли. Наш флот до сих пор стоял бы у того злосчастного авлидского берега, если б я не согласился умилостивить богиню ценой жизни собственной дочери. Поверь мне, навсегда пропала охота тягаться с олимпийцами.

– Хочешь сказать, лучше мне сложить руки и ждать, когда зарежут? – проворчала Кассандра обиженно. – Коли уж богам так угодно?

Агамемнон хитро улыбнулся.

– Так ведь неизвестно, что именно угодно богам! Клитемнестра пока в число таковых не входит…

Снаружи послышались шаги, полу шатра приподняли, показался начальник охраны, пропустил внутрь двух рабов с подносами и кувшинами, но сам не вошел, а сказал от входа:

– Здесь тебя, царь, дожидается человек из Микен. Говорит, что из старых твоих слуг, с важными вестями приехал. Привести его? Или лучше после ужина?

– Зови, – велел Агамемнон и кивнул Кассандре.

– Ступай. Надумаю, пришлю за тобой, но навряд ли. Устал, спать хочу, да один.

Кассандра молча поднялась и вышла. Когда царь был занят или не в духе, она спала в большом шатре вместе с другими пленницами, были среди них женщины всякого положения, от вдов и жен людей богатых и знатных, лучших мужей Илиона, до простых крестьянок, и хотя перед царской дочерью любая готова была склонить голову, Кассандра из себя принцессу не корчила, смешно это было бы теперь, когда и она такая же невольница, как прочие, наоборот, со всеми держалась, как с подругами, и сейчас с нетерпением думала, что порадует их, рассказав, какие картины она высмотрела во мраке грядущего, утешит их жаждущие мести души…

Клитемнестра невесело глядела вниз, в долину, с крепостной стены. Смотровая площадка, обнесенная деревянными перилами, была достаточно велика, чтобы вместить все ее потомство, но кроме молчаливого Менетия, рядом с ней стояла только Электра, Хрисофемида подняться на стену не отважилась, она боялась высоты, и мысль оказаться на каменном выступе, почти нависающем над обрывом, ее пугала, а Ореста Клитемнестра не пустила наверх сама, мальчик отличался чрезвычайной подвижностью, все время бегал, прыгал, вертелся вокруг, и уследить за ним было трудно, еще сверзится в пропасть… Она покосилась на Электру, жадно следившую за происходящим в долине, из всех детей та была более всего похожа на мать, такие же волосы цвета воронова крыла, большие черные глаза, статная фигура… Хрисофемида была тоньше и ростом поменьше, а волосы имела почти белокурые, не золотистые, правда, как у Елены, но куда светлее, чем у всех прочих в их роду, включая Атридов, русоволосых, у Менелая, так даже с рыжинкой, однако в том, что Зевс тут и близко не ходил, Клитемнестра могла поклясться. Вот кто пошел в отца, это Орест, и мастью, и осанкой, и чертами лица, и даже, кажется, характером, уже сложившимся, несмотря на еще детский возраст… Но хотя Электра и была на нее похожа, Клитемнестра не очень уж ее привечала, скорее, сторонилась, даже слегка побаивалась, та мать со всей очевидностью не одобряла, если и не осмеливалсь говорить прямо, то выказывала поведением, Эгисфа на дух не переносила, все старалась уколоть побольнее острым словцом или просто поглядывала исподлобья так, что тот ежился. Хрисофемида же в дела матери не мешалась, занималась своими, ткать и прясть была мастерица, и за работой весело пела, не то, что Электра, которой и пуговицу пришить было неохота. Однако и Хрисофемида не занимала в сердце Клитемнестры главного места, ее любимицей, кровиночкой, светом очей была несчастная Ифигения, потерю которой ей не могли возместить ни победы, ни трофеи, ни, громко выражаясь, ахейская слава. Ох уж эта слава! Кровь и смерть вместо жизни и любви… И поди сделай вид, что и тебе слава эта милее родной дочери… А ведь скоро и придется… Она перегнулась через перила, вглядываясь в долину. По широкой дороге, вившейся между усадьбами побогаче и домами победнее, медленно продвигалась победоносная Агамемнонова рать. Сам царь ехал впереди в сверкавшей золотыми украшениями огромной колеснице, за ним тянулись воины в колесницах попроще, воины конные и пешие, и длинный ряд повозок, в части их пленники, в прочих груды мешков и ящиков, военная добыча, ради которой в поход идут с куда большей страстью и охотой, чем за славой. Разглядеть все подробности она, конечно, не могла, далеко, да и тесной стеной стоявшие вдоль дороги горожане и крестьяне загораживали ее, к тому же ветками махали, и цветы, скорее всего, тоже бросали, все по ее указаниям, приветственные клики достигали даже Акрополя. Хорошо поработал Менетий, подумала она и поглядела на того одобрительно, не так просто организовать подобную встречу, хотя с толпой главная трудность в том, чтобы ее собрать, а дальше из нее веревки вить можно… Процессия добралась уже до подножия холма и стала подниматься по нижнему пандусу. Пора, решила она.

Когда спустились со стены, она отослала Электру во дворец, та, правда, упиралась, но Клитемнестра настояла на своем, у нее весь церемониал был продуман досконально, детям следовало ждать отца в мегароне, и туда Электра после некоторого сопротивления отправилась, а сама Клитемнестра пошла в другую сторону. У ворот она велела отойти и Менетию, переняла у служанки приготовленную с утра охапку цветов, миновала в полном одиночестве ворота и стала прямо под колонной, разделявшей львов. Ну держись, Агамемнон! Она была в роскошном наряде, который вчера весь день шил под неусыпным надзором ее портнихи десяток самых искусных в этом деле рабынь. Лиф алого платья облегал грудь и тонкую талию, которую пышная юбка со множеством оборок еще сильнее подчеркивала, в волосы, уложенные в высокую прическу, была вплетена ажурная золотая диадема, серьги с длинными подвесками обрамляли благородный овал лица, а над глубоким вырезом на полуобнаженной груди лежали многочисленные витки драгоценных бус.

Она дождалась, когда царская колесница приблизилась на расстояние нескольких шагов, и бросила свои цветы под копыта белого коня, который ту влек. Колесница остановилась, Агамемнон соскочил на землю, приблизился, она точно рассчитанным движением преклонила перед ним колено, и царь сразу нагнулся, подхватил ее, поднял на ноги, прижал к груди, а потом без слов помог взойти в колесницу, чтобы она въехала в цитадель вместе с ним.

Колесница поднялась по верхнему пандусу к началу лестницы и остановилась, как и подъехавшие вслед прочие воины, до Акрополя их добралось немного, большинство ополченцев осталось в долине, разошлось по домам, с царем были теперь только лучшие из лучших да личные Агамемнона люди. Увидев накрытую пурпурной тканью лестницу, царь даже слегка смутился, но Клитемнестра подала ему руку, и они вдвоем поднялись по бесчисленным ступеням на площадь перед дворцом, где их встретила рукоплесканиями созванная Клитемнестрой на празднество микенская знать.

Только у входа во дворец Агамемнон нарушил придуманный ею порядок церемонии, она предполагала, что царь войдет в тронный зал, сопровождаемый подданными, и там к ним обратится с приветствием, но, достигнув пропилей, Агамемнон остановился и повернулся к людям, собравшимся на площади.

– Благодарю за честь, сограждане, – сказал он своим зычным голосом. – Приглашаю всех на пир, начнем его на закате солнца и повеселимся до утра. А пока я хочу немного отдохнуть с дороги. Дворец и весь Акрополь в вашем распоряжении.

Он огляделся, кого-то ища, Клитемнестра догадалась, кого, и позвала:

– Менетий!

Тот возник перед ними, поклонился, Клитемнестра указала на него царю.

– Это Менетий, господин мой, наш новый управитель. Он выполнит твои приказания.

Агамемнон оглядел Менетия испытующе и бросил:

– Вели, чтобы воинов, пришедших со мной, разместили в лучших наших комнатах. Проследи, чтобы груз из повозок был препровожден в задние помещения в целости. Ну и позаботься о невольниках. – И, когда управитель удалился, повернулся к жене. – А где дети?

– Ждут в мегароне. Не хотела я, чтобы они в толпе толкались, негоже это царским детям, в особенности, дочерям.

Агамемнон кивнул, не то чтоб одобрительно, но принял как бы к сведению, и, ничего не добавив, прошел в распахнутые двери, миновал вестибюль и направился крупными шагами через двор в сторону мегарона. Клитемнестра устремилась за ним, еле догнала и пошла рядом, стараясь не отставать.

– Как тебе понравилась церемония встречи, возлюбленный супруг мой? – спросила она медовым голосом.

Агамемнон усмехнулся.

– Ты, наверно, вытребовала пурпурные покрывала со всех Микен? И велела оборвать все цветники Арголиды?

Клитемнестра скромно потупилась.

– Не совсем.

– Но почти? А сколько собралось народу! Мне показалось, что все жители города и окрестных деревень покинули свои дома и столпились у дороги на Акрополь!

– В этом нет ничего удивительного, – сказала Клитемнестра. – Когда еще им доведется увидеть вблизи столь славного героя? Ахейская рать – сильнейшая в мире, и предводитель ее – один на весь свет, а стольких доблестных подвигов до сего времени не совершали даже Геракл с Персеем.

– Ладно, угомонись! – бросил Агамемнон добродушно. – Прибереги эти речи до вечера, мы их послушаем на пиру.

– Как тебе будет угодно, мой повелитель! – ответила Клитемнестра с нарочитым смирением.

Агамемнон замедлил шаг и поглядел на нее пристально.

– Воистину надо быть глупцом, чтобы отправиться на поиски чужой жены, покинув свою столь надолго, – сказал он задумчиво.

– Хочешь сказать, что за прошедшие годы красота моя отцвела? – спросила Клитемнестра кокетливо.

– О, нисколько! Но все эти годы я мог бы наслаждаться ею…

Агамемнон вошел в мегарон и остановился.

– Вот и они! Хрисофемида и Электра, этих я узнаю, они не слишком изменились. А резвый мальчуган, как я понимаю, мой сын Орест? Подойдите, дайте мне вас обнять!

Все трое приблизились застенчиво, Клитемнестра даже удивилась, с Орестом понятно, незнакомый человек перед ним, чужой, младенцем в колыбели оставил и даже узнать не может, Хрисофемида, положим, скромна от природы и отца помнит не очень ясно, маленькой девочкой была, когда тот отправился в свой поход за славой, то бишь за брата женой-блудницей, но Электра, которая без конца жертвы приносила да молитвы возносила, чтоб родитель возлюбленный в целости домой возвратился…

Агамемнон обнял всех по очереди, погладил мальчика по голове, заглянул в лицо дочерям.

– Девочки пошли в тебя, Клитемнестра, – сказал он довольно. – Одна краше другой.

Клитемнестра хотела было смолчать, не нарушать семейного мира прежде времени, но не удержалась.

– Ифигения была лучшей из всех, – сказала она с горечью. – Какой парой они были бы с Ахиллом! А какие у них народились бы дети! Ее красота, его сила и ловкость, представляю, какое потомство они произвели б на свет, не людей, богов! И что? Обоих нет, дочь моя погибла под ножом презренного жреца, а Ахилл лежит под курганом в далекой стране. И чего ради? Неужто Менелай не мог найти другую жену, более добродетельную?

Агамемнон если и рассердился, виду не подал и голоса повышать не стал, только подпустил в него ехидства.

– Да, с Еленой ему не повезло. Но кто мог знать, что вся добродетель, отпущенная олимпийцами вашей семье, досталась тебе одной!.. – Помолчал и добавил как бы походя, небрежно: – Да, чуть не забыл! Говорят, Эгисф здесь?

– Эгисф? – переспросила Клитемнестра беззаботно: – Ах, ну да. Лет через пять после твоего отплытия он явился во дворец и предложил мне свои услуги. Я долго колебалась, но поскольку есть немало дел, в которых не обойтись без мужчины, решила принять предложенную помощь. Тем более, что управитель, которого ты оставил, умер, и мне пришлось взять другого, менее опытного…

– Зато помоложе, – заметил Агамемнон. – И куда более видного.

– Молодые быстроноги, а наше хозяйство велико, – возразила Клитемнестра.

– И где же он теперь? – спросил Агамемнон.

– Кто?

– Эгисф, разумеется, – сказал Агамемнон сухо. – Того другого куда послал, я помню, еще рассудка не утратил.

– Эгисф ушел, узнав о твоем скором прибытии, – уронила Клитемнестра.

– Сбежал?

– А чего ты ждал?

– Трус, – буркнул Агамемнон осуждающе.

– Помирился бы ты с ним, что ли, – произнесла Клитемнестра безразлично.

– С убийцей моего отца?

– Твой отец тоже не был образцом добродетели, – заметила Клитемнестра. – Да и врагов умел наживать. Вряд ли можно заслужить любовь человека, подав ему на обед мясо его собственных детей, как он поступил с Фиестом.

– Фиест тоже был хорош! – возразил Агамемнон. – Кто изнасиловал собственную дочь?

– Именно что тоже, – сказала Клитемнестра едко. – Братья стоили друг друга. Так что вы с Эгисфом вполне можете подвести черту и забыть о прошлом.

Агамемнон нахмурился.

– Мы с Эгисфом не в одинаковом положении. Он убил моего отца, а я его отца не убивал.

Клитемнестра махнула рукой.

– Ну, как знаешь. Собственно, я и не думала, что ты меня послушаешься. В том-то и разница между мужчиной и женщиной, мы, женщины, жаждем мира, а вы, мужчины, вечно стремитесь воевать.

– Эгисф тоже ищет войны? – поинтересовался Агамемнон.

Клитемнестра фыркнула.

– Не смеши меня. У тебя войско, а у него лука своего, и того нет, у Менетия одалживал, когда на охоту ездил… Ладно, хватит об Эгисфе, поговорим о другом. До меня тоже дошли кое-какие слухи. Нашептали мне давеча, что ты привез с собой прекрасную дочь Приама, которая чуть ли не претендует на мое место на супружеском ложе. Где она, я хочу поглядеть на нее.

– И я. И я хочу ее увидеть, – вставила Хрисофемида робко. – Она ведь пророчица, пусть скажет, кто станет моим мужем и отцом моих детей.

– Кто станет твоим мужем, – бросила Электра резко, – решать не дочери Приама, сколь бы хороша она не была, а нашему отцу, ниспровергателю Илиона.

– Одно другому не помеха, – улыбнулась Хрисофемида кокетливо. – Пусть скажет мне, кого отец наш выберет мне в мужья, отец ведь этого еще не знает.

– Дуреха ты, – проворчала Электра.

– Не пререкайтесь, – засмеялся Агамемнон. – Я должен вас разочаровать, и ту, которая хочет одним глазком поглядеть на свое будущее супружеское ложе, и ту, которая боится лишиться нынешнего. Кассандра, увы, умерла. Во время разгрузки корабля она упала в воду и захлебнулась.

– О бедный мой супруг! – вскричала Клитемнестра саркастически.

Агамемнон ответил ей ироничным взглядом.

– Не беда. Рабынь троянских у меня достаточно. Найдем и гордых красавиц мне на забаву, и послушных служанок для моей супруги и дочерей.

– А прорицательниц среди них больше нет? – спросила Хрисофемида с надеждой.

– Нет, это товар штучный, – покачал головой отец. – Но не волнуйся, с войны вернулось достаточно героев, найдутся среди них и женихи для моих дочерей, обеих, Электру я тоже не обижу.

– А мне жена? – спросил Орест, задрав подбородок и глядя на отца снизу вверх.

Все рассмеялись.

– Немного подрастешь, и тебе сосватаем красавицу, – ответил Агамемнон серьезно и обратился к Клитемнестре. – Шутки шутками, а Менелай предлагал покрепче домами породниться, детей поженить.

Клитемнестра аж руками всплеснула.

– Да ты что! Гермиона Ореста чуть ли не на десять лет старше!

– Зато она – дочь Елены Прекрасной, – сказал Агамемнон внушительно.

– Вот-вот! – отозвалась Клитемнестра ядовито.

– Опять начинаешь добродетелью меряться? – спросил Агамемнон, сдвинув брови. – Я бы не советовал…

Клитемнестра не ответила, и после небольшой, но многозначительной паузы он продолжил:

– Ну что ж, я вас всех повидал, пойду теперь помоюсь и отдохну с дороги, а вечером кутнем, как следует… А где быстроногий-то твой, что-то долго бегает?

Клитемнестра только кивнула в сторону входа, где у открытой двери уже некоторое время, как скромно стоял Менетий, что могло говорить только об одном: поручения выполнены. Агамемнон требовать у него отчета не подумал, только повернул голову, дабы убедиться, что тот на месте, и бросил:

– Распорядись, чтобы мне приготовили ванну. И чтобы рабыня, которой я велел привести драгоценности в порядок, принесла их мне, выберу подарки для жены и дочерей.

Хрисофемида при этих словах запрыгала, захлопала в ладоши и даже запела:

– Золото Приама! Отец привез нам золото Приама!

– Совсем ума лишилась! – проворчала Электра. – А еще замуж просится.

– Потому и просится, что лишилась, – откликнулась Клитемнестра мрачно.

Хрисофемида не обратила на их разговоры внимания.

– Сейчас я попробую угадать! – объявила она весело. – Мне, я думаю, достанутся серьги, золотые с каменьями, ляпис-лазурью, наверно, отец ведь знает, что она особенно подходит к моим голубым глазам… Электре браслет с янтарем, а маме ожерелье, большое-большое. А что Орест получит? Перстень?

– Не хочу я никакого перстня! – возмутился тот. – Я не девочка!

Агамемнон положил ему руку на голову, погладил пушистые русые волосы.

– Кто говорит о перстне? Для тебя я припас другой подарок, замечательный кинжал с резной рукояткой. Вечером получишь. Ну вот, а теперь идите.

Все трое послушно пошли к двери, Агамемнон дождался, пока дети выйдут, и повернулся к Клитемнестре. Минуту царь с царицей молча смотрели друг другу в глаза, потом Агамемнон произнес медленно, словно бы нехотя:

– Так и быть, позови Эгисфа, я поговорю с ним, подумаю.

– Где я его тебе возьму? – удивилась Клитемнестра. – Ушел он и не сказал, куда.

– Захочешь – найдешь, – отрезал Агамемнон и пошел вон из мегарона, оставив царицу одну.

Клитемнестра села в парадное кресло из черного дерева, изукрашенное золотыми и серебряными бляшками, скинула обувь и подвинула поудобнее скамейку для ног, тело у нее было молодое, здоровое, единственное, что подводило, ноги, ступни от долгого стояния отекали, ремешки сандалий натирали пальцы, выдавать свою слабость она не хотела, упрямо выстаивала подолгу, но уставала, что правда, то правда… Ну и что теперь делать? Где прячется Эгисф, она, само собой, знала, но звать ли того?.. Кому ведомо, может, что дурное у Агамемнона на уме? Наверняка ему уже про нее с Эгисфом наболтали… Хотя, знай он точно, намеками да шпильками вряд ли ограничился бы… А что, если остальное он приберег до поры, например, до минуты, когда они окажутся одни? Но одни-то они останутся только в спальне… Ну там она сумеет с ним совладать! И, в конце концов, она – мать его детей, неужели он руку на нее поднимает? Вот на Эгисфа может… Ну и пусть! На Эгисфе свет клином не сошелся… Подумала – и неловко как-то стало… Нет, некрасиво так уж сразу того на расправу выдавать, надо действовать поосторожнее, приглашением не пренебрегать, но и волку в пасть бывшего друга не класть… ведь еще и пригодится может! Вот что! Надо сказать Менетию, чтобы вестника послал к Эгисфу, пусть придет во дворец, только чтобы к Агамемнону сразу не ходил, посидит пока у Менетия в комнатах, никто там его искать не станет, а после обеда да возлияния хорошего можно и попробовать примирить непримиримых, для нее, Клитемнестры, это был бы наилучший выход. Она хотела уже позвать Менетия, но вспомнила, что отослал его Агамемнон, сколь бы быстроног тот не был, все сделать и вернуться никак не сумел бы, не Гермес все-таки, простой смертный… Как ни печально, но отныне Менетий будет выполнять не только ее распоряжения, и поди его доищись… Ну вот! Не успела додумать, как тот возник в дверях, спросил, нет ли у царицы в его услугах нужды. Клитемнестра поманила его к себе, тихим голосом объяснила, что от него требуется. Менетий выглядел странно, был словно сам не свой, казалось, его преследует некая неотступная мысль, но выслушал он царицу внимательно, задумался, нахмурился даже, размышляет над тем, кто подходит для столь деликатной миссии, решила Клитемнестра, но вопросов задавать не стала, а через минуту его лицо разгладилось, нашел, стало быть, кого именно, царицу не интересовало, Менетия это дело, не ее.

– Сейчас же и пошлю, – сказал он. – Только проверю, как там, в купальне, согрели воду, нет, некоторых слуг наших все время понукать надо. Проверю и сразу же пошлю. Могу идти, других приказаний нет?

Клитемнестра отпустила его, а сама осталась сидеть в кресле, вокруг было так тихо и покойно, что она чуть не задремала, веки отяжелели, и голова стала клониться набок, но она вовремя спохватилась, подумав, что хорошо бы прилечь ненадолго перед тяжким испытанием, каким грозил для нее обернуться предстоявший вечер. Обула сброшенные перед тем сандалии, поднялась и пошла к себе, подивилась еще тому, как безлюдно вокруг, ладно слуги, те, наверно, все заняты подготовкой к пиру, но куда гости подевались?.. потом подумала, что хотя и предложил им Агамемнон вести себя свободно, по-хозяйски, вряд ли кто на такое решился, наверно, по Акрополю разбрелись, во дворец зайти не решились… Когда она почти уже миновала внутренний двор, услышала невнятный звук, то ли крик, то ли возглас, то ли зов. Хотела было идти дальше, мало ли кто шумит, в разговоре голос повысили, или слуги бранятся, но непонятная тревога заставила ее задержать шаг, а потом и свернуть в коридор, в сторону, откуда звук странный донесся.

Кассандра сидела в углу, наблюдая за тем, как устраиваются пленные троянки, женщины суетились, некоторые даже весело перекликались, больше, конечно, из простолюдинок, и не то чтоб такие уж они были беспамятные, как подумала она вначале презрительно и зло, нет, просто обрадованы тем, что не в хлев какой-нибудь их привели, а в обширное, светлое помещение с гладкими стенами, даже расписанными по углам, не настоящими картинами, правда, а узорами попроще, трилистники, цветы, завитки всякие, круги и прочее. Были тут и кровати, крепко державшиеся на толстых коротких ножках деревянные рамы с протянутыми вдоль и поперек переплетенными ремнями, а под окнами стояли незатейливые, но прочные скамейки, и, облюбовав себе ложе, женщины подтаскивали скамью к нему поближе, чтобы положить поклажу. Ибо поклажей обзавелись многие, кое-кто сумел даже из собственного добра вещицу нужную или памятную прихватить, что подороже, отобрали, конечно, но пустяки всякие оставили и даже раздали одежонку попроще из награбленного. Самой ей Агамемнон тоже несколько платьев подарил, брать не хотелось, однако и голой не походишь, пришлось принять, хотя и брезговала она ношенным… Но не все ведь царские дочери, иные из коровника во дворец угодили… Конечно, это был не совсем дворец, царские покои стояли отдельно, а рабы жили в пристройках, но можно вообразить, каковы дворцовые залы, когда у невольников комнаты расписные… Ей и хотелось поглядеть на палаты Агамемноновы, неужели тут лучше живут, чем у них, в Илионе, ей приходилось слышать о Микенах, как о городе, богатом золотом, но и отец ее Приам был среди царей не последний по достоянию… Однако пока ей довелось увидеть только лестницу, роскошную, с широкими низкими ступенями и такую длинную, что стены дворца наверху были еле видны. На лестницу рабынь, конечно, не пустили, повезли кружным путем, но она не сомневалась, что рано или поздно царь ее вытребует, вот когда, она предположить затруднялась, царица ей показалась женщиной красивой, намного ее старше, но привлекательность свою сохранившей, так что неизвестно, когда Агамемнону супружеская жизнь наскучит… Хотя разве сам он не сказал, что мужчине незачем ограничиваться одной женщиной, если он может иметь двух…

Она еще сидела недвижно в своем углу, когда открылась дверь и вошел Менетий, здешний управитель, который поджидал недавно новоприбывших у входа в предназначенное для них помещение, тогда же назвался и объявил, удивив пленниц такой неслыханной снисходительностью, что об обязанностях своих они узнают завтра, а пока могут устраиваться и отдыхать после долгого пути, даже помыться, если есть охота.

– Кому из вас царь велел позаботиться о драгоценных украшениях? – спросил управитель.

Кассандра поднялась с места, прошла к своей кровати, на которой лежала неразобранная поклажа, и достала сверток телячьей кожи. Позаботиться – слово не совсем подходящее для того, что означало на самом деле царево поручение, велено было счистить с украшений кровь и грязь, копоть и сажу, не из рук ювелиров они в этот сверток попали, конечно, сама она драгоценности не чистила, раздала тем из женщин, кого знала хорошо, и работу их, и честность, не хотела, чтобы пропало хоть одно колечко, пусть подавятся награбленным добром.

Она протянула сверток Менетию, но тот не взял, качнул головой и сказал:

– Царь велел, чтобы сама ты их ему доставила. Пойдем.

Кассандра перехватила сверток покрепче и пошла за ним во двор, потом в комнаты, простые, но светлые и большие, вроде ее с другими троянскими женщинами будущего обиталища, потом опять во двор, внутренний, окруженный дворцовыми стенами из гладко тесанного камня, между широкими рядами которого шли узкие, резные, с двойными окнами, узорными карнизами и окруженными резьбой дверными проемами. Под ногами тоже лежали плиты каменные, не утоптанная земля, как она привыкла.

Во дворе никого не было, и Менетий вдруг остановился и повернулся к ней.

– Александра, – сказал он чуть хрипловато, – Александра…

Кассандра удивилась тому, что запомнил ее имя, спросил, как зовут, тогда, когда в первый раз виделись, ее и еще двоих-троих женщин, но вскользь, походя, она и не думала, что в памяти удержит.

– Веришь ли, нет, ты одним взглядом мне всю душу перевернула, – продолжил Менетий с молодым пылом. – Не знал я, что такие красавицы на свете бывают. Хочу царя попросить, чтобы мне тебя отдал. И не в наложницы возьму, а в жены. Что скажешь?

Удивленная внезапностью этой страсти, истинной, а не надуманной, сразу было видно, Кассандра чуть не выпустила из рук сверток, глаза, во всяком случае, расширила в поллица.

Менетий истолковал ее удивление по-своему.

– Конечно, мог я тебя и не спрашивать, а прямо к царю обратиться. Но не хочу против воли твоей идти. Скажи, согласна ли?

Странное расслабление нашло на Кассандру. Молча смотрела она на стоявшего перед ней высокого, видного мужчину. Может, он и не так был красив, как Офрионей, которому Приам обещал ее в жены отдать, что, вероятно, и случилось бы, если бы надежды и саму жизнь того не пресек критский царь Идоменей, не так красив, но все же собой достаточно хорош и человек несомненно благородный, кто иной желаниями рабыни интересоваться станет. И овладела ею на миг подлая мысль согласиться, стать женой и матерью семейства, жить богато и покойно, может, и выпросит он ее у царя, а тот отдаст, сочтет, что поразвлекся довольно и не стоит зря царицу расстраивать… Женой ахейца?! Не бывать этому! И не в том дело, что Офрионея, легшего под Троей, она так уж и любила, нет, просто, как подобает послушной дочери, готова была волю отца исполнить, и плакала по убитому больше, как по защитнику города, отважному и самоотверженному, чем жениху и мужу будущему. Но если хранить верность памяти жениха она себя обязанной не считала, то царской дочерью она оставалась и останется всегда, дочерью убитого в его собственном дворце Приама, наследницей если не богатств его расхищенных и земель разоренных, то непримиримой ненависти. Реки пролитой крови отделяли ее от Менетия неодолимым рубежом, и не могла она соединить с его жизнью свою, над которой витали злые тени Эринний.

Всего этого она управителю говорить, конечно, не стала, опустила глаза и сказала негромко:

– Неожиданны для меня твои слова. Отпусти мне несколько дней на раздумье. Родителей я потеряла, лежат непогребенные в руинах Илиона, дай мне хотя бы мысленно их похоронить.

– Я подожду, – заверил ее торопливо Менетий, и дальше они пошли молча, погруженная в невеселые мысли Кассандра ничего вокруг себя не замечала и только, когда переступила порог царева покоя, по сторонам огляделась.

Великолепие убранства огромной комнаты ее поразило, все, и стены, и потолок, и пол, было оштукатурено и покрыто сплошной росписью, на стенах сражения и пиры, на потолке и полу замысловатые узоры, краски яркие и лица как живые. Потолок поддерживали четыре резные колонны черного дерева, и все вокруг сверкало золотом, развешанное по стенам оружие, столы и кресла, даже скамейка для ног, и та была отделана золотыми пластинками и камнями драгоценными.

Сам Агамемнон не сидел в кресле, а ходил по комнате большими шагами, был на вид мрачноват и недоволен, совсем не скажешь, что недавно его приветствовали с пышностью, более приличествующей богам, нежели смертным.

Кассандра и Менетий остановились у дверей, дожидаясь, пока царь обратит на них внимание.

– А, принесла? – буркнул тот, не сразу, а через некоторое время. – Положи на стол.

Кассандра прошла к большому столу у окна и осторожно положила сверток, хотела развернуть, показать, что все на месте и в полном порядке, сияет, как полуденное солнце над Геллеспонтом, но Агамемнон бросил хмуро:

– Разворачивать не надо. Потом посмотрю. Идите.

Кассандра, обрадованная, что не задерживает ее царь, поспешила к выходу.

Менетий, который от двери не отходил, вышел первым, Агамемнон, словно этого и ждал.

– Александра, останься! – сказал он громко.

Кассандра остановилась.

– Ну вот, я сделал, как обещал, – сказал Агамемнон уже потише. – Будешь теперь Александрой, Кассандра утонула.

– Благодарю, господин, – склонилась низко Кассандра.

– Ну-ну! – усмехнулся Агамемнон. – Скоро ты сама станешь госпожой. Я только дождусь того, чтобы Эгисфа заманили во дворец, а там они оба заплатят мне за свое поведение.

Кассандра смотрела непонимающе, и он сказал с насмешливой улыбкой:

– А я думал, ты, как прорицательница, уже все знаешь. Ан нет… – И заговорил пафосно, то ли с ней, то ли с самим собой, скорее, второе. – Вот она, женская верность! Я терплю десятилетние лишения на бесконечной, трудной и жестокой войне, не сплю ночей, измышляя, как бы разгромить чужое войско или как сохранить мир в своем, ибо еще неизвестно, что сложнее, проливаю кровь, а моя жена в это время делит ложе с моим злейшим врагом! И ведь думала, что я не узнаю, в каких таких делах она не могла обойтись без мужчины! Мой доверенный управитель умер, она поставила на его место смазливого юнца, который смотрит на нее взглядом жертвенного теленка и скорее откусит себе язык, чем скажет о ней что-либо дурное. Сменились и многие другие слуги, и она, наверно, полагала, что новые не захотят, а старые не посмеют открыть мне, что тут во время моего отсутствия творилось. Но просчиталась! Я отправлю прямиком в Аид и ее, и Эгисфа, если даже он будет убегать от меня быстрее, чем тот олень в Авлиде, из-за которого мне пришлось пожертвовать жизнью моей несчастной дочери… – Он вдруг умолк, а потом проговорил, удрученно покачивая головой: – Да, Кассандра, боги порой бывают очень жестоки, с их не знающим пределов гневом и я знаком, не только ты.

Сравнил ее участь со своей! Кассандра поразилась подобному лицемерию, но сказала только:

– Твоя дочь жива. Артемида пощадила ее, забрав с жертвенника и заменив ланью. Ты же сам видел эту лань.

Агамемнон почесал в затылке.

– Что-то такое говорил и Калхас, наш прорицатель. Однако же я подумал, что Артемида обратила Ифигению в лань, дабы напомнить мне о проклятом олене, ставшем причиной ее гнева. Но если Ифигения жива, то где она?

– Далеко, – ответила Кассандра кратко.

– Далеко! – Агамемнон развел руками. – То-то и оно. Так же говорил и Калхас, но Клитемнестра, конечно, не поверила. Ты не можешь себе вообразить, Кассандра, в какую разъяренную фурию она превратилась.

– Могу, – заверила его Кассандра. – Потому и опасаюсь ее.

– Наверно, правильно делаешь, – согласился Агамемнон. – Она уже завела о тебе разговор, голос тихий, а глаза сверкают гневом.

– У моего отца Приама было пятьдесят сыновей, и только двенадцать из них родила ему моя мать. Но никогда глаза ее не сверкали гневом. Отец был царь и повелитель, – сказала Кассандра сухо.

Агамемнон снова усмехнулся.

– Да, Приам был малый не промах. Но ты, кажется, попрекаешь меня излишней мягкостью? Не во мне дело. Просто мы живем иначе, здесь другая страна с иными правилами.

Дурные у вас правила, хотела было сказать Кассандра, но сдержалась, промолчала, а тут и Менетий появился на пороге.

– Ванна готова, господин, – сообщил он бесстрастно, но Кассандра заметила, что помрачнел управитель, и подумала, уж не подслушал ли он их с царем разговор. А вдруг подслушал и теперь побежит к царице, на которую смотрит с обожанием, так, наверно, надо понимать замечание Агамемнона на сей счет… А еще слова такие ей говорил, страсть изображал!.. Или он раньше царицей любовался, до того, как ее, Кассандру, увидел… тут она поняла, что чуть ли не ревнует, и самой смешно стало…

Агамемнон оживился, даже руки потер.

– Отлично, – сказал он весело. – Наконец! Полежу немного в ванне, всю дорогу о ней мечтал. А ты, Александра, чуть погодя, помоешь меня и умастишь добрым оливковым маслом. Купальня тут рядом, Менетий тебе покажет.

– Сама найду, – отмахнулась Кассандра.

– Как знаешь!

Агамемнон вышел, за ним удалился и Менетий, еще более помрачневший, оттого ли, что цать ее мыть себя и умащивать позвал, или потому что она от помощи его отказалась… Отказалась, поскольку словно солнце взошло и ее озарило… Ох, глупец! Да, умащу, чуть не закричала она в порыве объявшего ее восторга. Умащу твоею собственною кровью! Глупец! Или ты думаешь, что я – такая же ягница, как Андромаха, которая покорно разделила ложе с сыном убийцы мужа? Ну нет!

Она заметалась по комнате, как безумная. Мгновение, ради которого она жила, продолжала жить, в неволе, в унижении, в стыде, пришло. И если она не в силах покарать того, кто лишил жизни ее отца и сестру, то рука ее может поразить все войско ахейцев в лице его предводителя.

– Трепещи, Атрид! – бормотала она, бегая от стены к стене и хватаясь то за меч, то за секиру… Нет, не то, они слишком тяжелы для ее маленькой руки. – Трепещи! Ты заплатишь за разоренную Трою, за ее поверженного царя, за угнанных в рабство троянских женщин, за мою обезумевшую от горя мать, за преданных смерти братьев, за моего жениха, испустившего дух на поле брани под ударами твоих воинов… Трепещи!

Да, воистину боги сохранили ей жизнь для этой минуты. Она отомстит за всех, и месть ее будет страшной. Она не просто лишит Агамемнона жизни, о нет! Вместо славы победителя его могила будет овеяна позором, таков удел воина, павшего от руки женщины. И не просто женщины, а собственной жены, ибо та тоже ответит за ахейские преступления, расплатится добрым именем за всех изнасилованных и обращенных в рабство троянок… Но и это не все! Преступления проклятого рода Пелопидов будут продолжены в новом их поколении, она позаботиться и об этом…

Она наконец отыскала оружие по себе, кинжал, легкий, но острый, спрятала его в складках своего платья и вышла.

Клитемнестра стояла у окна. Солнце уже село, смеркалось, и небо над ближними и дальними горами постепенно темнело, однако еще можно было различить Арахней, последнюю вершину, до которой добежал сигнальный огонь, оповестивший ее о падении Трои. Но сейчас она не видела ни Арахнея, ни обнимавшего его неба, к окну она подошла глотнуть воздуха, душно ей было в мрачной комнате, тускло освещенной единственным светильником, зажженным загодя, до сумерек, прибиравшей в ее спальне служанкой. Невидяще она глядела в пустоту, и перед ней стояло лицо дочери, Электры, с холодными глазами и брезгливо изогнутым ртом… «Я знала, что она это сделает»… Вот и благодарность за то, что рожала, растила, холила… Как дочь могла поверить не матери, носившей ее под сердцем, а какой-то наглой девчонке? Жалкой рабыне!.. О боги! Клитемнестра поняла, что потрясенная всем случившимся, совсем забыла о той… Ну она расправится с этим возомнившим о себе невесть что ничтожеством, прикажет отхлестать плетями… или нет, сделает лучше, велит заколоть у гроба Агамемнона по примеру Неоптолема, принесшего в жертву на могиле отца Приамову дочь… Надо немедля поручить Менетию найти девчонку и посадить под замок.

Она прошла к двери, отворила ее, высунулась на лестницу и крикнула:

– Кто там есть? Позовите мне Менетия!

И, даже не удосужившись дождаться ответа, вернулась в комнату.

Немного погодя на лестнице послышались шаги, кто-то без спроса открыл дверь и вошел. Но то был не Менетий, то был Эгисф.

– Откуда ты взялся? – удивилась Клитемнестра.

– Ты же сама за мной послала, – сказал Эгисф самодовольно.

– Да, верно… Но я звала Менетия, где Менетий?

– Менетию некогда. Я велел ему заняться подготовкой к погребению Агамемнона.

– Ты велел? – переспросила Клитемнестра.

– Я, – бросил Эгисф.

Голос его прозвучал неожиданно твердо, и появилось в нем что-то новое, он даже ростом словно стал выше, плечи расправил, голову держал гордо, другой человек.

– Смени платье, – сказал он властно. – Не годится в красном разгуливать в такой день. Вот схороним Агамемнона, стану венчаться на царство, тогда снова в праздничное оденешься, а пока лучше поскромнее.

– На царство? Ты? – спросила Клитемнестра с легким презрением.

– А кто же?

Клитемнестра хотела было заговорить о правах Ореста, но какой-то инстинкт удержал ее, темный страх за жизнь сына вдруг возник в ее груди, поднялся к горлу и словно сжал его железной рукой, не дав произнести имя мальчика.

– А ловко ты это дельце обстряпала, – сказал Эгисф и, кажется, подмигнул, в комнате был полумрак, толком не разглядеть.

– Какое дельце? – спросила она.

– С Агамемноном, – гадко ухмыльнулся тот.

– Я его не трогала, – сказала она сухо.

– Ладно, со мной можешь не лукавить.

– Говорю тебе, это не я, – возвысила голос Клитемнестра.

– А кто же?

На этот вопрос у нее ответа не было, она промолчала, а Эгисф сказал весело:

– Кто бы это не был, он сделал благое дело.

Клитемнестра, не мигая, смотрела на его довольное лицо, и вдруг ее осенило. Да это же…

– Ты сам и убил, – сказала она шепотом. – Ты, больше некому!

– Отчего же некому? – ответил тот равнодушно. – А та девчонка, которая якобы у двери стояла?

– Рабыня? – скривилась Клитемнестра пренебрежительно.

– Она ведь не от рождения в неволе, она из женщин, привезенных Агамемноном из Трои. Эти все родились свободными, а многие из хороших семей, благородной крови.

Клитемнестра отмахнулась.

– Зря стараешься! Я уже все поняла. Ты пробрался во дворец, прятался где-то и выжидал удобного момента, чтобы…

– И, по-твоему, Агамемнон подпустил бы меня к себе с кинжалом?

Клитемнестра закрыла глаза, перед нею встала картина, от которой она недавно не могла оторвать глаз: розовая вода в ванне, в которой лежало лицом вниз еще не утратившее мощи обнаженное тело… ставшее ей за десять лет чужим, оно не вызвало в ней никаких чувств, кроме жалости… жалости, смешанной с облегчением, это правда, во всяком случае, в первые мгновения, потом к ним добавился гнев, кто осмелился, здесь, в царском дворце… да, так, крупное сильное тело, лежавшее вниз лицом, и небольшая нестрашная рана под левой лопаткой…

– Его убили ударом в спину, – сказала она глухо. – Ты мог подкрасться, когда он сидел на краю ванны или на ступеньке…

Эгисф моргнул.

– Думай на меня, если хочешь, – сказал он после недолгого молчания. – Я же на тебя думаю…

И громко захихикал, чему радовался, или над чем ехидствовал, Клитемнестра не знала и предпочитала не знать и впредь.

По пыльной каменистой дороге, вдоль которой росли только колючий кустарник да чахлая, выгоревшая на солнце трава, и ни единого деревца, чтобы хоть немного передохнуть в тени, шли женщина и мальчик. Кассандра и Орест. У Ореста не было при себе ничего, кроме кинжала, привезенного отцом и оставшегося лежать на столе Агамемнона вместе с так и не развернутым свертком телячьей кожи, Кассандра несла котомку, в которой была немного еды и серебряная фляга с водой, все – заботами Менетия…

Когда вечером она послушно дожидалась в задней комнате Менетиева дома его возвращения, чувства ее одолевали двоякие, она устала от неженских своих трудов и почти неодолимо ее тянуло опереться хоть ненадолго на умного и сильного мужчину, но нет, нет, переложить труды эти на кого другого нельзя было никак… Тем не менее она решила, что в ласке женской в ответ на его заботу Менетию не откажет. Но Менетий, задержанный свалившимися на него разнообразными хлопотами, явился к ночи, был чернее тучи и о признаниях своих давешних не поминал, может, и догадался, кто учинил, как кричали за окном ахейцы, страшное злодеяние или совершил возмездие, как на то смотрела она. Но догадался или нет, выдавать ее он намерен не был, сказал, стоя у двери:

– Завтра на Акрополь пожалует весь народ арголидский, и ворота будут открыты, затеряешься среди пришлых и выйдешь с ними из крепости, никто тебя не заметит. Припасов на дорогу прикажу дать…

Сказал и ушел, постелила ей в углу старая служанка, та, самая, которая впустила, другой у Менетия, кажется, и не было, и только утром, когда она только умывалась, а Менетий уже спешил по делам, он подошел к ней близко и тихо спросил:

– Куда пойдешь, Александра?

– В Аргос, – откликнулась она поспешно. – Может, в прислуги к кому наймусь.

Он кивнул и вышел вон.

Народу на Акрополе в самом деле собралось великое множество, огромные толпы двигались по всем дорогам, вливались через открытые настежь ворота в цитадель, вскоре немало стало и тех, кто шел в обратном направлении, одни входили, другие выходили, и она покинула крепость без затруднений, никто не обратил на нее внимания, прав был Менетий.

И однако сколько бы умен управитель не был, всего он не угадал и угадать не мог, того, что уйдет она из Микен не одна, не предусмотрел. И теперь она шла по дороге, держа за руку молчаливого мальчика, во всем напоминавшего поверженного ею вождя ахеян, а в котомке у нее лежали сложенные дощечки, хранившие на себе письмо Электры тетке, жене фокидского царя Строфия Анаксибии, сестре Агамемнона. Убедить Электру оказалось проще простого, слов почти не понадобилось, зачем, когда она уже сама себя убедила, известное дело, всякий верует в то, во что хочет веровать, и нет большого труда в том, чтобы раздуть костерок в пожар, куда легче, чем костерок этот, самый крохотный, разжечь, вот и малую вину Клитемнестры, в которой Электра не сомневалась, раздула Кассандра в огромную, вырастающую до небес, затмевающую солнце…

– Не понимаю, – сказал вдруг упорно молчавший до того мальчик, – почему мы уходим. Я ведь должен при погребении отца идти за его колесницей, так полагается, мне объяснила няня.

– Разве Электра тебе не сказала? – спросила Кассандра.

– Сказала, но…

Орест замолчал, и Кассандра заговорила медленно и внятно.

– Тебе надо было бежать из Микен, чтобы спасти свою жизнь. Теперь царствовать в Микенах станет Эгисф, он непременно расправился бы с тобой, потому что ты – наследник отцовского трона.

– Для трона я еще мал, – возразил мальчик серьезно.

– Но ты вырастешь! И потом у них есть еще одна причина тебя бояться. – Она думала, что Орест спросит, у кого это, у них, но тот промолчал, и она продолжила: – Я поклялась твоему умирающему отцу, что спасу тебя и передам его наказ отомстить Эгисфу и Клитемнестре.

– Маме? – спросил мальчик ошеломленно, и она пару минут молчала, ожесточая напоминаниями о разоренном городе и его погибших жителях свое сердце, невольно смягчавшееся перед этой детской невинностью.

– Да, – сказала она твердо, словно гвозди вбивала. – Твоя мать – преступница. Она убила твоего отца. После стольких ратных трудов он наконец возвратился домой и хотел только покоя и семейных радостей, а она принесла его в жертву своему любовнику.

Мальчик промолчал, и она добавила более мягко:

– Мы пойдем в Фокиду к царю Строфию, ты ведь знаешь, царица, его жена, доводится тебе тетей. Его сын, твой двоюродный брат Пилад, одного с тобой возраста. Вы с ним подружитесь. Мы будем жить в Фокиде, пока ты не станешь взрослым. А потом ты вернешься и свершишь правосудие. Ты понял?

– Понял, – ответил мальчик тихо, но Кассандра знала, что он, не в пример сестре, еще не убежден. Не беда, время убедить его, у нее есть. Много, много времени….

Ночью разразилась гроза.

Электра проснулась при первых раскатах грома, немного помедлила, затем слезла с кровати и придвинулась к ближнему, в двух шагах от ее изголовья, окну. Молнии яростно ветвились, озаряя призрачным светом темные глубины неба, некоторые, казалось, вспыхивали прямо над кровлей спящего дворца, будь на ее месте женщина послабее духом, она давно забилась бы в угол, но Электра страха не испытывала, напротив, ей подумалось, что громовержец наконец вознамерился покарать преступников, оборвавших жизнь ее отца, и потому тянется своим сверкающим копьем к их дому.

Однако скоро гроза ушла в сторону недальнего Аргоса, к морю, и следовавший за ней короткий ливень лишь пробежался мелкими шажками по микенскому акрополю, оставив на каменных плитах, которыми был вымощен внутренний двор под окном Электры, череду маленьких лужиц, поблескивавших в лунном свете. Больше ничего, ни огня пожаров, ни воплей застигнутых ими врасплох сонных людей. Ничего. Посвежело, она озябла, отошла от окна, присела на кровать, накинула на плечи покрывало, но забираться обратно в постель не стала, спать расхотелось, да и тоска нахлынула, по чести говоря, кажется, оно и приятно, раскинуться на широком ложе нестесненно, но нет, тошно ей было лежать одной, когда другие… Хрисофемида, младшая сестра, носила второго ребенка, первый, пухленький улыбчивый мальчуган, уже ходил, смешно переваливаясь на коротких толстеньких ножках, а новоиспеченная мать бегала за ним веселая и безмятежная, всегда была дурочкой и таковой осталась, как иначе она, царская дочь, пошла бы за сына земледельца, богатого, да, но роду незнатного, пусть он даже и собой хорош, отрицать нельзя, но ведь меча в руках толком держать не умеет, а сестрица не только согласие дала с охотой, но и счастливой себя почитала, рассказывала иногда по секрету, как сладко ей в объятьях мужа молодого и пылкого ночи коротать, уговаривала тоже не ломаться и подходящего себе жениха присмотреть, мать ей препятствий чинить не будет. Еще бы чинила, подумала Электра со злобой, коли выберет она такого, какого Хрисофемида приняла, ей только и надо, чтобы ни дочери, ни дети, ими рожденные, на трон царский прав предъявить не могли… Не бывать этому! Чтобы она, дочь Агамемнона, за простого пошла?.. В который раз вспомнилось, как отец обещал им с сестрой героев войны троянской в мужья, и она снова начала перебирать их в уме, думая, кто бы это мог быть. Наверно, отец имел в виду сыновей чьих-то, сами-то Одиссей или, скажем, Диомед, не только были возрастом ее с Хрисофемидой много старше, но и женаты давно… Хотя разве Эгиала, Диомедова жена, после долгих лет ожидания не соблазнилась сыном Сфенела Кометом… и это очень жаль, потому что Комет как раз и подошел бы в мужья царской дочери… Был еще Несторов сын Фрасимед, сам герой, с войны пришедший в целости, ну и, конечно, Телемах, но о первом она вестей не имела, может, уже и обзавелся супругой, а Телемаху не до женитьбы, отца все нет и вернется ли, никому не ведомо, вот и на трон Одиссеев, на дом и жену посягателей целая армия… Да и далеко Итака, почти как Крит, на который Клитемнестра ее просватать хотела, за сынка Идоменея, но что-то не сладилось, страшный мор начался на острове, и жених предполагаемый умер, то ли от болезни, то ли убили его, Электру это особо не огорчило, покидать Микены и отправляться в опасное плавание она никакого желания не имела, куда ей ехать, когда отец неотомщенный здесь лежит, лицемерно погребенный убийцами с великим шумом и плачем.

Пока она думала свою думу, стало светать. Электра отбросила покрывало, прошла в дальний угол к большому сундуку, нарядному, с богатой резьбой и накладными бронзовыми украшениями, подаренному не кем иным, как Эгисфом после свадьбы Хрисофемиды, дабы она не полагала, что ее меньше любят и ценят… у-у, лицемер, вначале она хотела сундук спалить, тем более, что таковых у нее хватало, но потом оставила, благоволения к захватчику отцовского трона и жены лицезрение деревянного чудища все равно не добавляло, наоборот, постоянно напоминало о причинах, по которым младшая сестра раньше нее мужем обзавелась… прошла и приподняла тяжелую крышку. С минуту глядела на сложенную в сундук одежду, потом вытянула платье, ярко-синее, расшитое серебром и жемчугом, роскошное, которое почти не носила, хотя и любила, берегла, но теперь почему-то вынула, бездумно, руки сами взялись, высвободили из-под других нарядов, расправили, и вот она уже стоит посреди комнаты, статная, гордая своей зрелой красотой, черные волосы змеятся по синей ткани, лиф туго обтягивает пышную грудь… На миг она удивилась сама себе, своему неожиданному воодушевлению, а потом вдруг подумалось, что день сегодня будет особенный, чем и почему, она не знала, но поверила в это сразу и без колебаний, подобрала подол и вышла из комнаты на галерею.

Небо вдали только розовело, солнце еще не взошло, и дворец был тих, словно вымер, все, кажется, спали, даже слуги и рабы, даже вечно бодрствующий Менетий, и она в полном одиночестве спустилась по внутренний двор, шелестя по каменным плитам подолом своего нарядного платья, миновала его и остановилась в пропилеях. Лестница простерлась перед ней во всю длину, чисто выметенная, из серого камня, она показалась ей странно голой, вспомнился день возвращения отца, когда бесчисленные эти ступени были застелены пурпурной тканью, и отец, сойдя с колесницы, помедлил, прежде чем шагнуть на явленное ему великолепие пыльными сандалиями. Хотя мать и велела детям ждать в мегароне, они с Орестом потихоньку пробрались в пропилеи и, спрятавшись за колоннами, следили за тем, что происходило внизу, Хрисофемида, та ослушаться не посмела и сидела у неразожженного очага в большом кресле, смирно положив руки на колени, прямая от волнения, с вытянувшимся лицом, а она и Орест присоединились к сестре, когда родители были уже в вестибуле, она едва успела поправить волосы и одернуть платье, как те вошли, отец первым, русоволосый великан с добродушной улыбкой, такой еще молодой, с почти незаметной сединой на висках, крепкий и сильный…

Она медленно спустилась по лестнице, свернула налево и побрела по вымощенной битым камнем дороге к дальней стене цитадели, там, отделенный от остальной части акрополя высокой каменной оградой, притаился могильный круг, и она направилась туда, как каждый день, по утрам в теплое время года и к полудню в холодное, но сегодня ноги пронесли ее мимо поворота, и она оказалась у крутой деревянной лестницы, по которой можно было подняться на стену вблизи главных ворот, зачем-то она полезла вверх, высоко подобрав подол своей длинной юбки, а добравшись до верха, приникла к перилам и стала жадно рассматривать долину. Вон там, внизу, семь лет назад, подрагивая и шумя, ползла, посверкивая оружием и металлом колесниц, длинная, как змея, колонна отцовских воинов, местами почти невидимая за мельканием пальмовых ветвей и поднятых приветственно рук. Слезы набежали ей на глаза, Электра вытерла их тыльной стороной ладони, а когда снова взглянула на петлявшую по склону дорогу, увидела далеко, у самого подножья холма, вершину которого оседлала цитадель, две точки или, скорее, черточки, в город шли путники, судя по тому, как быстро они двигались, молодые и здоровые, ничего особенного, мало ли людей идет в Микены, по делам или ведомые любопытством, поднимается на акрополь, иные и за внутреннюю стену ко дворцу царскому проникают, да, все так, но почему-то вдруг забилось сердце, заколотилось, она вцепилась обеими руками в перила, деревянные поверх каменных, чтобы держаться было удобнее, она и держалась, и смотрела, смотрела, как приближаются те двое, один очень высокий, другой чуть пониже, но оба плечистые, длинноногие, бодро шагающие по неровной, с выбоинами от колес и копыт, земле. Еще и еще, и вот они приблизились настолько, что стали различимы лица. Электра поглядела на того, что повыше, и ей почудилось, что к главным воротам крепости идет покойный отец. Вот он чуть запрокинул голову, наверно, посмотрел на бронзовые головы львов, поднявшихся на задние лапы над входом, и ее взгляду явилась каждая черта, лоб, нос, подбородок… Она всплеснула руками и побежала со стены вниз.

Клитемнестру разбудило неясное чувство тревоги, странное, непонятное, словно бы не возникшее внутри, а явившееся откуда-то снаружи. И однако немыслимо это, невозможно, подумала она трезво, чувства неотделимы от человеческих существ, их нельзя переслать с гонцом или забыть в чужом доме, они рождаются в неведомых глубинах души, иногда, наподобие морских чудовищ, прячутся там годами, неожиданно всплывая на поверхность, бывает, показываются сразу, совсем еще бесформенные, с нечеткими очертаниями, но вторгнуться извне им не дано. Но тогда что?.. Дурной сон? Она невидяще уставилась в стену, пытаясь вспомнить, вспомнила. Сон действительно был, но ничего пугающего или зловещего в себе не нес, напротив, когда он ожил в ее памяти, сладко сжалось сердце… Она сидела в саду на прохладной белой мраморной скамье, разглядывая то крутые склоны соседней Эвбеи, то пологие вершины, похожие на гребни волн, подкатывающихся от далекого горизонта к основанию холма, несущего на себе микенский акрополь, и все вокруг цвело, деревья, кусты, рассыпанные в траве маргаритки. А рядом играл Орест, совсем малыш, забавлялся с причудливыми кусочками дерева, которые вырезал для него, тщательно обстругивая, чтобы дитя не занозило палец, старый управитель… Сон был не фантазией, а воспоминанием, в те годы она часто сиживала в саду, особенно весной, когда цвели деревья… Наверно, и нынче они в цвету, ведь теперь весна… Она вдруг удивилась тому, как давно не ходила в сад, ленилась, что ли, спускаться по лестнице, сад ведь лежал заметно ниже, отделяя верхнюю часть акрополя с дворцом и храмом от прочих построек, ленилась или не имела охоты, да и присматривать было не за кем, Орест вырос, стал большим мальчиком, а теперь и мужчиной… Сколько лет она не видела сына? И сколько еще не увидит, если и увидит когда-нибудь? И хотелось, чтобы он вернулся, и боязно было, пусть лучше остается у Строфия, так надежнее. Еще семь, да, семь лет назад, перед похоронами Агамемнона, когда она спросила, где Орест, и Электра вызывающим тоном объявила, что отослала брата к тетке, отцовой сестре, не спросясь, верно, но жизнь его спасая, Клитемнестра подняла руку, хотела ударить дочь по лицу, но остановилась, смолчала. И все годы колебалась, то ли послать за сыном, то ли не трогать, пусть как есть, к Строфию в дом Эгисф убийц заслать не сумеет, а тут убьет, или чужими руками, или сам заколет, дождавшись, пока мальчик спиной к нему повернется, как Агамемнон, но расправится непременно, если, зарезав царя, он захватил трон, то, избавившись от царского сына, передаст захваченное своему… Алета, правда, во дворце никто не видел, Эгисф держал сына у какой-то дальней родни, где, Клитемнестра не знала, скрывал, боялся, что и она возьмется для своего мальчика путь расчищать. Так и кружили над своими птенцами, как орлы, не давая друг другу подобраться к гнезду соперника… Хотя какой из Эгисфа орел, старый потрепанный ворон…

Она повернулась на спину, чтобы не видеть надоевших Персеевых подвигов, перевела взгляд на чисто выбеленный, по ее повелению, раньше и тот был разрисован, потолок и раскинула в стороны руки, теперь широкая ее кровать принадлежала ей одной, Эгисф давно в ее спальне не ночевал, сначала устроил себе отдельную по соседству, а потом и вовсе перебрался в роскошные новые покои подальше, и к ней захаживал редко, а в последние месяцы не появлялся ночью вовсе, понятно, мужской силы изрядно поубавилось, и, чтобы пробудить жалкие ее остатки, он брал к себе в постель юных рабынь… Хотя Клитемнестре не казалось, что всю свою привлекательность она утратила, нет, царственную стать сохранила, ни грудь, ни живот пока не обвисли, и прекрасные плечи были столь же округлы, как двадцать лет назад, правда, стали явственными морщинки у глаз, и серебряные нити пробежали по черной охапке волос… Странно-то как, человеку осень дарит цвет серебра, а деревья она одевает в золото. Значит ли это, что деревья более драгоценны для мироздания, чем люди? Оно, конечно, от людей вреда много, а от деревьев одна польза… Серебро или нет, но пожелай она, и недостатка в охотниках разделить с ней ложе не оказалось бы, но не было у нее желания, даже и не Эгисфа боялась, а просто… душевное одиночество, если на то пошло, тяготило ее куда больше, чем телесное. Эгисфа долой, и что ей оставалось? Дети? Орест далеко, Хрисофемиду, ласковую маленькую глупышку, она сама выдала замуж, не за героя, как отец обещался, но Клитемнестре таковых отыскать было трудно, да и не считала она столь важным, чтобы дочь непременно за героем была, на себе испытала, что это за радость, а у дочери и положение другое, уж лучше муж любящий, красивый да богатый, пусть и роду незнатного, чем такой, который высоко взлететь возмечтает и погубит с собой жену и детей безвинных, собственно, и мечтать не надо, одной царской крови достаточно, чтобы возбудить подозрения, когда человек занимает трон не по праву, он в каждом видит на свое добро охотника и готов защищаться еще прежде, чем на него нападут… Да и не была Хрисофемида той женщиной, которая способна возвести на трон хоть дитя свое, хоть мужа, слаба и доверчива… Вот Электра дело другое. Клитемнестра нахмурилась, как всякий раз, вспомнив о старшей дочери.

Когда в день похорон Агамемнона, она перед тем, как занять свое место в погребальной процессии, сошлась в мегароне с дочерьми, стоило ей поклясться в полной своей непричастности к случившемуся, как Хрисофемида поверила ей сразу, с видимым облегчением обвила руками шею и заплакала, прильнув к матери так, как льнут маленькие дети, но Электра даже не дрогнула, головы не повернула, как стояла вполоборота к ней, глядя в дальнюю стену, так и осталась, демонстрируя профиль с сжатыми губами и надменно вздернутым подбородком. И все. И никакие увещевания, уговоры, убеждения… Собственно, Клитемнестра не особенно старалась, бесполезно все, она поняла это сразу, Электра упрямством пошла в нее же, свою беспутную мать, и коли что-то для себя решила…

Так они и жили все эти годы, как две львицы над главными воротами, лицом друг к другу, но навсегда разделенные колонной, имя которой – Агамемнон. Все вокруг любили, выходили замуж, рожали детей, пировали и воевали, но для Электры время остановилось, она механически ела и пила, даже новые платья надевала, не ее, конечно, другими руками сшитые, сама не ткала, не пряла, словно чтобы от печали своей ни на миг не отвлечься, надевала и волосы укладывала, но с лицом ходила каменным, без единой улыбки, и дорожку себе единственную протоптала, на отцовскую могилу, сидела у нее часами, ненависть свою лелеяла, неутолимую ненависть, которая только со смертью кончается, одной из двух, того, кто ненавидит, или того, кто ненависти этой предмет. В первые годы Клитемнестра надеялась, что успокоится дочь, пробудится от страшного сна, но нет. Минутами ей становилось до слез жалко глупую девчонку, обрекшую себя на такую жизнь, хотелось обнять ее, утешить, но стоило им встретиться глазами, как горящий взгляд Электры обращал ее добрые намерения в пепел, она едва удерживалась, чтобы не заслониться ладонью, отвернуться, как от Медузы Горгоны, но куда Медузе… Клитемнестра повернула голову вправо, к стене, на которой был изображен Персей с отрубленной головой Горгоны в руке, маленькой и нестрашной…

Во дворе послышался неясный шум, топот, возгласы, она встала, выглянула в окно, увидела слуг, выбегавших из дверей, пересекавших внутренний двор и исчезавших в пропилеях, подумала высунуться и крикнуть Менетия, но тут же услышала на лестнице быстрые шаги и поплотнее завернулась в прихваченное с кровати покрывало.

Менетий был взволнован, не испуган и не весел, а просто смущен, может, немного встревожен.

– Что там? – спросила Клитемнестра, когда он деликатно приоткрыл дверь, заглянул, увидел, что она не спит, и неслышно проскользнул внутрь.

– Орест вернулся, – сказал он чуть хрипло.

– Орест?!

Клитемнестра едва не выпустила из рук края покрывала, в которое куталась.

– Да, царица.

– Мой сын! Где он? Приведи его сюда!

Клитемнестра повернулась к скамье, где лежало ее платье, потом снова к Менетию, который почему-то не двигался с места.

– Что еще? – спросила она нетерпеливо.

– С ним Электра, – уронил Менетий многозначительно.

Уже успела! Клитемнестра досадливо нахмурилась.

– Привести обоих? – осведомился управитель.

– Нет. Только Ореста, – сказала Клитемнестра, нимало не интересуясь тем, как Менетию удастся разлучить брата и сестру, встретившихся после стольких лет. Удастся, коли она того желает.

Менетий только кивнул и направился к двери, уже открыл ее, когда Клитемнестра позвала вполголоса:

– Менетий!

– Да, царица?

– Эгисф знает?

– Не думаю. Я сразу поспешил к тебе.

– Кто-то другой мог поспешить к Эгисфу, – заметила Клитемнестра. – Вот что. Быстро найди двух-трех доверенных старых слуг, вели им оберегать мальчика.

Менетий впервые улыбнулся.

– Мальчик ростом и сложением точь-в-точь как его покойный отец, – сказал он весело.

– Рост и сложение не спасли Агамемнона, – возразила Клитемнестра. – Предательский удар может застигнуть врасплох кого угодно.

– Против предательского удара я приму меры, – отозвался Менетий, нахмурившись.

– Прими.

Управитель вышел, а Клитемнестра уронила покрывало на мозаичный пол и схватилась за платье, потом бросила его, метнулась к сундуку, открыла, вытащила самое нарядное, бросила и это, вынула черное, хотела позвать служанку, но передумала и стала торопливо одеваться, не хотела, чтобы ее мальчик, пусть и ставший большим, как отец, ждал за дверью.

Когда Электра, задыхаясь от волнения и спешки, цепляясь оборками платья за неровно обструганные доски лестницы, поминутно наступая на подол и чуть не падая, все-таки спустилась в целости со стены и подбежала к воротам, путники уже стояли за плотно сомкнутыми створками. Ворота были заперты, ночью их держали на замке, при срочной надобности пользуясь вторыми, в другом конце цитадели, она огляделась, вокруг ни души, крикнула людей, но никто не отозвался, слишком ранний был час, привратник еще на свой пост не заступил, а дозорные на стенах, видимо, отошли далеко, она схватилась своими крепкими смуглыми пальцами за туго сидевший в скобах верхний засов, к счастью, веревкой тот обмотан не был, и она с трудом, но все же выдернула, его, потом нижний, и потянула тяжелые створки на себя. Со скрипом и словно нехотя ворота медленно открылись, и она увидела прямо перед собой двух молодых мужчин.

– Орест! – воскликнула она. – Орест!

– Электра!

Брат и сестра обнялись, потом Электра заглянула Оресту в лицо, для чего ей пришлось подняться на цыпочки.

– Вылитый отец, – констатировала она с торжеством.

Орест не ответил, чуть отодвинулся и показал рукой на своего молча стоявшего в стороне спутника.

– Это Пилад.

Электра повернулась, Пилад был на полголовы Ореста ниже, волосы совсем светлые, мягкие, как у Хрисофемиды, не удивительно, они ведь родичи, кажется, у Анаксибии, его матери, такие же, Электра столь давно не видела тетку, что даже лица ее толком вспомнить не могла, но глаза у той вряд ли синие, как у сына, наверно, тут он в Строфия пошел… А как собой хорош, и лицом, и телом, строен и в то же время силен, сразу видно… Она поняла, что слишком долго глядит на Пилада, и смутилась, впрочем, и тот глаз от нее не отводил.

Орест прервал неловкое молчание.

– Как ты тут оказалась? – спросил он. – В такую рань…

– Сама не знаю. Не спалось. Хотела на кладбище идти, но ноги меня сюда принесли. Наверно, боги мои шаги направили…

– Боги? Может, и так, – согласился Орест, свел створки ворот, поднял с земли брошенную Электрой бронзовую перекладину и стал прилаживать в скобы.

– Орест! Может… Может, не стоит закрывать? – сказала она нерешительно.

– Это почему же?

– Вдруг придется бежать…

– Кому? Мне? Из собственного дома?

– Мало ли что? У вас мечей и тех нет.

– С мечами, сестренка, в дорогу идти несподручно, – сказал Орест спокойно. – У меня другое есть. Кинжал, который мне отец из Илиона привез. Отдать не успел, да я сам нашел и взял.

– Покажи, – попросила Электра жадно.

Орест вынул блестящий бронзовый кинжал, на клинке которого была золотом изображена охота на льва, маленькие человеческие фигурки с копьями и щитами и большой разъяренный зверь. Электра погладила лезвие, потом рукоятку.

– Отличное оружие, – произнесла она многозначительно. – Именно такое, каким должно свершить правосудие.

Орест не ответил, сказал вместо того:

– Пойдем.

– Куда? – спросила она.

– Во дворец. К матери.

– Какая она нам мать? – бросила Электра презрительно. – Она убийца.

Орест посмотрел ей прямо в глаза.

– Это еще надо доказать, – сказал он сухо и, не дав ей выплеснуть поток обвинений, которые она хранила в себе и мысленно облекала в слова, так, чтоб были наготове, много лет, пошел быстрым шагом по пандусу вверх, даже не посмотрев, следуют ли за ним она с Пиладом.

Электра чуть было не повернулась и не кинулась прочь, но подумала о том, что может ждать Ореста там, впереди, проглотила обиду и устремилась вслед. Пилад догнал ее, пошел рядом, и через некоторое время она умоляюще сказала:

– Я иду слишком медленно. Поспеши. Нагони его. Защити, если в том возникнет необходимость… – Помолчала несколько мгновений и тихо добавила: – А она возникнет. Я знаю свою мать и ее любовника…

Никогда, пусть даже небо рухнет на землю, она не назовет этого человека мужем своей матери! Достаточно того, что она называет матерью любовницу Эгисфа!

Пилад кивнул, успокаивающе притронулся к кинжалу, висевшему у него на поясе, и ускорил шаги.

Когда Электра, запыхавшись, одолела бесконечную парадную лестницу и добралась до площадки перед пропилеями, там уже собралась толпа, слуги и рабы обступили Ореста, каждый хотел поглядеть на него, коснуться края его одежды, самые старые и преданные обнимали, иные плакали. Пилад стоял рядом, бдительно озирая всякого приближавшегося, воинов или доверенных слуг Эгисфа Электра не обнаружила и с облегчением, протолкавшись сквозь толпу, стала рядом с братом, удивленно приметив, что на глазах у того слезы. Прекраснодушен слишком, подумала она печально, слишком мягок для той миссии, которая ему уготована… Ничего, она послужит ему опорой, передаст часть своей твердости…

Между тем из пропилей показался Менетий, приблизился решительно и сказал вполголоса Оресту:

– Царица просит тебя, господин мой, сейчас же подняться к ней. Спешит обнять любимого сына.

– Иду, – отозвался Орест с готовностью и стал выбираться из толпы.

– Я с тобой, – сказала Электра торопливо. – И Пилад тоже.

– Нет, – бросил Орест, и в его голосе прозвучала та самая твердость, об отсутствии которой она только что пеклась. – Я пойду один.

– Но это может быть опасно, – прошептала она беспомощно.

– Если мать способна пресечь жизнь сына… – начал Орест и остановился.

– То на что ему такая мать! – подхватила Электра горячо.

– Нет. На что ему такая жизнь, – поправил ее брат, отстранил от себя и пошел за Менетием.

Клитемнестра услышала шаги и быстро спрятала, подсунув его под покрывало, небольшое серебряное зеркало, в которое перед тем гляделась. Уложить волосы в достойную такой минуты прическу она не успела, только собрать, закрутить небрежно вокруг головы и кое-как скрепить золотой заколкой, но так оно выглядело даже лучше, благородно, особенно, в сочетании с бледным, лишенным обычных румян, лицом и черным платьем без всяких украшений, даже серег, и тех не надела, чего с ней почти никогда не случалось. Да, благородно, и в то же время не жалкое подобие былой царственной красоты, не осколки дивной амфоры, а целая, не руины, а здание…

Суетные мысли не мешали ей испытывать неподдельное волнение, она даже сесть не могла, стояла посреди обширной своей спальни, бессильно опустив руки, и прислушивалась.

Менетий открыл дверь, предупредив ее коротким стуком, пропустил в комнату Ореста… о боги, неужели это ее мальчик, этот хмурый, грозный великан?.. пропустил и вошел сам, правда, скромно стал у порога, дальше шагу не ступил.

Она робко протянула руки, великан слабо улыбнулся, вдруг перестал быть хмурым и грозным, а показался несчастным ребенком, выросшим без отцовских уроков и материнской ласки, и она чуть не заплакала от жалости к нему и себе.

– Менетий, ты можешь идти, – промолвила она тихо, не отводя взгляда от сына.

На лице Менетия мелькнула тень сомнения, он помедлил, но потом молча повернулся и вышел. Молча или что-то пробормотав себе под нос? Если б Клитемнестра имела слух более тонкий, возможно, она различила бы и слова, произнесенные ее верным управителем, впрочем, слова были не его, он лишь перефразировал сказанное давеча Орестом, который и разобрал часть прозвучавшего за его спиной недлинного предложения.

– Если сын способен пресечь жизнь матери, то на что ей…

Остальное затерялось в тиши галереи.

– Подойди, дай мне обнять тебя, – сказала Клитемнестра, когда дверь за Менетием закрылась.

Орест шагнул к ней и остановился.

– Не могу, – уронил он после недолгого, но тягостного молчания.

Клитемнестра подняла брови.

– Не можешь?

Орест в отчаяньи помотал головой.

– Не могу… Пока… Я хочу, чтобы ты… Ты должна рассказать мне, как… Как умер мой отец. Все, как было. Мне нужна правда.

– Правда? – отозвалась Клитемнестра. – Но я ее не знаю, мой мальчик.

– Не знаешь?

– Нет. Я могу только повторить то, что уже рассказывала.

– Не мне.

Клитемнестра кивнула.

– Ты был еще слишком юн для подобных историй.

Орест промолчал, и она продолжила чуть нерешительно.

– Но ты помнишь день возвращения отца?

– Каждую мелочь, – ответил Орест незамедлительно.

– Значит, и то, как мы все собрались в мегароне…

– Да. Хрисофемида сидела там, как ей или, если угодно, нам, было велено, а мы с Электрой подглядывали за прибытием колесниц из пропилей, потом побежали в мегарон, и скоро пришли вы с отцом.

– Именно так. Поговорили, посмеялись. После того, как отец отослал вас, он почти сразу ушел и сам, хотел принять ванну и отдохнуть. А я осталась там, сидела в кресле, кажется, задремала, а может, просто задумалась. Сколько прошло времени, сказать не могу, но вряд ли много. Тихо было, вокруг никого, мысли меня всякие одолели, а когда от них очнулась, решила подняться в свои покои, тоже устала, день был трудный. Но даже на лестницу ступить не успела, во дворе, кажется, была, что-то услышала, потом, позднее, долго пыталась понять, что же, предсмертный крик или веселый смех, просто разговор, не знаю. Что бы это ни было, я пошла узнать и в коридоре встретила ту наглую девчонку-рабыню…

– Александру, – вставил Орест.

Мать на его уточнение внимания не обратила, продолжила:

– Она сказала, что Агамемнон хочет меня видеть. И я вошла в ванную. Он лежал лицом вниз в воде, которая была розового цвета. Маленькая рана на спине слева, там, где сердце. И… Да! Я наступила на кинжал, он лежал на полу… Я его подняла, потом так и не вспомнила, когда, перед тем, как увидела тело в ванне, или после, смешалось в голове, все это было до того страшно! До того подло!

– Но кто же?.. – спросил Орест севшим голосом.

– Не знаю, сын. В тот день на акрополе было столько народу… Я сама пригласила гостей на торжественную встречу. Много воинов пришло с твоим отцом. Все были званы на пир, всем позволили свободно разгуливать по цитадели, каждый мог войти во дворец…

– И Эгисф? – спросил Орест сурово.

– Да, и Эгисф, – согласилась Клитемнестра.

– Так, может?..

Клитемнестра вздохнула.

– Я не знаю. Никто его поблизости не видел. Конечно, он имел основания…

– Да, основания, – сказал Орест значительно.

Клитемнестра поглядела на него, потом прошла к своему креслу, села.

– Устала, – объяснила она, – я ведь уже немолода. Садись и ты, придвинь поближе скамью.

Орест покачал головой.

– Как хочешь.

Клитемнестра последила за тем, как он сцепил руки за спиной и прошелся по комнате в одну сторону, в другую.

– Орест, – сказала она беспокойно, – я не хочу тебе лгать. Призывать в свидетели Аполлона с Афиной, клясться и бить себя в грудь, оклеветали, мол, опорочили… Нет. Я была неверна твоему отцу, это так. Но посуди сам. Ты ведь знаешь, как погибла твоя сестра Ифигения?

– Кто же этого не знает? – буркнул Орест. В его голосе независимо от собственной воли прозвучала нотка иронии.

– Тебе это кажется забавным? – спросила Клитемнестра с горечью.

Орест покраснел.

– Разумеется, нет. Просто об этом столько говорят…

Он еще больше смутился и умолк.

– Ты не можешь ее помнить, – сказала Клитемнестра задумчиво, – ведь в те годы ты был совсем еще малыш… Она была… Как дар богов олимпийских. Прекрасна, нежна…

– Красивее Электры? – спросил Орест недоверчиво.

– Электра по сравнению с ней, как крестьянка рядом с Афродитой.

Орест покачал головой.

– А ты не преувеличиваешь, мать? Электра ведь… Конечно, я, брат, не могу судить о ней со всем знанием дела… Но Пилад… Как он вылупил на нее глаза! А ведь он весьма разборчив во всем, что касается женских прелестей.

– Пилад?

– Сын тетушки Анаксибии и мой верный друг, – пояснил Орест. – Он пришел в Микены со мной. Ну хорошо. Я готов поверить, что Ифигения была красивей Электры. Что дальше?

– Дальше? Девочка была влюблена в Ахилла. Правда, она видела его лишь один раз, но его слава…

– Не столько в Ахилла, сколько в разговоры о нем, – заметил Орест небрежно.

– Такова участь любой женщины, – возразила Клитемнестра. – Мы ведь редко выезжаем и не участвуем в битвах, женихов своих мы видим впервые обычно лишь тогда, когда они являются на собственную свадьбу, и знаем их, в основном, по рассказам. В женской доле нет ничего смешного, сын.

– Ты права, – согласился Орест. – Прости.

– Когда отец прислал вестника и велел нам приехать якобы для бракосочетания Ифигении с Ахиллом, бедная девочка запрыгала от радости…

Клитемнестра замолчала, она вдруг обнаружила, что по ее щекам обильно текут слезы, от подлинного ли горя, нежданно ожившего во всей своей полноте через столько лет, или от страшного напряжения, в котором ее держал этот разговор. Орест смотрел на нее с легким удивлением, но она вытереть глаза не спешила, слезы были к месту, она это знала, потому не пыталась положить им конец усилием воли, а дала иссякнуть самим, без принуждения.

Орест молча ждал, и только когда она совсем успокоилась, сказал мрачно:

– Ладно, я понял, ты не смогла простить отцу, что он пожертвовал жизнью твоей дочери…

– Своей дочери, – поправила его Клитемнестра.

– Есть разница?

– Нет? Можно ли любить человека, который убивает своих детей?

– Ну, детей лучше не убивать никаких, – возразил Орест. – Ни своих, ни чужих.

Клитемнестра вздохнула.

– В целом, это верно. Но на войне случается всякое. Может, когда-то и тебе придется поднять руку на детей своих врагов…

– Никогда, – возмущенно прервал ее Орест. – Аэд пел нам в Фокиде о троянской войне. Помимо прочего о том, как убили Астинакса, сына Гектора. Младенца. Как это подло! Жалкие трусы!.. Впрочем, сейчас речь не об Астинаксе…

Он подошел к матери, стал перед ней и посмотрел прямо в глаза.

– Так ты хочешь сказать, что наставила моему отцу рога в отместку за смерть Ифигении? – произнес он медленно и нарочито грубо.

Аргумент не принят, подумала Клитемнестра с неожиданной отстраненностью. Что ж!..

– Не совсем так, – сказала она столь же медленно.

– Как же?

– Гибель Ифигении убила во мне любовь, но не чувство долга.

– А что же убило чувство долга? – спросил Орест, не скрывая насмешки.

– Время! Ты помнишь, какой я была семь лет назад?

– Ты и сейчас хороша, – сказал Орест вежливо.

Клитемнестра усмехнулась.

– Любезно, да… Но ты помнишь?

– Еще бы! – воскликнул Орест с внезапным воодушевлением. – Ты была самой красивой на свете!

– У женской красоты недолгий век, – вздохнула Клитемнестра. – И когда тот, кому предназначено хранить эту красоту, хвалить и возвеличивать, исчезает на десять лет… Ждешь год, два, три, четыре и постепенно начинаешь с ужасом думать, что это может быть надолго или навсегда. И невольно позволяешь себе прислушаться к речам, от которых вначале закрываешь слух, потому что произносит их не тот, кому это положено делать, но тот, кому положено, далеко, а время неумолимо уходит, жизнь ускользает и, в конце концов, перестаешь бороться…

Она умолкла, положила руки на колени и замерла, словно в ожидании вердикта. Орест не спешил заговорить, долго ходил взад-вперед, хмуро глядя в выложенный разноцветными узорами мозаичный пол, наконец остановился и повернулся к ней.

– Что ж! – произнес он совсем тихо, она еле расслышала. – Не могу сказать, что одобряю тебя, но, по крайней мере, я понял. Теперь можешь обнять меня, если хочешь.

Электра, держась на расстоянии, сопроводила Ореста с Менетием во внутренний двор и подождала у лестницы, пока управитель не спустился со второго этажа, где располагались покои царицы. Увидев ее, стоявшую прямо и неподвижно, как изваяние, он посмотрел вопросительно, и Электра бросила властно:

– Скажешь Оресту, что мы с Пиладом ждем его в мегароне.

– Слушаюсь.

Менетий почтительно склонился перед ней, словно в насмешку, обычно разговаривал с ней, как равный, благосклонность царицы придавала уверенности, не иначе, а тут вдруг изобразил повиновение, может, правда, не посмеяться хотел, а придать ей весу перед посторонним. Как бы то ни было, она виду не подала, что удивлена или задета, держалась так, будто ничего иного не ждала, повернулась к Пиладу, покорно последовавшему за ней сюда и молча стоявшему в сторонке, улыбнулась любезно:

– Пойдем.

Они вошли в мегарон через боковую дверь, Электра уверенно прошествовала в середину и опустилась в любимое кресло матери, в котором за последние семь лет ни разу не сиживала, забыла даже, какое оно удобное, овчина пушистая, мягкая и белая, как лепестки цветов на абрикосовых деревьях, скамеечка для ног будто точно на ее ступни рассчитана, и подлокотники, обтянутые узорной тканью, шириной как раз с ее руку. Пилад сесть и не подумал, стал сразу озираться с неподдельным интересом, видно, в Фокиде у них попроще, не зря ведь Микены славятся своим богатством на весь ахейский мир, обильные златом, как их называют. И вправду, золото повсюду… Она словно увидела мегарон глазами чужака и поразилась его роскоши и множеству золотых украшений, на всяком предмете найдется, а если не золото, то серебро, слоновая кость, даже янтарь, из совсем уже далеких неведомых мест доставленный… Однако Пилад не золотом интересовался, он посмотрел на пол мозаичный, на потолок, на котором извивались и переплетались цветные узоры, такие же, как на полу, только не камушками выложенные, а красками нарисованные, потом стал разглядывать росписи на стенах, сплошные, сверху донизу, одна картина в другую переходит, вот сражение великое со множеством воинов, кони, колесницы, мечи об щиты разбиваются, убитые промеж живых лежат, вот пир, тоже народу полно, еды без числа, столы ломятся, там же певец с кифарой, говорят, сам Орфей изображен, а вот танцуют девушки, крестьяне пашут, собирают виноград…

– До чего же хорошо выписано, – сказал Пилад, оглядываясь на нее. – Художник знатный попался. Жив он, не знаешь? Коли да, пригласил бы его в Фокиду…

Электра покачала головой.

– Это же давно было, – сказала она. – Росписям дворцовым очень много лет. Еще до Атрея сделаны. Кажется, с Крита мастеров привозили.

– Понятно.

Пилад отвернулся и стал дальше рассматривать росписи, а Электра принялась исподтишка разглядывать его самого. И почему-то сразу ей представилось, как его руки обнимают ее, притягивают к горячему телу… Или как он сидит в царском кресле, самом в мегароне богатом и нарядном, а она гладит его мягкие волосы, прижимает светлую голову к своей груди… Наверно, это судьба. Не зря она в одиночестве век коротала столько лет… И Орест будет рад, если сестра станет женой друга, и покойный отец наверняка не стал бы возражать против такого брака, пусть Пилад подвигов еще совершить не успел, но крови царской… Да и какие подвиги, время теперь мирное, будет война, он и пойдет воевать, а бегать по горам и лесам в поисках гидр и горгон дело не первостепенной важности… Собственно, и войны лучше б не было, а то уедет, как Агамемнон с его армией на десять лет и иди жди его да сердце надрывай, думай, вернется ли живой, не ляжет где-то в далеких краях в землю, как Ахилл, сестры нареченный… Может, и лучше для Ифигении случилось, что закололи ее на алтаре, не пришлось жениха возлюбленного оплакивать после десяти, почитай, полных лет ожидания…. Вдруг шевельнулась в ней и искра жалости к матери, но она тут же ее в себе погасила, все равно нет прощенья, уж она, Электра, верность бы блюла и десять лет, и двадцать… Но лучше б ни на один год и даже месяц не уходил, не надо ей подвигов и трофеев, был бы всегда рядом… Как Эгисф проклятый?!. Ну почему же именно Эгисф, неужто обязательно трусом быть, чтобы подле жены оставаться… Жены? Молнией прожгла ее зловредная мысль, она-то уже о семейной жизни рассуждает, а неизвестно, что Пилад думает, уставился вон на картинки, до живых ему и дела нет… Тут она углядела, куда он смотрит, на портрет черноволосой красавицы, все ею любовались, а никто не знал, кого художник изобразил, то ли богиню Геру, то ли Европу, одно только все, и Электра среди прочих, замечали, была красавица схожа с ней самой, и с Клитемнестрой тоже, как это Электру не раздражало, не могла она отрицать, что на мать походит и лицом, и телом…

Пилад долго смотрел на картину, потом повернулся к Электре, взглянул пытливо.

– Похожа? – спросила она смущенно.

Пилад кивнул, обошел очаг и стал перед ней.

– Электра, – спросил он, – пойдешь за меня замуж?

– Пойду, – ответила она без промедления.

– У кого мне тебя в жены просить? Хозяин здесь как бы Эгисф.

– У Ореста, – ответила она твердо. – Эгисфу недолго осталось тут распоряжаться.

Пилад промолчал, только взял ее руки в свои и поднес к губам.

– Задерживается брат, – сказала она чуть погодя. – Беспокоюсь за него. Как бы Эгисф псов своих на него не натравил.

– Псов?

– Людей верных, которых после смерти отца привез и поставил, чтобы надзирали за всеми и недовольных высматривали, кто не то скажет, из крепости вон или похуже… Как узнает, что Орест сюда явился…

– Не волнуйся, – раздался от боковой двери спокойный голос Менетия, Электра даже вздрогнула, как давно он здесь, поди угадай, ходит, словно земли не касается, так неслышно.

– Это почему же? – спросила она холодно.

– Нет Эгисфа в крепости. Уехал. Вернется только завтра.

Электра посмотрела недоверчиво.

– Когда это? Я с самого рассвета на ногах, тихо было в крепости, никто с места не двигался, ни люди, ни кони.

– Он еще затемно в путь пустился, – ответил Менетий. – Все спали.

– Кроме тебя, – сказала Электра с иронией.

– Нет, спал даже я, – усмехнулся Менетий. – Сейчас только узнал.

– А куда он подался? – спросил Пилад с легким смущением человека, сующегося не в свое дело.

Менетий пожал плечами.

– Сынка, наверно, отправился навестить, – бросила Электра.

– У него и сын есть?

– А как же!

– Молод?

– Постарше Ореста.

– А почему не здесь живет?

– А потому что… – Электра повернулась к двери, хотела отпустить Менетия, но тот уже сам ушел, ее приказов не дожидаясь.

– Интересный тип, управитель этот ваш, – заметил Пилад.

– У матери доверенное лицо, – сказала Электра безразлично. – Шагу без него не сделает… А насчет Алета… Сын это Эгисфов… Ореста он боится, Эгисф, предсказано ему было, что придет Орест и смерти его предаст, он и опасается, что случиться это может вдруг и под горячую руку и Алета прихватят… хотя под горячую или нет, не жить им в Микенах обоим, Оресту с Алетом, а Эгисф ведь для своего сыночка трон караулит, не для чужого.

– Понятно, – сказал Пилад хмуро и тут же оживился.

– А ведь мы его встретили, Эгисфа, – сообщил он весело. – Еще только светало, мы на дорогу к акрополю как раз свернули, и тут проехала колесница… то есть прямо на нас и ехала, пришлось сойти на обочину… колесница и всадники по бокам да сзади, человек шесть-семь. Орест еще усмехнулся и обронил, что стража вроде царская, а колесница простая.

– Царская колесница больно приметная, – возразила Электра. – А он, где Алет живет, никому выдавать не хочет.

– Надо будет, выясним, – сказал Пилад равнодушно, но Электра ощутила скрытую под покровом равнодушия железную решимость, и это ощущение наполнило ее тайной радостью, она правильно угадала в Пиладе человека своего склада, этот не будет мяться и болтать, когда нужно действовать.

Клитемнестра не могла заснуть, то ворочалась, ерзала, то, когда постель чересчур нагревалась… хотя ночь вовсе не была жаркой, до перехода весны в лето оставалось еще немало времени, но покрывало под ней, наброшенное на мягкую, тщательно выделанную овчину, становилось горячим, от внутреннего огня, наверно… когда постель нагревалась, она просто передвигалась на другую половину своего широкого ложа, закрывала глаза и лежала неподвижно, стараясь думать о вещах простых и приятных, о малыше, например, которого совсем недавно перестала кормить Хрисофемида, о самой Хрисофемиде, ждавшей второго ребенка, о домашних делах всякого рода, от возведения новых помещений под склады до закупок шерсти для оставшихся не у дел чесальщиц с прядильщицами в дворцовых мастерских, бесполезно, сон не шел, слишком, как видно, велика была терзавшая ее тревога.

Сегодня она почти весь день провела в своих покоях, пока новоприбывшие по очереди мылись – дело долгое, одной воды сколько надо согреть, обедали в компании Электры и Менетия, заменившего по ее просьбе хозяина, приносили жертвы в маленьком храме, примыкавшем узким концом к жилым постройкам, осматривали акрополь, вернее, Орест показывал его своему другу, сам попутно вспоминая и узнавая, она оставалась у себя, хотела дать сыну время свыкнуться с той истиной, которую ему преподнесла без прикрас или лишь с некоторыми, необходимыми. Сидела в кресле, ходила, подолгу стояла у окна, не у ближнего, выходившего во внутренний двор, а дальнего, откуда видны были холмы и Арголидская равнина, за которой пряталось в туманной дымке неразличимое на таком расстоянии море. Сидела, ходила, стояла и думала. Пыталась принять решение, нелегкое, надо признать. Должна ли она предупредить Эгисфа, что Орест здесь? Осуществить это непросто, но можно, Эгисф, уезжая, никогда всех своих доверенных людей с собой не забирал, одного-двух при всякой отлучке оставлял в качестве наблюдателя ли, соглядатая, в дела дворцовые они не мешались, но после докладывали Эгисфу в точности, что во время его отсутствия в Микенах делалось, откуда иначе он знал каждую мелочь. Захоти она, сказала бы Менетию, и тот Эгисфова человека к нему и послал бы, пусть царице местонахождение супруга неизвестно, но люди, по разумению Эгисфа ему более верные, куда ехать, без сомнения, знают. Так что послать и передать велеть, что прибыл, дескать, законный хозяин дворца и всего прочего, и лучше б ему, Эгисфу, в Микены ни ногой, целее будет. Ну а если не послушается Эгисф и явится трон отвоевывать? В это она, правда, не очень-то верила, трусоват тот, чтобы с сыном Агамемнона вязаться, да и войска у него нет, кто за него станет, когда Орест здесь, к тому же трудно было ей представить такую рать, которая могла бы взять микенскую цитадель… Нет, не будет Эгисф сражаться, а если осмелится явиться, не жить ему… И может, оно и лучше бы… Как он, тварь жалкая, смел руку на Агамемнона поднять?! Сам всю войну во дворце просидел, на мягкой постели спал, ел и вино царское в свое удовольствие попивал, а великого воителя посмел жизни лишить… Ну а если это не он?.. Кто же тогда? Больше некому, да и в духе семейки их это, разве отец его жену брата не соблазнил? Да и Атрея кто убил, не Эгисф разве, порешил и даже отрицать не думал… правда, о свекре Клитемнестра не жалела, слишком уж отвратительное он дело учинил, и что не доведется с ним встретиться, она когда-то с несказанным облегчением восприняла, не лез бы за его столом кусок ей в горло, если так подумать, заслужил он свою смерть, да и что Эгисфу оставалось?.. Подумала и жалко стало, меж двух огней оказался человек, еще и на всю жизнь ущербный, каково тому, кому отец – дед, и родительница, не поймешь, то ли мать, то ли сестра… К тому же любил ее Эгисф, немало сладких часов с ним провела, как бестрепетно на смерть его посылать? Любил, ласкал, заботился, теперь, конечно, стареть стал, сварливым заделался, но она и сама не молодеет, забудешь разве, как сын запнулся перед тем, как признать, что она хороша еще… а хороша ли? Портретов ее никто не рисовал, сравнить не с чем, разве что с Электрой… Ох, эта Электра! Совсем тошно стало, когда вспомнилось нахмуренное лицо с поджатыми губами, на миг захотелось встать, приказать колесницу запрячь и поехать к Хрисофемиде, всегда веселой и ласковой, но она себя поборола, что ночью людей будоражить, да и толку от младшей дочери мало, прижмется, по голове погладишь, поцелуешь в лоб, а опереться на нее нельзя, как ребенок малый, а не женщина взрослая. Была бы жива Ифигения… Клитемнестра принялась считать прошедшие годы, десять да еще семь, дочь стала бы ей подругой, но что об этом думать, кануло безвозвратно… Она попробовала перейти мыслями к чему-нибудь повеселее, например, какую Оресту жену сосватать. Покойный отец о Гермионе говорил, но та давно замужем, Менелай за Неоптолема ее отдал и, может, правильно сделал, по возрасту она тому больше подходит, да и наверняка кокетка по образу матери своей чересчур легконогой, не такая ее невинному мальчику нужна. А какая? Она долго перебирала царей ахейских, дочерей их припоминала, сколько кому лет и кто красотой с ее сыном сравняется, но ни на ком не остановилась, не могла сосредоточиться, все эти суматошные мысли скользили по поверхности главной ее думы, обтекали ее, как дождь течет по хорошо просмоленной бочке, внутрь не попадая, вина не затрагивая… Только горькое это было вино!..

Так, ни к чему не придя, она незаметно заснула, небо на востоке стало светлеть, но зари она уже не увидела, спала, уткнувшись лицом в мягкое, тонкой шерсти покрывало.

Электру разбудили первые лучи солнца. Она лежала лицом к окну, и когда слепящее, белое, как расплавленное олово, светило всплыло над ближними вершинами, сначала зажмурилась, потом заслонилась рукой, а затем проснулась, открыла глаза. И обнаружила, что вытянулась в струнку на самом краешке кровати, на большей части которой раскинулся Пилад. Конечно, ее девичьей постели далеко до просторного ложа матери, на котором хоть вдоль ложись, хоть поперек, позаботилась о достаточном пространстве для своих ночных удовольствий. Подумала неприязненно, потом вспомнила, что покои, в которых та спит, расписаны еще при потомках Персея, давно, и, стало быть, не Клитемнестра их обустраивала… Хотя, когда кровать нынешнюю туда поставили, неизвестно, сама Электра с детства ее помнила, массивную, резную, с золотыми, как водится, накладками, может, и та с Персеевых времен, а, может, при Агамемноне сделана… Да уж, не для Эгисфа отец старался, а что вышло… Усилием воли она потушила вспыхнувший было с новой силой гнев, не до того сейчас, когда рядом мужчина. Ее мужчина, наконец, после столь долгого ожидания… Может, оно и не так сладко, как сестра расписывала, но ничего, свыкнутся друг с другом, и лучше ладиться будет, особенно, когда она на дурные мысли отвлекаться не станет… Она потянулась погладить, поцеловать, но сдержалась, пусть спит, сама однако слезла тихонько с постели и пошла босиком в угол, где на скамье стояли большой бронзовый кувшин с водой и таз к нему, умылась и принялась одеваться.

Пока она возилась, Пилад проснулся, то ли журчание воды, то ли шелест ткани его разбудили, Электра, надо признаться, была этому рада, может, и шумела нарочно, ей вдруг пришло в голову, что Орест, наверно, одумается и соберется действовать, а перед тем, конечно, решит с нею посовещаться, от кого еще ему совета и помощи ждать. А поскольку уставшие с дороги молодые люди почивать отправились почти сразу после захода солнца, то встать им полагалось рано, Оресту, по крайней мере, он ведь один спать лег и ночью навряд ли на поиски женских объятий отправился, в незнакомом, можно сказать, месте, во всяком случае, что касается подобных приключений… Вот она и стала на дверь поглядывать, неизвестно ведь, как брат себя поведет, в ее постели мужчину увидев, пусть то даже его друг ближайший и сестры жених.

Пилад поднял голову, высмотрел, где она, и улыбнулся. Похлопал по постели рядом, мол, иди ко мне, но Электра не поддалась минутному искушению.

– Утро уже. Все поднялись, и нам пора, – сказала она деловито. – Иди, я тебе полью, умоешься.

Пилад спорить не стал, вскочил бодро, одевался, правда, медленно, лениво, хотя приметил, конечно, взгляды, которые она тайно в сторону выхода бросала, но все же успел и умыться, и волосы пригладить, и тунику оправить, когда в дверь стукнули раз, другой. Электра отворила, как она и чувствовала, то был Орест, бросил с порога:

– Поговорить собрался с тобой и Пиладом, но тот куда-то подевался… Ах ты здесь? С утра пораньше?

– Пришел с невестой поболтать, – сказала Электра спокойно. – Пожениться мы хотим. Если ты возражений не имеешь.

– Я? С чего бы? Напротив, рад.

Он прошел в комнату и сел на большой сундук у стены, не тот, что Эгисфом подарен, а другой, попроще и покрепче.

– А быстро вы мосты-то навели…

– Много ли надо, чтобы друг друга приметить, – сказала Электра по-прежнему мирно. – О чем поговорить хотел? – спросила она без перехода, желая увести мысли брата в сторону, а то догадается вдруг, что ночь они с Пиладом вместе провели, и осерчает, до времени, мол, не положено. Белье с постели она еще прежде убрала, когда Пилад себя в порядок приводил, хотя и не думала, что брат настолько в подобных делах искушен, нет, служанок опасалась, не его, однако осторожность все же не помешает…

Орест поглядел на нее, на Пилада…

– Надумал я Эгисфа на поединок вызвать. На мечах сражаться. Кто победит, тот пусть в Микенах и правит. А?

Электра чуть не свалилась со скамьи, на которую перед тем села, до того резко вперед подалась.

– Что-нибудь не так? – спросил Орест.

– Все не так, – выпалила она. – Начать с того, что не заслужил Эгисф честного поединка!

– Не такой-то он и честный, – буркнул Орест. – Я и моложе, и сильнее, и мечом наверняка лучше владею, с Пиладом каждое утро упражняемся. Одолею, как пить дать.

– Одолел бы, – сказала Электра язвительно, – кабы он твой вызов принял. А он не примет. Или не сразу примет. Наплетет что-нибудь в оправдание, к примеру, что давно меча в руки не брал, размяться надобно немного, дай мне пару дней, а ты и дашь.

– Дам, – согласился Орест.

– А он вместо того, чтобы с мечом упражняться, убийц к тебе подошлет. Как, Пилад, верно я говорю?

– Очень может быть, – согласился тот.

– Я остерегаться стану, – возразил Орест. – Не так я доверчив, чтобы спину ему подставлять. Научен уже отцовским опытом.

– А что с подельницей его будет? – спросила Электра.

– С подельницей? Это с матерью нашей?

– Мне она не мать, – отрезала Электра.

– Как знаешь. А мне мать.

– Убийца она, – бросила Электра непримиримо.

– Да ты понимаешь, сестра, чего добиваешься? – спросил Орест.

– Понимаю, – сказала Электра. – Правосудия.

– Не может сын руку на мать поднять, – ответил Орест твердо. – Противно это законам человеческим. Такого бесчинства я творить не стану.

– А что делать будешь? – спросила Электра саркастически. – Прикуешь ее к горам? А где ты орла возьмешь, чтобы ей печень клевал?

Орест посмотрел тяжело, на насмешку не отреагировал, только сказал:

– Если понадоблюсь, я у Менетия.

И поднялся.

– У Менетия? – переспросила Электра удивленно.

– Попросил он меня прежде всякого дела с ним переговорить.

Когда он аккуратно прикрыл за собой дверь, Электра вскочила.

– Ну вот! Теперь Менетий еще!

– А что Менетий? – спросил Пилад. – Чем он-то тебе не угодил? На меня хорошее произвел впечатление. Умен и мыслит здраво. Да и честен, кажется.

– Честен, да, когда дело царицы не касается. И умен, верно, в том-то и беда. Убедит Ореста, что мать бела, как пена на волнах морских. Не вынесу я этого, Пилад!..

Она заметалась по комнате, как львица, только что пойманная и посаженная в клетку.

– Обманут они его! Обманут, отвлекут, помирятся для вида, а потом убьют тайно и подло, как все, что ими делается… Нет, не вынесу! Если они и брата меня лишат, поднимусь на стену и в пропасть брошусь.

– Электра! – Пилад стремительно пересек комнату и схватил ее в объятья. – Что ты такое говоришь! В пропасть! Да и вовсе глупости это женские. Не беспокойся за Ореста, поклялись мы с ним в вечной дружбе, умру, а в обиду не дам! Не бойся.

Он стал гладить ее по голове, по пышным, неубранным еще волосам, провел нежно по щеке, по шее, и от непривычной этой ласки у Электры хлынули из глаз слезы таким потоком, что самой странно. Неиспытанное прежде чувство защищенности охватило ее, она прижалась к Пиладовой груди, укрыла лицо на его плече… Но как ни сладко было в этих объятьях, через минуту, другую она принудила себя высвободиться и сказала печально:

– Станешь защищать Ореста, они и с тобой расправятся. Нет, не будет нам ни мира, ни радости, пока они живы. Что ж, коли Орест отказывается, возьму я это дело на себя.

Пилад выпустил ее и отступил на шаг.

– Ты?! – воскликнул он, не веря, кажется, своим ушам.

– Я. Давно бы и взяла, когда б не думала, что Ореста это святое право, за отца отомстить. Или ты думаешь, за столько лет не нашла бы способа удар нанести? Удобный миг выбрать? Нет, не хотела брата лишать возможности сыновний долг исполнить… Но если уж так все обернулось… Эгисфа, может, и не одолею, но на главную преступницу у меня сил достанет.

– Опомнись, Электра! – сказал Пилад тихо. – Не женское это дело.

– Уж наверно, не женское. Ну а если мужчины нет?

– Как нет? А я?

Электра подобралась. Поразмыслила или прикинулась, что размышляет.

– Это наша забота, – сказала она нерешительно. – Кровная.

– А разве Агамемнон братом моей матери не доводился? – спросил Пилад.

– И верно.

– Приказывай!

– Так ты?..

– Я же сказал, приказывай. Все исполню.

– Клянешься? – спросила она недоверчиво.

– Клянусь богами олимпийскими, и пусть громовержец поразит меня своей молнией, если отступлюсь.

– Тогда слушай.

Электра оглянулась на дверь и понизила голос до шепота.

Орест вошел в скромный домик управителя, огляделся. Очень просто все, портик с двумя тонкими колоннами, тесный темноватый вестибул и главное помещение, мегарон, маленький зальчик чуть больше материнской спальни. Правда, внутри все, как положено, круглый очаг в середине, давно, кажется, нетопленный, угольев и тех не видно, четыре колонны по сторонам, из едва обструганного дерева, без затей, крашенные по критской моде в красный цвет, пол с незамысловатым узором, потолок беленый, стены тоже, можно сказать, без росписи, только цветочный бордюр понизу. И кресла в мегароне стояли деревянные, почти без украшений, без резьбы, только бронзовая отделка кое-где… Сразу видно, не тащит человек, что под руку подвернется… Вспомнился богатый дом фокидского управителя, и Орест хмыкнул…

Подоспевший Менетий усадил его в кресло, придвинул другое поближе, о гостеприимстве не забыл, предложил вина, но Орест нетерпеливо мотнул головой, не до угощений, мол, и тогда управитель велел старухе-служанке подать воды, долго пил, с духом ли собирался или давал гостю время свыкнуться, Орест его не торопил, подумал только насмешливо, что порядки пошли удивительные, царский сын ждет, пока сын привратника напьется. Ибо был Менетий происхождения самого простого, правда, работник наверняка безупречный, иначе Эгисф давно б заменил его кем-нибудь из своих приближенных.

Менетий словно угадал его мысли, во всяком случае, частично, потому что отставил серебряный кубок, из которого пил, и сказал:

– Ты, конечно, слышал, Орест, что я здешнего привратника сын и всем, чего добился, царице обязан. Еще мальчонкой она меня приметила, сказала отцу, слишком, мол, смышлен парнишка, чтобы двор мести, велела письму и счету обучить. Ну и дальше опекала. К делу приставила и доверием облекла… Я это к тому, что понимаю, ты про себя думаешь: Менетий царице предан и защищать ее будет, чиста она или виновна. Так вот, царице изменять я не намерен действительно, но и лгать не собираюсь.

Орест выслушал эту речь с непроницаемым лицом и спросил, когда Менетий умолк:

– Ну и что?

– А то, что расскажу тебе все.

– Все, как есть?

– Все, как есть. Вернее, как было. Разумеется, то, что знаю доподлинно, сплетен пересказывать не буду.

– Ясно.

Орест сел поудобнее, приготовился слушать, но Менетий вместо рассказа вдруг задал вопрос:

– А где Александра?

Орест чуть удивился, но ответил.

– Пропала.

– Пропала?

– Она жила в Фокиде несколько лет. Была мне вроде няньки, потом служанки. А два года назад вдруг исчезла. В одну ночь. Собрала свои пожитки и ушла, вечером пожелала мне спокойного сна, а утром каморка ее оказалась пуста. И больше о ней не слышали. Ни я и никто другой.

Менетий помолчал, потом спросил:

– Но свою версию смерти Агамемнона она тебе рассказывала?

– Сотни раз.

– И как она в ее устах звучала?

– Ты разве не слышал? – удивился Орест.

– Слышал. Сравнить хочу.

Орест подумал.

– Она начинала с того, что отец пошел в купальню. И велел ей через некоторое время прийти туда, чтобы его помыть… Ты ведь при этом разговоре присутствовал? Она тебя как бы в свидетели призывала…

Менетий кивнул.

– Она подождала чуть-чуть и явилась, куда сказали, отец сидел в ванне, но вместо мытья велел ей срочно найти царицу и к нему привести. Она и пошла. И в коридоре мать мою встретила, передала, что царь приказал. Хотела уже в помещение, куда ее жить определили, вернуться, но до двора даже не дойдя, поняла, что не отпустил ее Агамемнон и мыться наверняка еще пожелает. Ну и обратно в купальню отправилась и в дверях столкнулась с царицей, та взволнована была сверх меры, в руке кинжал, и кровь капает…

Орест тяжело вздохнул.

Менетий посмотрел на него сочувственно.

– Прости, что тягостные воспоминания вопросом своим пробудил. Но делать нечего, надо с этой историей наконец разобраться.

– Как, тут она то же самое рассказывала? – поинтересовался Орест мрачно.

– Да, примерно.

– Но значит?..

– Погоди! Послушай теперь меня.

Менетий поколебался, словно не знал, с чего начать, потом заговорил медленно и задумчиво.

– Когда пытаюсь в памяти тот день восстановить, кажется мне, что длился он целую вечность. Что-то лучше помнится, многое перемешалось, но один миг никогда не забуду, до того яркий. Это когда остановилась повозка с пленницами троянскими, стали они спускаться по одной, и последней или предпоследней на землю ступила… Как громом меня поразило, никогда такой женщины не видел! Нет нужды таить, всегда я полагал, что нет прекрасней Клитемнестры в мире, счастьем почитал, что могу любоваться ею и служить по мере сил… И вдруг!

– Александра? – спросил Орест тихо.

– Она. Не думай, что я просто так о ней разговор завел, это к делу прямое отношение имеет.

– Она и в самом деле была очень красива, – сказал Орест задумчиво.

– Ослепительна. Недолго я думал, уже днем сказал ей, что в жены хочу взять и попрошу ее у царя, если согласна. А она мне ни да, ни нет, должна, мол, горе пережить, родителей потеряла, остались в Илионе непогребенные лежать… Словом, подождать велела.

Орест поглядел на него с легким недоверием.

– Рабыня, и еще церемонии развела? Когда замуж зовут, а ведь мог бы просто в постель затащить, и кончено дело… Удивительно мне это…

– Не правда ли? Потом, когда царь насчет купания сказал… Меня отослал, а ей велел остаться…. По имени назвал, стало быть, знал…

Орест промолчал, и Менетий заговорил более деловито.

– Теперь о другом. После того, как все случилось, я попробовал разобраться… К несчастью, не сразу, в тот момент другие дела были, Эгисф поручил мне похоронами и поминками Агамемнона озаботиться, хлопот столько, что ни о чем ином и подумать не успеешь. Но одно сделал. Понимал, что если Клитемнестра об обвинениях Александры вспомнит, не жить той ни дня, потому помог ей спрятаться и утром уйти из крепости. Конечно, кабы знал, что она тебя прихватит…

– Меня Электра с нею послала, – сказал Орест.

– А кто Электру надоумил? Наверняка сама же!

Орест пожал плечами, мол, не имею мнения на сей счет, и Менетий продолжил:

– Когда чуть посвободнее стало, я взялся расспрашивать всех слуг. Рабов, гостей, кто еще оставался, а ради похорон почти все задержались. И что за рок такой, никто ничего не видел.

– Может, скрыли, – предположил Орест.

– Не думаю. Что от слуг узнал? Согрели воду, разбавили, налили ванну, царь в нее вошел, уселся и всех отослал мол, день жаркий, доливать горячей не придется, мыть его рабыня новая будет, а пока он понежится да подумает. И все ушли. Не только из купальни, поблизости никого не осталось. Понятно, день выдался суматошный, пир затевался огромнейший, почти всех на кухню созвали, а те из слуг, которые там не понадобились, устройством воинов были заняты, с Агамемноном больше сотни их на акрополь взошло, и все ночевать собирались, одни лежанки чтобы расставить, сколько людей и времени нужно. Так и вышло, что ни одного свидетеля…

– Получается, – перебил его Орест с облегчением, – что никто не видел самого убийства?

– Получается так. И еще.

Менетий умолк, потемнел лицом, и, когда снова заговорил, казалось, силой из себя слова выталкивает.

– Кинжал, – сказал он. – Кинжал, которым убили. Царица его бросила на пол, там он и лежал, в суматохе все о нем забыли, я и подобрал, и теперь у меня он.

– У тебя? Покажи! – потребовал Орест.

Менетий посмотрел на него, молча поднялся, вышел через узкую неприметную дверь в заднюю комнату, немного погодя вернулся и положил кинжал на трехногий низкий столик рядом с креслом Ореста. Тот осторожно поднял оружие, оглядел. Кинжал был с гравировкой на клинке, рукоять отделана золотом, богатая вещь, дорогая.

– Оружие царское, – заметил он хмуро. – Не у каждого такое найдется.

– Не у каждого, – согласился Менетий. – Агамемнона это кинжал.

– Отца?!

– Да. Когда я смыл кровь и лезвие рассмотрел, сразу его узнал. Из оружия, которое в царских покоях на стенах развешано было. В Илион его Агамемнон не брал, тут оставался.

– Тогда его каждый мог взять. За десять-то лет…

– Не каждый, – остановил его Менетий сурово. – Если б так легко из царского покоя оружие таскали, за десять лет весь дворец можно было бы разворовать. Нет, висел он там все годы, никто к нему не притрагивался, и когда я вошел проверить… уже после всего… вижу, прав я, вот он, пустой крюк, глаза закрываю, вспомнить хочу, с каких пор кинжала нет, и никак не припомню, чтобы не было… Поклясться могу, в последний раз, когда я в царевы покои входил, он был на месте.

– В последний раз это перед тем, как отец в ванную пошел? – спросил Орест, сдвинув брови.

– Да.

– И что из этого следует?

Менетий вздохнул.

– Эгисфа в этой части дворца никто не видел. Но если б он туда и заявился, все равно бы не увидели, пусто же было. Царица в мегароне сидела. Близко. Ничего ей не стоило по дороге в покой зайти и кинжал со стены снять. Но можно и другое предположить.

– Что? – спросил Орест шепотом.

– Александра, – ответил Менетий с мукой в голосе. – Сама Александра могла после того, как царь вышел, взять кинжал. Рядом висел. Только руку протянуть.

– Александра?! – поразился Орест. – Ей-то зачем?

– Кто знает. Не из простых она была, сразу видно, рода знатного. Родителей потеряла, дом, родину. Может, отомстить хотела?

– Женщина?!

– А Электра кто, мужчина? – спросил Менетий саркастически.

– Так Электра сама за оружие не берется. На меня валит.

– Валит, поскольку есть на кого. А коли нет?

Орест вскочил, не в силах усидеть на месте, заходил по мегарону взад-вперед, даже в портик вышел воздуха свежего глотнуть, потом воротился и прямо перед Менетием стал.

– А ты не придумал всю историю, чтобы мать мою, царицу, выгородить? – спросил он в упор.

– Царицу выгородить, а себя утопить? – сказал Менетий равнодушно.

– Почему же утопить?

– Так это я Александре скрыться помог.

– Ну и что? Ты ведь не знал. Собственно, и теперь не знаешь. И я не знаю. Подозрения же ничего не доказывают.

– Не доказывают, но позволяют сделать выбор.

– Выбор, – пробормотал Орест. – Выбор…

– Электре я ничего говорить не стал. Бесполезно. Она свой выбор давно сделала. Да и не из тех она людей, которым право на выбор нужно. Она из тех, кому велишь зажмуриться, дашь в руки ослиный хвост, скажешь, что веревка, уйдешь, а она и не подумает глаза открыть, начнет узлы вязать. А ты человек зрячий, я вчера понял, потому и рассказал…

– А ты думаешь, иметь выбор легче? Во сто крат тяжелее!

– Не всегда можно легкое тяжелому предпочесть.

– Тебе хорошо говорить, – заметил Орест раздраженно.

– Мне? Да я семь лет мучаюсь, все думаю, невинного ли человека спас или убийце бежать помог.

Менетий даже осунулся, и Оресту стало его жалко.

– Ладно, не переживай, – сказал он примирительно. – Все равно уже ничего не изменишь. А что до выбора, то я его еще вчера сделал.

Менетий безмолвно поднял на него глаза, и он сказал, хотя до сих пор говорить не намеревался.

– Виновна она или нет, но на мать, которая меня носила, рожала, вскормила, я руку поднять не могу. Пусть с ней Минос в царстве мертвых разбирается, а я не в силах.

– А Эгисф?

– Эгисфа я решил на поединок вызвать. – Он вдруг понял, что нуждается в одобрении этого человека, сына привратника. – Как думаешь, правильно ли?

– Правильно, – сказал Менетий твердо. – Благородно.

Оресту захотелось обнять управителя, но он постеснялся.

Электра открыла меньший, но самый богатый из своих сундуков, с золотыми инкрустациями по эбеновому дереву, в нем она держала украшения и некоторые наряды, праздничные, веселые, те, что с намерением все эти черные годы не носила, небрежно выкинула ворох одежды, шкатулку с драгоценностями и достала спрятанное в самом низу белое платье, в котором семь лет назад встречала отца. Оделась без посторонней помощи, звать служанку не хотела, тогда пришлось бы отослать Пилада, не то скоро все Микены узнают, что мужчина присутствовал при ее одевании, созерцал ее наготу. Отсылать же его она намерения не имела, не только потому что ей становилось тепло и покойно от его взгляда, она боялась отпускать его от себя, чтобы уберечь от чужого влияния… хотя, конечно, клятва была дана, а царские сыновья своему слову не изменяют… Она не надела никаких украшений и даже волосы укладывать не стала, распустила, и они текли свободно по ее плечам и спине до пояса.

Одевшись, она позвала служанку и послала ее к Клитемнестре.

– Скажи царице, что дочь ее выбрала себе жениха и хочет показать его матери.

Ожидание показалось ей бесконечным, удивительно даже, столько лет она терпеливо вынашивала свою месть, без суеты и лишней спешки, а когда остались ничтожные мгновения, на месте не могла усидеть, то к одному окну подходила, то к другому, высматривая поочередно мельчайшие передвижения рабов во внутреннем дворе и овечьих стад по склону Эвбеи, а то гладила по плечу, по волосам молчаливого Пилада, пристроившегося на скамье у стены или расправляла оборки платья, машинально, конечно, не из кокетства, подумала мельком, не слишком ли нарядно, но решила, что нет, все же у нее сегодня двойной праздник, и возлюбленного обрела, и за отца отомстит.

Наконец вернулась служанка, склонилась низко, что было необычно, неужели будущую госпожу почуяла, да, ведь пока Орест не женится, роль хозяйки ей придется на себя принять…

– Царица просила пожаловать, когда пожелаете. Хоть сию минуту. Свободна она. В спальне своей ждет.

– Одна? – спросила Электра.

– Одна.

Электра оглянулась на Пилада и пошла, нет, поплыла к двери, чуть покачивая бедрами, как корабль в легкую непогоду, сама ничего не сказала, и Пилад последовал за ней без единого слова.

Покои Клитемнестры находились в другой части дворца, так что пришлось спуститься по одной лестнице, пересечь наискосок внутренний двор и подняться по другой. Дверь была незаперта, Электра толкнула ее, рука при этом дрогнула, но она виду не подала, переступила порог легко и уверенно.

Царица сидела в кресле у окна, смотрела вдаль на горбившиеся над Арголидской равниной бесчисленные холмы, услышав их, оглянулась и встала, пошла навстречу. Одета была в черное, тоже без единого украшения, что Электру не только удивило, но почти оскорбило, что за роль, спрашивается, она на себя приняла? Неутешной вдовой прикидывается? Перед кем? Перед Орестом, разумеется, все продумала, изобразила, а он сразу раскис…

Клитемнестра приблизилась еще, чуть ли не вплотную, остановилась, на мгновенье Электре стало жутко, показалось, что саму себя видит через столько-то лет, лицо перед ней было почти то же, что она совсем недавно видела в зеркале, в которое гляделась, причесываясь, те же черты, слегка расплывшиеся с годами, особенно глаза и брови, черные кольца волос на висках, да и прочее, один рост, стать, разве что мать пополнела, потяжелела, но опять же плечи, и руки, и пальцы… Ее замутило от этого ненавистного сходства, она поспешно отступила на шаг, еще неровен час, обнимет… Но Клитемнестра обниматься не собиралась, перевела взгляд на Пилада, державшегося чуть позади и в стороне, спросила:

– Это он и есть?

Электра кивнула и вдруг, к своему ужасу, приметила во взгляде матери некий плотский интерес, с которым иные стареющие женщины смотрят на ладных юношей. Этого она уже вынести никак не могла и бросила торопливо:

– Пилад это. Сын Строфия и Анаксибии. Мы с ним поженимся. После того…

Она запнулась, Клитемнестра подождала и спросила безразлично:

– После чего же?

– После того, как мой отец будет отомщен! – крикнула она с торжеством и обернулась к Пиладу, тот как будто колебался, она посмотрела значительно вверх, напоминая о данной клятве, и Пилад нерешительно потянул из-за пояса кинжал. Медленно, очень медленно, Электра испугалась, что мать позовет на помощь, но Клитемнестра молчала.

Электра смотрела, как она, словно надломившись, рухнула на пол, подняла руку к левой груди, под которую угодил клинок, и прошептала, почти прошелестела, тихо, как шелестят под ногами сухие листья или подол платья, скользящий по ступеням:

– Тебе, наверно, было бы легче жить дальше, если б я призналась в убийстве твоего отца… но помочь тебе не могу… я этого не делала…

Когда она закрыла глаза, Электра сказала зло:

– Так, во лжи, и умерла.

– Перед смертью не лгут, – возразил Пилад механически.

– Смотря кто, – бросила Электра непримиримо.

Пилад только покачал головой, отвернулся, отошел к окну и остался стоять там спиной к комнате, глядя на ближние вершины, туда, куда недавно смотрела Клитемнестра.

Электра топталась на месте, напряжение, в котором она пребывала с самого рассвета, схлынуло, сменившись странным расслаблением, она безуспешно пыталась себе внушить, что отнюдь не все, что надлежит исполнить, исполнено, что солнце уже высоко, и, значит, Эгисф самое меньшее в пути, время близилось к лету, и хотя ночи еще стояли прохладные, после полудня случалась настоящая жара, пускаться по ней в дорогу не стал бы ни один путник, и Эгисф, без сомнения, выехал спозаранку, скоро будет здесь, стало быть, надо… Что? Никакого плана у нее не было, об Эгисфе она еще даже не начинала думать, а следовало бы… Ну же!.. Очнись, наконец! Она понукала себя и понукала и все равно стояла посреди комнаты, безвольно свесив руки, мысли расползались в стороны, наткнувшись взглядом на роспись, изображавшую свадьбу Персея с Андромедой, она стала печально размышлять о том, что подвиги Персея каждый знает наперечет, а об Андромеде лишь пару пустяков, спас ее Персей, верно, но ее-то заслуги в этом нет, пусть после смерти ее на небо и отправили, не оставляют женщины памяти о себе, отраженным светом только светят… Рассердилась на себя, что же такое с ней делается, если не о себе, так об Оресте, Пиладе вспомни!

И тут она услышала скрип двери и визгливый голос Эгисфа, начал говорить раньше, чем порог переступил, была у него такая привычка, считал, наверно, что каждый в доме к нему день-деньской прислушиваться должен…

– Ты знаешь, что Орест здесь? Мне у ворот сказали. У Менетия будто…

Он замолчал на полуслове, и Электра поняла: говорил ей в спину, за мать приняв, но углядел-таки разницу. Она повернулась к Эгисфу в профиль, отступила к кровати, и тот увидел, ахнул.

Клитемнестра лежала ничком, платье разметалось по сторонам. Эгисф присел на корточки, тронул мертвую за плечо, стал переворачивать…

– Пилад, – позвала Электра беззвучно, одними губами, потом чуть громче, но тот не шелохнулся, и тогда она схватила оброненный им раньше и, словно нарочно, легший прямо к ее ногам окровавленный кинжал и ударила. В спину, в то самое место, где была рана у Агамемнона, маленькая, незаметная, но смертельная.

Менетий вышел с Орестом в анты, и тот уже спускался по ступенькам, когда из-за ближних построек выбежал мальчик лет четырнадцати, Орест его не знал, видел впервые, но Менетий сразу подобрался и тоже двинулся к лестнице.

– Эгисф приехал, – выкрикнул мальчик на бегу.

Орест остановился.

– Давно? – спросил Менетий.

– Только что. Пошел прямо к царице. Брат велел передать, что и Электра там.

– У царицы?

– Ага. Поднялась к ней незадолго до того, как Эгисф появился. Не одна, с… как его брат назвал?.. А, сын Анаксибии.

– С Пиладом, – проговорил Орест, пытаясь отогнать неясное чувство тревоги. Он повернулся к Менетию. – Пойду и я.

– Я с тобой, – сказал тот. – Опасно тебе одному.

– Эгисф тоже один, – возразил Орест. – Не так ли? – спросил он мальчика, и тот согласно кивнул.

– Сейчас один, а через минуту подоспеют его приближенные. Ты его плохо знаешь, – сказал Менетий. – А где брат твой? – обратился он к мальчику.

– Где ты велел. В пропилеях.

– Беги, скажи, чтобы шел во внутренний двор. К лестнице, что на галерею ведет.

Мальчик бросился бежать со всех ног, а Менетий махнул в сторону задней стены дворца, в которой виднелась небольшая, плотно притворенная дверь.

– Туда.

Они с Орестом вошли с черного входа, миновали ряд роскошно отделанных комнат, часть из которых Орест помнил смутно, а иные, как ему казалось, вовсе никогда не видел, свернули в один коридор, другой и оказались во внутреннем дворе. Под лестницей, по которой Орест вчера поднимался в покои матери, уже стояли двое крепких молодых мужчин с кинжалами за поясом.

– Сыновья сподвижников Агамемнона, – бросил Менетий на ходу. – Я их приспособил от Эгисфовых приспешников тебя охранять.

Он все ускорял шаг, и в его напряженной фигуре Орест словно видел отражение того беспокойства, которое снедало его самого.

– Эгисф один или с ним кто-то еще? – спросил Менетий, подойдя к мужчинам.

– Вроде один, – ответили оба в один голос.

– Тогда подождите здесь. Понадобитесь, позову.

Они взбежали вдвоем по лестнице, одолели короткий отрезок галереи до большой резной двери, которая вела в покои Клитемнестры, Менетий стукнул пару раз по ровному промежутку меж вычурных завитков, украшавших наряду с листьями и цветами дверь, прислушался и почти без промедления распахнул ее.

Первое, что через плечо Менетия увидел Орест, была Электра, она стояла в дальнем конце комнаты у окна и что-то говорила Пиладу в спину, лицо ее было повернуто в профиль, но тут же, услышав, видимо, как открылась дверь, она обернулась, глаза сверкают, волосы растрепаны, на миг Оресту представилось, что не волнистые пряди извиваются по ее вискам и плечам, а черные змеи.

Менетий сделал несколько шагов, по-прежнему загораживая ему обзор, но вот он нагнулся, потом опустился на колени, и Орест наконец увидел сначала распростертого на мозаичном пестрого рисунка полу мужчину с раскинутыми руками и нелепо подвернутыми ногами, а следом женщину. Она лежала головой к окну, на левом боку, лица ему видно не было, только ворох черных оборок и золотые сандалии, ноги она согнула в коленях, так что он различал каждый из обвивавших стопу и охватывавших щиколотку ремешков.

Он стоял, как столб, не в силах шевельнуться, Менетий встал с одного колена, с неожиданной легкостью подхватил тело Клитемнестры, поднялся с ним, отнес к кровати, бережно положил на нее и склонился, глядя царице в лицо.

Электра прошествовала через комнату и остановилась перед Орестом.

– Свершилось, брат, – сказала она торжественно – Отец отомщен, трон свободен. Приказывай, ты теперь здесь хозяин.

Хозяин… Хозяин… Хозяин… Оресту вдруг почудилось, что он в пещере, темной и гулкой, и под ее сводами перекатывается и перекатывается эхо… Но, очевидно, слово звучало у него в голове, отдаваясь в куполе черепа и стуча в виски, ему стало дурно, он опустил глаза и увидел на подоле белого платья сестры багровые пятна… Он замотал головой, чувствуя, что сейчас упадет. Посмотрел на Пилада, хотел позвать его, но губы почему-то произнесли:

– Менетий…

Управитель оглянулся, лицо его было мокрое от слез, но глаза ясные, он шагнул в сторону, взялся за спинку кресла, пододвинул его Оресту, и Орест сел или, вернее свалился на податливое, покрытое толстой овчиной сидение.

Дальнейшее виделось ему, словно сквозь туман. Открыли настежь дверь, кто-то входил, выходил, раздавались стоны, вопли, то далеко, приглушенно, то близко, кричали какие-то толпившиеся за порогом, но не смевшие его перешагнуть просто одетые женщины, наверно, служанки, потом в комнату набилось множество народу, он не помнил, кто и как его вывел оттуда, пришел в себя, не полностью, но в какой-то мере, в мегароне, в большом парадном кресле, где, по слухам, обычно сидел отец до отбытия на войну, сам он этого, конечно, помнить не мог, Агамемнон уехал к берегам Геллеспонта, когда он только учился ходить, а когда вернулся… Он вспомнил отцовскую руку, потрепавшую его по волосам, добродушную улыбку, когда сын вознегодовал, возомнив, что ему привезли из Илиона в подарок перстень, словно какой-то глупой девчонке, и… И все. Все. И во имя этих двух мгновений он должен был убить собственную мать? Что и сделал… Или нет? В голове мутилось, он никак не мог припомнить, что же он сделал, но вдруг осознал, что ему сделать следует. Он должен бежать. Бежать! Прочь отсюда!

В голове сразу прояснилось, он увидел сидевшую напротив Электру и Пилада на скамье чуть поотдаль, в дверях стоял Менетий, говорил о плакальщицах, которых надо привезти снизу, из поселения, о траурных покровах… Орест понял, что до сих пор ни единого слова не слышал.

– Когда похороны? – спросил он, едва ворочая языком.

– Очухался, – бросила Электра не с облегчением, а с осуждением, баба, мол, ты, а не мужчина, чуть ли не в обморок валишься, вместо того, чтобы власть на себя принять.

– Как решишь, – отозвался Менетий, поворачиваясь к нему.

– Я?!

– Ты ведь теперь царь Микен.

– Нет! – бросил Орест резко.

Менетий промолчал, но Электра вскочила с места.

– Как это нет?! – выкрикнула она. – Что это значит?

Орест спокойно встретил ее разъяренный взгляд.

– Я должен уехать, – сказал он тихо.

– Куда?

Он лихорадочно перебрал в уме все известные ему города и земли, изыскивая самую из них дальнюю.

– В Тавриду.

– Зачем?!

Чтобы оказаться, как можно, дальше от тебя и этого залитого кровью трона, хотел сказать Орест, однако не стал, проговорил мрачно, но твердо:

– Я того желаю.

– А что будет?… – конечно, на языке у нее висело окончание «со мной», но в последний миг она удержалась, заменила его другим. «С Микенами». – Что будет с Микенами?

– Ничего не будет, – бросил он зло. – Ты же собралась замуж за Пилада. Поженитесь, и он станет здесь править вместо меня.

Электра удивленно уставилась на него, однако промолчала, может, этого и добивалась, подумал, несправедливо или нет, Орест, но тут поднял голову Пилад.

– Я поеду с тобой, – сказал он сухо, но столь же твердо.

– А как же Электра? – спросил Орест.

– Электра подождет. Вернемся же мы когда-нибудь.

Электра стремительно обернулась к нему, Оресту показалось, что сейчас она то ли набросится на Пилада с кулаками, а вернее, с ногтями, расцарапает в кровь, то ли заплачет, зарыдает, забьется в судорогах, но гордость, видно, взяла верх над прочими чувствами, она только закусила губу и несколько мгновений молчала, прежде, чем заговорить.

– Вы полагаете, что микенскому трону будет позволено пустовать в ожидании вашего возвращения? – бросила она саркастически.

– Нет так нет, – ответил Орест равнодушно.

Электра чуть помедлила, потом отвернулась и пошла прочь из мегарона, ее легкие шаги доносились до их слуха еще некоторое время, пока она пересекала вестибул, портик, спускалась по ступенькам, не бегом, а неспешно, наверняка плавно, величаво, как они с матерью умели.

Дождавшись, пока шаги затихнут, Менетий спросил:

– Так когда похороны?

– Решай сам, – сказал Орест.

Менетий удивленно вскинул брови, но промолчал.

– Одно только, – добавил Орест с легким смущением. – Наверно, отцу и матери лучше лежать поодаль друг от друга.

– Наверно, – согласился Менетий.

– Я не к тому, что считаю, будто… Но каждому ведь не объяснишь… Я думаю, никто никогда не узнает всей правды.

– Ошибаешься, – сказал Менетий то ли с иронией, то ли с горечью. – Слышишь гул голосов? Вокруг дворца уже толпятся сотни любопытных. И все знают правду. Свою. И никакая другая им не нужна.

– Но именно это я и имел в виду, – заметил Орест, вставая. – Идем, Пилад.

– Прежде я должен тебе признаться… – начал тот, но Орест остановил его.

– Молчи. Теперь уже ничто не имеет значения.

Оставшись один, Менетий прошел в портик, прислушался. Ропот толпы напомнил ему рокот волн. Да, в море можно плавать, можно пересечь его на корабле, но никто не способен прервать его вечное движение.

Он вернулся в мегарон, сел, закрыл глаза и стал высчитывать в уме, какой день удобнее всего назначить для похорон.