Новая книга серии «Русские судебные процессы» – «Уголовное дело княжны Таракановой». Она именовала себя княгиней Елизаветой Владимирской – дочерью императрицы Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского. В 1774 году заявила о своих притязаниях на российский престол. Похищена по приказу Екатерины II в Ливорно Алексеем Орловым и привезена в Санкт-Петербург. На следствии не признала вины и не раскрыла своего происхождения. Умерла в заключении в Петропавловской крепости. Эта книга по-своему уникальна, так как позволяет изучить данные архивных материалов, получить сведения из документальных источников и прикоснуться к исследованию малоизвестных эпизодов великой русской истории.
V 1.0 by prussol
©
Княжна Тараканова – одна из самых загадочных женщин в русской истории. Даже имя этой женщины установить не удалось. В исторических исследованиях и в литературных произведениях ее называют «княжной Таракановой».
Однако именем «княжны Таракановой» сама она никогда не пользовалась, его впервые упомянул французский дипломат Жан Анри Кастера в своей книге «Жизнь Екатерины II, императрицы российской», а вслед за ним – Георг Адольф фон Гельбиг в книге «Русские избранники со времен Петра I (1680) до Павла I (1800)».
Вот самые известные имена «княжны», которыми она действительно пользовалась в различные периоды своей жизни: фроляйн Франк, девица Шелль, госпожа Тремуйль, Али Эмете, принцесса де Володомир, Алина принцесса Азовская, графиня Пиннеберг, графиня Зелинская, княжна Елизавета Владимирская.
Согласно сохранившимся описаниям «княжна» была худощавой, стройной и темноволосой. Отличаясь редкой красотой и умом, а также тягой к неумеренной роскоши, всегда имела немало поклонников, средствами которых пользовалась, «доводя их до разорения, а то и тюрьмы». Знала французский, немецкий, итальянский и английский языки.
О происхождении «княжны» до настоящего времени мало что известно.
По предположению маркиза Томмазо д’Античи, встречавшегося с ней в Риме, она была немкой. Английский посланник при петербургском дворе уже после ареста и заключения «княжны» в Петропавловскую крепость объявил Екатерине II, что самозванка является дочерью пражского трактирщика. Джон Дик, английский посланник в Ливорно, содействовавший графу Орлову в задержании «княжны», считал, что она была дочерью нюрнбергского булочника. Историк Дьяков, исходя из того, что ее переписка с немецким графом Лимбургом велась на французском языке, считает «княжну» француженкой, а анализируя бумаги из архива «княжны», приходит к выводу, что она не была знакома со славянскими языками. Князь Петр Долгоруков полагал, что «княжна» была дочерью польского еврея.
В своем донесении, адресованном императрице, фельдмаршал князь Голицын, который вел дело «княжны», писал: «История ее жизни наполнена несобытными делами и походит больше на басни». Из показаний «княжны» следует, что идея стать «законной наследницей императрицы Елизаветы Петровны» ей не принадлежит, а случившееся стало возможным лишь благодаря воле других неизвестных «княжне» людей.
Возраст «княжны» и дата ее рождения остались невыясненными. Сама о своем происхождении рассказала следующее.
По ее словам, родилась она в Голыптинии (г. Киль, Германия), где жила у воспитанницы вместе с нянькой Катериной. Родителей не помнит. Когда ей было около 10 лет, нянька отвезла «княжну» в Багдад, где она проживала у персиянина Гамета. Там же познакомилась с очень богатым персидским князем Гали, который, по словам «княжны», содержал ее как знатную особу и почитал, будучи уверен, что она является дочкой покойной императрицы Елизаветы Петровны. Как указала «княжна» на следствии, персидский вельможа явил неслыханное благородство, «столь много ей благодетельствовал, что неоднократно ей отзывался, что он все свое имение употребил, в ее пользу с тем, чтобы оно способствовать ей могло в том, дабы утвердить её природу Но за что он делал ей такое благодеяние – она не знает». В 1769 году, по словам «княжны», она совершила вместе с князем Гали путешествие через Россию в Лондон, где они прожили «несколько времени». При отъезде князя Гали из Лондона он оставил ей «драгоценных камней, золота в слитках и наличными деньгами великое число, так что она сама делала большие издержки, но и за других платила по сто тысяч гульденов долгу». Из Лондона «княжна» переехала во Францию, а в последующем в германские княжества. «Княжна» имела знакомства со многими знатными людьми. Получила предложение выйти замуж от князя Лимбургского – владельца Шлезвиг-Голштинского княжества. Встречалась с князем Радзивиллом. Летом 1774 года ей передали от неизвестных лиц два письма. Одно из писем «княжна» отослала графу Алексею Орлову, возглавлявшему находящуюся в Италии русскую эскадру. По просьбе графа Орлова «княжна» встретилась с ним в Пизе, а затем в Ливорно (Италия). При осмотре российского адмиральского корабля она была арестована.
Себя «княжна» называла Елизаветой. Вину свою в ходе следствия она так и не признала и полагала, что в случившемся виновато стечение обстоятельств. Настоящего имени своего она не назвала.
Эти показания «княжна» дала в ходе следствия. Ранее, до ареста, она утверждала, что является дочерью императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского[1]. В пользу ее императрица Елизавета Петровна составила завещание, согласно которому именно «княжна» является наследницей российского трона.
До настоящего времени нет документального подтверждения о том, были ли обвенчаны императрица Елизавета Петровна и ее фаворит А. Разумовский.
После прихода к власти Екатерина II направила графа Михаила Воронцова к Алексею Разумовскому для того, чтобы удостовериться, действительно ли он был обвенчан с покойной Елизаветой Петровной, но тот на глазах у Воронцова сжег какие-то бумаги.
Кроме слухов придворного окружения факт наличия у императрицы Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского детей ничем не подтверждается.
Подлинного завещания императрицы Елизаветы Петровны обнаружено не было.
Первые реальные следы «княжны» обнаруживаются в 1770 году в Берлине, откуда она переехала в Гент, где, познакомившись с сыном голландского купца, довела его до разорения. Преследуемая кредиторами, «княжна» уехала сначала в Лондон, а потом в Париж, где осуществляла огромные денежные траты, завела знакомство с влиятельными людьми, среди которых оказалось множество польских эмигрантов, искавших в лице Франции союзника в деле восстановления независимости поглощенной соседними державами Польши.
Так, в 1772 году «княжна» сошлась с Михаилом Казимиром Огинским[2], являвшимся участником Конфедерации – объединения польских дворян, целью которого была попытка с помощью французского двора после раздела Польши в 1772 году добиться восстановления древних ее пределов.
По сохранившимся данным, Михаил Огинский не побуждал «княжну» именоваться дочерью императрицы Елизаветы Петровны, но именно от него она могла получать первые сведения о польских делах и о русском дворе.
Другим приближенным «княжны» стал один из лидеров Конфедерации – князь Карл Радзивилл[3]. «Княжна» встречалась с князем Радзивиллом уже как «законная дочь» покойной императрицы. Сохранилась записка князя Радзивилла к «княжне», в котором он называет ее «призванною Провидением для спасения Польши».
Созданная польской шляхтой Конфедерация была враждебна польскому королю Станиславу Понятовскому, который был избран при поддержке Екатерины II.
Князь Радзивилл полагал, что поляки должны оказать помощь в восхождении «княжны» на престол, а взамен, став императрицей, она вернет Речи Посполитой Белоруссию, а также заставит Россию, Пруссию и Австрию после осуществленного раздела восстановить Польшу в границах 1772 года. По мнению графа В.Н. Панина, впервые опубликовавшего в 1867 году в России часть переписки «княжны», по всей вероятности, «эта басня родилась в голове самой Самозванки не из политических целей, а преимущественно как средство к добыванию денег… Что касается вопроса: сама ли Самозванка для политической интриги изобрела баснь, будто она дочь Императрицы Елизаветы, или же кто другой, то этот вопрос трудно разрешить не только положительно, но даже и с некоторой вероятностью»[4].
Впервые версия о царском происхождении родилась в декабре 1773 года, когда «княжна» проживала в замке у князя Лимбургского, за которого она собиралась выйти замуж.
В окружение «княжны» помимо Огинского и князя Радзивилла входили многие польские дворяне, настроенные против России.
В частности, это были польские шляхтичи М. Доманский и Я. Чарномский, впоследствии арестованные и доставленные в Россию вместе с «княжной». Существует мнение, что именно они подготовили и передали «княжне» завещание императрицы Елизаветы Петровны.
Князь Радзивилл планировал вместе с «княжной» направиться в Константинополь с целью ведения с Турцией переговоров, направленных против России. Кроме того, пользуясь замешательством, произведенным восстанием Емельяна Пугачева, предполагалось произвести новое восстание в Польше и в белорусских воеводствах. В июне 1774 года корабль с «княжной» и князем Радзивиллом отправился в Константинополь, но из-за непогоды был вынужден остановиться в Рагузе (Дубровнике), где «княжна» надолго поселилась в доме французского консула. В Рагузе князем Радзивиллом было получено известие, что турецкая армия разгромлена и между Турцией и Россией заключен мир. Письмо, написанное «княжной» турецкому султану с требованием продолжать войну, князь Радзивилл отправлять не стал. Он окончательно порвал с «княжной» и отбыл обратно в Венецию. Попытка в Риме привлечь на свою сторону кардинала Альбани – кандидата на должность Папы от королевства польского, у «княжны» не удалась. Получить от кого-либо деньги для погашения огромных долгов и компенсации производимых трат уже не представлялось возможным. В сложившейся ситуации «княжну» не оставляла мысль привлечь на свою сторону русскую эскадру, находившуюся в Средиземном море на рейде в городе Ливорно. Эскадра находилась под главным командованием графа Алексея Орлова[5], проживавшего после одержанной им победы с турецким флотом в Чесменском сражении по месту нахождения эскадры в городе Ливорно, а также в городе Пизе. В распоряжении графа Орлова находились огромные суммы для ведения военных и дипломатических дел. Именно поэтому «княжна» решила обратиться за помощью именно к графу Орлову. С этой целью она написала графу письмо, в котором именовала себя законной царицей Елизаветой II. В письме «княжна» сообщила графу о своих правах, основанных на завещании императрицы Елизаветы Петровны, о своем долге освободить от страданий русский народ и просила Орлова перейти на ее сторону: «Видя отечество разоренным войной, которая с каждым днем усиливается, а если и прекратится, то разве на самое короткое время, внимая мольбам многочисленных приверженцев, страдающих под тяжким игом, принцесса, приступая к своему делу, руководится не одним своим правом, но и стремлениями чувствительного сердца. Она желала бы знать: примете ли вы, граф, участие в ее предприятии. Если вы желаете перейти на нашу сторону, объявите манифест, на основании прилагаемых при сем статей. Если вы не захотите стать за нас, мы не будем сожалеть, что сообщили вам о своих намерениях. Да послужит это вам удостоверением, что мы дорожили вашим участием. Прямодушный характер ваш и обширный ум внушают нам желание видеть вас в числе своих. Это желание искренно, и оно тем более должно быть лестно для вас, граф, что идет не от коварных людей, преследующих невинных».
К письму «княжны» был приложен также Манифест, являвшийся воззванием к российскому флоту с предложением признать ее законной правительницей и принять «верноподданскую присягу».
Получив данное письмо, граф Алексей Орлов незамедлительно сообщил об этом Екатерине II, предложив при этом заманить ее на корабль и переправить в Кронштадт.
Исполняя волю императрицы доставить «княжну» живой или мертвой, Орловым на ее поиски был отправлен находящийся в его подчинении на русской военной службе испанский дворянин Рибас[6], который обнаружил «княжну» в Риме.
Орлов немедленно отправил к ней своего адьютанта Ивана Христинека с поручением любым способом заманить ее в Пизу. Прибыв в город, Христинек объявил, что представляет графа Орлова, и пригласил ее прибыть к нему для переговоров в Пизу. В то же время, по поручению и за счет Орлова «княжну» посетил английский банкир Дженкинс, предложивший погасить перед кредиторами ее огромные долги и выдать неограниченный кредит.
Встреча Алексея Орлова и «княжны» состоялась в феврале 1775 года в Пизе, куда «княжна» прибыла под именем графини Зелинской. Граф Орлов заранее снял для нее в Пизе роскошный дом.
С целью заманить «княжну» на корабли граф предложил ей выйти за него замуж и свои услуги «повсюду, где бы она их ни требовала».
Как описывал Орлов в письме императрице: «Свойство она имеет довольно отважное и своей смелостью много хвалится; этим-то самым и мне удалось ее завести, куда я желал. Она ж ко мне казалась быть благосклонною, чево для и я старался казаться перед нею быть очень страстен; наконец я ее уверил, что я бы с охотою и женился на ней, и в доказательство хоть сего дня, чему она, обольстясь, более поверила. Признаюсь, Всемилостивейшая Государыня, что я оное исполнил бы, лишь только достичь бы до того, чтобы волю Вашего Величества исполнить».
Употребить против «княжны» какое-либо насилие на тосканской территории было невозможно, и Орлову бы это не позволили.
Помог Орлову находившийся в Ливорно английский консул Джон Дик, написавший ему о каком-то столкновении, возникшем будто бы между английскими и русскими чиновниками.
Никакого столкновения на самом деле не было, а письмо было необходимо лишь как повод для вызова князя Орлова из Пизы в Ливорно, где находился русский флот. Соответственно и «княжна» поехала в Ливорно вместе с Алексеем Орловым.
В Ливорно Орлов предложил «княжне» осмотреть русские корабли.
Поверив графу, «княжна» 12 февраля 1775 года поднялась на борт флагманского корабля русской эскадры. На корабле она была арестована и отправлена в Петербург.
Одновременно с «княжной» из ее сопровождения были захвачены польские дворяне Я. Чарномский и М. Доманский, а также прислуга, которые были перевезены на другие корабли. В это же время из Пизы был доставлен архив «княжны».
О важности происходящих событий свидетельствует то обстоятельство, что для доставки в Россию «княжны» были привлечены силы целой эскадры, находящейся в Средиземном море.
26 мая 1775 года «княжна», а также арестованные вместе с ней Чарномский и Доманский, служанка и другая прислуга были заключены в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.
Повышенное внимание Екатерины II к личности «княжны» было обусловлено обстоятельствами прихода к власти императрицы.
В части прав на российский престол Екатерина II, захватившая власть путем государственного переворота, была очень уязвима. Часть дворян желала видеть на престоле сына Екатерины II и Петра III несовершеннолетнего Павла Петровича (будущего императора Павла I).
Екатерина II не имела никаких кровных связей с царствующей династией. Никто не верил и в естественную смерть ее супруга Петра III, законного наследника Елизаветы Петровны. При появлении претендента, в чьих жилах текла бы настоящая кровь Романовых, Екатерина II рисковала лишиться трона, а может быть, и жизни.
Такая ситуация сама по себе провоцировала появление разного рода самозванцев на престол, объявлявших себя подлинными потомками русских царей.
Императором Петром III объявляли себя в екатерининские времена около десяти самозванцев, самым известным из которых был Емельян Пугачев.
Основой для передачи власти от монарха к монарху в России являлись правовые акты о порядке престолонаследия, которые зачастую противоречили друг другу
Во многом правила престолонаследия определялись не только этими актами, но и самими обстоятельствами прихода монархов к власти.
Бумаги, найденные у «княжны» (завещание Петра I, завещание Екатерины I и завещание Елизаветы Петровны), позволили бы ей, доказывая свои права на трон, с достаточной вероятностью отвергнуть те, казалось бы, неустранимые противоречия, сопутствующие переходу власти в России со времен Петра I, о которых будет упомянуто ниже.
Утвержденный в 1722 году Указом Петра I «Устав о наследии престола» отменил сложившуюся, но не закрепленную какими-либо актами традицию передачи власти от отца к сыну или прямым потомкам по мужской линии. Данный Устав предусматривал назначение престолонаследника по воле монарха, то есть согласно завещанию.
С церковным обоснованием такого принципа передачи власти выступил Феофан Прокопович («Правда воли монаршей»).
С этим Указом Петра I связана атмосфера борьбы за престол и дворцовых переворотов, характеризующая XVIII век в России.
Завещание Петра I отсутствовало или было уничтожено. Можно только догадываться о том, кого Петр I хотел видеть своим преемником. После смерти Петра I родовая знать была за единственного мужского представителя династии – великого князя Петра Алексеевича, внука Петра I от погибшего при допросах старшего сына Алексея. Однако благодаря поддержке гвардии удалось убедить в Сенате всех противников жены Петра I – Екатерины отдать за нее свой голос. Сенат возвел ее на престол, назвав «всепресветлейшей, державнейшей великой государыней императрицей Екатериной, самодержицей всероссийской» и в оправдание объявил об истолкованной Сенатом воле покойного государя.
Императрица Екатерина I, передавая в завещании трон 11-летнему Петру Алексеевичу (Петру II), предусмотрела возможность смерти императора до достижения совершеннолетия, в связи с чем указала, каким образом в дальнейшем должно производиться наследование троном: «Ежели великий князь без наследников преставитьца, то имеет по нем (право наследования) цесаревна Анна (дочь Петра I) со своими десцендентами (потомками), по ней цесаревна Елизавета (младшая дочь Петра I – будущая императрица Елизавета Петровна) и ея десценденты…»
После смерти не оставившего завещания Петра II, который правил совсем недолго с 1727 по 1730 год в возрасте с 11 до 14 лет, Верховным тайным советом императрицей была избрана Анна Иоанновна – как монарх с ограниченными полномочиями в пользу дворян, входящих в Верховный тайный совет.
Верховный тайный совет, избирая Анну Иоанновну вопреки завещанию Екатерины I, решил забыть про мнение «лифляндской портомои» (Екатерины I).
Условием для Анны Иоанновны при принятии ей российского престола являлись «Кондиции», составленные Верховным тайным советом, согласно которым власть императрицы в значительной степени ограничивалась (объявление войны и заключение мира, введение налогов, жалованье придворных чинов и т. д.).
«Кондиции», как ограничивающие принцип самодержавия, Анна Иоанновна публично разорвала.
Анна Иоанновна подписала завещание, согласно которому престол наследовал сын ее племянницы Анны Леопольдовны – Иоанн Антонович, который по причине возраста (он был грудным младенцем) не мог править самостоятельно. Анна Иоанновна отказалась передавать корону дочери Петра I – Елизавете Петровне или 12-летнему герцогу Голштинии Петеру Фридриху (будущему императору Петру III).
Однако правил малолетний император Иоанн Антонович (Иван VI) чуть более года.
В ходе очередного дворцового переворота 24 ноября 1741 года император Иоанн Антонович и его мать Анна Леопольдовна были свергнуты Елизаветой Петровной – дочерью Петра I.
25 ноября 1741 года был оглашен Манифест, в котором говорилось, что Елизавета Петровна вступила на престол «по законному праву, по близости крови к самодержавным… родителям».
28 ноября 1741 года ею был издан второй Манифест, где право дочери Петра I на российскую корону подкреплялось ссылкой на завещание Екатерины I.
Иоанн Антонович был объявлен незаконным государем, не имевшим «никакой уже ко всероссийскому престолу принадлежащей претензии, линии и права», и был арестован.
Имя Иоанна Антоновича согласно Указу Елизаветы Петровны подлежало забвению. Даже во время юбилейных мероприятий 1913 года, посвященных 300-летию Романовых, младенец-император не упоминался.
В 1756 году Иоанна Антоновича перевезли из Холмогор в одиночную камеру в Шлиссельбургской крепости. В крепости Иоанн Антонович (официально именовавшийся «известный арестант») находился в полной изоляции, ему не разрешалось никого видеть, даже крепостных служителей. В 1764 году, когда уже царствовала Екатерина II, подпоручик В. Мирович, несший караульную службу в Шлиссельбургской крепости, склонил на свою сторону часть гарнизона, чтобы освободить Иоанна Антоновича. Однако охране была выдана секретная инструкция умертвить арестанта, если его будут пытаться освободить (даже предъявив указ императрицы об этом), поэтому в ответ на требование Мировича о капитуляции, Иоанн Антонович был убит охраной. В. Мирович был арестован и казнен.
После смерти императрицы Елизаветы Петровны 25 декабря 1761 года императором был провозглашен ее племянник Петр Федорович (Петр III). Елизавета Петровна хотела закрепить трон по линии своего отца Петра I.
Правил Петр III всего 186 дней. 28 июня 1762 года император Петр III был свергнут, и на престол взошла его жена Екатерина II.
Низложенный император через неделю после переворота при невыясненных обстоятельствах скончался. Общераспространенной версией считается смерть Петра III насильственной и согласно этой версии убийца императора А. Орлова.
В Манифесте Екатерины II о вступлении на престол основанием для смещения Петра III указывалась его попытка изменить государственную религию и мир с Пруссией.
Вот как охарактеризовал ее воцарение В.О. Ключевский: «Екатерина совершила двойной захват: отняла власть у мужа и не передала ее сыну естественному наследнику отца».
После вступления Екатерины II на престол наследником стал ее сын Павел Петрович. Однако Екатерина II рассматривала вариант с лишением его права наследования и передачи данного права ее внуку Александру (будущему императору Александру I)[7].
Таким образом, правила наследования престола постоянно менялись монархами в ходе правления согласно их видения текущего момента и сообразно их собственных интересов.
Учитывая сложившиеся особенности престолонаследения в России в XVIII веке, при наличии соответствующей поддержки заинтересованных лиц притязания «княжны» могли быть вполне реальными.
В рассматриваемое время практика предполагала возможность передачи власти любому лицу по завещанию. То обстоятельство, что наследник или наследница были рождены вне брака, не было препятствием.
В документах «княжны» были обнаружены три завещания: Петра I[8], его жены Екатерины I и Елизаветы Петровны[9].
Один из самых известных русских историков, занимавшихся исследованием обстоятельств жизни «княжны», в своем труде «Княжна Тараканова» пишет, что в составлении бумаг чувствуется участие мужчины и понимание дела. «Княжна» говорила хорошо по-французски, писать же она не любила и писала разбросанно, хаотично (завещания написаны по-французски), а поддельные акты в целом вышли «из-под одной головы и, может быть, из-под одного пера». Автор документов хорошо знал последние события в России, знал превосходно закулисные связи в Петербурге, он делал на шахматной доске политики замечательно интересный ход[10].
Два экземпляра несуществующего завещания Петра I, экземпляр завещания Екатерины I и один из двух экземпляров завещания Елизаветы Петровны переписаны рукой «княжны». Почерк, которым выполнен второй экземпляр завещания Елизаветы Петровны, не имеет сходства ни с одним из лиц, которые составляли общество «княжны».
Согласно найденной у «княжны» копии завещания Петра I после его смерти преемницей престола становится его жена – Екатерина. Екатерине наследует великий князь Петр Алексеевич (внук) и его потомство. Великий князь Петр Алексеевич должен жениться на принцессе из дома Любекского. Если он не оставит потомства, русская корона переходит к Анне Петровне (старшая дочь Петра I) и ее наследникам, с тем, однако, что тот из них, кто будет на шведском престоле, не может быть русским императором. Если Анна Петровна не оставит наследников, престол переходит к Елизавете Петровне (младшая дочь Петра I) и ее потомству
Завещание императрицы Екатерины I, копия которого была обнаружена у «княжны», по существу повторяет «волеизъявление Петра I». При этом текст завещания императрицы Екатерины I полностью идентичен подлинному, которое действительно она подписала.
Можно предположить, что документ, составленный от имени Петра I, был необходим создателям версии «княжны» для того, чтобы полностью узаконить приход к власти его супруги Екатерины I и соответственно узаконить ее завещание.
Соответственно, завещание Елизаветы Петровны в пользу «княжны» завершает логическую цепочку законных преемников Петра I: жена – Екатерина I; внук – Петр II (Алексей Петрович); дочь – Елизавета Петровна; «княжна» – «дочь Елизаветы Петровны».
Правление других упомянутых выше монархов является незаконным.
Признание подлинности завещания Елизаветы Петровны фактически делало бы законным и бесспорным передачу власти от Петра I к «княжне» – «дочери Елизаветы Петровны».
Переворот, осуществленный Екатериной II, являлся бы однозначно незаконным и преступным, поскольку в данном случае у нее отсутствовали даже какие-либо формальные права на престол.
Так как действия «княжны» подрывали престиж русской короны в Европе, Екатерина II сразу предприняла энергичные меры по расследованию дела.
Для следствия по данному делу «княжны» была создана специальная комиссия во главе с князем А.М. Голицыным. Главной целью следствия было выяснение того, кто руководил «самозванческой интригой».
До правления Екатерины II розыск преступников, дознание и судебное разбирательство производилось одними и тем же органами.
Императрица разделила судебно-следственные органы на две категории. К ним стали относиться органы по борьбе с государственными преступлениями (Тайная экспедиция) и судебно-следственные органы по борьбе с другими преступлениями.
В ходе проведенных Екатериной II реформ следствие и суд были разделены.
В «Наказе» Екатерины II от 30 июля 1767 года (статьи 563 и 566) указывается, что «полиция берет под стражу вора или преступника; она делает ему допрос, однако производство дела его перепоручает тому судебному месту, которому его дело принадлежит. Полиция открывает преступления, оставляя в прочем судить дела другим правительствам, и отсылает оные».
Важнейшим документом, согласно которому были осуществлены реформы и преобразования правоохранительных органов в империи, является Манифест Екатерины II «Учреждения для управления губерний Всероссийской империи», принятый 7 ноября 1775 года, согласно которому были заложены основы деятельности органов полиции и судов на длительный (полуторавековой) период развития России.
При этом если для негосударственных преступлений следствие и суд были разделены, то по государственным преступлениям, ввиду особой важности для самодержавия, специально созданный государственный орган осуществлял как розыск преступника, так и дознание, следствие, а также судебное рассмотрение дела.
Органом, который занимался в России расследованием государственных преступлений, являлась Тайная экспедиция, созданная Екатериной II Указом от 19 октября 1762 года, – главный центр политического сыска Российской империи.
Соответственно расследование дела в отношении «княжны», подозреваемой в совершении государственных преступлений, входило в компетенцию Тайной экспедиции.
Ранее в России таким органом являлась Тайная канцелярия (при Петре I – Преображенский приказ).
До того как Екатерина стала императрицей, она заявляла: «Не знаю, но мне кажется, что у меня на всю жизнь будет отвращение к назначению чрезвычайной комиссии, особенно когда эта комиссия должна оставаться негласною… Преступление и производство дела должно быть оглашено, чтобы общество, всегда судящее беспристрастно, могло распознать правоту».
Однако, придя к власти, она забыла свои мысли относительно гласности при расследовании важнейших преступлений и, как и ее предшественники, вновь сделала ставку на тайный орган имперской безопасности, замаскированный на этот раз от посторонних глаз. История Российской империи до Екатерины II, а также обстоятельства прихода к власти самой Екатерины II свидетельствовали о необходимости существования в тот период подобной организации.
Сотрудники Тайной экспедиции вели следствие по делам Е. Пугачева, А. Радищева, автора «Путешествия из Петербурга в Москву», издателя Н. Новикова. Ими также расследовалась попытка подпоручика В. Мировича освободить из-под стражи свергнутого царя Иоанна Антоновича, заговор камер-юнкера Ф.А. Хитрово с целью убийства графа Григория Орлова, шпионская деятельность надворного советника Вальва.
Политических преступлений за годы правления Екатерины II было довольно много. Большинство из них успешно обнаруживались экспедиторами. Как отмечалось в то время, они знали «все, что происходит в столице: не только преступные замыслы или действия, но и даже вольные и неосторожные разговоры».
Реальные суммы содержания экспедиции держались в строжайшем секрете, как и все, что было с ней связано. Екатерина II всячески старалась вывести службу политического сыска из поля зрения общественности, поэтому основной резиденцией Тайной экспедиции стала Петропавловская крепость.
Руководителем Тайной экспедиции в рассматриваемое время являлся А. Вяземский – генерал-прокурор Правительствующего Сената.
Однако в зависимости от характера и сложности расследуемого дела расследование поручалось доверенным чиновникам и генералам.
О важности дела «княжны» свидетельствует то, что Екатерина II издала 22 марта 1775 года специальный именной Указ, согласно которому фельдмаршалу князю Голицыну, исполнявшему должность генерал-губернатора Петербурга, было поручено принять доставленную «княжну» и поместить под стражу для расследования совершенных ею преступлений.
Согласно уголовному законодательству того времени действия «княжны» подпадали под большинство статей, относящихся к государственным преступлениям.
Расследованием дела «княжны» фактически руководила сама Екатерина II. Так было и по другим делам, которые находились в производстве Тайной экспедиции. Императрица направляла лицам, руководившим расследованием, «вопросные пункты» для допросов, выносила приговоры или одобряла их, смягчала наказание по вынесенным приговорам.
Например, по делу подпоручика В. Мировича, пытавшегося при помощи роты охраны освободить из Шлиссельбургской крепости низложенного императора Иоанна Антоновича, Екатерина II издала специальный Манифест от 17 августа 1764 года. В последующем она утверждала приговор. Определяющая роль Екатерины II была и при расследовании дела Емельяна Пугачева. Заговор камер-юнкера Ф.А. Хитрово касался личных отношений с графом Григорием Орловым. В итоге для непридания сведений огласке по указанию Екатерины II с камер-юнкером Хитрово обошлись достаточно мягко, – он был удален от двора в село Троицкое Орловского уезда. Екатерина запечатала «секретное следствие о Федоре Хитрове с товарыщи» в особый конверт с собственноручной надписью: «Не распечатовать без докладу».
Не стало исключением и уголовное дело в отношении «княжны». Даже находясь в Москве, Екатерина II внимательно следила за ходом расследования и сама подготовила указанные «опросные пункты», на которые необходимо было получить ответы «княжны». В представленном уголовном деле содержится большое количество документов – переписки князя Голицына с императрицей о ходе следствия и о поведении «княжны». В целом, особого давления на «княжну» не оказывалось.
В качестве отступления можно упомянуть о том, что уголовное право в XVIII веке в Российской империи сделало значительный шаг в своем развитии.
Кроме многочисленных указов, регламентов и манифестов, существовало два основных источника уголовного права – Артикул воинский, изданный Петром I в 1715 году, и «Наказ» Екатерины II от 30 июля 1767 года.
Артикул воинский можно считать первым российским уголовным кодексом, сыгравшим значительную роль в развитии уголовного права.
Состоящий из 24 глав и 209 артикулов, был составлен под значительным влиянием зарубежного законодательства. В нем впервые был применен термин «преступление» для обозначения уголовного правонарушения. Под преступлением подразумевалось «все то, что вред и убыток государству приключити может».
В Артикуле наряду со специальными постановлениями, имевшими значение для армии и флота, содержались юридические нормы общего характера, находившие себе применение в общеуголовных судах. По сравнению с предшествующим законодательством Артикул воинский более четко определял целый ряд институтов уголовного права (стадии преступления, формы соучастия, обстоятельства смягчающие и отягчающие ответственность). Получили дальнейшее развитие институты, исключающие преступность деяния,
понятия необходимой обороны, крайней необходимости (например, голод при краже). Политические преступления, в совершении которых обвинялась «княжна», содержались в главах 3, 16, 17. Артикулы (статьи) 19, 20 главы 3 содержали такие виды государственной измены, как вооруженное выступление против царя, преступные покушения против монарха, оскорбление царя, осуждение его действий или намерений. Глава 16 упоминает о незаконной переписке с неприятелем, а глава 17 предусматривает наказания за «возмущение и бунт».
Вторым важнейшим источником уголовного права XVIII века стал «Наказ» Екатерины II от 30 июля 1767 года, написанный специально для комиссии, созванной в 1767 году для составления проекта нового Уложения. В рамках политики «просвещенного абсолютизма» императрица поставила перед собой цель самостоятельно подготовить новый свод законов.
В своем «Наказе» Уложенной комиссии Екатерина II провозгласила принцип презумпции невиновности, указывая, что «человека нельзя считать виновным ранее приговора судейского». Одной из целей наказания стало исправление, перевоспитание преступника. «Наказ» призывал смягчить наказание сообщникам, непосредственно в преступлении не участвовавшим.
Недееспособные лица (умалишенные) освобождались от наказания.
Особенно важные изменения произошли в сфере наказаний. Императрица Елизавета Петровна уже в 1744 году приостановила исполнение смертных приговоров, повелев прислать в Сенат все подобные дела. Екатерина II продолжила политику Елизаветы Петровны по ограничению казней. В ее правление было лишь несколько случаев вынесения смертных приговоров: Мировичу в 1764 году двум участникам чумного бунта в Москве, Емельяну Пугачеву и еще нескольким «бунтовщикам» в 1775 году После этого Сенат повелел уничтожить все орудия казни и пытки (кроме кнута) и впредь руководствоваться указами об отмене казней. Смертную казнь заменили тюрьма и ссылка, которые должны были, по мысли «просвещенной» императрицы, «возвратить заблудшие умы на путь правый».
«Наказ» Екатерины II содержал положения о том, что удерживать от преступления должен природный стыд, а не бич власти и что если люди не стыдятся наказаний и только жестокими карами удерживаются от пороков, то виновато в этом жестокое управление, ожесточившее людей, приучившее их к насилию. Частое употребление казней никогда не исправляло людей. Несчастно то правление, в котором принуждены устанавливать жестокие законы. Пытку, к которой так охотно прибегал ранее суд, «Наказ» резко осуждает, как «установление», противное здравому рассудку и чувству человечества.
В «Наказе» была разработана юридическая техника, ранее не известная российскому праву, выработаны новые представления о системе законодательства:
– законов нужно совсем немного, и они должны оставаться неизменными. Это в значительной степени делает жизнь общества более стабильной;
– законы должны быть просты и четки в своих формулировках. Все подданные должны понимать язык законодателей для успешного исполнения предписаний;
– существует иерархия нормативных актов. Указы являются подзаконными актами, поэтому могут иметь ограниченный срок действия и быть отмененными в зависимости от изменившейся обстановки.
Взамен пытки в ходе следствия стали применять «увещевание священническое». При Петропавловской крепости находился священник, который периодически беседовал с арестантами с целью добиться от них раскаяния в содеянном.
Этот метод воздействия был довольно широко распространен в практике Тайной экспедиции.
В том числе его пытались использовать и при нахождении под арестом «княжны».
Так, в своем письме руководитель Тайной экспедиции генерал-прокурор А.А. Вяземский пишет генерал-губернатору князю Голицыну, что императрица поручила ему сообщить следующее: «Ея Императорское Величество Высочайше повелеть соизволила к вашему сиятельству отписать. Ее Величеству чрез английского посланника донесено, что известная самозванка есть из Праги трактирщикова дочь, а как посланным указом повелено допустить к ней пастора, то сие обстоятельство к обличению ее, конечно, послужит, и ваше сиятельство можете к опровержению ее явно лжи употребить в пользу, и что откроется Ее Императорскому Величеству донесть изволите».
Князь Голицын сообщал императрице, что приглашать к «княжне» католического священника смысла нет, поскольку она, со слов служанки, хотя и посещала католические храмы, но католичкой не является. Как пишет князь Голицын: «Сие открывает ясно, что и чрез духовника, как безверную, усовестит не можно, почему не призывал я более русского иеродиакона, не готовил также и католицкого пастора, да и сама она в последний раз сказала, что не имеет в нем надобности. Я говорил ей, для чего же она прежде требовала священника греческого исповедания, а она отвечала, что настоящее ее состояние столько ей причиняет горести и прискорбия, что она иногда не помнит, что говорит».
Учитывая болезнь «княжны», к ней был допущен лекарь, и с целью смягчить условия содержания она была переведена из Алексеевскою равелина в помещения, находящиеся под комендантским домом в той же Петропавловской крепости.
Хотя физическое насилие к «княжне» не применялось в ходе всего следствия, но методы воздействия на «княжну» все-таки использовались.
На начальном этапе условия содержания под стражей были довольно мягкими. «Княжна» содержалась на верхнем этаже Алексеевскою равелина, в помещении сухом, состоящем из нескольких комнат. Еду приносили с комендантской кухни.
Однако в последующем, когда «княжна» продолжала настаивать на своей полной невиновности, по приказу князя Голицына у арестантки были забраны все вещи, кроме постели и самой необходимой одежды. Пищу давали лишь только арестантскую и в ограниченных количествах. Прислуга не допускалась. Караул обязан был круглые сутки дежурить в ее камере.
Князь Голицын писал Екатерине II, что она «бесстыдна, бессовестна, лжива и зла до крайности». Его старания остались совершенно напрасными. На нее не подействовали ни увещания, ни строгость, ни ограничения в пище, одежде и вообще в потребностях жизни, ни разлучения со служанкой, ни постоянное присутствие караульных в ее комнате. При этом он предполагал, что, возможно, эти меры смогут «довести ее до признания» в случае, если арестантка будет лишена надежды на возможное освобождение.
Основной задачей императрицы было добиться в ходе следствия от «княжны» признания в том, что в действительности она не имеет родственных отношений с Елизаветой Петровной, а соответственно не может претендовать на престолонаследие. Об этом Екатерина II неоднократно сообщала князю Голицыну:
«Пошлите сказать известной женщине, что если она желает облегчить свою судьбину, то бы она перестала играть ту комедию, которую она и в последних к вам присланных письмах продолжает, и даже до того дерзость простирает, что подписывается Елизаветою; велите к тому прибавить, что никто ни малейшего не имеет сумнения о том, что она авантюрьера, и для того вы ей советуйте, чтобы она тону убавила и чистосердечно призналась в том, кто ее заставил играть сию роль, и откудова она родом, и давно ли плутни сии примышлины. Повидайтесь с ней и весьма серьезно скажите ей, чтобы она опомнилась»[11].
В письме князю Голицыну от 25 июля 1775 года Екатерина II писала, что допрашивать «княжну» больше нет смысла.
Вместе с тем указанное письмо императрицы было фактически помилованием «княжны» при условии выполнения ею определенных условий.
Находящемуся под арестом и входящему ранее в близкое окружение «княжны» Михаилу Доманскому императрицей в письме было велено передать, что если он подробно расскажет все, что знает о происхождении, имени и прежней жизни «княжны», то будет с ней обвенчан и обоим будет разрешено вернуться в Европу (на допросе М. Доманский сообщил князю Голицыну, что готов провести всю свою жизнь в заточении, лишь бы только жениться на «княжне»). При согласии М. Доманского на это предложение необходимо постараться склонить к этому и «княжну», в связи с чем следует разрешить их встречу Если «княжна» согласится на это, то необходимо немедленно совершить бракосочетание. При несогласии «княжны» выйти замуж за М. Доманского, но признания того, что она не является дочерью Елизаветы Петровны, то велено было сказать ей, что она будет отправлена к князю Лимбургскому, за которого она собиралась выйти замуж.
В случае отказа «княжны» от указанных выше условий в данном письме Екатерина II предлагала объявить «княжне», что она осуждается на вечное заключение.
Несмотря на то что в действиях «княжны» были признаки преступления против государства и монархии, вынесение смертного приговора «княжне» не грозило. Как уже упоминалось, Екатерина II утверждала смертные приговоры лишь в исключительных случаях.
Во второй половине октября здоровье арестантки, у которой еще до ареста были признаки чахотки, стало ухудшаться и болезненные припадки стали повторяться все чаще. Доктор, который осуществлял за ней наблюдение, уведомил об этом князя Голицына, указав при этом, что конец быстро приближается. Болезнь «княжны» все более и более усиливалась. 30 ноября обнаружились признаки, заставлявшие в любое время ожидать смерти. Больная даже попросила вызвать к ней православного священника для исповеди.
Руководствуясь прежними указаниями императрицы, князь Голицын предоставил «княжне» говорящего по-немецки православного священника Петра Андреева из Казанского собора, который и принял у умирающей исповедь.
4 декабря 1775 года «княжна» скончалась, о чем князь Голицын донес императрице. Причина смерти чахотка (туберкулез).
«Княжну» похоронили в Петропавловской крепости солдаты из охраны, с которых была взята присяга о неразглашении тайны. Конкретное место захоронения на территории крепости не известно.
Впоследствии появилась легенда, что «княжна» погибла лишь в 1777 году в результате наводнения Невы, ставшая сюжетом для известной картины К. Флавицкого «Смерть княжны Таракановой».
13 января 1776 года в Тайной экспедиции князем Голицыным и генерал-прокурором Вяземским был вынесен приговор полякам Я. Чарномскому и М. Доманскому и прислуге «княжны». Данный приговор был утвержден Екатериной II.
Ранее князь Голицын писал императрице, что, по его мнению, поляки, сопутствующие самозванке, ни более ни менее как бродяги, приютившиеся к ней в надежде хорошего устроения своей будущности.
Уже одно то обстоятельство, что они остались при «княжне» из-за каких-то воображаемых расчетов, в то время, когда они знали о ее лжи, делает их соучастниками в ее преступлении. Согласно упомянутому выше Артикулу воинскому ответственность соучастников обычно одинакова.
Однако указанные лица не только не были подвергнуты уголовному преследованию, освобождены из-под стражи и переправлены за границу, но одновременно с окончанием следствия им выплатили довольно значительные по тем временам денежные суммы.
Поскольку участие Я. Чарномского и М. Доманского в преступных действиях «княжны» доказано не было, а оставались они при ней «скорее по легкомыслию и не зная намерений обманщицы, к тому же Доманский был еще увлечен и страстью к ней»[12], следствие в отношении них было прекращено. Как указано в заключении, хотя они и заслуживают «быть сосланными на вечное заточение» уже за то, что сопровождали «княжну», но, учитывая в качестве наказания уже отбытый в заключении срок, они были освобождены.
В качестве «вспомоществования» Я. Чарномскому и М. Доманскому было выдано по 100 рублей.
Горничная «княжны» Франциска фон Мешеде была признана умственно слабой и в сообщничестве с «княжной» не подозревалась. По окончании следствия было принято решение отвезти ее за границу и дать, так как она не получала жалованья, все вещи покойной «княжны» и 150 рублей.
Камердинеры – итальянцы (Маркезини и Анчиолли), а также камердинеры – поляки (Рихтеа, Лабенский, Кальтфингер), арестованные вместе с «княжной», были отправлены из России на родину. При этом каждому из слуг было выдано по 50 рублей.
Всем было объявлено, что если кто из них когда-либо возвратится в Россию, тотчас без дальнейшего суда подвергнется смертной казни.
Проводивший следствие князь Голицын, несмотря на то что не сумел добиться поставленной императрицей задачи – признания «княжны», будучи человеком честным и преданным, остался доверенным лицом Екатерины II и до конца жизни находился на должности генерал-губернатора Санкт-Петербурга.
Участвующий по заданию графа Алексея Орлова в розыске «княжны» испанский дворянин де Рибас впоследствии стал адмиралом русского флота и основал город Одессу.
Бывший подчиненный Орлова адъютант Иван Христинек, которому удалось уговорить «княжну» приехать в Пизу на встречу с графом, в благодарность от императрицы получил звание подполковника и, по его просьбе, должность обер-коменданта Симбирска.
Контр-адмирал Грейг – англичанин, находящийся на службе в русском флоте, доставивший «княжну» в Кронштадт, – был произведен в вице-адмиралы. Екатерина II наградила его лично, подарив дачу под Ораниенбаумом. Во время русско-шведской войны 6 июля 1788 года адмирал Грейг одержал победу в Готландском сражении.
Английский консул в Ливорно Джон Дик, внесший свой вклад в разработанную графом Орловым операцию, стал его «искренним приятелем» и доставлял Орлову из Англии породистых собак и лошадей.
Сам граф Орлов также не был обойден наградами. От императрицы он получил шпагу с бриллиантами, 60 000 рублей, а также помимо пенсии еще и полное генерал-аншефское жалованье.
Входившие в окружение «княжны» и участвующие в вооруженном сопротивлении Российской империи, гетман М. Огинский и князь К. Радзивилл были прощены Екатериной II и в последующем присягнули ей на верность. Гетман М. Огинский после возвращения жил в Слониме, в своем замке, инициировал и частично финансировал строительство Огинского канала, связавшего Балтийское море с Черным морем. Князь Радзивилл также вернулся на родину, где жил широко и больше в оппозицию Российской империи не вступал.
Письма к графу Орлову и турецкому султану, Манифест (обращение к русскому флоту), подложные завещания являлись для следствия неоспоримыми доказательствами вины «княжны». Вместе с тем следствие в лице князя Голицына, действующего по поручению Екатерины II, пыталось получить признательные показания от «княжны». Это было особенно важно для общественного мнения в Европе.
Отрицая свою вину в присвоении не принадлежащего ей имени, «княжна», видимо, не понимала, что тем самым она вызывает особое раздражение императрицы. Фактически произошло столкновение двух разных культур. Императрица была готова в случае признания «княжной» своей вины освободить ее от наказания и отпустить из России, о чем уведомила ведущего следствие князя Голицына. «Княжна» этим предложением императрицы не воспользовалась. Произошло это в силу особенностей сильного характера «княжны» либо по иным причинам, мы, наверное, уже не узнаем.
Бобровский П.О. Происхождение Артикула воинского и изображение процессов Петра Великого по воинскому Уставу 1716 г., историческое исследование. С.-Петербург, типография В.С. Балашева., Екатерининский канал, между Вознесенским и Мариинским мостами, № 90-1, 1881.
Курукин И.В. Княжна Тараканова., ЖЗЛ – малая серия, выпуск 11, М.: Молодая гвардия, 2011.
Курукин И.В., Никулина Е.А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. М., 2008.
Лунинский Э. Княжна Тараканова. Исследование по актам государственного архива, Москва, Типо-литография Русского товарищества печатного и издательского дела, 1909.
Мельников-Печерский П.И. Княжна Тараканова и принцесса Владимирская: Исторический очерк – М.: ООО ТД «Издательство Мир книги», 2010.
Панин В.Н., граф. О самозванке, выдававшей себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны по архивным источникам с документами. Москва, В университетской типографии (Катков и Ко) на Страстном бульваре, 1867.
Радзинский Э.С. Княжна Тараканова. М., 2003; Загадка княжны Таракановой. М., 2007.
Скалой Д.А. Столетие Военного министерства. Главное Военно-Судное Управление. Книга 1., С.-Петербург, Типография Товарищества «Общественная польза», Большая Подъяченская, № 39, 1902.
Скалой Д.А. Столетие Военного министерства. Военно-Тюремная Часть. Книга 2., С.-Петербург, Типография Товарищества «Общественная польза», Большая Подъяченская, № 39, 1902.
Шведов С. «Тайная экспедиция», http://schvedov.ru/ index567.htm
Широкова Е. «Самозванцы и самозванки в русской истории». http://ptiburdukov.ru/Справочник/Биографии/?nsubj=398
Князь Александр Михайлович!
Тому сего дня тридцать пять дней, как контр-адмирал Грейг с эскадрою отправился от Ливорнского рейда, и, чаятельно, буде в Англию не заедет или в Копенгагене не остановится, что при вскрытии вод прибудет или в Ревель или к самому Кронштату, о чем не худо дать знать адмиралтейской коллегии, дабы приготовиться могли, буде к тому им приготовления нужны. Господин Грейг, чаю, несколько поспешит, потому что он везет на своем корабле, под караулом, женщину ту, которая, разъезжая повсюду с беспутным Радзивиллом, дерзнула взять на себя имя мнимой дочери покойной Государыни Императрицы Елизавет Петровны. Графу Орлову удалось ее изловить, и шлет ее с двумя, при ней находящимися, поляками, с ее служанкою и с камердинером на сих кораблях, и контр-адмиралу приказано ее без именного указа никому не отдавать. И так воля Моя есть, чтоб вы, буде Грейг в Кронштат приедет, женщину сию приказали принять и посадить ее в Петропавловской крепости под ответом обер-коменданта, который ее и прокормит до дальнего Моего приказания, содержав ее порознь с поляками ее свиты. В случае же, буде бы Грейг прибыл в Ревель, то изволь сделать следующее распоряжение: в Ревеле есть известный цухтгауз, отпишите к тамошнему вице-губернатору, чтоб он вам дал знать, удобно ли это место будет, дабы там посадить сию даму под караулом, а поляков тамо в крепости, на первый случай, содержать можно.
Письма сих беспутных бродяг теперь разбирают, и что выйдет и кто начальник сей комедии, вам сообщим, а только известно, что Пугачева называли братом ее родным. Пребываю доброжелательна.
Подлинный писан Собственной Ее Императорского Величества рукою и подписан тако:
Всемилостивейшая Государыня!
Известная женщина, во флоте контр-адмирала Грейга находившаяся, и свиты ее два поляка, пять человек слуг и одна служанка наконец в Петропавловскую крепость, 26 числа, в два часа по утру, привезены и посажены в приготовленные для них в равелине места. В тот же самый день приехал я в крепость, нашел сию женщину в немалом смущении от того, что она, не воображая прежде учиненной ею дерзости, отнюдь не думала того, что посадят ее в такое место. Оказывая мне о том свое удивление, спрашивала, за что с нею столь жестоко поступают? Я тотчас дал ей разуметь причину сего основательного поступка и сделал всевозможное увещание, чтобы она на все то, о чем ее будут спрашивать, ответствовала самую истину, не скрывая в своем признании никого из своих сообщников, почему и приказал в то же время делать ей, на французском языке (для того, что она по-русски ничего не говорит), вопросы и записывать ее показание, переводя на русский язык. История ее жизни наполнена несобытными делами и походит больше на басни; однакож, по многократном увещевании, ничего она из всего ею сказанного не отменяет, так же и в том не признается, чтоб она о себе под ложным названием делала разглашение, хотя она против допроса поляка Доминского была и спрашивана. Не имея к улике ее теперь потребных обстоятельств, не рассудил я, при первом случае, касательно до пищи наложить ей воздержание или, отлуча от нее служанку, оставить на некоторое время в безмолвии (поелику ни один человек из приставленных к ней для присмотра иностранных языков не знает), потому что она без того от долговременной на море бытности, от строгого нынешнего содержания, а паче от смущения ее духа сделалась больна; ибо, сколько по речам и по поступкам ее судить можно, свойства она чувствительного, вспыльчивого, разума и понятия острого, имеет многие знания, по-французски и по немецки говорит она совершенно, с чистым обоих произношением и объявляет, что она, вояжируя по разным нациям, испытала великую в себе способность к скорому изучению языков, спознав в короткое время английский и итальянский, а живучи в Персии, учила арабский и персидский языки. Впрочем росту она среднего, сухощава, статна, волосы имеет черные, глаза карие и несколько коса, нос продолговатый с горбом, почему и походит она лицом на италияику. Но как выше сказано, что она находится в болезни, то приказал я допустить к ней лекаря, который, ее осматривая, мне рапортовал, что он находит ее в жизни опасною, ибо у ней, при сухом кашле, бывает иногда рвота с кровью; а потому, чтоб облегчить ее состояние, приказал я из равелина перевести ее в находящиеся под коммендантским домом покои, также от виду посторонних удаленные. Что касается до двух поляков, то об них, кажется, заключить можно, что они совершенно уверились по слуху о мнимом сей женщины названии; а потому, применяся к ней как бродяги, льстились, может быть, в мечте своей надежды сделать чрез то со временем свое счастие. Касательно же до слуг оных поляков трех человек и вышесказанной женщины, двух италиянцев, в Риме уже ею в услужение принятых, то они, будучи допрашиваны, ничего такого, которое бы служило к улике той женщины и поляков, не показали, сказав только, что они ее по слуху почитали за принцессу; и для того всеподданнейше при сем представляя учиненные оной женщине, двум полякам и ее служанке допросы, ожидаю на оное Высочайшего Вашего Императорского Величества повеления.
Привезеная из Ливорны в эскадре контр-адмирала Грейга женщина на учиненные ей вопросы ответствовала следующее:
Имя ей Елизавета, от роду двадцать три года; какой она нации, в котором месте родилась и кто ее отец и мать, того она не знает. Воспитана она в Голштинии, в городе Киле, у госпожи Перет или Перан, однакож подлинно сказать не помнит; тамо крещена она в самом младенчестве в веру греческого исповедания, а когда и кто ее крестный отец и мать, не знает. В Голштинии жила она до девяти лет, и когда пришла в смысл, то спрашивала иногда у своей воспитательницы, кто ее отец и мать, однако она об них ей не сказывала, но говорила только, что она их скоро узнает. По прошествии сказанного времени, воспитательница ее послала ее из Киля с одною женщиною (коя родом из Голштинии, а именем Катерина), при ней с самого начала в няньках находящеюся, и с тремя человеками мущин, – а какой они нации и что за люди, не знает – в Россию, куда она и ехала чрез немецкую землю, Лифляндию, Петербург и далее, нигде не останавливаясь, даже до границ персидских. При отъезде ее из Киля и в дороге ей того не сказывали, что везут в сие место, а говорили только, что едут к ее родителям в Москву; но кто они таковы, и того не упоминали. Но как в сей город они привезены не были, то нянька ее, приметя, что их обманули, на то огорчилась, сетовала; а потом ей обещалась, что она ее никогда одну не оставит, уговаривая, чтобы она не грустила: может быть, им Бог поможет. По приезде на персидские границы, оставили ее с нянькою в одном доме, а в которой провинции и городе, того она не знает; только то ей памятно, что около того места, в расстоянии на шесть или на семь верст, была орда, а в том доме жила одна неизвестная старуха и при ней были человека три стариков, но какие они люди – ей неизвестно. Старуха, сколько она помнит, была, кажется, хорошего воспитания, и слышала, что она в том месте жила более двадцати лет; почему и думала, что она также по какому-нибудь несчастию в то место привезена. В сем месте жила она год и три месяца, находясь во все сие время в болезни, о которой она иногда такое делала заключение, что, может быть, испорчена была ядом. Скучив сею жизнию и угнетающими ее несчастиями, стала она плакать, жаловаться на свое состояние и спрашивать, кто тому причиною, что ее в том доме посадили? однакож все это было бесполезно; только иногда из разговоров оной старухи она слыхала, что ее содержат тут по указу покойного Императора Петра Третьего. Нянька уговаривала ее, что не надобно отчаяваться и плакать и что она может с нею куда-нибудь уйти, в надежде, что их Бог не оставит; что они действительно и исполнили таким образом: нянька ее, во время тамо ее бытности, научилась говорить тем языком, каким в той стороне говорят (сей язык, как она может ныне рассуждать по слуху, походит на русский, который она и сама несколько разумела, но ныне позабыла), а сим средством, подговоря одного из ближних деревень мужика, который, помнится ей, был татарин и знаком им, потому что к ним иногда принашивал провизию из того места, – все трое ночью ушли и шли четверы сутки пешком, а ее и малое число ее одежды мужик нес на себе, и проходя в сие время леса и пустые места, дошли наконец до другой деревни, а в чьем она была владении, – того она не знает. Сей деревни старшина, сжалясь над ними, дал им лошадей, на которых они и приехали в Багдад, город персидского владения. В оном нашли они богатого персиянина, именем Гамет, к которому нянька ее и пошла, и что она ему об ней сказывала, того она не знает; только после того вскоре Гамет, пришед к ней в домик, показывал знаками, что он ей очень рад, сожалел об ее состоянии и потом тотчас взял ее к себе в дом, в котором обходился с нею учтиво и содержал очень хорошо. По некотором времени узнала она, что во оном доме имел убежище один персидский князь Гали, имевший большую власть и великое богатство в Испании. Сей человек, вошед также в ее состояние, обещал не оставить; почему и действительно, по прошествии года, когда он поехал в Испаган, то ее и с нянькою взял с собою. Из Испагани ездил он в Ширван, для смотрения провинции, где и был шесть недель; а ее, в отсутствие свое, поручил одному человеку, называемому Жан Фурнье, которого предки природою были из Франции, а он, в Испагане поселяся от давнего времени, имел персидский закон, у которого она и жила. Когда Гали возвратился в Испагань, то тотчас взял ее к себе в дом и, содержа ее, весьма отменно почитал, так как знатную особу, тем более что он уверен был о настоящей ее природе, сказывая ей неоднократно, что она дочь покойной Государыни Императрицы Елисаветы Петровны, что подтверждали не только живущие в его доме, но и приходящие к нему люди, а об отце ее рассуждали различно: кто называл его Разумовским, а иные сказывали, что кто-нибудь другой, только имени сего последнего не упоминали. Князь Гали столь много ей благодетельствовал, что неоднократно ей отзывался, что он готов все свое имение употребить в ее пользу с тем, чтобы оно способствовать ей могло в том, дабы утвердить настоящую ее природу. Но за что он делал ей такое благодеяние, – она не знает. В Испагани жила она до 1769 года. Но как происходившие в Персии неспокойствия не позволяли князю Гали тамо оставаться, то он, убегая всякой опасности, вознамерился, оттуда уехав, вояжировать в Европе и для того, в одно время, сделал ей предложение, хочет ли она ему последовать или, переменив закон, остаться в Персии, где может быть великою госпожою. Но она от сего вовсе отреклась, в Европу ж ехать хотя и согласилась, однако с тем, чтобы он не возил ее в Россию, ибо она никогда ехать туда отнюдь не намерена для того, чтобы избегнуть всякой опасности: ибо, как ей известно, что содержат она была по указу Императора Петра Третьего с великою строгостию еще во младенчестве, то кольми паче должна была ожидать такого же жребия во своем возрасте, если б только узнали настоящую ее природу; да и к чему бы в России она была потребна, когда уже коронована ныне владеющая Государыня Императрица Екатерина Алексеевна. Гали ее уверил, что он довезет ее до Астрахани, а оттуда, нарядя в мужское платье, провезет безопасно чрез всю Россию, нигде не останавливаясь, так что никто ее не узнает, почему она и положилась во всем на его благоразумие. Таким образом послал он наперед в Астрахань, с нарочным, письмо, а к кому, она не знает; а потом, вскоре и сами отправясь из Испагани, поехали прямо в тот город, взяв сию дорогу для того, что он не хотел ехать чрез Турцию. Няньку свою Катерину оставила она в Персии, по причине ее болезни, в одной из деревень галиевых. Хотя они с собой из Испагани вывезли, для услуги им, персиян не малую свиту, но, недоезжая до Астрахани, Гали всех их отпустил назад, а вместо того взял двух человек русских. В Астрахань приехали они в 1769 г. Гали, под именем персидского дворянина Крымова, а ее называл своею дочерью. Тамо были они не более как дни два, а оттуда, переодев ее в мужское платье, поехали в Россию чрез разные города, в которых Гали останавливающим их показывал бумаги, о коих она думает, что это был пашпорт, а откуда он его получил, она не знает. По приезде в Петербург ночевали они только одну ночь в неизвестном ей доме, а можеть быть, это было и в трактире. Из Петербурга поехали они в Ригу, а оттуда в Кенигсберг, в котором жили шесть недель и где вышереченные двое провожатых приняли прусскую службу, а Гали, на место их, нанял к себе в услужение других человек шесть. Из Кенигсберга приехали они в Берлин и пробыли в сем городе шесть же недель; оттуда поехали в Лондон, где князь Гали, жив с нею несколько времени, сказал ей некогда, что он получил из Испагани письма, по которым должен возвратиться в свое отечество, после чего вскоре и уехал. Сей человек богатейший был в Персии, и как в Индии и Китае, так и в разных местах, чрез купцов, интересован был в коммерции; торги его столь обширны, что у него было кораблей до шестидесяти. При отъезде своем из Лондона оставил он ей драгоценных камней, золота в слитках и наличными деньгами великое число, так что она сама не только делала большие издержки, но и за других платила по сту тысяч гульденов долгу. По отъезде его жила она в Англии пять месяцев, а потом вздумалось ей ехать во Францию, где жила она около двух лет, называясь так, как и в Англии, персидскою принцессою Гали. В сие время была она в разных городах и селениях сего королевства и имела знакомство с людьми знатными, от коих принимана она очень хорошо; иногда некоторые ей выговаривали, что, хотя она и скрывает настоящую свою природу, однакоже они знают, что она российская принцесса, дочь покойной Императрицы Елисавет Петровны, но она от того отрекалась. Из Франции поехала она в немецкую землю с таким намерением, чтобы в Голштинии, или в другом месте, купить себе землю и жить тамо спокойно. Но в одном немецком городе получила она от герцога Шлезвиг-Голштинского князя, графа владетельного Лимбург Стирумского Филиппа Фердинанда (который об ней уведомлен был из Франции) письмо, в котором он, предлагая ей свои услуги, желал ее видеть, а после того и сам к ней приехав, предложил, чтоб она поехала с ним в его владения, где она может остаться сколько ей угодно, а потом принять свои меры; почему они вместе туда с ним и отправились. Во время ее там бытности, князь сделал ей, чрез своих советников, формальное предложение о своем намерении, что он желает ее взять за себя; но она, не зная ничего подлинно о своей породе, хотела наперед о том известиться, что и надеялась получить, по причине вышесказанного ей Галием, в России, а потому и думала, чтобы, приехав сюда, предстать к Ее Величеству и сделать достаточные объяснения в пользу российской коммерции касательно до Персии, потому что она, по долговременной ее там бытности, обо всем сведение имеет, чему она, живучи у Лимбургского князя, сделала свои примечания и план, который и послан был, при письме от князя, к здешнему вице-канцлеру чрез находящегося в Берлине российского министра и которого плана концепт находится между ее бумагами, взятыми в Пизе. Сею услугою думала она получить от Ее Величества какую-либо милость и приличное название, по которому бы она могла выдти за князя Лимбургского, о чем она ему тогда и сказала. Князь, желая сие намерение употребить себе в пользу, дал ей, за своею печатью, полную мочь – которая также находится между ее бумагами – с тем, чтобы ей ходатайствовать по претензии его, в рассуждении княжества Шлезвиг-Голштинского. Хотя к отъезду ее и сделано было уже приготовление, но как, между тем, получено известие о размене оного княжества на Ольденбург и Дельменгорст, почему не оставалось ему надежды получить удовольствие по своей претензии, а при том, в то время, курфирст тревский находился в Аугсбурге, куда надобно было и лимбургскому князю ехать для окончания трактата касательно до графа и его прав на Оберштайн на реке Нэ, вблизи города Дё Понте, чего для он, отменив помянутое свое намерение до другого времени, туда и поехал, то она осталась в сем графстве, где по той причине, что князь хотел ее взять за себя, признавали ее за будущую его супругу После сего получала она письма, как от оного князя, так и от первого министра тревского, барона Горнштейна, кои также в ее бумагах находятся. Князь лимбургский, возвратясь из Аугсбурга, где он, по трактату, получил помянутое графство, сказывал ей, что для оного, равно как и для уплаты его долгов, потребны были ему деньги. Она, имея кредит в Персии, – ибо князь Гали, при отъезде своем из Лондона, в том ее обнадежил, – надеялась деньги занять в Венеции, куда она, взяв с собою двух женщин и одного полковника, барона Кнора, чрез Тироль и приехала под именем графини Пимберг, и зная по газетам, что князь Радзивилл тамо находится, послала к нему билет, чтобы он назначил место, где с нею видеться, думая, что как он поедет в Константипополь, то бы послать с ним кого-нибудь из своих людей через Турцию в Персию. Радзивилл ответствовал ей письмом, что он, почитая ее за персону, полезную для его отечества (Сие значит, что он почитал ее Елизабетою, дочерью Государыни Елизавет Петровны, о чем, думает она, известился он от французов, да и ей он тоже неоднократно говаривал, но она от сего названия отрекалась.), за удовольствие сочтет с нею видеться и что он для того уже и дом одного тамошнего сенатора назначил, в который она в уреченное время и приехала и, разговаривая с ним, нашла, что он человек недальнего разума и что дела его никакого основания не имеют, почему и отменила посылать с ним своего человека. Между тем сестра его, познакомясь с нею, усильно просила ее, чтобы она, как сведущая о обычаях восточных, не оставила его своими советами. Почему она рассудила лучше ехать с ним самой до Константинополя, чтобы оттуда продолжать путь свой в Персию. Сие намерение предложила она Радзивиллу, и он тем был доволен. И так, оставя в Венеции помянутого полковника Кнора для пересылки к ней от князя лимбургского писем, поехали они, на венецианском судне, в препровождении некоего Гассана, сродника князя тунисского, да другого турки алжирского капитана Мегемет Баши, в Рагузу. В дороге были они пятнадцать дней. Между тем, приехав на остров Малуку, сестра Радзивиллова и с дядею его поехали в Польшу, а она с Радзивиллом приехала в Рагузу, откуда послала она одного из тех поляков, кои сюда привезены, шляхтича Черномского, в Венецию, с полною от себя мочью, для негоцирования о деньгах, адресовав его к милорду Монтегю. Черномский прислал к ней из Венеции письмо, уведомляя ее, что некоторые люди из генуэзских купцов обещают дать ей требуемую ею сумму с тем, чтоб она прислала к ним надлежащие о займе артикулы. Между тем ожидали они в Рагузе турецкого пашпорта, по которому бы можно было им свободно приехать в Константинополь. Но чрез пять месяцев, не дождавшись оного, получила она из Венеции, чрез нарочного, 8 июля прошлого 1774 года, пакет с письмами, между коими было одно без имени и без числа такого содержания: усильнейшим образом просили ее, чтоб она поехала в Константинополь, и что тем спасет она жизнь многих людей (сему дает она такое толкование: когда бы она, под именем принцессы Елизабеты, как в двух приложенных в пакете письмах упоминается, поехала в Турцию, то своим ходатайством, по причине настоящей тогда войны, заключить могла между Портою и Россиею союз); чтоб она, приехав туда, предстала прямо в Сераль пред султана и вручила ему пакет, приложенный при оном письме, а другой пакет, тут же приложенный, отослала бы она, с нарочным, к графу Алексею Орлову в Ливорно, который она распечатав, сняла с находящихся в оном писем копии и, запечатав оный своею печатью, к нему отослала; а пакет султанский оставила у себя, равным образом распечатала и, в рассуждении содержания включенных в оном писем, отменила свою поездку в Константинополь. Между сим временем получила она известие о заключении между Россиею и Портою мира, о чем сообща Радзивиллу, убеждала его ехать в его отечество, на что он, однакож, не согласился, а решился тем, что поехал в Венецию, оставив при ней, из своей свиты, двух поляков, сюда привезенных, Доменского и вышесказанного Черномского, который, не окончив порученной ему от нее в Венеции комиссии, в Рагузу возвратился. По отъезде Радзивилла, поехала она с ними, чрез два дня, водою в Барлет, под именем графини Пимберг, где выдержа карантин, отправилась в Рим; тамо жила два месяца и наконец писала к князю лимбургскому, что она намерена возвратиться в его земли и, едучи чрез Геную, окончить начатую в Венеции о деньгах негоциацию. Незадолго пред ее отъездом прислан к ней от графа Алексея Орлова Крестенек и велел о себе сказать, что он его адъютант и желает ее видеть, но она его к себе, как незнакомого ей человека, тогда не допустила, а приказала ему сказать, что если он что с нею говорить имеет, то подал бы ей письменно; что он и исполнил, написав только, что прислан от графа Орлова, – и сия записка, так как и все вышесказанные письма находятся между ее бумагами; после чего она ему к себе придти позволила. Крестенек ей объявил, что граф Орлов велел ему спросить, полученный им в Ливорно пакет, подлинно ли прислан от нее; она ответствовала, что это правда. Потом он ей сказал, что граф Орлов желает ее видеть, но не знает где. Она ему отвечала, что она поедет в Пизу, где он ее и видеть может. Согласяся в том, по некотором времени, все они туда и поехали; а за три почты Крестенека послала она вперед, для предуведомления о ее приезде графа и приготовления ей дома. В Пизу она приехала под именем графини Силинской. Граф Орлов, по приезде ее, вскоре к ней явился и учтивым образом предлагал ей свои услуги повсюду, где б она их не потребовала. Прожив в Пизе девять дней, предложила она графу, что желала бы быть в Ливорно, и он, на то согласясь, с нею и поехал, взяв с собою и вышесказанных поляков. В Ливорно, в тот самый день, обедали они у английского консула кавалера Дика, а после обеда просила она графа, чтоб посмотреть ей российский флот, в чем он сделал ей удовольствие, спрашивая, на который она хочет корабль; она отвечала, что желает лучше видеть адмиральской. Граф проводил ее на оный со всею ее свитою, куда пришед и сам, сказал ей, что она увидит морскую экзерцицию, которая и действительно при многократной из пушек пальбе происходила. Потом граф от нее отлучился, а она, ожидая его, услышала от пришедшего к ней офицера, что ее велено арестовать. От сей вести пришед она в крайнее смущение и отчаяние, послала к графу письмо, в котором она оказывала ему свое удивление, что он, поступая с нею всегда учтиво, вздумал так ее обидеть, и чтоб он, по крайней мере, повидался с нею и открыл ей причину такого жестокого с нею поступка. На сие ответствовал он ей письмом, при сем в оригинале приложенным. С сего самого времени осталась она на адмиральском корабле с своею служанкою и поляками, а из вещей ее, сюда привезенных, прислали к ней некоторую часть на другой день, а остальные привезены уже в Гибралтар на фрегате. Из ливорнского порта поехали они, спустя после ее ареста дни два, в море, и с того времени никаких больше приключений ей не было. В дополнение сего она сказала, что она никогда и никаких не изыскивала средств и замыслов, следовательно и советников, к утверждению себя в том ложном названии – дабы почитали ее дочерью покойной Государыни Елизавет Петровны – не имела; никогда о себе под сим именем разглашений не делала; ни от кого (кроме вышесказанного ей Галием) тому не научена; а когда ей князь Лимбургский, Радзивилл и многие другие знатные персоны выговаривали, что она скрывает настоящее свое имя, о котором она уже знает, и называли ее, как выше сказано, российскою принцессою, производя рождение ее в России, где будто она воспитывалась до семи, а другие говорили – до девяти лет, а потом послана в Сибирь, откуда увезена потом в Персию; то, чтобы ей избавиться от таких неоднократных вопросов, напоследок принуждена была им отвечать, что почитайте меня какою
знаете, хотя дочерью турецкого султана, персидского шаха, российскою принцессою, только я подлинно о рождении своем ничего сказать не знаю, ибо натурально что-нибудь таким знатным людям отвечать было надобно. Сверх самоличных сих вопросов от Лимбургского князя и от тревского министра барона Горнштейна имеет она письма, кои ей выговаривали, что она скрывает настоящее свое имя; а в бытность ее в Венеции вышесказанный полковник Кнор, пришед, называл ее в одно время ее высочеством, сказывая ей, что он об этом узнал действительно, но она так называть себя ему запретила; однакож в Венеции и в Рагузе повсюду об ней то говорили; почему она прежде времени принуждена была из Венеции выехать, а в Рагузе просила она тамошних начальников, чтоб ее тем именем не называли. О духовных и манифестах ответствовала, что она, будучи в Рагузе, получила, как выше сказано, при письме без подписи, в пакете запечатанном к султану, три тестамента, первый от имени Государя Петра Великого о короновании Императрицы Екатерины Первой, второй от Императрицы Екатерины Первой о короновании Елизавет Петровны, а третий от Елизавет Петровны о короновании дочери ее Елизаветы II, да два письма без подписи, касавшиеся до тестамента Елизавет Петровны на оную ее дочь; а о манифесте сказала, что это был не манифест, но так как бы инструкция или указ, коим графу Орлову предписываемо было, чтобы о завещании Елизавет Петровны о дочери ее объявить во флоте, и сия бумага послана от нее была к нему с тем, что не узнает ли она чрез него лучше о причине, от кого и почему произошли сии сочинения, и не из России ли они присланы; а сама после того писала в Венецию к оставленному тамо, после полковника Кнора, ее служителю, чтобы он старался на почтовом дворе наведаться, откуда помянутый пакет к ней прислан; ибо она с клятвою утверждает, что она той руки, коею написано письмо, совсем не знает, и никакого в том никогда и ни с кем согласия не имела. Однакож, наслышавшись о своем рождении и рассуждая при том о бывших с нею в малолетстве приключениях, иногда в мыслях своих льстила себя такою надеждою, что, может быть, она не та ли самая персона, о которой в тех тестаментах упоминается, хотя оные письма ни кем подписаны не были; но она думала, что оное дело происходило по какому-либу политическому согласию. Адресованных к султану писем не послала она для того, что надеялась наперед обо всем обстоятельно известиться от графа Орлова, однакож она от него никакого объяснения на то не получила. В таких обстоятельствах рассуждая обо всех сих письмах различным образом, от французского ли двора, или от турецкого, или же из России оное произошло, пришла в такое замешательство своих мыслей, что сделалась от того на несколько времени больна: потом, оставшись в том же неведении, не помышляла она более о сем деле и старалась только, достав денег, возвратиться в Германию и остаться в землях князя лимбургского, который обещал ей уступить, для пребывания ее, графство Обер-Штейн, а все оные бумаги оставила она у себя для одного любопытства и показания князю. При том еще с клятвою уверяет, что она из Рагузы в Константинополь ни к кому того не писывала, чтобы, назвав себя российскою принцессою, просить от султана протекции, и между прочим говорит, что она всегда находила в себе довольно крепости душевной, снося столь многоразличные несчастия, и что она как прежде, так и ныне твердое имеет упование на Бога тем наипаче, что никому в свете никакого зла не учинила и потому ни малейшего угрызения совести не имеет, а надеется всякого от Ее Императорского Величества милосердия; что она всегда чувствовала в себе некоторую склонность к России, и что потом, при всех случаях, где только могла, старалась отвратить своими советами всякие для оной вредные намерения, а особливо в рассуждении князя Радзивилла, с которым у нее напоследок сделалось несогласие, по нижеписаным причинам: один его офицер некогда сказывал ей, что он едет в Константинополь с тем, что он из всего того, что в Рагузах слышал (давая ей по виду знать о известном ее названии), чрез французского посла, может сделать большое дело, но она на то не согласилась и воспрепятствовала ему занять в Рагузах, для сей поездки, денег; а он, по неудаче в том, осердясь, хотел сыскать какое-нибудь судно, ехать во флот российский с тем, чтобы его сжечь; однако она и в том ему воспрепятствовала, а как все сие намерение в действо желал произвести Радзивилл, то за препятствие ее в том на нее он осердился, и с тем на последок они расстались.
Ваше Сиятельство.
Имею честь писать Вам эти немногие строки с тем, чтобы просить Вас представить прилагаемое письмо Ее Величеству, если Вы то признаете удобным. Я полагаюсь на Ваше доброе сердце, Ваше Сиятельство; здесь нет нужды входить в длинные рассуждения о всех этих историях, я готова сделать известным всему миру, что все мои поступки были для пользы Вашего отечества, здесь неуместно входить в политические предметы, я их объясню в свое время и где следует, но время коротко, я не боюсь ничего, потому что я делала добро, и если бы ко мне прислали кого-нибудь, как я того желала, все было бы иначе и было бы много такого, чего теперь нет.
В ожидании, пока окончатся мои несчастия, я заклинаю Ваше Сиятельство иметь некоторое внимание к моему положению. Вы рассуждаете хорошо, Ваше сердце, князь, добро и правдиво, я полагаюсь на Вашу справедливость. Для чего делать несчастными невинных. Верьте мне, я благонамеренна, и Бог справедлив, хотя и страдаю, я нравственно убеждена, что это не может продолжиться, потому что вся моя система состоит в справедливости и в том, чтобы обращать на добро все продолжение моей жизни, я не знаю, что такое зло. Если бы его знала, я не отдалась бы в руки генералу Орлову, я не поехала бы с ним на флот, на котором было двенадцать тысяч человек. Нет, князь, я неспособна на низость. Тысячу раз прошу прощения, если я вам надоедаю, но люди чувствительные, как Ваше Сиятельство, принимают весьма легко участие в других, я имею к Вам слепую доверенность. Утешьте меня, князь, уверением в Вашей благосклонности, я буду всю мою жизнь с чувствами величайшей признательности и остаюсь, князь,
Всемилостивейшая Государыня!
Известная женщина, в здешней крепости содержащаяся, просила у меня дозволения, чтобы написать ей к Вашему Императорскому Величеству письмо. Сие я ей позволил в таком рассуждении, что, может быть, она не сделает ли в оном такого признания, что при допросе открыть не хотела; и она, написав к Вашему Величеству письмо, просила меня особливым, чтобы доставить оное до рук Вашего Величества. Почему я оба сии письма при сем в оригинале всеподданнейше и представляю. Ваше Императорское Величество, по содержанию оных, усмотреть соизволите, что сия персона, кажется, играла сходственную со своим характером роль. Между тем же я известясь, что ее болезнь несколько уменьшилась, то я приказал оставить ее, до времени, в прежнем месте.
Ваше Императорское Величество!
Я полагаю, что было бы полезно предварить Ваше Императорское Величество касательно историй, которые были писаны здесь в крепости. Их недостаточно для того, чтобы дать Вашему Величеству объяснение ложных подозрений, которые имеют на мой счет. Поэтому я решаюсь умолять Ваше Императорское Величество лично меня выслушать, я имею возможность доказать и доставить большие выгоды Вашей Империи.
Мои поступки это доказывают. Достаточно того, что я в состоянии уничтожить все истории, которые вымышлены против меня без моего ведома.
Ожидаю с нетерпением повелений Вашего Императорского Величества и уповаю на Ваше милосердие.
Имею честь быть с глубоким почтением, Вашего Императорского Величества, покорнейшая и послушная к услугам.
Князь Александр Михайлович!
Пошлите сказать известной женщине, что если она желает облегчить свою судьбину, то бы она перестала играть ту комедию, которую она и в последних к вам присланных письмах продолжает, и даже до того дерзость простирает, что подписывается Елизаветою; велите к тому прибавить, что никто ни малейшего не имеет сумнения о том, что она авантюрьера, и для того вы ей советуйте, чтоб она тону убавила и чистосердечно призналась в том, кто ее заставил играть сию роль, и откудова она родом, и давно ли плутни сии примышлены. Повидайтесь с ней и весьма серьезно скажите ей, чтоб она опомнилась. Вот отъявленная мерзавка! Дерзость ее письма ко Мне превосходит, кажется, всякого чаяния, и Я начинаю думать, что она не в полном уме. Остаюсь доброжелательна.
Милостивый государь мой князь Александр Михайлович!
Ея Императорское Величество Высочайше повелеть соизволила к вашему сиятельству отписать. Ее Величеству чрез английского посланника донесено, что известная самозванка есть из Праги трактирщикова дочь, а как посланным указом повелено допустить к ней пастора, то сие обстоятельство к обличению ее, конечно, послужит, и ваше сиятельство можете к опровержению ее явно лжи употребить в пользу, и что откроется Ее Императорскому Величеству донесть изволите. Впрочем, с совершеннейшим почитанием и искреннею преданностью пребываю вашего сиятельства, милостивого государя моего, покорнейший слуга.
Всемилостивейшая Государыня!
После отправления всеподданнейшей моей, от 6-го сего месяца, к Вашему Императорскому Величеству реляции получил я, наконец, то письмо, в коем самозванка, с клятвенным уверением, о себе истину объявить обещалась. Но вместо того писала она то, о чем у нее не спрашивали, старалась оправдаться в подложных письмах, кои у нее найдены (в чем никак оправдаться не может, поелику оне писаны ее рукою, и неизвестно, были ли сих писем оригиналы, может быть, те, кои найдены, заготовлены ею в черне), жаловалась на строгость, с нею употребляемую, и на свое худое состояние, в коем она теперь находится; сказывала, что известный князь Лимбург-Стирумский ей супруг; что о происхождении ее знает какой-то Кейт, и напоследок повторяла всякую неправду, как человек, не имеющий стыда и совести и не исповедающий никакого закона. Она говорит, что должна иметь католицкий, потому что она сие обещала князю, но в самом деле еще не имела, ибо служанка ее, при ней всегда находившаяся, сказывала, что она хотя и ходила в католицкие церкви, однако ж никогда не исповедывалась. Сие открывает ясно, что и чрез духовника, как безверную, усовестит не можно, почему не призывал я более русского иеродиакона, не готовил также и католицкого пастора, да и сама она в последний раз сказала, что не имеет в нем надобности. Я говорил ей, для чего же она прежде требовала священника греческого исповедания? а она отвечала, что настоящее ее состояние столько ей причиняет горести и прискорбия, что она иногда не помнит, что говорит.
После того спрашивал ее, для чего она прежде не показывала, что князь Стирумский ей супруг и что она под сим словом разумеет, обыкновенное ли по обряду бракосочетание, или что другое. Она отвечала, что хотя при том попа и не было, однако ж князь дал ей обещание, что он на ней женится и в залог сего условия уступил ей с письменным обязательством графство Обер-Штейн с тем, хотя бы она за него и не вышла. Ему неизвестно, от кого она родилась, да и сама она того не ведает, а знает (как сказывала ей нянька ее Катерина) о ее родителях вышесказанный Кейт и упоминающийся в последней ее записке Шмидт, который учил ее математике, Кейт есть тот самый милорд Маришал, которого брат служил в прежнюю Турецкую войну в нашей армии. Она говорит, что видела его один раз во младенчестве в Швейцарии, когда она привезена туда была на короткое время из Киля, а когда отправили ее обратно в Киль, то он дал ей для свободного возвращения и паспорт. Она знала, что у него была турчанка, подаренная ему от его брата, который вывез ее из Очакова или из Черкес и у которой она видела много на воспитании малолетних девочек, однако ж сама она не из тех сирот, но, может быть, родилась в Черкесах; что сия турчанка по смерти Кейтовой жила в Берлине и она там ее видела. По окончании сего требовала, чтобы дозволить ей отписать к своим приятелям, сказывая будто они уведомят о ее рождении. Но я говорил, что никакой нужды нет переписываться о том с другими, о чем она сама непременно знать должна, ибо не можно статься, чтобы она по сие время столь была беспечна, дабы не спрашивать, от кого родилась, потому что всякому свойственно о том ведать, и никакого нет стыда, от крестьянина или мещанина или же от благородного человека кто родится. И когда есть неопровергаемое доказательство, что она из Праги трактирщикова дочь, то с ее стороны надобно только в том признаться. На сие она отвечала, что всю свою жизнь никогда в Праге не бывала; и если бы узнала, кто ее тем происхождением поносит, то бы она тому глаза выцарапала.
В течение сего времени, когда она писала свои письма, при сем всеподданнейше подносимые, сказано было поляку Доманьскому, что если он по чистой совести откроет настоящую сей самозванки природу совокупно же и все ее в принятии ложного названия замыслы, то он может совершенно надеяться, что ее за него выдадут. Он говорит, что если бы он кроме того, что в своем допросе уже показал, знал что другое, то все конечно бы сказал без всякого упрямства, сказывая при том, что он готов дать такую подписку, чтобы во всю свою жизнь никогда из сего места, в коем он ныне содержится, не выходить, лишь бы только выдали ее за него в замужество. Сего кажется довольно, а потому говорил я о нем с самозванкою. Но она по горделивому ее свойству не иначе отзывается как, что он дурак, не знающий языков, и сказывает, что она обоих их, как Доманьского, так и Черномского, всегда не лучше сего трактовала. Следственно по сему отзыву, равномерно же и по той причине, что она, как сказывает, имеет обязательство с Стирумским князем, не было надежды, сказав ей о замужестве за Доманьского и о свободе, довести ее до того, чтобы она во всем призналась. Гораздо лучшее средство к убеждению ее было то, когда я многократно обнадеживал ее, что буду стараться об отпуске ее к помянутому князю, только бы она сказала о своей природе истину. Но она и на сие отвечала, что хотя и лестно ей такое обещание, однако ж ничего более сказать не может как то, что она в последней записке написала. Дано мне было знать, что она, запечатывая сию бумажку, плакала горько, а для чего неизвестно, кажется, в оной кроме математика Шмидта и данцигского купца Шумана ничего любопытного не видно, да и тому поверить сумнительно. Различные рассказы повторяемых ею басней открывают ясно, что она человек коварный, лживый, бесстыдна, зла и бессовестна. В последний раз я, ее увидев, сказал, что она, как не раскаявшаяся преступница, по правосудию предается вечно темнице, с чем ее и оставил.
Всемилостивейшая Государыня, я принимаю смелость Вашему Императорскому Величеству всеподданнейше донести, что при сем случае, дабы привести сию лживицу к истинному признанию, употребил я всевозможные способы, как увещанием, так строгостью содержания, уменьшением пищи, одежды и других нужных потребностей до того, что она теперь имеет только необходимое, окружена караульными и одна, без служанки; но ничего более, кроме известных Вашему Величеству ее сказок, из нее извлечь не мог; может быть, время и потерянная к свободе надежда принудят ее к открытию таких дел, кои достойны будут веры.
Ваше сиятельство!
Имею честь препроводить к вам эти немногие заметки; я сделала все, что могла, чтобы собрать все мои силы. Я здесь так больна и так огорчена, что ваше сиятельство были бы тронуты до слез, если бы вы все видели. [189]
Именем Бога, умоляю вас, князь, сжальтесь надо мною. Здесь кроме вас некому меня защищать; мое доверие к вашему сиятельству не имеет пределов, и нет ничего на свете, чего бы я не сделала, лишь бы вам его засвидетельствовать. Вот маленькое письмо к Ее Императорскому Величеству; я не знаю, можно ли будет вашему сиятельству его отправить; я так сказать не в силах стоять, мое положение ужасно.
Я совершенно полагаюсь на доброту вашего сиятельства. Бог благословит вас и всех тех, кто вам дороги. Если бы вы знали, князь, мое положение, вы сами не стали бы держать мужчин день и ночь в моей комнате. Не знать ни одного слова языка – все противу меня – лишенная всего, одним словом, я изнемогаю. Окажите мне дружбу, князь, позвольте мне написать к моим друзьям для того, чтобы я не слыла за ту, какою я не бывала. Я лучше хотела бы провести жизнь мою в монастыре, чем подвергаться дальнейшим преследованиям. Одним словом, все меня угнетает. Я умоляю ваше сиятельство оказать мне ваше покровительство. Не оставляйте меня, достойный князь.
Имею честь быть с преданнейшими чувствами вашего сиятельства, послушная и покорнейшая к услугам.
Вот список лиц, которых, сколько помню, я видела в моем детстве.
Когда мне было шесть лет, меня послали в Лион, мы проехали через страну, которую г. Поэи имел в своем управлении; мы отправились в Лион где я осталась от пяти до шести месяцев, за мной приехали и снова отвезли в Киль.
Г. Шмидт давал мне уроки в математике, других учителей нет нужды называть, только он знал домашние секреты.
Г. барон Штерн с своей женой и сестрой, г. Шуман, купец в Данциге, который платил за мое содержание в Киле, вот лица, к которым надобно обратиться, я не знаю ничего вернее этого. От меня таили все, и я вовсе не старалась узнавать то, что для меня было совершенно бесполезно, и сверх того, мне никогда не говорили, кто я была, мне говорили тысячу сказок, которые не касаются ни до кого, потому что это сказки.
Ваше Императорское Величество
Наконец находясь при смерти, я исторгаюсь из объятий смерти, чтобы у ног Вашего Императорского Величества изложить мою плачевную участь.
Ваше священное Величество, меня не погубите, но, напротив того, прекратите мои страдания. Вы увидите мою невинность. Я собрала слабый остаток моих сил, чтобы написать отметки, которые я вручила князю Голицыну. Мне говорят, что я имела несчастие оскорбить Ваше Императорское Величество, так как этому верят, то я на коленях умоляю Ваше священное Величество выслушать лично все – Вы отмстите Вашим врагам и будете моим судьею.
Не в рассуждении Вашего Императорского Величества хочу я оправдываться. Я знаю мой долг, и Ваша глубокая проницательность так известна, что я не имею нужды разбирать мелочи.
Мое положение таково, что природа содрогается. Я умоляю Ваше Императорское Величество во имя Вас самих благоволить меня выслушать и оказать мне Вашу милость. Бог имеет к нам милость. Не мне одной Ваше священное Величество откажете в своем милосердии. Да смягчит Господь Ваше великодушное сердце в рассуждении меня, и я посвящу остаток моей жизни Вашему высочайшему благополучию и Вашей службе. Остаюсь Вашего Императорского Величества.
Всемилостивейшая Государыня!
Содержащаяся в Петропавловской крепости известная самозванка, от давнего времени находяся в слабости, пришла ныне в такое худое состояние здоровья, что пользующий ее лекарь отчаивается в ее излечении и сказывает, что она, конечно, не долго проживет. Хотя во все время ее содержания употребляется для нее строгость в присмотре, однако ж всегда производимо ей было неизнурительное пропитание: следовательно, если она умрет, то сие случиться может не иначе как по натуральной болезни, приключившейся ей от перемены бывшего состояния. Чего ради я почитаю за должность Вашему Императорскому Величеству о сем всеподданнейше донести, пребывая, впрочем, со всеглубочайшим респектом.
По секрету
Его сиятельству высокоповелительному господину генерал-фельдмаршалу сенатору Ее Императорского Величества генерал-адъютанту действительному камергеру и разных орденов кавалеру князю Александру Михайловичу Голицыну
От генерал-майора и санкт-петербургского обер-коменданта
РАПОРТ
Во исполнение Высочайшего Ее Императорского Величества соизволения, данным мне сего году минувшего мая 12-го числа, Ваше сиятельство повелением предписать изволили, когда некоторая женщина с двумя при ней находящимися поляками, с ее служанкою и камердинером, в Петропавловскую крепость привезена будет, то от посланных принять и содержать в том месте, где бывают по делам тайной экспедиции колодники, вследствие чего оная женщина и с теми, находящимися при ней людьми, и сверх того четырьмя ее слугами, от посланных того ж Мая 26-го числа в Петропавловскую крепость мною принята и на повеленном основании в показанное место посажена и содержана была, которая с самого того времени означилась во одержимых ее болезненных припадках, в коих хотя беспрестанно к выздоровлению оной старание употребляемо было, точию та болезнь более в ней умножалась, а напоследок сего, Декабря 4-го числа, пополудни в 7 часу, означенная женщина от показанной болезни волею Божиею умре, а пятого числа, в том же равелине, где содержана была, тою же и командою, которая при карауле в оном равелине определена, глубоко в землю похоронена. Тем же караульным, сержанту, капралу и рядовым тридцати человекам, по объявлении для напоминовения верности Ее Императорского Величества службы, присяги о сохранении сей тайны, от меня с увещеванием наикрепчайше подтверждено. Прочие же: оставшиеся два поляка, служанка и камердинер и четыре слуги обстоят все благополучно, о чем вашему сиятельству покорнейше рапортую.
ОПИСЬ
имеющимся в двух баулах вещам (Таракановой)
Робронды и юпки попарно:
Объяринные белые с такою же выкладкою и бахромкою.
Гранитуровые черные, с таковою же выкладкою.
Тафтяные белые полосатые, с черною флеровою выкладкою.
Палевые, с флеровою белою выкладкою.
Голубые, с флеровою белою выкладкою.
Кофточки и юпки попарнож:
Объяринные белые, с таковою же выкладкою и бахромкою.
Тафтяные розовые, с белою флеровою выкладкою.
Одне юпки атласные:
Голубая.
Дикая стеганая.
Три кофты и столько же юбок белых канифасных. В том числе одна пара стеганая.
Польские кафтаны:
Атласный полосатый.
Тафтяной дикой.
Кушак сырсаковой (?) с серебряными и золотыми полосками и с кистьми из золота с серебром.
Амазонские кафтаны, камзолы и юпки с серебряными кистьми и пуговицами.
Гранитуровые:
Мордоре (к сеи паре есть и нижнее такое же платье).
Черные (с кистьми и пуговицами под цвет).
Объяринные:
Ранжевые. Голубые.
Суконные голубые.
Китайчатые дикие (с кистыми и пуговицами под цвет).
Две круглые шляпы, из коих одна белая с черными, а другая черная с белыми перьями.
Салоп атласный голубой на куньем меху.
Мантильи:
Три розовые, из коих одна атласная, а две тафтяные, в том числе одна с блондовою выкладкою.
Четыре белые кисейные.
Восемь рубах голландского полотна.
Одно белое бумажное одеяло.
Одна простыня и две наволочки полотняные.
Одна скатерть и семь салфеток.
Осьмнадцать пар шелковых чулков.
Десять пар башмаков шелковых, надеваных.
Семь пар шитых золотом и серебром на шелковой материи, не в деле, башмаков, в том числе шесть белого и одне ранжевого цвета.
Ток головной, низаный перлами.
В ящике несколько итальянских цветков.
Блондовых агажантов две пары.
Белый барбар один.
Платков:
Батистовых тридцать четыре.
Флеровых новых, в куске, двенадцать.
Один зонтик тафтяной кофейный.
Лент разных цветов десять кусков целых и початых.
Двадцать пять пар новых лайковых перчаток.
Веер бумажный.
Несколько блонд новых и старых.
Английского шелку разных цветов, например с полтора фунта.
Ниток гол андских пятнадцать мотков.
Трои фижмы, из коих одне большие.
Карман и книжка розовые объяринные, стеганые.
Старого золотого узенького позументу аршин с шесть.
Четыре рисунка лайковых на подобие фрака.
Три плана о победах, российским флотом над турецким приобретенных.
На медной доске, величиною в четверть аршина, живописный Спасителев образ.
Книги:
Четыре географических (на иностранных языках).
Шестнадцать, видно, исторических (на иностранных языках).
Один лексикон на французском, немецком и российском диалектах.
Ящичек туалетовый, покрытый лаком, с разными мелкими к нему принадлежащими вещами, в том числе серебряный ароматничек.
Ящик с разными каменными табакерками, с томпаковою оправою и без оправы в одних дощечках.
В ящике одни перловые браслеты с серебряными замками; подвеска на склаваж с осыпью; двои пряжки, из коих одне с хрусталями, а другие стальные; серги в футляре перловые; два небольшие сердолика, из коих один красный, а другой белый; да пятнадцать маленьких хрустальных красных камешков; серебряный чеканный футлярец для карманного календаря; старая голубая кавалерская лента; чернильница с прибором дорожная; агатовый ящичек в томпаковой оправе с перлами, в ящичке восковая фигурка, означающая двух мущин.
Чепраки:
Немецкий суконный зеленый с шелковою жолтою тесьмою.
Гусарский суконный красный шитый серебром, ветхий.
Три камышевые тросточки: две тоненькие, а одна обыкновенная с позолоченною оправою; вместо темляка серебряный снурок и две кисточки.
Несколько аршин лакейского синего сукна, с гарусными под цвет пуговицами.
В чемодане семь пар пистолетов, в том числе одни маленькие.
Солонка, ложка столовая и чайная, ножик и вилка столовые, серебряные с позолотою.
Господин Контр-Адмирал Грейг, с благополучным Вашим прибытием с эскадрою в наши порты, о чем я сего числа уведомилась, поздравляю, и весьма вестию сею обрадовалась. Что ж касается до известной женщины и до ее свиты, то об них повеления от меня посланы Г-ну Фельдмаршалу Князю Голицыну в С.-Петербург и он сих вояжиров у вас с рук снимет. Впрочем, будьте уверены, что службы ваши во всегдашней моей памяти и не оставлю вам дать знаки моего к вам доброжелательства.
1. Царица, которая царствует в настоящее время, будет полноправно царствовать и править Российской Империей, имея абсолютную власть и верховное право до конца своей жизни, если только по собственной инициативе она не захочет отречься и передать правление и Империю своему преемнику.
2. Лицом, которое сменит нынешнюю Царицу после ее кончины или добровольного отречения, будет молодой Великий князь Петр Алексеевич, сын умершего Государя Алексея Петровича, а также его последующие законные преемники.
3. Так как нет никакого явного подтверждения тому, что русский народ соглашался когда-либо на разделение своей Империи, Герцог Гольштейн был полностью осведомлен об этом пункте, какими бы справедливыми ни были претензии покойного Царя, по крайней мере в отношении провинций, завоеванных Монархом, упомянутые дети последнего Царя позволят своему племяннику, молодому Великому Князю, беспечное владение Российской Империей и будут довольствоваться лишь пользованием областями, которые входят в состав кольца Озель, Эстонии и Ливонии, с доходами от Рижской таможни.
4. Как только Великий князь достигнет брачного возраста, ему подберут супругу дома Любек.
5. В случае, если Господь решит забрать из этого мира Великого князя, который не оставит после себя законнорожденного сына, Российская Империя перейдет во власть Герцогини Анны, супруги Герцога Гольштейна, и их детей; однако с той оговоркой, что ребенок Герцогини, который будет Королем Швеции, не сможет быть Царем; Герцог Гольштейн также знает об этом пункте и о настрое русского народа.
6. Герцогиню Анну, которая не оставит после своей смерти детей-преемников, сменит Герцогиня Елизавета, вторая дочь правящей Царицы, к которой перейдет Империя, а также ее последующим преемникам.
Содержание Завещания Екатерины I
Великий Государь Алексеевич, внук Императора, мой супруг, станет моим преемником и будет править, имея те же верховное право и власть, с которыми я правила Россией, и за ним последуют его законнорожденные дети; если он умирает, не оставляя после себя детей, в таком случае моя старшая дочь, Анна Петровна, унаследует Корону России, а после нее – ее дети; в случае, если она умирает, не оставив наследников, престол России будет принадлежать моей дочери Елизавете Петровне и ее наследникам после нее, и если будет угодно небесам забрать из этого мира мою дочь Елизавету, которая не оставит потомков, тогда престол перейдет Княгине Наталии Алексеевне, внучке Императора, моего супруга, и ее потомкам; разумеется, лица, упомянутые в моем настоящем завещании или их потомки, которым суждено нести Императорскую корону России, не смогут взойти на престол, если они носили корону другого государства; кроме того, нужно, чтобы они исповедовали Греческую Религию.
Сомневаясь в том, что Великий Государь еще не достиг возраста, чтобы самостоятельно царствовать, будет создан Регентский совет, который будет править во время его несовершеннолетия и который будет заниматься его воспитанием: большинство голосов будет являться не подлежащим отмене законом в этом Совете, который будет состоять из девяти человек, а именно: моя старшая дочь, Анна Петровна, ее сестра, Елизавета Петровна, Герцог Гольштейн, Князь Меньшиков и пять других Сенаторов; Регентский совет не будет иметь полномочий вносить какие-либо изменения в порядок наследования, который я считаю правильным и который установлен моим настоящим завещанием в виде основного и не подлежащего отмене закона.
3. Великий Государь будет присутствовать на заседаниях этого Совета; решающая власть этого Совета будет длиться до того момента, когда Великий Государь достигнет 16-летнего возраста.
Тогда полномочия этого Совета прекратятся, и Император-преемник сам начнет управлять государством; но он не сможет просить вышеупомянутый Совет в его прежнем составе о том, чтобы Княгини, мои дочери, уступили право наследования, так как они уступят это право от своих родителей в пользу Великого Государя и его потомков, им будет раз и навсегда выплачен один миллион рублей для каждой. Эти суммы им будут выплачены в течение несовершеннолетия будущего Императора: помимо этого пенсия каждой из упомянутых Княгинь, моих дочерей, будет составлять 100 тысяч рублей в год, пока будет длиться несовершеннолетие Императора, и они унаследуют только мои драгоценности, кольца, столовое серебро, мебель и экипажи.
5. Будет рассмотрено дело о возврате Герцогства Шлезвиг Герцогу Гольштейну, а также о восстановлении ему титула королевского высочества, со всеми принадлежащими ему наследственными полномочиями, и когда Великий Государь станет совершеннолетним, он бросит на это дело все свои силы, в случае, если этому не суждено случиться в период его несовершеннолетия; он всегда будет жить в дружбе и согласии с домом Гольштейн, и когда вышеупомянутый Герцог взойдет на трон Швеции, он также будет жить в мире с Россией.
6. Я соглашаюсь с тем, что моя дочь, Княгиня Елизавета, взяла в супруги Епископа Любекского, Герцога Шлезвиг-Гольштейн, и я им даю на это мое материнское благословение.
7. Я желаю и постановляю, чтобы Великого Государя обязали сочетаться браком с Княгиней, одной из дочерей Князя Меньшикова.
8. Кроме того, я приказываю, чтобы Послу Гольштейна при российском дворе предоставили надлежащую гостиницу в том же городе, и я желаю, чтобы эта гостиница была лишена помещений для проживания солдат и освобождена от любых налогов.
9. Когда Герцог Гольштейн решит уехать отсюда, ему бесплатно и за счет Императора, или Императрицы, моего преемника, будет предоставлен транспорт и корабли, необходимые для его поездки.
10. Мое недвижимое имущество, которое не принадлежит короне, но принадлежит мне на правах собственности, как в виде дарственной покойного Императора, моего супруга, так и в виде покупки или иным путем, будет разделено между моими самыми близкими родственниками.
11. Римский Император будет гарантировать исполнение моего настоящего Завещания, и проклятыми будут те, кто помешают исполнению этого волеизъявления, напрямую или косвенно, полностью или частично.
«Елизавета Петровна, дочь моя, наследует мне и управляет Россией так же самодержавно, как и я управляла. Ей наследуют дети ее, если же она умрет бездетною – потомки Петра, герцога Голштинского.
Во время малолетства дочери моей Елизаветы герцог Петр Голштинский будет управлять Россией с той же властью, с какой я управляла. На его обязанность возлагается воспитание моей дочери; преимущественно она должна изучить русские законы и установления. По достижении ею возраста, в котором можно будет ей принять в свои руки бразды правления, она будет всенародно признана императрицею Всероссийскою, а герцог Петр Голштинский пожизненно сохранит титул императора, и если принцесса Елизавета, великая княжна Всероссийская, выйдет замуж, то супруг ее не может пользоваться титулом императора ранее смерти Петра, герцога Голштинского. Если дочь моя не признает нужным, чтобы супруг ее именовался императором, воля ее должна быть исполнена как воля самодержицы. После нее престол принадлежит ее потомкам как по мужской, так и по женской линии.
Дочь моя Елизавета учредит верховный совет и назначит членов его. При вступлении на престол она должна восстановить прежние права этого совета. В войске она может делать всякие преобразования, какие пожелает. Через каждые три года все присутственные места, как военные, так и гражданские, должны представлять ей отчеты в своих действиях, а также счеты. Все это рассматривается в совете дворян, которых назначит дочь моя Елизавета.
Каждую неделю должна она давать публичную аудиенцию. Все просьбы подаются в присутствии императрицы, и она одна производит по ним решения. Ей одной предоставляется право отменять или изменять законы, если признает то нужным.
Министры и другие члены совета решают дела по большинству голосов, но не могут приводить их в исполнение до утверждения постановления их императрицею Елизаветой Второй.
Завещаю, чтобы русский народ всегда находился в дружбе со своими соседями. Это возвысит богатство народа, а бесполезные войны ведут лишь к уменьшению народонаселения.
Завещаю, чтобы Елизавета послала посланников ко всем дворам и каждые три года переменяла их.
Никто из иностранцев, а также из принадлежащих к православной церкви не может занимать министерских и других важных государственных должностей.
Совет дворян назначает уполномоченных ревизоров, которые будут через каждые три года обозревать отдаленные провинции и вникать в местное положение дел духовных, гражданских и военных, в состояние таможен, рудников и других принадлежностей короны.
Завещаю, чтобы губернаторы отдаленных провинций, Сибири, Астрахани, Казани и др. от времени до времени представляли отчеты по своему управлению в высшие учреждения в Петербург или в Москву, если в ней Елизавета утвердит свою резиденцию.
Если кто сделает какое-либо открытие, клонящееся к общенародной пользе или к славе императрицы, тот о своем открытии секретно представляет министрам и, шесть недель спустя, в канцелярию департамента, заведывающего тою частию; через три месяца после того дело поступает на решение императрицы в публичной аудиенции, а потом в продолжение девяти дней объявляется всенародно с барабанным боем.
Завещаю, чтобы в Азиатской России были установлены особые учреждения для споспешествования торговли и земледелию и заведены колонии, при непременном условии совершенной терпимости всех религий.
Завещаю завести в каждом городе за счет казны народное училище.
Завещаю, чтобы все церкви и духовенство были содержимы на казенное иждивение.
Каждый налог назначается не иначе как самою дочерью моею Елизаветой.
В каждом уезде ежегодно будет производимо исчисление народа, и через каждые три года будут посылаемы на места особые чиновники, которые будут собирать составленные чиновниками переписи.
Должно учредить военную академию для обучения сыновей всех военных и гражданских чиновников. Отдельно от нее должна быть устроена академия гражданская.
Для подкидышей должны быть основаны особые постоянные заведения. Для незаконнорожденных учредить сиротские дома и воспитанников выпускать из них в армию или к другим должностям.
Завещаю, чтобы русская нация исполнила сию нашу последнюю волю и чтобы все, в случае надобности, поддерживали и защищали Елизавету, мою единственную дочь и единственную наследницу Российской империи.
Сие завещание заключает в себе последнюю мою волю. Благословляю дочь мою Елизавету во имя Отца и Сына и Святого Духа».
«Принцесса Елизавета всероссийская желает знать: чью сторону примете вы, граф, при настоящих обстоятельствах? Духовное завещание блаженной памяти императрицы Елизаветы Петровны, составленное в пользу дочери ее, цело и находится в надежных руках. Князь Разумовский, под именем Пугачева, находясь во главе нашей партии, благодаря всеобщей преданности русского народа к законным наследникам престола имеет блистательные успехи. Ободряемые этим, мы решились предъявить права свои и выйти из печального положения, в какое поставлены. Всему народу известно, что принцесса Елизавета была сослана в Сибирь и потом перенесла много других бедствий. Избавясь от людей, посягавших на самую жизнь ее, она находится теперь вне всякой опасности, ибо многие монархи ее поддерживают и оказывают ей свое содействие.
Торжественно провозглашая законные права свои на всероссийский престол, принцесса Елизавета обращается к вам, граф. Долг, честь, слава – словом, все обязывает вас стать в ряды ее приверженцев.
Видя отечество разоренным войной, которая с каждым днем усиливается, а если и прекратится, то разве на самое короткое время, внимая мольбам многочисленных приверженцев, страдающих под тяжким игом, принцесса, приступая к своему делу, руководится не одним своим правом, но и стремлениями чувствительного сердца. Она желала бы знать: примете ли вы, граф, участие в ее предприятии.
Если вы желаете перейти на нашу сторону, объявите манифест, на основании прилагаемых при сем статей.
Если вы не захотите стать за нас, мы не будем сожалеть, что сообщили вам о своих намерениях. Да послужит это вам удостоверением, что мы дорожили вашим участием. Прямодушный характер ваш и обширный ум внушают нам желание видеть вас в числе своих. Это желание искренно, и оно тем более должно быть лестно для вас, граф, что идет не от коварных людей, преследующих невинных.
Мы находимся в союзе с империей Оттоманскою. Не вдаваясь в подробные рассуждения о нашем предприятии, торжественно, пред лицом всего мира, возвестим о себе, о том, как похитили у нас корону, как хотели погубить нас и как правосудный Бог чудесным образом исхитил нас из рук врагов, посягавших на жизнь нашу. Нужным считаем присовокупить, что все попытки против нас, которые бы в настоящее время враги наши вздумали предпринять, будут безуспешны, ибо мы безопасны, находясь в Турецкой империи на эскадре его величества султана.
Какое решение примете вы, граф, мы узнаем из реляций, которые будут вами опубликованы. От вас зависит стать на ту или другую сторону, но можете судить, как высоко будем мы ценить заслугу вашу, если вы перейдете в ряды наших приверженцев. Мы бы никогда не решились отыскивать корону, если бы друзья покойной императрицы Елизаветы Петровны не умоляли нас о том. На основании законов, считая себя вправе начать сие предприятие, мы тем паче считаем себя к тому обязанными, что видим несчастие целого народа русского, ввергнутого в бездну злоключений со времени кончины императрицы Елизаветы Петровны. Вы понимаете, граф, что мы не обязаны писать вам так откровенно, но мы полагаемся на ваше благоразумие и правильный взгляд на вещи. Они убедят вас, что причины, вызвавшие нас к действию, вполне законны и совершенно достаточны для того, чтобы возбудить русских к исполнению их долга перед отечеством и перед самими собой: их святой долг – поддержать права законной наследницы русского престола, которая стремится к нему с единственною целию сделать счастливым страдающий народ свой. Вполне уповаем на успех нашего начинания. Главное сделано, остается лишь торжественно объявить о себе.
Уверенные в вашей честности, граф, имели мы намерение лично побывать в Ливорно, но обстоятельства тому воспрепятствовали. Неоднократно доказанная вами при разных обстоятельствах честность свидетельствует о прекрасном вашем сердце. Подумайте, граф, поразмыслите: если присутствие наше в Ливорно, по вашему мнению, нужно, уведомьте нас о том с подателем этого письма. Он не знает, от кого и откуда привезено им письмо, и потому можете ему доверить ответ, а чтобы не возбуждать его любопытства, адресуйте на имя г. Флотирана – это мой секретарь.
Завещание императрицы Елизаветы Петровны сделано в пользу одной ее дочери, в нем не упоминается о моем брате. Было бы слишком долго объяснять здесь причину этого, достаточно сказать, что он в настоящее время предводительствует племенами, всегда верными законным своим государям и теперь поддерживающими права Елизаветы II.
Время дорого. Пора энергически взяться за дело, иначе русский народ погибнет. Сострадательное сердце наше не может оставаться покойным при виде его страданий. Не обладание короной побуждает нас к действию, но кровь, текущая в наших жилах. Наша жизнь, полная несчастий и страданий, да послужит тому доказательством.
Впоследствии делами правления мы еще более докажем это. Ваш беспристрастный взгляд на вещи, граф, достойно оценит сии слова наши.
Если вы считаете благовременным распространение сущности прилагаемого при сем манифестика (се petit manifeste), то располагайте им по своему усмотрению, можете в нем прибавлять и убавлять что хотите, но предварительно разузнайте хорошенько расположение умов. Если сочтете нужным переменить место вашего пребывания, сделайте это, ибо вы лучше знаете обстоятельства, могущие мешать успеху нашего предприятия.
Удостоверяем вас, граф, что, в каких бы обстоятельствах вы ни находились, во всякое время вы найдете в нас опору и защиту. Было бы излишне говорить о нашей к вам признательности: она есть неотъемлемая принадлежность чувствительного сердца. Просим верить искренности чувств наших».
Ни подписи, ни означения места и дня на этом письме не было.
В духовном завещании императрицы Всероссийской Елизаветы, сделанном в пользу дочери ее Елизаветы Петровны, сказано: «Дочь моя, Елизавета Петровна, наследует мне и будет управлять так же самодержавно, как и я управляла». Принцесса Елизавета не могла доселе обнародовать сего манифеста, потому что находилась в заключении в Сибири, была отравляема ядом, словом, подвергалась тысяче опасностей. Теперь, когда русский народ решился поддерживать законные права наследницы престола, она признала благовременным торжественно объявить, что ей принадлежат права наследия, известные всей Европе. Духовное завещание, на котором основываются эти права, заключает в себе статьи, направленные к благоденствию народа русского. Все верные наши подданные решились принять сторону великой княжны, находившейся в гонении со времени кончины матери ее, покойной императрицы Елизаветы Петровны. Сие и нас побудило сделать решительный шаг, дабы вывести народ наш из настоящих его злоключений на степень, подобающую ему среди народов соседних, которые навсегда пребудут мирными нашими союзниками. Мы решились на сие, имея единственною целию благоденствие отечества и всеобщий покой. Божиею милостию, мы, Елизавета Вторая, принцесса Всероссийская, объявляем всенародно, что русскому народу предстоит одно из двух: стать за нее или против нее. Мы имеем все права на похищенный у нас престол и в непродолжительном времени обнародуем духовное завещание блаженной памяти императрицы Елизаветы Петровны, и те, которые откажутся принести нам верноподданскую присягу, подвергнутся заслуженному наказанию, на основании законов, постановленных самим народом и восстановленных Петром I, императором всероссийским.
Всемилостивейшая Государыня!
Два наимилостивейшие писания Вашего Императорского Величества имел счастье получить: первое июля от 28 числа, второе августа от 13 числа, из Царского Села. Принося рабскую мою благодарность за столь великие милости Вашего Величества, я прошу при том не взыскать, что я умедлил моим нижайшим донесением. Причины же, удерживающие меня, были худое состояние моего здоровья и в силу повелениев Вашего Императорского Величества скорые отправления в Архипелаг, с повелениями, чтоб скорее флот возвращался из принадлежащих Оттоманской Порте мест, и через то б исполнить с поспешностью волю Вашего Величества.
Последние репорты, полученные мною из Архипелага, осмеливаюсь при сем поднести, из которых все происходящие военные действия усмотреть соизволите по день получения известия о мире.
И с сим благополучным миром, яко мать всея России, имею счастье Ваше Императорское Величество поздравить, да дарует Господь, да продлится Ваш век и милосердое царствование Вашего Величества, о чем все верные рабы Ваши и прямые дети отечества непрестанно должны Бога молить. Угодно было Вашему Величеству дать мне знать, как все Министры чужестранные получили вести о мире. Я нимало не сомневаюсь, как Вы сами изволите писать, что Аглицкой и Датской чрезвычайно были рады, а прочие разные виды на себе имели. По моему мнению, Аглицкий народ прямо нас любит, да и собственные их интересы до оного ведут; чем более мы разоряемся и чем беднее становимся, тем самим они много по положению своему теряют своих выгод; и они надеются, что во время нужды и мы им помощь большую сделать можем против их неприятелей, а при том и незавидно, что без помощи и посредства других сделался мир. Датчина же по бессилию и невыгодному своему состоянию, кроме Бога и Вашего Величества, ни на кого своей нужды не полагают. Французам же очень прискорбно, что яд их, испускаемый против нас, по всей их возможности, не взял такового действа, как им желалось.
Позвольте сказать, что стыд и срам обратился на главу их; они ж теперь, конечно, станут стараться, чтоб и они в Черное море получили дозволение торговать. Досадно чрезвычайно Цесарцам, что они не могли предвидеть так скорого мира, а то б, конечно, стараться стали показать, что эта услуга ими сделана для нас, а в самом деле нимало они нам добра не желают, что легко приметить можно во всем их Государстве. Прусскому уже не удастся теперь прибирать более к себе земель по его желанию, и так ему помеха велика в мутной воде рыбу ловить. И как оба последние народа несказанно желали видеть нас в расслаблении и всеми мерами под прикрытиями разными старались до онова довесть, то и не без прискорбности им о их неудаче. Шпанец следует во всем Французу, хотя часто от него и обманут бывал. Швед же подущаем и поджигаем был со многих сторон, но не имел смелости, а теперь горюет, что время упустил. Желательно, Всемилостивейшая Государыня, чтоб искоренен был Пугачев, а лучше б того, если б пойман был живой, чтоб изыскать через него сущую правду. Я все еще в подозрении, не замешались ли тут Французы, о чем я в бытность мою докладывал, а теперь меня еще более подтверждает полученное мною письмо от неизвестного лица.
Если етакая в свете или нет, я не знаю, а буде есть и хочет не принадлежащего себе, то б я навязал камень ей на шею да в воду. Сие ж писмо при сем прилагаю, из которого ясно увидит изволите желание. Да мне помнится, что и от Пугачева несколько сходствовали в слоге сему его обнародования; а может быть, и то, что и меня хотели пробовать, до чего моя верность простирается к особе Вашего Величества; я ж на оное ничего не отвечал, чтоб через то не утвердить более, что есть такой человек на свете, и не подать о себе подозрения. Еще известие пришло из Архипелага, что одна женщина приехала из Константинополя в Парос и живет в нем более четырех месяцев на Аглицком судне, платя с лишком по тысяче пиастров в месяц корабельщику, и сказывает, что дожидается меня; только за верное еще не знаю. От меня ж послан нарошно верный офицер, и ему приказано с оною женщиною переговорить, и буде найдет что-нибудь сумнительное, в таком случае обещал бы на словах мою услугу, а из-за того звал бы для точного переговора сюда в Ливорну. И мое мнение, буде найдется таковая сумасшедшая, тогда, заманя ее на корабли, отослать прямо в Кронштадт; и на оное буду ожидать повеления: каким образом повелите мне в оном случае поступить, то все наиусерднейши исполнять буду. Есть еще известие, что во всей Карамани великие замешательства и между собою частые побоища у Турков.
При сем осмелюсь письмо приложить от владетеля народов Друзских, Принца Ниозефа, который, помощью врученных от Вашего Императорского Величества мне войск, получил старинный свой город Барут, и его доверенность столь велика, что он, прося протекции, приложил белую бумагу, подписав свое имя. Мною же теперь приказано их уверить, что и оне в генеральном пункте в мирном договоре включены, что всем прощается и все забывается, что б кто ни сделал.
Тож в силу повеления Вашего Императорского Величества приказано между Греками слух распустить, что для них покровительство Вашего Величества выгодно, а впредь еще выгоднее будет. Некоторые фамилии разоренные из Сербских народов присылали ко мне депутатов просить милости и покровительства Вашего Императорского Величества. Депутаты мною обратно отпущены, и что к ним от меня было писано для рассмотрения, при сем прилагаю копии; а на таковой случай не угодно ль будет повелеть оставить несколько фрегатов здеся, и в силу трактата, забрав оные фамилии, послать их сквозь Дарданели через Черное море, для поселения в доставшихся в Крыму крепостях, а со временем возможно будет ими и гарнизон заменить. Все ж оное отдаю на всемилостивейшее благоволение и Монаршую волю, и буду ожидать Высочайшего Вашего повеления. И повергая себя ко священным стопам Вашим, пребуду навсегда с искреннею моею рабскою преданностью.
Всемилостивейшая Государыня!
Милостивое собственноручное повеление Вашего Императорского Величества, к наставлению моему служащее, ноября от 12 дня, через курьера Миллера имел счастье получить, в котором угодно было предписать о поимке всклепавшей на себя имя, по которому я стану стараться со всевозможным попечением волю Вашего Императорского Величества исполнить, и все силы употреблю, чтоб оную достать обманом, буде в Рагузах оная находится, и когда первое не удастся, тогда употреблю силу к оному, как Ваше Императорское Величество мне предписать изволили.
От меня вскоре после отправления моего курьера к Двору Вашего Величества послан был человек для разведывания об оном деле, и тому уже более двух месяцев никакого известия об нем не имею, и я сомневаюсь об нем, либо умер он, или где-нибудь задержан, что не может о себе известия дать; а человек был надежный и доказан был многими опытами в его верности. А теперь еще отправлено от меня двое, один офицер, а другой славянин, венецианский подданный, и ничего им в откровенности от меня не сказано, а показал им мое любопытство, что я желаю знать о пребывании давно мне знакомой женщины. А офицеру приказано, буде может, и в службу войтить к ней, или к Князю Радзивилу волонтером, чего для от меня и абшить ему дан, чтоб можно было лучше ему прикрыться; и что по оному происходить будет, не упущу я доносить обстоятельно Вашему Императорскому Величеству. А случилось мне расспрашивать одного майора, который послан был от меня в Черную Гору и проезжал Рагузы, и дни два в оных останавливался; и он там видел Князя Радзивила и сказывал, что она еще в Рагузах, где как Радзивилу, так и оной женщине великую честь отдавали, и звали его, чтоб он шел на поклон, но оный, услыша такое всклепанное имя, поопасся идти к злодейке, сказав при том, что эта женщина плутовка и обманщица, а сам старался из оных мест уехать, чтоб не подвергнуть себя опасности. А если слабое мое здоровье дозволит на кораблях ехать, то я не упущу сам туда отправиться, чтоб таковую злодейку постараться всячески достать.
Ваше Величество изволите упоминать: не оная ль женщина переехала в Парос, на что имею честь донести, что от меня послан был нарочно для исследования в Парос Подполковник и Кавалер Граф Воинович со своим фрегатом, чтоб в точности узнать, кто оная такова и какую нужду до меня имела, что так долго дожидалась меня; чего для дано было ему от меня уверение, чтоб оная могла во всем ему открыться, и наставление, как с нею поступать. По приезде своем нашел оную еще в Паросе и много раз с нею разговаривал о сем деле; а восемь дней как он сюда возвратился и меня репортовал. Оная женщина купеческая жена из Константинополя, знаема была прежним и нынешним Султаном по дозволенному ей входу в Сераль к Султаншам для продажи всяких французских мелочей; и оная прислана была точно для меня, чтоб каким-нибудь образом меня обольстить и стараться всячески подкупать, чтоб я неверным сделался Вашему Императорскому Величеству. И оная женщина осталась в Паросе, издержав много денег на счет впредь будущей своей удачи; теперь в отчаян(ь)и находится. И она желала сюда в Италию ехать, но Граф Воинович, по приказу моему, от оного старался отвратить, в чем ему и удалось. И вышеписаная торговка часто употреблялась и от Министров, чтоб успевать в пользу по делам их в Серали.
Свойство же оной женщины описано, что оная очень заносчивого и вздорного нрава, и во все дела с превеликою охотою мешается и всех собою хочет устрашать, объявляя при том, что она со всеми и Европейскими Державами в переписке.
Пред недавнем временем приехала сюда из Пароса вдовствующая Принцесса со своими детьми и просить покровительства Вашего Императорского Величества и чтоб ей дозволено было жить в России, в каком-либо месте; имя ей Роксандра Гика; первое ее замужество было за Господарем Воложским, а во втором замужестве была за Молдавским, и показывает, что муж ее в 1776-(67?) году окормлен Турками; фамилия же ее состоит в трех сыновьях и трех дочерях и одной племяннице.
И все вышеписаное предан на Монаршую волю Вашего Величества, буду ожидать повеления, отправлять ли вышеписаную Княгиню в Россию или отказать. И тако повергая себя ко священным стопам Вашим, со всеглубочайшею моею рабскою преданностию.
Всемилостивейшая Государыня!
По запечатаньи всех моих донесений Вашему Императорскому Величеству получил я известие от посланного мною офицера для разведывания о самозванке, что оная больше не находится в Рагузах, и многие обстоятельства уверили его, что оная поехала вместе с Князем Радзивиллом в Венецию; и он, нимало не мешкая, поехал за ними в след, но по приезде его в Венецию нашел только одного Радзивилла, а она туда и не приезжала, и об нем разно говорят: одни будто он намерен ехать во Францию, а другие уверяют, что возвращается в отечество. А об ней оной офицер разведал, что она поехала в Неаполь. А на другой день оного известия получил я из Неаполя письмо от Аглицкого Министра Хамельтона, что там одна женщина была, которая просила у него паспорта для проезда в Рим, что он для услуги ее и сделал; а из Риму получил от нее письмо, где она себя Принцессою называет. Я ж все оные письма в оригинале, как мною получены, на рассмотрение Вашему Императорскому Величеству при сем посылаю. А от меня нарошной того же дня послан в Рим штата моего Генерал-Адъютант Иван Кристенек, чтоб об ней в точности наведаться и стараться познакомиться с нею; при том чтоб он обещал, что она во всем на меня может положиться, и буде уговорит, чтоб привез ее ко мне с собою. А Министру Аглицкому я отвечал, что это надобно быть самой сумасбродной и безумной женщине, однако ж притом дал ему знать мое любопытство, чтоб я желал видеть ее, а при том просил его, чтоб присоветовал он ехать ей ко мне. А между тем и Кавалер Дику (так!) приказал писать к верным людям, которых он в Риме знает, чтоб и они советовали ей приехать сюда, где она от меня всякой помощи надеяться может.
И што впредь будет происходить, о том не упущу доносить Вашему Императорскому Величеству, и все силы употреблю, чтоб оную достать, а по последней мере сведому быть о ее пребыванья. Я ж, повергая себя ко освященным Вашим стопам, пребуду навсегда Вашего Императорского Величества, Всемилостивейшей моей Государыни всеподданнейший раб.
Всемилостивейшая Государыня!
Угодно было Вашему Императорскому Величеству повелеть доставить называемую Принцессу Елизавету, которая находилась в Рагузах. Я со всеподданническою моею рабскою должностью, чтоб повеленьи Вашего Величества исполнить, употребил всевозможные мои силы и старанья, и счастливым теперь сделался, что мог я оную злодейку захватить со всею ее свитою на корабли, которая теперь со всеми с ними содержится под арестом на кораблях, и рассажены по разным кораблям. При ней сперва была свита до шестидесяти человек; посчастливелось мне оную уговорить, что она за нужно нашла свою свиту распустить, а теперь захвачена она сама, камармедхем ее, два дворянина Польских и несколько слуг, которых имена при сем осмеливаюсь приложить. А для оного дела и на посылки употреблен был штата моего Генерал-Адъютант Иван Кристенек, которого с оным моим донесением к Императорскому Величеству посылаю, и осмелюсь его рекомендовать и могу Ваше Величество как верный раб уверить, что оной Кристенек поступал со всею возможною точностию по моим повелениям и умел удачно свою роль сыграть. Другой же употреблен к оному делу был Франц Вольф; хотя он и не сделал многого, однако ж по данной мне власти от Вашего Императорского Величества я его наградил чином капитанским за показанное им усердие и ревность в Высочайшей службе Вашего Императорского Величества. А из других кто к оному делу употреблен был, тех не оставлю деньгами наградить. Признаюсь, Всемилостивейшая Государыня, что я теперь, находясь вне отечества, в здешних местах, опасаться должен, чтоб не быть от сообщников сей злодейки застрелену или окормлену. Я ж ее провез сам на корабли на своей шлюпке и с ее кавалерами, и препоручил над нею смотрение Контр-Адмиралу Грейгу, с тем повелением, чтоб он всевозможное попечение имел о ее здоровье, и приставлен один лекарь; берегся б, чтоб оная при стояньи в портах не ушла б; тож чтоб и никаково б писмеца никому б не передала.
Равно велено смотреть и на других судах за ее свитою. Во услуженьи же оставлена ее девка у ней камердинер; все ж письма и бумаги, которые у нее находились, при сем на рассмотрение Вашего Императорского Величества посылаю, с надписанием номеров. Я надеюсь, что найдутся тут несколько Польских писем о Конфедерации, противной Вашему Императорскому Величеству, из которых ясно изволите увидеть и имена их, кто они таковы. Контр-Адмиралу ж Грейгу приказано от меня и по приезде его в Кронштадт никому оной женщины не вручать без особливого именного Указа Вашего Императорского Величества.
Оная ж женщина росту небольшого, тела очень Сухова, лицом ни бела, ни черна, а глаза имеет большие и открытые, цветом темно-карие и косы, брови темно-русые, а на лице есть и веснушки; говорит хорошо по-французски, по-немецки, немного по-итальянски, разумеет по-английски: думать надобно, что и польский язык знает, только никак не отзывается: уверяет о себе, что она арабским и персидским языком очень хорошо говорит.
Я все оное от нее самой слышал: сказывала о себе, что она и воспитана в Перси(и), и там очень великую партию имеет; из Росси(и) ж унесена она в малолетстве одним попом и несколькими бабами; в одно время была окормлена, но скоро могли ей помощь подать рвотными. Из Перси(и) же ехала через Татарские места около Волги, была и в Петебурге, а там через Ригу и Кенигсберг в Подстаме была и говорила с Королем Прусским, сказавшись о себе, кто оная такова; знакома очень между Князьями Имперскими, а особливо с Триерским и с Князем Голштейн-Лимбургским; была во Франции, говорила с Министрами, дав мало о себе знать.
Венский Двор в подозрении имеет, на Шведской и Прусской очень надеется; вся Конфедерация ей очень известна и все начальники оной. Намерена была ехать отсель в Константинополь прямо к Султану, и уже один от ее самой верной человек туда послан, прежде нежели она сюда приехала; по объявлению ее в разговорах, родом этот человек персиянин и знает восемь или девять языков разных, говорит оными всеми очень чисто.
Я ж моего собственного заключения об ней прямо Вашему Императорскому Величеству донести никак не могу, потому что не мог узнать в точности, кто оная действительно; свойство ж оная имеет довольно отважное и своею смелостию много хвалится: этим-то самым мне и удалось ее завести, куда я желал. Она ж ко мне казалась быть благосклонною, чего для и я старался казаться перед нею быть очень страстен; наконец я ее уверил, что я бы с охотою и женился на ней, и в доказательство хоть сего дня, чему она, обольстясь, более поверила. Признаюсь, Всемилостивейшая Государыня, что я оное исполнил бы, лишь только достичь бы до того, чтобы волю Вашего Величества исполнить. Но она сказала мне, что теперь не время, потому что она еще несчастлива, а когда будет на своем месте, тогда и меня сделает счастливым. Мне в оное время и бывшая моя невеста Шмитша (так!), могу теперь похвастать, что имел невест богатых. Извините меня Всемилостивейшая Государыня, что я так осмеливаюсь писать.
Я почитаю за должность все Вам доносить так, как пред Богом, и мыслей моих не таить.
Прошу и того мне не причесть в вину, буде я по обстоятельству дела принужден буду, для спасения моей жизни, и команду оставя, уехать в Россию и упасть ко священным стопам Вашего Императорского Величества, препоручая мою команду одному из Генералов по мне младшему, какой здесь налицо будет. Да я должен буду и своих в оном случае обманывать и никому предстоящей мне опасности не показывать. Я всего больше опасаюсь Езуитов, а с нею некоторые были и остались по разным местам, и она из Пизы уже писала во многие места о моей к ней преданности, и я пренужден был ее подарить своим портретом, который она при себе имеет, а если захотят и в России мне недоброходствовать, то могут по этому придраться ко мне, когда захотят.
Я несколько сомнения имею на одного из наших вояжиров, а легко может быть, что я и ошибаюсь; только видел многие французские письма без подписи имя, а рука кажется мне быть знакомая.
При сем прилагаю полученное мною одно письмо из-под аресту, тож каковое она писала и Контр-Адмиралу Грейгу, на рассмотрение. А она и по се время еше верит, что не я ее арестовал, а секрет наш наружу вышел. Тож у нее есть и моей руки письмо на немецком языке, только без подписания имени моего, и что я постараюсь уйти из-под караула, а после могу и ее спасти. Теперь не имею времени обо всем обстоятельно донести за краткость времени, а может о многом доложить Генерал-Адъютант моего штата. Он за нею ездил в Рим, и с нею он для виду арествован был на одни сутки на корабле. Флот под командою Грейковою, состоящей в пяти кораблях и одном фрегате, сейчас под парусами, о чем от меня дано знать в Англию к Министру, чтоб оной, по прибытии в порт английский, был всем от него снабжаем. Флоту ж велено как возможно поспешать к своим водам. Всемилостивейшая Государыня, прошу не взыскать, что я вчерне мое доношение к Вашему Императорскому Величеству посылаю, опасаясь чтоб в точности дела не проведали и не захватили б где-нибудь курьера моего и со всеми бумагами. Я ж, повергая себя ко освященным стопам Вашего Императорского Величества, Всемилостивейшей моей Государыни всеподданнейший раб.
Всемилостивейшая Государыня!
Наимилостивейшее письмо Вашего Императорского Величества из Москвы от 22 марта имел счастье получить с курьером Гревенсом, в котором Всемилостивейшая Госурыня оказывать изволите матернюю Вашу милость ко мне за малые мои службы. Желал бы я, Всемилостивейшая Государыня, чтоб усердию моему, которое я ко освященной Вашего Императорского Величества особе имею, соответствовали мои душевные и телесные силы; тогда б я счел себя счастливым и достойным тех милостей, каковые Ваше Величество щедро на меня изливаете, а теперь оные принимаю яко недостойной, а из единова Вашего великодушия и особливой милости ко мне.
Сей час получил рапорт от Контр-Адмирала Грейга апреля от 18 дня, что он под парусами недалеко от Копенгагена находится со всею своею эскадрою, все благополучно и не намерен заходить ни в какие места чужестранные, буде чрезвычайная нужда оного не потребует; он и от английских берегов с поспешностью принужден был прочь итить по причине находящейся у него женщины под арестом. Многие из Лондона и других мест съехались, чтобы ее видеть, и хотели к нему на корабль ехать, а она была во все время спокойна до самой Англии, в чаянии, что я туда приеду; а как меня не видала тут и письма не имела, пришла во отчаяние, узнав свою гибель, и в великое бешенство, а потом упала в обморок и лежала в беспамятстве четверть часа, так что и жизни ее отчаялись; а как опамятовалась, то сперва хотела броситься на английские шлюпки, а как и того не удалось, то намерение положила зарезаться или в воду броситься, а от меня приказано всеми образами ее остерегать от оного и как можно беречь. Я же надеюсь, Всемилостивейшая Государыня, что эскадра теперь должна уже быть в Кронштадте, и Контр-Адмирал жалуется ко мне, что он трудной этой комиссии на роду своем не имел. Воложская княгиня Роксандра Гика и с фамилиею своею отправлена в Петербург; во время бытности ее здесь и на дорогу для оной издержано тысяча и до пяти сот червонцев. Пожалованное милостивое одобрение Кавалеру Дику мною получено, что и я себе за знак особливого Вашего Монаршего благоволения к себе приемлю. Я ж имею счастье поздравить Ваше Императорское Величество, как есмь верноподданной Ваш раб, с разменою ратификации и что Атаманская Порта в силу мирного договора все исполняет. Я ж пребываю со всеглыбочайше рабскою и непоколебимою преданностию Вашего Императорского Величества, Всемилостивейшей моей Государыни, всеподданнейший раб.
Фаворит императрицы Алексей Разумовский был сыном простого днепровского казака. При наборе певчих был доставлен в Санкт-Петербург, вскоре замечен императрицей Елизаветой Петровной, был принят ко двору, после чего стал ее фаворитом.
Государственный и военный деятель Речи Посполитой. Потомок князей Черниговских и великого князя Рюрика. В 1764 году – один из претендентов на польский престол. Поэт, писатель, композитор и драматург. В 1771 году проиграл А.В. Суворову в битве, состоявшейся 13 сентября 1771 года. Корпус под командованием Огинского был полностью разгромлен отрядом русского полководца, уступающим по численности более чем в пять раз. После второго раздела Польши в 1793 году его имения были конфискованы.
Один из самых богатых и влиятельных дворян Великого княжества Литовского. Его доход был равен ежегодным поступлениям в казну со всего княжества. Вооруженные отряды К. Радзивилла были разгромлены российскими войсками под Слонимом 26 июня 1764 года. По итогам первого раздела Польши к России отошли принадлежавшие Радзивиллам Невельское и Себежское графства. Пользовался расположением польской шляхты. В рассматриваемое время вел дипломатическую деятельность с французским и баварским дворами, имея цель защиту внутренней и внешней самостоятельности Польши от давления Российской империи. Пытался не допустить мирного соглашения между Россией и Османской империей.
Панин В.Н. «О самозванке, выдававшей себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны по архивным источникам с документами», Москва, В университетской типографии (Катков и Ко) на Страстном бульваре, 1867 г., стр. 14, 20.
Алексей Григорьевич Орлов пользовался доверием Екатерины II, поскольку был одним из организаторов совершенного переворота. Участвовал в принуждении ее мужа – императора Петра III подписать акт об отречении от престола. В 1770 году, командуя русской эскадрой, одержал победу в одном из самых крупных сражений русского флота – в Чесменском бою. После смерти Екатерины II по приказанию Павла I при перезахоронении Петра III из Александро-Невской лавры в Петропавловский собор, как главный подозреваемый в смерти Петра III, граф Орлов нес перед гробом императорскую корону.
Александр Васильевич Суворов, характеризуя М. Кутузова, говорил о нем: «Его и Рибас не надует…»
После смерти Екатерины II, вступив на престол в 1797 году, Павел I в день коронации обнародовал «Акт о престолонаследии», составленный им и его женой Марией Федоровной еще при жизни Екатерины II. Этот акт, отменявший петровский указ, был принят «дабы наследник был назначен всегда законом самим». Намерением Павла I было исключить в будущем ситуацию отстранения от престола законных наследников и произвола. После убийства Павла I в 1801 г. его вдова Мария Федоровна, соавтор павловского манифеста, воскликнула: «Я хочу царствовать». Произошло это в результате переворота 1801 года в ночь с 11 марта 1801-го на 12 марта 1801 года с участием гвардейских офицеров в здании Михайловского замка. Манифест императора Александра I о вступлении на престол содержал петровскую формулу назначения наследника самим императором. Стабильным российское престолонаследие стало только после вступления на престол Николая I в 1825 году.
Данные документы признаны следствием поддельными.
Данные документы признаны следствием поддельными.
Лунинский Э. «Княжна Тараканова»; Исследование по актам государственного архива, Москва, Типо-литография Русского товарищества печатного и издательского дела, 1909 г., стр. 87.
Письмо императрицы Екатерины II князю А.М. Голицыну от 7 июня 1775 года.
Панин В.Н. «О самозванке, выдававшей себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны по архивным источникам с документами», Москва, В Университетской типографии (Катков и Ко) на Страстном бульваре, 1867 г. (стр. 90).
Данный документ признан следствием поддельным.
Данный документ признан следствием поддельным.