Разбирая архивы – есть у меня такой заветный сундучок, – наткнулся на метрику из роддома больницы № 68. Пожелтевший от времени документ сообщал о рождении 4 марта 1965 года младенца весом 3100 г и ростом 51 см. Фамилия Шаганов – беглым почерком, имя не проставлено. Первое впечатление, что написанное касается незнакомого тебе однофамильца. И не сразу понимаешь, что это о тебе самом. Что выписан из медицинского учреждения 14 марта с прибавлением в весе в 350 граммов.

Получается, что десять дней пребывал я в отличном физическом состоянии, развивался в пеленках, а у родителей были сомнения, каким именем назвать своего второго. Отложили до дома. И ведь были, видимо, варианты. И тут можно пофантазировать – какие именно? К сожалению, у родителей об этом уже не узнаешь… Но, прожив свои на сегодняшний день пятьдесят три года Сашей, Александром, Саней, иногда Александром Алексеевичем (не часто), понимаешь, что очень трудно даже представить, как еще по-другому могли бы тебя величать. Нет уж, как нарекли, так уж и нарекли! Мне нравится, я не против.

Вообще, забавные вещи встретишь в личном архиве. И наличие его не зазорно, я не согласен, вы уж простите, в этом с Пастернаком. Нужно и заводить его и над рукописями трястись. А вот в том, что быть «знаменитым некрасиво, не это поднимает ввысь» – тут я соглашусь.

К таким же своеобразным метрикам можно отнести и первые школьные тетрадки. Вот, например, передо мной зелененькая цветом, подветшалая тетрадочка для работ по математике ученика 1 класса «В» Шаганова Саши. Написано рукой учительницы Людмилы Александровны. Сам я еще писать не умею. Палочки, потом единички, цифирьки – домашние задания. Первая оценка случилась 16 сентября – четверка. А спустя месяц перьевая ручка заменена на шариковую, это я и сейчас помню, без архивной подсказки. Такая замена своего рода поощрение, значит, справляешься и можешь уже не пачкаться чернилами, а выводить два плюс три шариковой ручкой. В тетрадке этой 23 такие четверочные оценки, пять пятерок и столько же троек. На обложке оттиск печати красной звездочки. Тетрадь не дописана до конца, последняя запись на девятом листке от 4 ноября. Потом каникулы наступили.

А дневник – а? Это вообще документище! Спасибо, что мама, будучи сама учительницей начальных классов (но в другой школе), сохранила, а уже потом они и в сундучок перебрались. Среди замечаний на предпоследней странице у четвероклассника Шаганова записи строгие.

«19.03. Безобразно ведет себя на перемене. Толкнул мальчика так сильно, что он мог сломать себе позвоночник». А ведь на самом деле давал кому-то сдачи. Я, кстати, за всю свою жизнь никого не ударил по лицу. Ни в детстве, ни потом. Хотя многим и не мешало бы врезать! Но так уж я воспитан: бить человека по лицу – последнее дело.

«7.05. Мешает разговорами соседу». А иначе зачем мои места за школьной партой были всегда на «галерке»?

«8.05. Безобразно ведет себя на уроке изобразительного искусства». Рисовать я до сих пор не умею. Но моя жена Катя – художница. И за обедом я вполне сносно могу поддержать беседу о каком-нибудь там «Бубновом валете».

Я в рабочей семье народился,

Юных Ленинцев улица зва́лась.

Этим фактом я очень гордился —

Всей страны моя гордость касалась!

Оттого что она до сих пор не переименована, не знаю, как другие, а я себя чувствую по жизни поуверенней. До шести лет, мальчонкой – в колготках детских и шортах, по той моде, под неусыпным оком бабушки Насти пробегал я на той улице во дворе дома пятиэтажного, что рядом с кинотеатром «Кишинев». «Кишкой» – для простоты общения – наградили здание светло-рыжего кирпича старшие пацаны. Возводили его уже в моем понимающем пятилетнем возрасте. Помню.

Потом 28 годков прошли на 1-й Новокузьминской. Школа, институт… «Пиво в бидоне» с дружком моим, пятнадцатилетним Мишкой Шабаевым тоже в первый раз доставляли по тому же адресу. Вносили алюминиевый сосуд объемом 1,5 литра в 79-ю квартиру, пользуясь отсутствием родителей. Здорово я тогда траванулся, лет пять запах пива не переносил. И там же наблюдался «с отцом разговор» по поводу этого не очень красивого моего подросткового времяпрепровождения. Собственно говоря, после от тех ассоциаций и песня сложилась «Ребята с нашего двора».

Это одна из самых давних моих песен. Она о моих детских впечатлениях. Говорят, жить надо сегодняшним днем. Я так не считаю. Когда думаю о прожитом, вспоминаю дорогих мне людей и приятные встречи, мне становится тепло. К тому же только теперь мы понимаем, что наша прежняя жизнь была не самой плохой. В России трудно найти поколение, выросшее без войны, а нам в отличие от наших родителей это удалось.

От вечернего шума устанешь

И по старым прогулкам пройдешь,

И друзей своих рядом с собою представишь,

И студенческий воздух хлебнешь.

Семья у меня большая. Папа Леша, мама Юля, старший брат Юра и сестренка Лариса. Она совсем маленькая, только-только и ходить-то научилась – ножки колесом еще, а все равно – взгляд серьезный уже. Недавно мы переехали на новую квартиру, а до этого жили в одной комнате, а в квартире еще одна семья. Теперь по тому адресу бабушка Настя осталась, мы ездим к ней по воскресеньям в гости, а раньше все вместе ютились, как говорит бабуля. А теперь у нас с Юрой комната на двоих – детская – как одна та прежняя. И дом совсем новый, самый высокий – четырнадцать этажей. Мы на двенадцатом. Во как! И салют можно смотреть из всех четырех окон. Раздолье, по-другому не скажешь. И все очень рады. Особенно папа и мама. А мне шесть лет, и сейчас весна, потом лето, а осенью я пойду в школу. Она тоже совсем новая, мы будем первые первоклашки. Меня уже мама записала туда. И мне, конечно, немного боязно, но все равно я хочу, чтобы быстрей пришел сентябрь и я пошел учиться. У меня и портфель уже есть, и ручки, и тетрадки. Это все мне тетя Женя подарила на день рождения – 4 марта, на той неделе. А форму школьную купят в конце лета. Никто же ведь не знает, на сколько я вырасту в деревне. И я не знаю, расту себе и расту…

А еще тетеньки у подъезда сказали, что в нашем новом доме у нас, у Шагановых, всех больше детей. Ни у кого нет троих. А у моих папы и мамы – есть! Мы – Юра, я и Лариса. Вот такие вот мы, Шагановы, вот сколько нас! И этим я ужасно горд.

И все очень счастливы. Какой-то даже воздух счастливый, мартовский ветерок и запах новостройки ошеломляют. И все улыбаются, а я, наверное, больше всех. Я вообще очень хороший, только читать не умею, а считать до десяти – уже. Хотите, покажу?.. Вот видите, один раз только сбился. Считать меня научил мой старший брат. Это очень хорошо, когда есть старший брат.

А летом мы поедем к дедушке Павлу в деревню. Там у меня знаете что есть – велосипед! Уже на двух колесах, да! Из дома мы поедем к вокзалу на такси, потом ночью на поезде. Я буду так ждать, так ждать, когда же наша остановка, но все равно усну и спросонья ничего не пойму. Будет четвертый час утра, и мы уже за городом Владимиром. Еле-еле встает зорька, и нас встретит дядя Саша на грузовой машине. Мы с мамой и Ларисой сядем в кабину, а папа с Юрой (Юра ведь уже большой) – в кузов. И я тоже хочу в кузов, но мне не разрешат. Но ничего, Юра после мне все расскажет о дороге. А дедушка Павел улыбнется нам, как умеет только он, возле дома в Пигасово.

Самый лучший дедушка на свете! Папин папа. Я никогда не называю его «дед», а только распевно «де-едушка» или еще бегло – «дедуль». А бабушка наша Наташа умерла два года назад, и все плакали. И папа тоже. Он вообще никогда не плачет, а тогда плакал. Я видел.

Теперь в деревне остались дедушка и дядя Матвей. Дедушкин старший брат, как для меня Юра. Они всю жизнь вместе. Еще до войны, еще когда царь был, дядя Матвей ослеп. В три годика. Из-за тифа. Тогда тиф был, сейчас его нет совсем, а тогда из-за этого тифа проклятущего много людей умерло, а дядя Матвей выжил, но всю жизнь ничего не видит. Но зато вся скотина – корова, овцы там, слушается дядю Матвея даже больше, чем дедушку. И все мы дядю Матвея очень любим. И зовем все дядей.

Собственно, по причине овец и произойдет случай, о котором я расскажу. Так получится, что я останусь на день-другой только под присмотром дедули. Паренек я небаловной, поэтому особого пригляда не требуется. А дел у дедушки хватает. Вон сколько дров нужно наколоть. Дрова он колет получше, чем даже папа, хотя дедушка и не такой молодой. А я – знаете, что я сделаю?.. Вон уже пастух гонит стадо, ну я и подсоблю. Возьму кусок черного хлеба и сдобрю его коровке (ох, какое же вкусное у нее молоко, в городе такого нет!) и овцам. Наших штук шесть-семь. Все похожи друг на друга в стаде. Но ничего, парочку своих я запомнил, а остальные уж забегут в хлев за компанию. И дедушка после уж меня похвалит. Скажет: «Молодец, совсем уже взрослый стал».

Только выйдет-то все по-другому… Ну, корова – та понятно. Посмотрев удивленными глазами на незнакомого мальчика, буренка с достоинством проследовала за ворота. Даже моя краюха хлеба не понадобилась. Она только мычала, ждала дойки. А вот овцы, что бы вы думали, скушали весь мной предложенный хлеб, а за калитку ни-ни. Это я потом пойму, что они испугались меня, а я их. Все же ведь я городской парнишка и кормить с ладошки не очень-то обучен. Я их и хотел обойти со стороны, и так и этак, но они ни в какую. Бегают по деревне туда-сюда, я за ними по лужам. Все сандалии стали мокрыми. Уже меня и соседи спрашивают: «Саша, что случилось, где дедушка?»

Ну ладно, бестолковые овцы, не хотите по-хорошему, тогда я возьму кнут. Настоящий – дедушкин. Вообще-то нам, детям, строго-настрого не разрешалось даже приближаться к таким вещам, как косы, топор, кнут. Кнутик у меня был свой, детский, сделанный из старого ремешка. Но разве такого послушаются, нет, тут нужен дедушкин, только так! Чтобы и щелкал и свистел.

Короче, с дедушкиным кнутом загнал я бедных овечек аж до синего болота, там уж и до леса недалеко. И вот ведь как вышло. Дощелкался. Со всей шестилетней удали заехал аккурат себе по глазу. Аж голова подтреснула, искры брызнули. Глаз тут же заплыл, надулся синяком. И больно-то как, ой-ой-ой! Слезы катятся, не остановишь. Ладошкой прикрыл, бегу обратно в деревню, овцы мои следом. И тоже жалостливо блеют.

Весь зареванный, в мокрых сандалиях, продрогший, кнут бросил в кусты, подхожу к дедушке.

– Дедуль, посмотри, что у меня там с глазом?

– А что случилось?

– Да, вот мошка залетела, я и расчесал.

– Ну-ка, дай гляну… Ух ты, да это к тебе не мошка залетела, где это ты так, а?

– Мошка, мошка!.. – твержу себе под нос… Ну а как сказать-то, что кнут без спросу взял.

– Пойдем в дом скорей, Саша.

В доме тихо. Умыл мне лицо дедушка, дал рубль железный с Гагариным.

– Ты ляг, приложи к глазу и лежи, а я пойду фельдшера звать.

Заснул, и снилось мне, что будет у меня один глаз, а может, и вовсе ослепну, как дядя Матвей. Ну и ладно. Буду жить с дедушкой в деревне, а папа с мамой будут приезжать по праздникам. Ничего, проживем.

Крепко спал.

Зато на следующий день перебинтованный мой вид лихо позабавил деревенских ребят. Кутузовым дразнили. А мама, увидав, только руками взмахнула. Но не ругала. Чего уж ругать. Глаз-то видит, только синяк здоровенный. А дядя Саша даже по такому случаю возил меня на мотоцикле с коляской по полям вокруг деревни.

А про кнут я никому не сказал. Только Юре. Мы с ним потом из кустов его достали и на место повесили. Никто и не догадался.

Я в себе пока не разобрался,

Оттого, наверно, вольно жить.

Где не надо – я перестарался,

С кем не надо – я спешил дружить.

Детство мое, деревенское милое детство,

Дом – три окна, я теплом его был упоен.

Дом – три окна, вековые леса по соседству —

Детство мое, ты все снишься мне, детство мое…

С утра в полях птиц перекличка

Тоскливо на ветру дрожит.

И скоро наша электричка

Привычно в город убежит.

В деревенском быту, даже несмотря на сегодняшние отнюдь не сахарные условия жизни, все равно есть какая-то неспешная размеренность, другой отсчет времени и, конечно, ощущение особого деревенского комфорта. Оно выражается в том, что постоянно чувствуешь себя членом большой семьи, в которой все зависят друг от друга, и отсюда взаимное уважение, а если и озорство, то не обидное, а просто демонстрация лихости или отваги.

Вообще, по моим наблюдениям, жизнь в небольших российских селах или провинциальных городках абсолютно отлична от Москвы, она как-то чище, не засорена ненужной информацией…

По деревне веселый иду,

Задрался козырек набекрень.

Оборвал я в отцовском саду,

Не спрося, для любимой сирень.

Осень я жду, осень жду —

Тихую, золотую.

Ночью свечу зажгу,

Утром свечу задую.

Никому я не нужен на свете —

Никому, кроме теплой листвы,

Кроме клевера в милом букете

И небес озорной синевы.

Ничего я на свете не знаю

И бреду неизвестно куда,

Всем-то обликом напоминаю

Проходимца, пропойцу, плута.

Не советчик я и не товарищ,

Не дружок молодцам городским.

Их и песнями не задаришь,

И стихами не вдаришь таким.

Да и ладно!..

Ах ты, поздняя осень,

Ах, неброский рассвет!..

Не печально мне вовсе,

Вовсе горечи нет.

Мастерил по весне я скворешники,

Не скворешники ладил – дворцы.

Прилетайте, мои вы потешники,

Эх, скворцы вы мои, огольцы!

Свой день рождения я люблю. В начале марта он, четвертого числа. Бывает, что и солнечная погода случается. Месяц март в средней полосе России – неброский перстень, но для меня дороже нет. Вот говорят, что с годами это чувство радостное поутихнет. Никого не захочешь видеть в этот праздник. Дескать, с каждым днем рождения лет все прибавляется, а там уж, глядишь, и надо думать, как ласты грамотно сложить. Не знаю – посмотрим. В конце концов, ведь никто за тебя самого ни одного твоего годочка не проживает, все они твои – времена эти…

Исполнилось мне, помню, шесть лет. Первый день рождения на новой квартире в моей семье. У всех домашних по причине недавнего новоселья настроение и так зашкаливало, восторг виновника торжества и вовсе не поддается описанию. А самый главный подарок вечером должен был вручить мне папа, как я понимал своим дошкольным умишком. Я просто млел в ожидании его возвращения с работы. Для того чтобы семья с тремя малолетними детьми сносно существовала, отцу приходилось частенько подрабатывать после трудовой смены. Видимо, это был тот случай, если он задерживался. А я ждал и гадал, что же мне подарит папа. И вот наконец закурлыкал в прихожей звонок.

– Папа, папа пришел. Пап, а у Саши сегодня день рождения!

Мы, дети, всей ватагой бежали наперегонки, встречая отца в коридоре.

Но видимо, этот день был для него непростым, и по его виду я понял, что о подарке он вспомнил только в эту минуту… Поставив свой усталый портфель на пол, не раздеваясь, папа сказал:

– Сейчас я приду, подождите.

До сих пор для меня загадка, где в поздней вечерней мартовской Москве семьдесят первого года в новостроечном районе он умудрился купить мне этот подарок…

Через недолгое время папа вновь открыл дверь, и в его руках я увидел шоколад необъяснимых размеров. «Бабаевский» именовался. Конечно же я поделился им со всеми, как нас учили в семье. А обертку от этого сокровища еще долго хранил в коробке вместе с остальными мальчишескими игрушками.

В школе я вел себя очень прилично. В походы, например, где все безобразия обычно творятся, никогда не ходил. В первом классе был командиром «звездочки», а в старших – комсоргом. Потихонечку разваливал комсомольскую организацию – собрания абсолютно не проводил. Классе в третьем у меня возникло желание заниматься литературным трудом. Были первые набросочки на уровне рассказа про белочку, птичку, рассказ «В лесу». А когда я сочинения писал, такие муки творчества испытывал!.. Но уже в более «позднем возрасте» мой кругозор ограничивался в основном школой и стадионом. Больше времени не оставалось ни на что. Так получилось, что в 15 лет я перенес операцию на мениске, ходил с палочкой и стал писать стихи… Этот слом юношеских ожиданий я воспринял как трагедию. Ведь я был капитаном юношеской команды и мечтал стать настоящим футболистом. А вышло так, что стал писать стихи.

Купила мама гладиолусы,

Блестел застежками портфель.

Сентябрьский ветер путал волосы,

Сестренки ели карамель.

Родня хмелела от волнения,

Шел первый раз ты в первый класс.

И было столько восхищения:

«Сынок стал школьником у нас!»

– Шаганов, а ты почему не в белой рубашке? Сегодня к нам в школу приезжают ваши сверстники из Шотландии. По линии Общества дружбы народов.

Практически для нас, девятиклассников 899-й московской школы, люди с другой планеты. Построились мы линейкой в актовом зале, бодро исполнили «Эту песню запевает молодежь». «Ш-ш», акцентируя в окончании каждой строчки припева. Молодежь капиталистическая была чуть постарше нас. Одета нигилистически, сплошь конопатая и не говорящая по-русски. С дурацкими вымпелами в руках. А что они, джинсы должны были привезти? Мы, в свою очередь, за некоторым исключением, не очень блистали английским.

– Наши девчата поинтересней будут, – обмолвился я с Димкой Яковлевым.

– Еще бы, наши самые красивые в школе. Видишь, как потянулся к ним гость заморский.

Учителя во главе с директрисой натянуто улыбались, и было видно, что они начеку. И не зря. Один паренек шотландский, что повыше всех ростом, через переводчицу своим вопросом ввел в прострацию весь педагогический коллектив.

– Он спрашивает, где можно покурить? – бесстрастно перевела работница «Интуриста».

Учителя смутились, но всего лишь на какое-то мгновение. С той же деланой улыбкой директриса – наша строгая директриса, которая лично проверяла, не пахнет ли от тебя куревом после перемены, – отразила этот коварный вопрос, как Третьяк шайбу от Фила Эспозито:

– Вахрушин, Шаганов, пойдите с нашим гостем в мужской туалет, где он выкурит сигарету, не вздумайте курить с ним.

Ну, я-то футболом занимался, мне это ни к чему, а Мишка, покуривавший втихаря в ту пору, от предложенного «Мальборо» отказался.

– Сейчас примчится сама…

Так оно и было. И, пуская дым в потолок, широколобый наш друг интернациональный удивлял еще раз нас такой вот свободою нравов – покурить при педагогах.

Класс у нас был дружный. Девчонки самые-самые: Светка Вещикова, Таня Сучилина, Ширикова Марина, Лена Гладилина. Удалищева не отставала. Да все красавицы. И не дуры.

А классная руководительница Валентина Ивановна Кузнецова на десять лет всего старше своих учеников. Мы – ее первый выпуск. После выпускного даже прослезилась. Спустя годы нашей продвинутой кучкой мы решили отметить юбилей пятидесятилетней нашей Вали. Как положено, собрались в ресторанчике, сами уже сорокалетние. Давно не виделись и друг с другом… Круче всех сохранилась Валентина Ивановна, дай Бог ей здоровья.

А самым моим закадычным другом школьным был Широков. И по физкультуре-то у него еле-еле тройка выходила, и учителя многие напрягались на Саню из-за поведения не совсем стандартного, а я считаю, что в нашем классе он самым ярким был. И не зря после школы единственный из выпуска своим старанием поступил в университет. На географический, что тоже, согласитесь, много говорит о неординарности человека.

Да в общем-то, никто не потерялся по жизни… И конечно, если уж речь пошла о поре школьной замечательной, то нужно назвать и «учительницу первую мою» – Шаповалова Людмила Александровна, что приняла нас, «первоклашек», читать-считать учила. Хорошо бы, чтобы моей дочери достались такие учителя.

Школу нашу обычную № 899 на Новокузьминской улице несколькими годами раньше окончила и Елена Батурина, супруга Лужкова, но мы незнакомы…

А есть ли сейчас в современной школе предмет НВП? А именно – начальная военная подготовка.

В бытность оную моей юности ученической в 80-х годах в противостоянии двух систем: социализма и капитализма, школьники старших классов изучали азы военной науки два раза в неделю. Являться на урок полагалось в галстуке, аккуратно подстриженным. Соответственно, мы, парни, старательно прятали свои гривы за воротник.

Преподаватель наш был отставной полковник, мы для него были возрастно – внуки.

Видимо, дома его рассказы и поучения уже не воспринимались должным образом, поэтому работе он отдавался с неистраченной энергией бывалого служаки.

Принес в школу шесть АКМ со спиленными затворами, учебные гранаты, винтовки-мелкашки, затрепанные уставы. Класс переоборудовал с трудовиком Федоровичем. За месяц получился мини-полигон. Где-то по старым связям достал секретные центрнаучфильмы для служебного пользования про атомную войну и т. д. Сам смотрел с нами упоенными глазами.

В гражданской одежде никто его не видел, даже ботинки строго военного образца. Подумывал о дополнительных факультативных занятиях по НВП, но тут уже был перебор – всё же у нас выпускной год, и многие ходили на подготовительные курсы в разные институты. Времени в обрез и тогда и сегодня у школьников.

Тир вначале он решил сделать в подвале под столовой. Там были объемные площади, но требовался мощный ремонт. И посему стрельбище было заорганизовано прямо в классе. Тот самый полигон. Вешались картонные мишени, и мы из позиции «стоя» и «лежа» палили по условному противнику. Строились в алфавитном порядке по пятеркам, и давай стрелять. И парни, и девчонки.

И случилась у моего товарища-однокашника Широкова осечка. Пуля застряла, выстрела не последовало. А полковник уже пошел снимать к мишеням результаты стрельбы.

Широков меня спрашивает, хлопая ресницами:

– Шаганов, чё делать?

Я говорю:

– Положи винтовку и доложи об осечке.

А Широков стушевался, как новобранец…

– Кому-нибудь достанется моя винтовка из следующей пятерки, лучше я…

И стреляет в угол за своей спиной. В школьный плинтус.

Полковник присел. Мгновенно, будто прыгнул в окоп. Втянул голову в шею, испуганно оглянулся в нашу сторону. Ну, собственно говоря, многие из нас тогда и узнали язык взрослых в обстановке военных действий. Из любимых внуков наш класс на неделю был переведен в разряд «внуки любимые, но как страна вам доверит оружие». Велено было всем подстричься.

Полковник был из малороссов, и букву «г» произносил как «х». Я у него был Шаханов.

А спустя тридцать лет я был в Чите. Давно мечтал побывать в тех краях, и вот случилась такая оказия. Проходил отраслевой конкурс поэзии среди путейцев, и меня как члена жюри отправили поприветствовать победителей Забайкальской железной дороги. Бескрайние просторы, чудесные люди, надо, думаю, об этом песню написать для «Любэ»…

А начальник самой протяженной рельсовой магистрали при знакомстве смотрит на меня как-то строго и недоверчиво…

Потом прояснилось почему. Встречающая в аэропорту тоже была, видимо, с украинскими корнями. Ему докладывают по телефону о моем прилете. Мол, встретили, поселили московского визитера.

– А что же вы раньше не доложили про высокого гостя? В каком номере расселили? Какова цель посещения?

– Завтра день железнодорожника, будет вручать грамоты победителям конкурса поэзии с нашей магистрали. Номер одноместный в лучшей гостинице, как положено. А о приезде сообщали – видимо, секретарь напутал.

– Срочно переселить в апартаменты люкс. С секретаря спрошу строго. На какой машине встречали?

– Наша «Волга» отдела культуры.

– Вы меня под монастырь подведете – надо было взять мой служебный автомобиль!

– А ему все понравилось. Ехал из аэропорта и все нахваливал наши края, вроде даже песню хочет написать про Читу, про Забайкалье…

– Что вы несете, какую песню? К нам прибыл вице-президент РЖД, а я только об этом узнаю, какую еще песню, вы что, с ума посходили? Срочно переселить в люкс и охрану на все время пребывания!

Короче, Дмитрий Сергеевич Шаханов – вице-президент РЖД. А моя фамилия Шаганов, так неправильно услышанная, навела столько смуты. Извиняйте уж.

Не учили мы английский

И с французским не в ладу.

Водку пили вместо виски

В городском саду.

Окунемся в реке, окунемся,

Примеряя ночную парчу.

Утром ветреным рядом проснемся,

Печь затопим, затеплим свечу.

Синицын Коля – кореш мой до гроба!

Конкретный хлопец, друга нет верней.

Мы пригласились, напросились оба, —

На вечериночке даем парней!

Дед говорит моим родителям: «Отдайте Сашу в музыкальную школу – баян куплю». А в школе той экзамен вступительный, все дети поют «пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам», один я голосочком восьмилетним тоненьким – «жил-был у бабушки серенький козлик». Преподавателей мой опус не возбудил должным образом. Не приняли. Папа вечером спрашивает: «Что ж ты не мог, как все, что теперь деду скажем?»

А у меня уже планы свои были – футболом заняться. Футбол это вам не плавание от бортика к бортику изнуряющими часами или гаммы до отупения. Командная игра, с характером – для пацанов самое оно. И стал я защитником в клубе «Москвич» завода АЗЛК в мальчиковой команде 1965 года рождения.

А спустя некоторое время пришло письмо на домашний адрес: «В классе по баяну недобор, приводите мальчика». Я ни в какую!

– Не буду музыкой заниматься, меня в футбол взяли. Уже и форму выдали. Купите мне вместо баяна лучше бутсы в комиссионном магазине.

Купили.

Отчего я часто груб?

Что в кармане только рупь,

Только рупь один, и то не каждый день.

Смята пачка сигарет,

Пальцы смотрят из штиблет, —

Оттого и выходить из дома лень.

Вот как они связаны между собой? Сейчас узнаете…

Олег Ратников, школьный мой приятель, после восьмого класса поступил в техникум. На Смоленке. Зашагал, можно сказать, во взрослую жизнь. Со стипендией и вольной формой одежды при посещении учебного заведения. Техникум – это не ПТУ какое-нибудь бестолковое, правопреемник ФЗО. Фабрично-заводское обучение, о коем шутили: «Шапка – во! ботинки – во! сразу видно – ФЗО!» В ПТУ была прямая дороженька троечникам и прогульщикам. Брали всех подряд, мастерам доставался отчаянный контингент, от которого старалась избавиться школа. Техникум все же другое. Со вступительными экзаменами и конкурсом на место. Солидно, или, как тогда проще говорили, – солидол. А у Олега еще в техникуме и ансамбль музыкальный настоящий. На вечерах выступают перед своей аудиторией, на танцах. Именно не дискотеках, а танцах. И Ратников на ритмухе (ритм-гитаре) пристаивает. Но я ему не завидовал: какой бы техникум ни был, все равно не институт. В армию заберут после обучения. А что там в армии? Ребята старшие ничего такого интересного для московского школьника не находили. Рассказывают, слушаешь – все какая-то ерундистика получается в их повествованиях. Героического мало. Ну, если не брать в расчет Афганистан, но о нем пока еще очень мало информации. 1980-й идет, войне в горах еще и года нет…

И Олег приглашает меня на свой концерт, который будет во Дворце культуры Академии имени Фрунзе. Ну приехали мы заранее, аппаратуру настроить, времени до выступления много. Подходит майор высокий ростом и говорит:

– Я начальник клуба, нужно шторы отнести в прачечную, а за это выпишу вам пропуск на все концерты афишные.

Ну, мы и понесли тюки запыленные по указанному адресу. И майор не подвел (хотя и пришлось его поискать по возвращении), выдал листочек на посещение всех мероприятий до конца года. Организовал досуг подростковый. И среди всяких невнятных москонцертовских полупенсионерских мистерий в афише значилось выступление «Веселых ребят» Павла Слободкина. Собственно, ради этого и шторы мы тащили.

Чтобы оказаться в зале того Дворца культуры, нужно проехаться на лифте на пятый этаж. Такая странная архитектура. И обычное время начала в 19.00 в тот день почему-то было сдвинуто на час. И в лифте я поднимался с человеком, у которого в руках была гитара, и по модной одежде можно было догадаться, что:

– Вы в «Веселых ребятах» работаете?

– Да.

– А я стихи сочиняю.

– Замечательно… – улыбнулся гитарист.

Видать, в моем облике читалось, что паренек я не урел непуганый, а какая-никакая творческая молодежь столицы школьного возраста.

– После концерта заходи со своими друзьями в гримерку. Расскажете, понравилась ли наша программа, мы только неделю ее обкатываем. Интересно услышать ваше мнение.

Концерт был очень добротным, по-эстрадному крепким, я даже сказал бы. И особенно понравились нам с Олегом песни того гитариста доброжелательного. Появился он на сцене не сразу. А в конце конферансье, представляя артистов, объявил: «Алексей Глызин». Фамилия, конечно, не самая звонкая. Вот, например, у того бородача, что на клавишах, – Александр Буйнов или у руководителя – Слободкин. Тот вообще вышел на аплодисменты после последней песни, в костюме отутюженном, надетом ради одного поклона. И улыбался, как актер из Голливуда.

После концерта мы, как благодарные зрители, подождали усталых музыкантов, – ну, там автографы на клочке билета. А я еще и телефон попросил у Леши. Не отказал – оставил. Будет теперь кому стишата мои сгружать.

Я же не знал тогда еще, что не очень хорошо звонить музыкантам в десять утра. Но Алексей – ничего, тактичный человек, другой бы послал куда подальше, а Леша нет. Даже подсказывал, о чем сочинять. А в шестнадцать лет надо же с кем-то из знающих людей советоваться.

Ну вот, не будь той прачечной, появилось бы у меня такое важное знакомство, а?

Самое удивительное, что в репертуаре Алексея, хотя он и знает о моем существовании, получается, ни одной песни на мои стихи нет. Должно быть, так и остался я для него тем пареньком из лифта. Со стишатами теми наивными.

Свои первые стишата я сочинил в 14 лет. В спортлагере «Москвич». Случилось это под городом Чеховом, серединой августа месяца при чудной солнечной, безветренной погоде в пределах четырех часов пополудни. Стихи были наивные и подражательные, как и положено. Прочитал их близким друзьям по футбольной команде, сказав, что это строки из новой песни «Машины времени». Ребята оценили. Спустя день-другой я изрек им еще пару четверостиший, выдав за свежее творение группы «Воскресение».

– Здорово, где ты умудряешься все эти новинки услышать?

– Радио Moscow.

Было такое загадочное вещание на английском языке на непонятных частотах.

А еще добавилась неприятная травма. Ущемление мениска на правой ноге. Я пропускал тренировки. Свободное время посвящал сочинительству, ни перед кем не афишируя своего нового увлечения. Странная вещь – сам результат был не совсем важен. Скорее это было желание почувствовать состояние этакого зыбкого и сладостного вдохновения. Окружающий мир приобретал неизвестные до сей поры очертания, трансформировался вместе с сочиненными виршами. Вопрос, чем буду заниматься в жизни, был решен. Сомнения отсутствовали.

Прости меня, мой любимый футбол. Тренер не понимал, почему я резко сдал на поле. Нервная система на глазах перестраивалась. Из расчетливо-спортивной – в эластичную и созерцательную.

Стихи свои я вышагивал на улицах, бульварах и в парках.

Да, это был настоящий маленький поэт. Вдохновение не покидало его ни на один день. Меня тянуло из дома. Очень сожалел, что психодромы на Тверском уже рассеялись. Кусочек «хиппи» жил в моем тогдашнем сердечке. Я был записан сразу в несколько библиотек, выделяя прежде всего Некрасовскую на Большой Бронной. Самообразовывался, одним словом. Страна в то время графоманила по полной программе. Не счесть было всевозможных литобъединений. Судьба милостиво избавила меня от них. Подарила круг общения таких же подростков – Дима Пёрышков, Саня Басов, Алла Рябова и Кирилл Рыжков. Набиралось нас человек пятнадцать. По понедельникам мы собирались в музее Маяковского, читали друг другу свои творения. С шести вечера и до закрытия. Абсолютно бесконтрольно. После всей ватагой шли в чайную на Мясницкой. Теперь там ресторан «Самовар». Тоже хорошее место. Только с повышенной буржуазностью. И ничто не напоминает о буфетчице тете Глаше с ее пирогами и горячим чаем. Также мы проводили вечера поэзии, «Москвавечер», в Замоскворечье. Шумели от души. Первая влюбленность тоже относится к тому периоду.

Осень-государыня,

Вам одной покаюсь, —

Светлыми дубравами

Я бреду, скитаюсь.

Осень-государыня,

Болен я невольно

Песнями усталыми,

Звоном колоколен.

Горько мне воочию

Видеть, как в костре

Сгорают листья…

Выйду к дому отчему —

Пусто на дворе…

У беды повадка – лисья.

Осень-государыня,

Руки вам целую

За рябины зарево,

За печаль земную.

Побеседуй со мной, побеседуй,

На плохую погоду посетуй —

Зарядили с июня дожди,

Яблок к Спасу от лета не жди.

Бывает, что жизнь и не балует,

Бывает – сплошной переплет.

И только лишь добрая бабушка

Утешит тебя и поймет.

Какие дни стояли в сентябре,

Какие мысли голову кружили!..

Я убегал из дома на заре,

Что за девчоночки со мной дружили!

Не брани меня, милая няня,

Непутевого, не брани.

Я на шлюпочке в океане,

Сохрани меня, сохрани.

На окраине белого города

Приютилась часовня ветхая,

Никого кругом, только голуби

Колобродят, печали не ведая.

Ой, до чего ж до дома далеко!

Далеко мой путь, далеко…

Бедное сердце нет-нет, да ёкнет,

А гармонь поет знай свое.

Снилось мне давнее время чудес,

Дом на окраине, клены до небес.

Я проснулся ранним утром,

Оглянулся – будто бы воскрес.

Я забыл все печали свои,

Что тревожили зря.

А за окном зацветал

Нежный город.

Как будто бы вчера

Звенели наши песни под гитару.

Как будто бы вчера

Гуляли мы в обнимку по бульвару.

Как будто бы вчера

Ты первый раз распутывала косы,

И нежные ветра

Ласкали твои слезы, твои слезы.

Время двигалось. Сносно обучаясь в школе, я без проблем поступил в Московский электротехнический институт связи. Выбор был обусловлен близостью к дому. На электричке от станции Вешняки до Новой минут десять. За окном прекрасные пейзажи Кусковского парка. В любое время года. А еще, при первом свидании с альма-матер, помню, поразила меня парадная лестница, точней перила. Не знаю, осталась ли эта антикварность доселе по адресу Энергетическая улица, 8. Мне все равно было, какое получать образование. Вопрос-то, чем я буду заниматься, уже имел свой ответ. А в институте плохому не научат.

Володя Похвалинский, мой сокурсник, поддерживал мои начинания. С ним поэтический криз случился на студенческой скамье, поэтому в его понимании я был уже маститый, проверенный персонаж. Еще бы – увидав нашу компанию на поэтических вернисажах, нельзя было не заразиться сочинительством.

– Сыр Похвалинский или Володя Пошехонский, – представлялся мой товарищ.

Однажды на лекции по истории КПСС профессор Иовлев строго спросил:

– Вот вы, вихляете там на последней парте, как ваша фамилия?

– Похвалинский, – еле промямлил Вовка.

– Как-как?

– Похвалинский.

– Да кто ж вас так назвал! И как вы себя ведете! Вашу фамилию, раз услышав, уже не забудешь. И как же вы собираетесь сдавать мне экзамен с таким поведением? Марш на первый ряд!

Володя радостно рассказывал всем эту историю. Она имела успех у девушек. Историк КПСС понимал, о чем говорил. Об умении маскироваться, надо полагать.

Напечататься в газетах, журналах молодому поэту с улицы в стране СССР не представлялось никакой возможности. Хотя и поэтических страничек в печатных изданиях было поболее нынешних, но я уже обмолвился – графоманили кто во что горазд. И куда тут еще молодая поросль, восемнадцати годков от роду! Тогда молодым поэтом запросто считался паренек сорокалетнего облика с комсомольским румянцем. С закалкой на трудовом фронте, женат-разведен-женат, пьет-пьянеет в меру, задорен, наладил знакомства в творческих союзах. Правила игры были понятны, и никто из нас особо не напрягался. Опубликованными свои стихи ты никогда не увидишь, поэтому расслабься и сочиняй в свое удовольствие. Что мы и делали по мере таланта. А я еще смекнул: чтобы быть услышанным – пиши песни. Аудитория найдется. Пусть и небольшая. Главное – пиши.

Петр Александрович Попов. Неистовый преподаватель. Доцент, но для меня он был академик. «Теория линейных электрических цепей» – вот как именовался предмет его лекций. И расчет этих самых цепей – дело не пустячное. Фундаментальные открытия в этой области случились в предыдущем веке. До этого никаким электричеством не пахло. Одни лучины. На крайняк – свечки. И наш Петр Александрович, живой и осязаемый, рассчитал эти самые цепи своим методом. То есть в чистом виде встал в ряд Эдисона, Белла, строгие портреты коих украшали наши лабораторные кабинеты. А Петр Александрович, в меру рассеянный, как все ученые, перепачканный мелом, в стареньком костюме, тронутом перхотью, устало бредет коридорами института связи.

Наверное, ему завидовали коллеги, если он так и не стал профессором, хотя все называли его метод поповским. Это сродни тому, что при жизни твоим именем назовут проспект. Или город. И ты в нем живешь. Это тешит самолюбие. Во всяком случае, мое бы – точно. Того возраста. А Попов называл свое великое открытие только как «четвертый метод». Не иначе. Хотя, конечно, знал, что для всех-то он уже давным-давно не обезличенный четвертый, а именной поповский. В ту пору, в ту эпоху были популярны фильмы о скромных ученых. Сейчас, впрочем, тоже.

Как у всех юных дарований поэтического фронта, места наши были на последних рядах аудиторий. Именно там поэты, художники, певцы, композиторы, футболисты. Все, из кого выходят более-менее приличные люди после технического вуза. И вот как-то на одной из лекций Петр Александрович поверг меня в смятение. Видя, что студент Шаганов ничего не делает, а студент Шурухин (тоже разгильдяй) просто спит, он подошел к нашей безалаберной парте. Негромко, но твердо сказал:

– Ну-ка, встаньте оба. Вы на что рассчитываете? Ничего не делаете и думаете, что на экзамене я поставлю вам двойки? Даже не надейтесь. Я поставлю вам три, и пусть вам всю жизнь будет стыдно.

Мы стояли не шелохнувшись. И думали – пусть нам всю жизнь будет как-то не по себе, только поставьте нам ту самую несчастную тройку.

Жил Петр Александрович в Подмосковье. В Малаховке. Должно быть, это ему нравилось. Свежий воздух, пиши себе книги по электричеству. До работы добирался на электричке. Путешествия минут на сорок. А мотаться в столицу, кроме как преподавать, надобности особой не было.

В Малаховке есть, наверное, и до сих пор институт физкультуры. В нем учились симпатичные девушки. Симпатичные девушки знакомятся с молодыми поэтами. По-другому не бывает. Зима, лес, дачный поселок – мы с моим приятелем остались с ночевкой. Девчонки занимались то ли плаванием, то ли лыжами. Не суть. Все обаятельны, привлекательны – влюбляйся не хочу! И вот в середине нашей вечеринки одна из пловчих-лыжниц спрашивает:

– Вот вы пишете стихи – это хорошо. А где вы учитесь или работаете?

Мой приятель говорит:

– Вот Саша у нас студент института связи. Девиз у них – «Связь без брака»!

– Вот как, а у меня там дядя преподает.

Ну, мало ли чьи там дяди преподают! Одних факультетов целых шесть, студентов восемь тысяч. Не считая вечернего обучения.

– Может, знаешь, Саш, – Петр Александрович Попов. Я у него любимая племянница, он сам одинокий человек. Хочешь, скажу ему – он тебе пятерку поставит без экзаменов. За стихи.

Я чуть не поперхнулся.

– Слушай, я тебя очень прошу. Не говори своему дяде, что мы с тобой знакомы, что вот уже первая бутылка «андроповки» заканчивается, а то мне точно в следующий семестр не перебраться. Не изучать электрические цепи.

Короче, «отлично» у меня в аттестате по этому предмету. Все выучил – от и до. Все методы. Особенно поповский. Вдруг, думаю, подруга все-таки расскажет дяде про то, «как мне дороги подмосковные вечера». А у Шурухина – тройка.

Вот живет человек, а в душе у него кошки скребут. Электрические.

Здорово, бедный брат-студент,

Здравствуй, старина!

Сегодня дел серьезных нет,

Сегодня праздник дотемна.

С грехом пополам я окончил в июне 1987 года родной институт. Тема диплома звучала так: «Линии связи в условиях вечной мерзлоты». Очень не хотелось воплощать написанное на практике. Хотя и ничего особенного, наверно, – пакуешь себе кабель в железобетонные костюмы. Только прохладно, должно быть, у этой вечности.

От былой отличности в оценках не осталось и следа. Два последних курса листки зачетки пестрели унылыми «удами». Я особо не расстраивался. Все время поглощало стихосложение. Препод Шварцман говаривал:

– Удовлетворительно – хорошая оценка! Это значит, и вы удовлетворены, и государство удовлетворено.

Молодого инженера электросвязи принял в свою обитель трест «Мостелефонстрой», СМУ-2.

Месяц-другой я протирал штаны в каком-то отделе по учету и планированию вблизи метро «Калужская». По ночам сочинял до посинения, утром с красными глазами занимал позицию за столом, перекладывал с места на место разные платежные поручения. Вглядывался сонными глазами в чертежи коммуникаций, совершенно не разумея, что к чему. Пару раз безнадежно засыпал на рабочем месте. Напротив меня, лицом к лицу, сидел начальник отдела. И я думал, что, видимо, желтоватый оттенок его кожи и некоторая тучность фигуры ожидают со временем и меня самого. Буду тихо хиреть, а после и стареть, занимаясь нелюбимым делом. Уволиться было нельзя. Три года после института молодой специалист должен был отработать по распределению. Сейчас понимаешь, пристраивая юного лоботряса куда-нибудь на работу, что эта социальная защищенность вовсе и не так плоха для неокрепших молодых душ.

– Да, Шаганов, вижу, трудновато тебе дается сидячая работа. Но ничего. Направляем тебя в строительное подразделение. Будешь инженером-измерителем. Все поживей, чем здесь, и оклад на червонец повыше.

Чего там и говорить, тот мой начальник обладал душевным теплом. Спасибо ему.

Ну что ж, это совсем другое дело. Во-первых, после выполненной работы на объекте можно было не возвращаться на базу – в полуподвальное помещение здания в начале улицы Марии Ульяновой. Свободного времени прибавилось. Во-вторых, все объекты, они же АТС (автоматические телефонные станции), находились не в одном районе города, что тоже вносило некоторое разнообразие. В-третьих, коллектив наших рабочих был также приветлив.

– Ну, вот скажи, Саша, что тебя больше всего интересует на сегодняшний день? Может быть, оптические волокна в телефонии, а? – с надеждой спросил меня новый босс.

– Виктор, скажу вам честно. Больше всего меня интересуют мои новые стихи. Те, которые я еще не сочинил.

Увлечение мое несколько его расстроило, сразу было видно. Он вздохнул.

– Эх, до тебя на этом месте трудился тоже художник. Все рисовал, рисовал, бедняга…

Что он там рисовал, я не стал уточнять. А вот мои песни частенько транслировались по однопрограммному приемнику, и ребята с удовольствием подкалывали:

– Ну, что нового создаешь, поэт? Как там твой «Черный кофе» – «Зеленый чай»?

Я не обижался. Кудри, подстриженные военной кафедрой, снова отросли до плеч. И весь мой облик говорил сам за себя – перед вами, господа мои хорошие, «совсем неизвестный среди хулиганов московский поэт Александр Шаганов».

И я решил: как только скромные авторские отчисления сравняются с инженерным окладом, буду линять с трудового фронта. Каким образом – непонятно, может, даже через статью параграфа 33 трудового законодательства: увольнение за прогулы без уважительных причин. Будь что будет. Ночи напролет я медитировал, как подорванный. Поэтические образы не оставляли в голове места измерительным приборам.

Судьба была и в этот раз благосклонна. Перестройка, Горбачев! В «Литературке» целые газетные подвалы были посвящены таким, к примеру темам: «Можно ли заниматься частным извозом» или «Первое кооперативное кафе на Остоженке – хорошо это, плохо ли?».

– Саня, сходи в СМУ. Борису Ивановичу через год на пенсию, может, он тебе и подмахнет открепительный листок, – надоумил меня Виктор. К тому времени он окончательно понял, что его любимые оптические волокна не вызывают у подчиненного никакого рефлекса, кроме скрытого рвотного.

– Шаганов, – сказал мне Борис Иванович, – я бы тебя со всей душой отправил и в эстраду, и подальше куда, но ведь мне по шапке дадут. Милый, – жалостливо попросил, – поезжай в трест. Дай спокойно до пенсии доработать.

В тресте меня принял самый главный руководитель. Похоже, его дети были музыкально развиты, если он был наслышан о некоторых молодежных рок-группах.

– Позовите-ка ко мне начальника отдела кадров, – попросил он по селекторной связи секретаршу.

Вошла дама среднего возраста.

– Вот молодой специалист Шаганов из СМУ-2.

– Да-да, мы его сами выбирали.

– Так вот его нужно уволить.

– За что? Как так, что он натворил?

– Саша, значит, езжай в Министерство связи. Там отдел по работе с молодежью. Все объяснишь. Если не отпустят – звони, поедешь второй раз вместе со мной. Но вначале действуй сам.

В министерском кабинете типичный клерк не сразу вник в мои проблемы и просьбу уволить переводом в студию «Рекорд».

– А вы уверены, что это ваше настоящее призвание, а не юношеская блажь? Может быть, дополнительная рабочая закалка не помешает творческому организму? А у вас есть публикации в периодике?

Что я мог ответить? Никаких публикаций у меня не имелось и не предвиделось. И уже в самом конце беседы с некоторым даже упреком тот человек спросил меня:

– А вы знаете, сколько государство потратило на ваше инженерское обучение? Шесть тысяч рублей, а вы вот, можно сказать, так безалаберно и расточительно поступаете с государственными средствами…

Мне хотелось ответить на последнее, что бюджет страны мне дорог как гражданину. Но сдержался. Что объяснять, какую прибыль получает государство за миллионный тираж пластинки «Черный кофе» при цене два с полтиной за экземпляр? А скромный автор получил свои разумные 500 целковых. Но я не стал, сдержался. Итак, весь мой побег висел на волоске.

Уехал я ни с чем. Ни да ни нет. Рассмотрят, сказали, мою просьбу, а когда – неясно.

В апатии ко всему окружающему прожил я последующие две авитаминозные недели. Но вот в понедельник мартовским деньком прихожу на работу, а Виктор и сообщает:

– Все, Шаганов, сдавай спецовку. Сегодня позвонили из треста, сказали – пиши стихи!

А из всей спецовки-то только рукавицы и надо вернуть. Да я их и возвращать не стал. Домой поехал.

Свободен, значит. Восемь месяцев всего инженерил.

Вот говорят – «профессиональный поэт». Наверное, это те хлопцы с газетных страниц. Для меня же поэзия всегда наитие. Была и есть. Очень я непрофессиональный в этом отношении. Ненадежный. Надо написать быстро и по поводу, а я не могу. Многие сердятся. Думают, что выделываюсь.

Тогда была немножко другая эпоха. Я знал, в чем мое призвание, где-то лет с шестнадцати. То есть я знал, чем буду заниматься в жизни. Может, даже с четырнадцати. Это была юношеская мечта, а лет с шестнадцати я просто понимал, чем бы я хотел заниматься. И получая такую мужскую мужественную профессию, я при этом был записан одновременно в пять-шесть библиотек нашей Первопрестольной. Поэзии невозможно научиться иначе, чем самообразованием. И я просто пропадал. Огромное количество времени самосовершенствовался. Что я хочу сказать? Эти «кроссы» поэтические, никому не нужные, кроме моих близких друзей, таких же сорванцов, были не востребованы, да? Но мы их «бегали» уверенно. Мы любили песенное слово. Мечтали, а потом чудесным образом как-то все это пригодилось.

И вот что я скажу. Во-первых, нужно постараться напевать стихи, которые ты сочиняешь. Тогда эта некая напевность обязательно войдет, и композитору будет легче сочинить. Во-вторых, есть такое благозвучие песенное, а есть неблагозвучие. Каждый для себя это откроет по-своему. Самое главное в песне, мне кажется, не писать… Это не роман. В ней нужна какая-то одна очень точная мысль, эмоционально выраженная. Какой-то очень хороший образ.

Дождь придуман для того,

Чтобы ты осталась дома

И звонила по знакомым,

Где давно нет никого.

Надо мной безмолвное небо,

А на нем безвольные звезды.

Что в кино смешно и нелепо,

В жизни горестно и серьезно.

Куда плывете, облака,

Куда манит вас непокой?

Туда, где радуга легка,

Где льется свет над милой рекой.

Вообще-то в нашем деле очень важно придумать первую настоящую песню. Хорошо бы сочинить так, как до тебя никто не писал. Сразу обратят внимание. Никуда не денешься. Журналисты задавали любопытные вопросы: «Вы поэт или рок-поэт?», я смущался. Теперь спрашивают: «Как вас лучше представить, поэт или поэт-песенник?» Последнее несколько смахивает на словосочетание «мать-одиночка». Я особо не трепыхался, тем, кто хотел услышать «рок-поэт», отвечал утвердительно, другим также кивал, не разрушая замысла их интервью. Так поступаю и по сей день.

Мне было все равно, как назовут. Но всегда тянуло к нормальному живому слову, хотелось разговорных оборотов, приближенных к языку улицы, фольклору. Хотелось, что называется, «быть понятым своей страной», говоря стихами Маяковского. Поэтому с клише «рок-поэт» простился я без сожаления, не переставая любить музыку юности и те команды, что звучали на пленках катушечной «Астры», купленной по великому случаю моей матушкой в магазине «Орбита» на Смоленке к моему шестнадцатилетию.

Андрей Лукинов – тогда руководитель замечательной студии «Звук» – познакомил меня с Маликовым. Дима записывал свои первые песни. Мы встретились на Большой Грузинской, дома у Андрея. Дима приехал с папой. Они были очень любезны и учтивы. Неизменно улыбающийся Юрий Федорович долго тряс мою руку и предложил подготовить номер к «Новогоднему огоньку». Дела у «Самоцветов» шли не очень, время других гитар. А Дима через месяц-другой после выхода в эфир «До завтра» стал настоящим кумиром девчонок.

Прощальных слов не говори.

До завтра!

Устало светят фонари.

Тебе пора домой давно,

На улице темно,

А мне – так все одно.

Поделать ничего нельзя,

Посмотри в глаза,

Посмотри мне в глаза…

До завтра!

Печалиться напрасно брось,

Ты ведь знаешь.

До завтра!

Мы никогда не будем врозь.

Наверно, я плохой актер —

Уже узнал весь двор,

О чем наш разговор.

Наверно, это лунный свет

Разгадал секрет,

Разгадал наш секрет.

В этот же период, не знаю каким образом, возник в моей записной книжке и телефон Игоря Матвиенко. Он занимался проектами «Класс» и «ЧП». Репетиционная база была в ДК АЗЛК. Окна обширной комнаты выходили на стадион и футбольное поле, где я подростком гонял мяч, от всей души защищая цвета производителя московских малолитражек, теперь уже уступившего место французскому автопрому. Стоппер (передний защитник) Шаганов в футболке за номером три сражался, не жалея своих ног и соперника. Свой не свой, в штрафной не стой!

Игорь мне не понравился при знакомстве. Никакого соавтора в этом бледном субтильном персонаже я не разглядел. Он остался похожего мнения и обо мне. Наверно, я выглядел излишне самоуверенным.

Мы жили недалеко друг от друга, я на Новокузьминской, Игорь – в конце Рязанского проспекта. Однажды он позвонил совсем рано, к его маленькой дочурке должен был прийти доктор. Игорь спросил – не могу ли я выручить его, одолжив до вечера немного денег для педиатра. Я подумал, что, наверное, ему совсем туго. Или же все-таки из нашей первой встречи не надо делать безапелляционных выводов – соавторы мы или не соавторы? Первое впечатление, не зря говорят, обманчиво. Смитинговались, короче.

Стали сочинять, как подорванные. Кое-что пригодилось для «Класса», а другие песни просто ждали своего часа. И полтора года в портфелях композитора и поэта пылились уже сочиненные и «Батька Махно», и «Дуся-агрегат», и многое остальное, что составило дебютную пластинку «Любэ». У нас просто не было средств, чтобы осуществить запись. Конечно, если бы мы могли предположить будущий успех, то наверняка эти несчастные денежки нашлись бы. Хотя бы и из бюджета семьи, а так…

Андрей Лукинов всегда тепло относился к моим песням, возможность студийного воплощения у него была (в студии «Звук» вовсю накручивал киловатт-часы Летягин со своим «Миражом»).

Кстати, одни из первых творений Маликова на мои стихи тоже появились в каморке на последнем этаже ДК МЭЛЗ, все в той же студии «Звук». Как и пластинки Талькова и многих других. А сама студия – небольшая комнатка странного вида, – ведущая вверх, а там клочок пола, где мог разместиться пульт да по бокам клавишная стойка. И столик со стульчиком. Пульт – восемь каналов на все про все, микрофонного помещения как такового не было вовсе. И при записи вокала все остальные присутствующие сидели ни гугу. Сложней, если возникал шум в коридоре. И так далее и так далее… Но ничего, записи тех лет до сих пор издаются.

Как Лукинов умудрялся в то время отлавливать таланты – необъяснимо для меня и сегодня. Обликом зажиточный крестьянин и пожизненный любитель хардрокового тремела, Андрей руководит ныне центром Игоря Матвиенко и еще чем-то сопутствующим. А тогда, осуществляя свойственное ему кураторство, он предложил мне потрудиться оператором тиражной мастерской. И несколько месяцев я заправлял пленочки. Директор «Любэ» Олег Головко удивлялся, встречая меня за таким небогемным занятием:

– У тебя такая фишка, да?

Что я мог ответить? Прослушивая огромным потоком музыкальные излияния своих сограждан и заграничных, талантливых и не очень или совсем никудышных – песенное ощущение настаивалось во мне необычайным образом. По Горькому, это были мои «университеты». Потом я поругался с Лукиновым, характер у него не самый мягкий. Да и надоело уже. С Андреем мы не разговаривали полгода. Надо же уметь и дружить и ссориться.

Потом помирились.

Все начиналось с «Владимирской Руси». Я шел пешком от «Пушкинской» в сторону «Таганской». Перед этим в одиночестве, в «Лире», за бокалом шампанского поразмышлял о том, что первая сессия позади. И оценки 3–5–5–5 могут даже принести стипендию, не лишнюю в кармане студента Шаганова. Был объемный снегопад. Я шел по улицам, привычно что-то такое напевая себе под нос. И когда проходил Ильинкой, эти строки сложились сами собой. Озарение в чистом виде. До этого ничего подобного со мной не происходило.

Деревянные церкви Руси,

Перекошены древние стены.

Подойди и о многом спроси, —

В этих срубах есть сердце и вены.

После песни «Владимирская Русь» передо мной открылись многие двери, ко мне проявляли интерес люди, до того в упор меня не замечавшие. Тогда я смекнул, что новые проекты надо делать «с нуля» – с ребятами, находящимися с тобой в одной весовой категории. Так появились группа «Любэ» и Дима Маликов, который пел мои песни, будучи еще никому не известным студентом консерватории.

Игорь Матвиенко к моменту нашего знакомства проживал в конце Рязанского проспекта. От моей Новокузьминской улицы до его дома неспешным шагом идти минут двадцать. А чуть далее – тогдашний адрес люберецкий Коли Расторгуева.

Мне кажется, что судьба даже расположила нас в географически необъятной столице так, чтобы удобно было работать вместе.

И мы старались. Очень уж были мы отчаянные ребята в те месяцы, когда на студии «Звук» записывали свои первые песни. Всегда я тепло вспоминаю ту каморку-скворечник на последнем этаже в ДК МЭЛЗ. И нас тогдашних. Ну вот скажи кто-нибудь в те далекие дни, что Николай Расторгуев будет народным артистом России, – да не поверили бы.

Но очень верили друг в друга.

Теперь у всех другие адреса. И встречаемся не так часто. Но это не самое важное, главное, что при встрече в душе мы все те же.

– Ну и правильно, надо тебе поближе к сцене быть. Поедем с нами на гастроли. Будешь концерт вести. Но только не как конферансье, а как поэт. Ну там стихи прочитаешь, придумаем что-нибудь, – подбодрил меня соавтор-композитор.

У «Любэ» случилась первая поездка. Конец марта 1989 года. Поздний вылет из аэропорта Внуково. Коля Расторгуев, Игорь Матвиенко, Саша Николаев, барабанщик Ринат, кореец Миша Ессентук, Олег Кацура, ну и я. Рейс Москва – Минеральные Воды. Приземлились за полночь, шел крепкий весенний проливной дождь. Непритязательный автобус «фурцваген» довез нас до Пятигорска. В центре города – гостиница, напоминающая собой Дом колхозника, как и положено. По приезде собрались у Коли в номере. Антураж комнатки – рукомойник, зеркальце на стенке, коечка железная – классика. Шутки-прибаутки, ужин. Разошлись, когда светало.

После московской слякоти начало южной весны просто ошеломляло. Обещало и волновало…

Вечером направились в Железноводск. Там-то и случился первый выход на сцену группы «Любэ». Завершал программу Олег Кацура, я читал стихи в перерыве, ну а в первом отделении – будьте любезны, Николай Расторгуев и группа «Любэ». Выступление проходило в типовом кинотеатре, неудобном для концертов. С плохим звуком и светом. Гримерок тоже не было. А зрителей набилось прилично. Но не надо иллюзий – в тот вечер песни «Любэ» нужны были только их создателям. Железноводский любитель эстрады ждал Кацуру. «Мы ребята просто класс», «Нетелефонный разговор» – его раскрученные хиты были встречены на ура.

Ехали обратно в пятигорскую гостиницу опять же ночью, и настроение было так себе. Если бы не «кусочек» спиртного, можно сказать, унылое возвращение.

На следующий день по тому же маршруту… Кинотеатр пуст. От силы десять зрителей сдавали купленные билеты. Концерт не состоялся, ради приличия прождали минут сорок и тронулись назад, и, как ни странно, настроение улучшилось. Сколько же потом было выступлений в этих местах? Аншлаги, аншлаги…

Свободное время проводили кто как хотел, то вместе, то порознь. В гостинице был небольшой зальчик, где угощали чаем с разными травами, там обычно и встречались поутру. Съездили в горы на шашлыки, в общем, не унывали.

Перед последним, то бишь вторым, концертом в городе Новочеркасск присоединился к нам Игорь Селиверстов, тогда набирающий темп ведущий всевозможных московских дискотек.

Из той поездки еще припоминается знакомство с Соней. Самой красивой девушкой Кавказских Минеральных Вод.

Как поэт, награжден был походом к месту дуэли Лермонтова.

Если судьба вам подкинет фортель – пожить в эпоху перестройки, а вы молоды, ваш организм еще не начал окисляться, – соглашайтесь. Не пожалеете.

События развиваются стремительно, не то слово. По всем направлениям. Каждую пятницу «Взгляд» вечерним телеэфиром рождает нового кумира. Следом субботнее утро страницами «Огонька» развенчивает десяток прежних героев.

Общий смысл – мы жили неправильно, теперь будем жить по-новому!

Озвучено и суперпредложение уложиться в 500 дней. Ни сутками больше, ни сутками меньше. Звучит более чем заманчиво, но этому парню все никак не дают отмашку начать отсчет.

Доселе никому не известная гражданка Нина Андреева пишет в «Советской России», что никоим образом не может поступиться своими принципами. А ее кредо почему-то должно быть обязательно для всей страны. Везде много говорят об этой статье. Сама Нина Андреева так и возникает на обозримом горизонте.

Зато за год до этого прилетает Руст. Аккурат в День пограничника. Видимо, от избытка девятнадцатилетних чувств, с настроением избрав для аэродрома Красную площадь. На год препровождается в «Лефортово», изучать основы посадки. Заодно же отправляя министра обороны маршала Соколова руководить ветеранским движением.

«Молодежный канал» радиостанции «Юность» в избытке транслирует новинки грамзаписи. Обходясь без нынешних навязчивых ротаций. «Хит-парад» Александра Градского на той же радиоволне – более правильной и крепкой программы во всех отношениях я не слышал и поныне.

В Москве и других городах проходит огромное количество концертов. Все площадки забиты до отказа. Представьте себе: одновременно аншлаговая ситуация в «Олимпийском», в «Лужниках», в Сетуни («Крылья Советов») и т. д. Плюс концертный зал «Измайлово» 22 апреля 1989 года, где у меня проходил первый творческий вечер. Все хотят слушать рок! Советская песня как жанр признана анахронизмом, так что даже ее апологеты, следуя велению времени, срочно заказывают себе чуть ли не кожаные браслеты с заклепками и цепочками из сантехнической утвари. Все вокруг бурлит, на улицах отдельные граждане передвигаются с приемничками – идет трансляция очередного съезда или пленума. Нельзя же пропустить, как кого-то размазывают по стенке. Далее по повестке дня – сибирские реки таки не будут повернуты вспять! Всеобщее воодушевление, романтизм и революционность на одной грядке! При этом очевидный стрём у каждого второго, что завтра все закончится. Надо успеть, развенчать, что не развенчано. Развинтить, что не развинчено. Постараться унести домой. Некоторым удальцам было подвластно запихать в личные вещмешки аж целые заводы. Состояния делаются за секунды.

При этом в магазинах магическим образом исчезает и так скудный ассортимент. Народу предлагаются талоны на спиртное и табак. Пару нереализованных квиточков я недавно нашел, разбирая архивы. Недокурил вроде как. Еще есть карточка покупателя жителя города Москвы. Мы все дружно сфотографировались и с этими листками картона бледно-голубого оттенка направились в очереди продуктовых лабазов. Все одеты в варенку, на ногах белые носки и темные штиблеты, жуем турецкую резинку, завезенную продвинутыми челноками. На афише Перовского рабочего клуба реклама фильма с аннотацией: «Современная эротическая картина о жизни лесбиянок США».

Любой советский школьник ответил бы, что на Западе живется в общем-то плохо, там обижают негров, люди вечерами боятся выйти из дома. Большая безработица, а в хоккее они делают подножки и бьют исподтишка. И надо быть все время начеку. Единственное, что не удавалось внятно предыдущей пропаганде, – замазать наличие джинсов и жвачки у тамошнего сверстника. Тут вам тот же школяр объяснил бы, для чего нужны джинсы подростку. И вот теперь все это стало доступнее. И в кинотеатре уже нет надписи «Детям до 16 лет вход воспрещен».

Но вообще-то вступать на самостоятельную тропу в непрочном мире зарождающегося капитализма несколько боязно. Без определенной отчаянности не обойдешься. С «Мостелефонстроем» я расстался. Все – теперь у тебя никаких начальников, сам рули свое времяпрепровождение. Хочешь – сочиняй, хочешь – развлекайся. И это только кажется, что предоставь лишь художнику свободу, и его творчество польется Волгой-матушкой. То широтой великой, как под Ульяновском, то чистотой серебристой, как в местечке Пено, откуда родом Саня Тихомиров, наш гитарист-рыболов. Ничего подобного. Я несколько подрастерялся, скажу вам честно.

Вначале, как и подобает дембелю, прошелся по кузьминским и таганским адресам, неделю-другую погулял. Потом задумался, что делать дальше. С кого списать судьбу, как писал Маяковский. И тут случились непредвиденные обстоятельства. Все в стране перестраивалось, в том числе и ВААП (Всесоюзное агентство по авторским правам). А ведь на сберкассу в подвале Лаврушинского переулка возлагались совсем другие ожидания. Песни твои блуждают по стране, а денег за их исполнение нет как нет. Рубль, короче, проверял на вшивость поэтишку. Я старался не шиковать, какие-то накопления имелись, но иногда, покупая кефир и хлеб, задумывался – не рано ли соскочил со стези рядового советского инженера с прогнозируемым обустройством быта.

Боря Носачев для продления трудового стажа записал меня в свою группу «Мистерия Буфф». Летом восемьдесят восьмого года мы направились в Абхазию, в пригород Сухуми. С нами еще три команды. Ошера, Очамчири, Ткварчели, Гагра – через год по всем этим благодатным местам пройдутся автоматными очередями. Вместо недельного срока прокантовались целый месяц, не могли уехать. Обстановка уже и тогда накалялась. И еще долгие десятилетия бородатые дядьки с калашниками наперевес будут гоняться друг за другом по здешним горам. Позабыв про мандарины. Вместо того чтобы строить гостиницы, как в той же Турции. Российский турист за это время своей отпускной копейкой возведет на турецком берегу не один Grand Palacе.

В одном из коллективов в той поездке – «Александр Невский», пели они псевдохристианские рок-попевки, работал Егор Пухов. Егорушка – арбатский пацан, раздолбайского вида. Рваная футболка, обрезанные техасы, пострижен ежиком, все время строит смешные рожи. Музыканты родной команды сторонились его, грузчик он для них. В кафе за свой столик не пригласят. А мы подружились. Мне нравятся такие неунывающие типажи. После знаменитого лужниковского рок-фестиваля Егор несколько огорошил своими сомнениями:

– Сань, я тут с техниками из группы «Мотли Крю» скорешился.

– Каким это образом?

– Ну, провода подтащить, за пивом сгонять, вот зовут в Англию, как считаешь – ехать?

– А что ты там будешь делать?

– Не знаю, здесь мне тоже светит только работа в кооперативном туалете.

– Ну, смотри, как знаешь. Что я могу посоветовать.

Прошло немало лет, однажды сентябрьским вечером звонит Коля Расторгуев:

– Саня, я возле твоего подъезда, спускайся. Будем ночную Москву показывать Егору.

Уже был поздний час, я даже не успел переспросить, какому Егору. И очень удивился, увидев в припаркованной машине улыбающуюся репу моего знакомого по абхазским гастролям. Живет в Лондоне, завпост технического обеспечения популярной западной группы. Прилетел в Москву отвести ребенка от первого брака в школу. Мы загуляли, последняя рюмка была выпита уже рано утром в номере «Метрополя», перед этим обошли десяток клубов.

– Эх, все равно на Альбионе Егор показал за ночь в два раза больше, – сказал Коля, доставляя меня, вконец обессиленного, по домашнему адресу.

– Когда он улетает?

– Вроде завтра, – неуверенно пожал плечами Коля.

Еще более я удивился, встретив их спустя месяц в аэропорту Внуково. Мне были тут же предложены предполетные сто граммов «Белого аиста». «Любэ» направлялись в Сочи, администраторы в запарке выправляли дополнительный билет для Егора. Мой утренний семичасовой рейс был на Ставрополь. Видимо, все это время родина не отпускала мистера Пухова. Арбатский характер не окисляется английским туманом.

И ведь сочинили, едрена-матрена! «Атас!» называется.

Я заехал к Лукинову. Дело было летом, его дружное семейство на даче. Андрюша в то время любил закатывать ужины в кафе «Влтава» напротив Дома кино. Обуржуаживался помаленьку. В городе их немного было, кооперативных питейных заведений. Самое яркое, о нем в газетах все писали, пребывало на Остоженке. А это, именуемое по названию чешской реки, рядышком с домом Андрея. Вот он звонит мне и приглашает, мол, приезжай, поедим по-человечески. А в кафе том – выходной. Очень расстроился мой товарищ. У него первоначальное накопление капитала происходит, а сервис запаздывает. Прошли всю округу, а отужинать, выпить с поэтом Шагановым негде.

– Давай на Белорусский, что еще остается.

И там в какой-то привокзальной столовой, давясь яйцом под майонезом и запивая бодяжным напитком, якобы кофе, – он мне говорит:

– Ты придумай песню про все это.

А я отвечаю:

– У меня есть идея про Жеглова и Шарапова.

– Вот-вот, но так чтоб они были сегодняшние, с нами вместе в одно время жили.

А я помню первый эфир фильма «Место встречи изменить нельзя». Вечером в часы показа на улице никого не встретишь. Все дома, кинофильм смотрят. Магия.

Главное – найти тему, все остальное там – рифмы и т. п. – дело техники, навыка. Вот тему поднять – это да!

Записывали «Атас!» на студии Дворца молодежи, очень хорошей тогда, осенней ночью. Игорь Замараев за звукорежиссерским пультом сработал на все сто. И сам первый говорит нам:

– Ребята, так ведь это же шлягер! Да это такой шлягер, мама дорогая!

Носится по студии как ошалелый, не нарадуется. А мы сидим ничего не понимаем. А в утреннем такси, по дороге домой, Матвиенко расстроился:

– Эх, только сейчас понимаю, что музыкально припев-то должен быть совсем другим… Ну ладно – перепишем…

Слава богу, не стали этого делать. Отличное – враг хорошего.

«Любэ» улетели на гастроли.

А недели через две я оказался по известному адресу. Игорь сгоношил меня показать Пугачевой песню нашу «Ночь перед Рождеством». Я заехал на Маяковку, показал – зря только время у певицы отнял. А в конце встречи без всяких мыслей зарядил кассеточку с «Атас!», «Не губите, мужики», «Станция Таганская» – такие своеобразные авторские понты-заморочки. Чтобы не думали, что я – одноклеточный и только какие-то порожняки штампую. Я говорю:

– Алла Борисовна, вы послушайте по куплету, чтоб много вашего времени не отнимать, вот совсем свежие записи, группа называется «Любэ», композитор тот же.

Она прослушала от и до и говорит:

– А во что одетые они на сцену выходят, эти мужики ваши?

Ничего не понимаю. Вижу, что песни ей понравились, заулыбалась даже. Я говорю:

– Солист в пиджаке выходит. Пиджак у него хороший есть, а другие так – кто в чем. А что?

– А ничего, вот я думаю – смогут они принять участие в «Рождественских встречах»?

И ведь не шутит.

Я вам скажу откровенно, получить такое приглашение – это как орденом наградили, именной парабеллум в руки дали.

С ближайшего таксофона набираю Матвиенко.

– Правильно, что не понравилась «Ночь перед Рождеством», я только сейчас понимаю, там припев музыкально переделать надо…

– Подожди, Игорь, тут есть «дела поважнее мира», как говорил Александр Хейг, госсекретарь администрации Рейгана.

– Да ладно, – слышно было, что Матвиенко не совсем поверил сказанному, – а ты что?

– Что я – сказал, что могут. Я же не кретин!

А в этой программе не принято опаздывать даже на прогон. И самолет из Тюмени не подкачал, вовремя приземлился, возвращая ребят из гастрольного графика. Ничего, потом допоют в регионах – это же «Рождественские встречи»! И холодный пустой зал «Олимпийского» показался мне теплее, когда Коля поднялся на строящуюся сцену. И Пугачева, слушая «Атас!», снова улыбалась. И я улыбался, а Матвиенко улыбался мысленно, потому что он лицом всегда серьезный. И много думает о припевах.

В день премьеры Лена Чупракова сказала мне:

– Полюбуйтесь на вашего солиста. Алла велела подыскать ему военную форму. Коля примерил, на нем эта форма сидит как влитая.

И две недели огромная чаша стадиона взрывалась зрительским порывом вместе с этим понятным каждому словом «Атас!».

Как-то, спустя двенадцать лет, одна встреча привела меня на площадь Белорусского вокзала.

– Там рядом «Москва – Берлин», известное кафе, – объяснили мне.

И, зайдя в дверь, я понял, что это именно то место, где однажды среди блуждающего люда и сочинились первые две строки «Глеб Жеглов и Володя Шарапов за столом засиделись не зря». И мы тогда с Лукиновым поужинали, получается, не зря.

– А вы знаете, что здесь раньше было? – спросил я у девушки-официантки.

– Понятия не имею, было что-то. Столовка какая-нибудь.

Ну, верно, не ошибся, значит. Думал даже песню сочинить «Москва – Берлин», может, и сочиню еще.

Глеб Жеглов и Володя Шарапов

За столом засиделись не зря.

Глеб Жеглов и Володя Шарапов

Ловят банду и главаря.

Дима – мой друг, товарищ. Нет, я вот так напишу – заединщик! Потому что иметь в жизни человека, который видел годы твоего становления, поддерживал тебя и словом и хлебом и сам не ломанулся с творческого пути, не обломался в исканиях и соблазнах, – это, знаете ли, большое счастье. Это где-то родство душ, получается. Вот такой он, Дима Пёрышков – умница и трудяга. И фамилию оправдывает, скрипит ночь-полночь своим пером – дизайнерствует.

Познакомились мы лет в пятнадцать. Многое нас связывает. И песня «Станция Таганская» посвящена моему товарищу как напоминание о нашей звонкой юности. Собственно говоря, строки те давнишние я и написал у него дома. Дима знает о той моей поре больше, чем я сам. Так же как и обратное.

А уникален Пёрышков для меня своим выбором призвания. Вот что-то похожее происходит сейчас отчасти с моей Катей. Димка сделал свою первую авторскую работу, когда ему было уже годков двадцать три. До этого, чтобы что-то соорудить оформительское, в этом замечен не был. Писал стихи – неплохие, надо сказать, побренькивал на гитаре – я так не умею, актерствовал в школьном драмтеатре – надежды подавал. Это – да. Девчонкам нравился, понятно. Но вот так, чтобы одним решением, стиснув зубы, освоить стезю художника!.. Верное название у этого рассказа! Пёрышков уникальный. Я очень удивился его последующим весомым успехам. И конечно, порадовался.

Значит, правильным творческим воздухом дышали мы.

Станция Таганская, доля арестантская,

Белая акация на дворе цветет.

Станция Таганская, стрижка уркаганская,

Маня-Облигация денег не берет.

Первый телевизионный эфир «Любэ» тоже заслуживает, чтобы о нем поведать.

В начале апреля 1989 года проходил финал Всемирного конкурса видеоклипов. Прямой эфир из одной из останкинских студий. Более чем просто звездный состав участников. Трансляция на многие страны.

Перестройка в действии. Страна прильнула к экранам несмотря на позднее время. Всего четыре года назад вещание ограничивалось двумя телеканалами и зачастую уже в пол-одиннадцатого вечера диктор мог сказать «bay-bay» двумстам сорока миллионам соотечественников. А теперь среди приглашенных зарубежных гостей лысый, как бильярдный шар, Томас Долби и Брайан Адамс. С изобретателем системы звука, коей оборудован любой сегодняшний кинотеатр, произошла закавыка. На семнадцатом подъезде телецентра милиционер на дверях сделал «Стоп, дядя, ваши документики» английскому светилу. И минут двадцать входящий зритель разглядывал импозантную внешность растерянного господина Долби.

Именно среди этой повышенной гламурности и прозвучала песня «Батька Махно». Само участие доселе никому не известного коллектива среди таких сливок общества не поддается пониманию. На дневном прогоне строгий режиссер только и произнес:

– Откуда все это?.. Хотя, впрочем, если солиста одеть в папаху с красным околышем, то может и быть…

Другое дело – как ребята смогли оказаться пред завьюженным оком постановщика. Ответ знает Матвиенко, при случае спрошу.

Этот эфир стал настоящим откровением для тех, кто в ту субботнюю ночь следил за широко разрекламированным шоу. Не запомнить было невозможно!

Юрий Николаев, представляя «Любэ», сказал:

– То, что сейчас вы увидите, – не видели не только за границей, но и в Москве…

И в это же время вместо «Любэ» пошла рекламная заставка, хронометраж программы был крайне обострен. И в тот миг, сидя в студии среди зрителей, я подумал, что из-за какой-то нелепой случайности, глупой несогласованности все слетит. «Любэ» попросят отложить выход и т. д. и т. п. Ан нет! После трех-четырех минут рекламы вновь ведущий Юрий Николаев, извинившись за издержки прямого эфира, пригласил ребят на сцену.

И эта песня после подаренного судьбой висевшего на волоске эфира крепко прошлась по всевозможным хит-парадам, ресторанным репертуарам, студенческим КВН и дискоклубам.

А Матвиенко, иронизируя над собой, вспоминая прежнюю работу в Краснодарской филармонии, говорит:

– Александр, надо срочно написать новый шлягер, а то я так и останусь в памяти потомков как автор кубанского рока.

Батька Махно смотрит в окно,

На дворе темным-темно.

На посту стоит монах,

Еле-еле на ногах.

За деревней, у реки,

Рубят лес мужики.

И творят что хотят,

Только щепки летят.

Чем слоняться по округе

Руки в брюки,

Развивай мускулатуру

Физкультурой.

Штангою качайся,

В проруби купайся!

Соблюдай культуру тела —

Тело в дело!

Помни о фигуре,

О мускулатуре.

Услышал столько я

Серьезных интонаций.

В шестнадцать лет вся жизнь моя —

Причина для нотаций.

– Вот ты все время говоришь – «Саша, Саша» – а чем он занимается, твой брат?

– Дома на диване обычно валяется.

– Целыми днями на диване? – сокрушается подружка моей сестренки.

– Да, или вон на футбол куда-нибудь направится, свободного времени у него много.

– Да, Лариса… – вздыхает Наташа Белова, девушка энергичная и с добрым сердцем.

А что тут еще сказать, только и остается повздыхать.

– Ты знаешь, мама, вот есть у меня подружка новая, Лариса Шаганова. Я вас познакомлю – хорошая девчонка, но не повезло. Брат у нее целыми днями на диване пролеживает, работать не хочет, только по футболам и шляется. А Лариса – светлый такой человечек, ничего с ним поделать не может. Так вот сложилось, живут вместе.

– Да, Наташа, что и говорить – сейчас многие мужчины потерялись по жизни. Сама посуди, предприятия и институты позакрывались, в нынешних условиях найти себя не каждому удается. Вот мужики и хандрят, а кто-то и к бутылке тянется в беспросветности. Все-таки при Советском Союзе такого не было. Тунеядством это называлось…

Я, конечно, свою сестренку понимаю. Переживает она. Но ведь – самое начало футбольного сезона. Надо же поддержать любимый клуб. Встретился с друзьями. Игра была с ЦСКА на стадионе в Петровском парке. Погода никудышная. А команда наша порадовала: 5: 0 в пользу «Торпедо». Умеют, когда захотят. Трое суток я возвращался домой. Где только не был, все никак расстаться не могли, гульбанили своим болельщицким кругом. И вот уже совсем близко дом родной, а там заботливая Леля (Лариса) чаем отпоит, утром побеседует, «что такое хорошо, что такое плохо». Добраться только надо.

Мы с Михалычем, дружком моим по футбольному миру, добиваем последнюю поллитровку. В автобусе маршрута «В». Время уже за полночь, рейс этот последний, в салоне, кроме нас, никого уже. Да и автобус выходит из строя на остановке Кузьминского лесопарка. Я подхожу к водителю и спрашиваю: надолго ли поломка? Он видит в руках моего Михалыча початую «Завалинку» и отвечает:

– Делов на пять минут, а вот вам, видать, без стакана неудобно. А моя машина – укомплектована. Сейчас выдам вам. Кстати, по какому поводу выпиваете, если не секрет?

– Да наш футбольный клуб выиграл у… армейцев, редкий счет.

– У «коней»? Так это ж три дня назад было!

– Ну вот мы и возвращаемся, – тянет Михалыч.

Володя Румянцев, тоже болельщик «Торпедо», был тем водителем.

– Так, ребята, поехали. Говорите только заранее, где поворачивать, прямо по домам к подъезду доставлю. И денег даже не предлагайте, обижусь.

Лариса, конечно, была шокирована таким объяснением моего отсутствия.

– Наташа, как ты говорила фамилия твоей новой знакомой – Шаганова, да? Значит, я правильно запомнила. Спроси ее – вот тут недавно по телевизору я программу смотрела. Там поэт выступал с такой же фамилией и артисты песни пели на его стихи. Очень хорошие песни, русские такие, прям талант этот парень. Спроси – может, какой-нибудь дальний родственник?

– Если не забуду, мама, спрошу. А что за артисты пели?

Две подружки встретились в тот же вечер.

– Ларис, скажи, вот Александр Шаганов, он тебе, случайно, каким-нибудь дальним родственником не приходится, знаешь такого? «Любэ» еще песни его поют?!

– Так это и есть мой брат.

– Который на диване валяется? – искренне удивилась Наташа.

– Ну, вообще-то он любит поспать подольше, а что?

Не отлучайте меня от футбола,

От последней великой игры!

От победного звонкого гола,

От зеленой поляны – сестры!

Авторы – штучный товар. Проходит как-то финал очередной программы «Песня года». Это такая старинная забава советского, а после и российского зрителя – встречать первый вечер наступившего года с полюбившимися мелодиями прежнего. В этой программе авторов любят. Диплом с гвоздичками вручат, с кресла приподнимут покрасоваться в объектив телекамеры. Безусловно, приятна нашему брату такая честь. Конечно, что-то меняется, фамилии главных редакторов, к примеру. Что-то модернизируется или отваливается, но в целом, несмотря на издержки, все равно – хорошая идея «Песня года». Была бы слабенькой, не просуществовала бы более тридцати лет. Это я вам как обладатель то ли пятнадцати, то ли поболее дипломов-папочек доложу. А самая первая восемьдесят девятым годом обозначена. Мне позвонили и попросили явиться накануне съемок в концертный зал «Останкино», тогда шла трансляция оттуда. И вот товарищ Черкасов, главный редактор, говорит нам:

– Ребята, мы вас позвали заранее, чтобы объяснить, что к чему. Вы, присутствующие здесь, – первый раз лауреаты фестиваля. Поздравляем. Завтрашний концерт для вас. Вы у нас главные люди завтра. Мы вас покажем всей стране. «Песня-89», как и другие, начиная с «Песни-72», это прежде всего для вас – наших любимых авторов. Поэтому действия такие: прозвучала ваша песня, встали, поклонились, посмотрели на оператора, взяли диплом, сели. Сразу же идти после этого в буфет не надо! Оставайтесь на своих местах до окончания. Аплодируйте коллегам, даже если они вам несимпатичны. Чаще улыбайтесь. Сейчас начало декабря, но эфир-то в Новый год. Создайте праздник. Вы, авторы, у нас на первых рядах. Каждому из вас будут выданы пригласительные плюс по одному дополнительному. Сами понимаете, билетов на такую программу в кассах не продают, мест здесь в студии всего ничего, поэтому одарите этим праздником самых дорогих вашему сердцу.

Очень увлеченно говорил Черкасов. Видно было, что придумал он этот фестиваль в начале далеких семидесятых, любовно и столь же трепетно пестовал все эти годы. Даже новеньких авторов собрал, время потратил – не жалеет. Переживает за дело жизни. Так и нужно. А меня он спросил в самом конце встречи, тет-а-тет:

– Скажите, Саша, во что вы планируете завтра быть одетым? Я бы вам порекомендовал: наденьте самый лучший костюм, с галстуком. Не вздумайте свитер или джинсы. Оптимальный вариант смокинг, но понимаю, что у вас его нет. Поэтому давайте так – костюм и галстук. Договорились? Ну и спасибо, до завтра. Не опаздывайте.

Какой смокинг, у меня и костюма тогда не было. Если случалась важная встреча, пиджачок чернявый в белую крапинку твидовый арендовался у Дима Пёрышкова. Но подвести такого увлеченного и душевного человека, как Черкасов, я не мог. Взял деньги дома и поехал купить костюм на улицу Юных Ленинцев. Специально для съемок. Год далекий, полки магазинов пусты, времени для покупки один вечер, поэтому купил что было.

Костюмчик топорщился, был не по размеру, но ничего, пуговички перешьем – сойдет. Фигня заключалась в цветовой гамме моей покупки. Цвет был бежевый. Летний, короче. А ботинки мои единственные для зимы – черные. Модель – триста тысяч километров без капремонта. Приобрести другие не догадался, да и на костюм пришлось раскошелиться, денег особо не было, чтоб еще и обувкой щегольнуть. Ну ничего, не будут же они меня с головы до ног снимать, думаю. В крайнем случае подожму свои оглобли, под кресло спрячу. А галстук папин старенький, в гардеробе подыщу. Для полноты счастья в районе нашем зашел в парикмахерскую, освежить прическу. Постригли плохо.

На следующий день поехал в телецентр. На такси, чтоб светлые брюки не испачкать метрополитеном. В студии прежде всего начал разглядывать, кто во что обут.

Песня моя «До завтра!» звучала в первом отделении, собственно, с нее и начинался концерт. Поэтому скоренько отволновался свое, а после вручения сидел уж умиротворенный, смотрел представление, нахлопывал всем подряд в ладоши. В антракте махнул сто граммов коньяка, второе отделение прошло вообще на одном дыхании…

Съемка «Песни-89» проходила в два дня. Снова на такси доставляю надетые пиджак и брюки в концертную студию «Останкино». Догадался сразу же посетить буфет. Ограничился одной рюмкой. В антракте, думаю, повторю вчерашнее, а пока не надо. Съемка же, страна увидит. Скромно присел на положенное место. Жду, как и все, начала. И тут в студию взволнованно входят два человека, один из них – лысоватый, в очках, с добрыми глазами, похожий на Плейшнера поэт Борис Дубровин. И говорит, обращаясь к первым двум рядам, где и расположилась гвардия авторов:

– Товарищи, минуточку внимания.

Дубровин, маститый и уважаемый, в инструктаже черкасовском давно не нуждается.

– У нас вчера с коллегой случайно выдалась возможность посмотреть отснятый материал, и я вам скажу…

Мне показалось, я присутствую на общем собрании дачного писательского кооператива.

– Нас очень мало показывают. И отчасти в этом виноваты мы, авторы, сами. В кадре все очень куце, суетно, встали – сразу сели, камеры просто не успевают прицелиться на нас, поймать в объектив. И начинается все с вас, молодой человек.

Дубровин добрым взглядом посмотрел на меня. Я поджал ноги.

– Вы как-то робко и застенчиво встаете при вручении диплома, а потом и все остальные, в силу свойственной авторам тактичности, повторяют за вами. И нас никто не увидит! Знаете что – давайте-ка я сяду на второй ряд за вашей спиной и, когда объявят вашу фамилию, буду помогать. Как вас зовут? Саша, да? Очень хорошо, Саша…

Точно – дачный кооператив распределяет участки под строительство…

Зазвучали фанфары, и полилась мелодия «Песня вам не скажет „до свиданья!“, песня не прощается с тобой», а следом и Дима Маликов выпрыгивает из-за кулис, поет: «До завтра!», и все как вчера. И ведущая Ангелина Вовк произносит: «На стихи дебютанта нашего фестиваля Александра Шаганова». И снова я как-то неуверенно поднимаюсь с кресла. И так же робко смотрю в объектив, но среди звучащих аплодисментов слышу сзади себя:

– Саша, стой-те, стой-те! Не са-ди-тесь.

Добрый Дубровин чуть ли не скандировал, помогая мне.

– Ну вот, сегодня совсем другое дело – молодец, от всей души поздравляю. Надо же, такая простая фраза «До завтра» и такая хорошая песня, поздравляю еще раз и с дебютом.

– И вам спасибо за поддержку.

– Ну что вы, не за что. Пойду тихонечко пересяду на свое место, мне скоро тоже подниматься за дипломом…

Но я отвлекся, хотел рассказать о другом годе. Съемки проходили уже в Кремлеском дворце. И сидел я уже подрасслабленный, развалившись в кресле. Бывалый такой. И Черкасова уже отправили на заслуженный отдых. Хотя он и сопротивлялся. И надеты на мне джинсы неуставные и пиджачок прифранченный, а другие молодые авторы-дебютанты пусть волнуются. Проинструктировали ли их, как меня когда-то, нет ли – мне-то что? И так же под «Песня вам не скажет „до свиданья!“» вылетают на сцену господа артисты огромным числом. Все пространство немалое заполняют своими физиономиями, и знакомы их лица до боли, так что Матвиенко, сидя рядышком, говорит мне отрешенно:

– Как же много в нашей стране эстрадных звезд. Как же их много!.. А представляешь, Александр, вот если бы все, кого ты сейчас видишь перед собой, улетели, скажем, на другую планету с какой-нибудь высокооплачиваемой миссией. Сколько бы мест освободилось для талантливой молодежи?

А «Песня вам не скажет „до свиданья!“» все звучит нескончаемо, а артист все подваливает один за другим и норовит встать поближе к центру, попасть в правильный ракурс.

Пролог концерта.

Я отвечаю:

– Подожди, Игорь, а почему ты не предполагаешь другую картину, где…

Взглядом предлагаю ему посмотреть направо и налево, где восседает все та же авторская гвардия, словно оборону держит в окопе.

– В ту же командировку отправляются первые ряды нас – композиторов, поэтов. Сколько бы места освободилось для талантливой пишущей молодежи, а?

– Нет, Александр. Тут я не согласен. Нас мало. Авторов новых по пальцам сосчитать. Редкостный талант.

– Штучный? – кричу, уточняя. «Песня не прощается» громко несется из колонок.

– Штучный, штучный, – подтверждает Матвиенко.

И как их, авторов, поощрить? Как их отметить? Лучше всего, если бы фамилия говорила сама за себя. Или лицевой счет подсказывал что-нибудь.

А то была история. В завершение расскажу кратко. Одного уважаемого поэта-песенника в наградном отделе решили возвеличить. Пора уже.

И возраст почтенный, и песен хороших придумал он немало. Вот с ним и советуются, а он размышляет:

– Ну, давайте присвоим мне «народный поэт России»!

– Не получится. Нет такого звания в наших документах. Не можем. Если бы вы представляли какую-нибудь автономию, другое дело, а так – нельзя.

– Жаль. Ну ладно, присвойте тогда звание «народный артист».

– Тоже как-то не совсем точно определяет ваши достижения.

– Ну ведь вы же другому, – называет фамилию, – присвоили, а я не уверен, что он насочинял побольше моего.

– Ну, так ведь он артист по первой своей профессии и поет иногда. Поэтому и сочли возможным. А вы ведь не поете?

– Кто вам сказал?! Хотите – спою! Прям сейчас по телефону.

Нет, все-таки лицевой счет самое правильное будет. Поприжать «пиратов», и до встречи в кассе РАО.

На заре перестройки довелось начинающему поэту-песеннику побывать на студии у Юрия Антонова.

И глубокоуважаемый мэтр отечественной эстрады спросил:

– Для рока сочиняешь?

– Угу…

– Рок – это неплохо, да… Только вот раньше в магазине хоть что-то да было, простому советскому человеку купить можно было хоть что-то. Только рока не было, запрещали власти. А теперь в перестройку все прилавки пусты, обычных вещей днем с огнем не сыщешь, зато рок-музыки вокруг – завались. Встает вопрос: нужен ли нам такой рок?

Выходных дней в неделю для «сейшенов» не существовало. Если у тебя в руках была гитара с фузом, то проблем со зрителем не возникало. Вся эта музыка звучала на убогой самопальной аппаратуре, «дровах» – как изъясняются музыканты. Из-за качества микрофонов зритель слов песен не разбирал вовсе. И однажды я услышал, как один поклонник hevy metal втолковывал другому:

– Тексты не разбираешь? Надо на концерт приходить подготовленным – дома магнитофон послушал, выучил слова песен – иди покупай билет в кассе! За новинками следи!

Непритязательные клубы различных депо, заводов, фабрик открывали свои заплесневелые залы для фанатов тяжелого рока. Кумачовые подветшалые лозунги «Вперед к победе коммунизма!» служили подвернувшейся декорацией.

Достаточно было накануне оповестить листочком на столбе: «Концерт группы „Черный кофе“», или там «Ария», «Мастер», «Коррозия металла», «99 %», «Мартин», «Легион», «Тяжелый день» – и порядок.

Если раньше для проведения концертно-зрелищных мероприятий требовалось и литовать программу (редактор филармонический по буковке разберет каждую песенку, любой намек на крамолу безжалостно в корзину), и худсоветы пройти. А там вопросы из передовиц газеты «Правда». Да кто ж ее читает-то в молодом возрасте, газету «Правда»? Мало таких читателей. А в репертуаре твоем 80 долей из ста чтобы обязательно были творения членов Союза композиторов. Да что там говорить – лохматым и небритым оставалось только кухонное музицирование. Домашним концертом именовалось. И вот теперь все по-другому. Запросто приходишь к директору какого-нибудь рабочего клуба:

– Будем проводить концерт для юношества и студенчества окрестного микрорайона, а?

А тому тоже как-то зарабатывать деньги нужно. Дотации государственные кончились, заводы простаивают – труба.

– Будем, – ответит директор, смутно представляя, что ожидает его завтра.

– А буфет делать? – поинтересуется женщина, завкафе Дома культуры.

– А как же! Делать, конечно. Придут приличные люди.

Приличные люди следующим вечером своими сапогами-«казаками» соберут в гармошку и так хлипкий паркет в фойе. И бедная буфетчица будет плакать от того, что ее бутерброды, купленные на личные деньги, так и останутся невостребованными. Этот зритель не закусывает, а водку исключительно недорогой стоимости приносит с собой.

И обсуждая прошедший концерт, один металлист не преминет уточнить: «Сколько сидений сломано на вашем выступлении? На нашем – столько-то». Сейчас что-то схожее с той кресельной статистикой демонстрируют футбольные фанаты. Тогда же все стадионы были оформлены деревянными скамьями. Доска пятисантиметровая не нынешняя пластмасса, оторвать ее не просто было.

А тот самый директор клуба, по виду бывший парторг – лысину прикрывают волосы, начесанные с боков, – протиснется сквозь орущую толпу к звукорежиссерскому месту и скажет:

– Отключайте вашу аппаратуру. Отключайте, говорю вам, немедленно к такой-то матери! Мне сейчас весь зал разнесут, потолок рухнет!

– Как «отключайте»? Вы что? Они ж еще не спели свои три хита! Мы – техники, нам денег не заплатят за работу.

– Ах так!

И директор ничего лучшего не придумает, как пробраться к рубильнику и одним движением верного ленинца обесточить всю сцену…

Но после совершит роковую ошибку – зачем-то подойдет к музыкантам.

– Концерт окончен, покиньте помещение. Я – директор клуба – выключил ток.

А гитаристы вместо скрежещущего звука «джи-джи-джи» останутся в прострации.

– Дайте нам доиграть, у нас осталось два хита неисполненных. Включите электричество!

– Не включу!

– Точно не включите?

– Точно!

– Вася, ну-ка иди-ка сюда.

Вася – это барабанщик, крепкий парень, поднимется из-за своей установки. И бедного директора за руки, за ноги, враскачку на счет «раз-два-три» с повествованием «этот пидор не дает вам дослушать ваши любимые композиции» отправят со сцены в объятия благодарных зрителей. Тех самых «приличных людей».

Но все обойдется без жертв. Единственное, что, может быть, после пятиминутного братания поколений волосы на голове директора обретут вид некоего неописуемого ирокеза, обнажив тщательно скрываемую заслуженную лысину. И, может, партбилет нечаянно выпадет из нагрудного кармана засаленного костюмчика. Но ничего – уборщица найдет после и возвернет по адресу директорского кабинета. Партбилеты еще не должны теряться, тем более прилюдно сжигаться, как будет уже через год-другой.

Финал такой несрежиссированный приведет публику в окончательный восторг. Я сам это видел. Поговаривали, что такой персонаж, как директор-ортодокс, нужно вводить в программу, на каждом выступлении повторять этот номер с полетом к зрителю.

Как там дальше было – не знаю, врать не буду.

Вот она какая,

Сторона родная —

Озеро-алтарь,

Лес-государь,

Песня удалая!

Праздник – так уж праздник!

Ветерок-проказник

С девушками в пляс —

Эх, не таясь —

Люди не задразнят.

Милое детство с нуждой по соседству,

Но различал я небес акварель.

Мне от отца досталась в наследство

Стая ручных сизарей.

Мой роман с радиостанциями начался с интервью на «Маяке». Произошло сие незабываемое событие на тогдашней улице Качалова, нынешней Большой Никитской, в году этак восемьдесят восьмом. Редактор Олег Федосеев пригласил в утреннюю программу.

– О чем говорить? – спросил я Аллу Рябову.

– О русском самосознании, записывай…

С этими листочками из школьной тетрадочки и предстал я в первый раз перед микрофоном. На что мне было замечено, что лучше сказать своими словами, хотя и оценили серьезность моей подготовки к эфиру.

Здание ГДРЗ историческое. Коридоры помнят шаги великих. И времена прошедшие. До сей поры небось отголоски слышны. А рядом особняк посольства тунисского, там при Сталине было логово Берии. Пройдешь и содрогнешься невольно, хоть и погода солнечная.

И вот здесь-то, в Доме радио и звукозаписи, и выходила моя авторская радиопрограмма. В течение восьми лет выходила – с 1990-го по 1998 год. Она называлась «Воскресный чай» и выходила в эфир два раза в месяц, по воскресеньям.

Аня Сальникова предложила руководству «Радио 1» идею, Дина Иосифовна Берлин, хорошо относясь к моим песням, тоже одобрила. Вместе с Аней вещал я то в записи, то в прямом эфире. Частота наша была не самая хитовая, но те, кто слушал наши «Чаи», письма присылали, хвалили.

Была программа по-хорошему мещанской. Не нужно смущаться этого слова. Мещане – это те, кто живет в данной местности, поместные люди, говоря по-другому. И вот такая неторопливая беседа ожидала радиослушателей в дневное время. С задушевностью безграничной. Тогда этого очень не хватало, да и сейчас не лишнее.

Гостями в нашей студии были самые разные люди – друзья, коллеги. Разговор касался сегодняшнего дня, творчества. Аня бережно сохранила пленки тех передач. Если послушать их, все очень зримо предстает: и мы тогдашние, и времена событийные.

Но одна программа не забудется. Александр Сергеевич Зацепин. Я пригласил его, и уже по телефонному разговору создалось впечатление как о неимоверно интеллигентном человеке. Просто природная чистота, я бы даже точнее сказал, пастернаковская простота неслыханная.

– Ну, значит, договорились, Александр Сергеевич, в воскресенье начало в 14.00, я вам еще в субботу позвоню.

– Зачем?.. Нет, мне, конечно, приятно, если вы наберете мой номер, но если волнуетесь, чтобы я не забыл о назначенном интервью, то, пожалуйста, не затрудняйте себя. Я не забуду, мы же с вами договорились.

Я сам не люблю опаздывать, у меня это на уровне «начинаю плохо себя чувствовать». И вот уже время зайти в студию, а гостя нашего многоуважаемого и нет. Я даже подрастерялся. Не случилось бы чего. Выходной, автомобильных пробок на улице вроде нет. Такая обязательность, и при этом часы показывают начало эфира, а мы с Аней не знаем, что и подумать. И вдруг слышим в пустом здании воскресном торопливые шаги по лестнице. Человек спешит. Это был Зацепин, и возраст его уже не такой, чтобы через ступени перешагивать…

– Извините, Саша и Аня…

– Ну что вы, Александр Сергеевич.

Даже неловко, программа наша в такую заботу ввела.

– Если бы на вашем месте был Гайдай, наверно, он меня бы уволил за такое опоздание. Со мной это второй раз в жизни, наверное.

Мы очень трогательно пообщались. У меня осталось впечатление, что мой собеседник человек Серебряного века. И дай вам бог здоровья, Александр Сергеевич.

Много встреч подарили мне «Воскресные чаи».

Виктор Татарский, автор и ведущий легендарной «Встречи с песней» и не менее прославленной радиопрограммы «Запишите на ваши магнитофоны», работая с нами на одной волне, подсказывал, как старший товарищ. Прослушает эфир, позвонит после, свое суждение, всегда неравнодушное, выскажет.

– Кто у вас там сегодня – Барыкин был?

Певец Александр Барыкин один из моих любимых исполнителей. Импонирует мне и тембр его голоса, и песни. «Букет» на стихи Рубцова так вообще один из самых, самых…

И вот в программе среди прочего я спрашиваю:

– Саша, а чем вы занимаетесь в свободное время?

– В свободное время я хожу в храм, ребята, – отвечает Барыкин.

А Виктор Витальевич, как неравнодушный человек:

– Вы бы с Аней ему подсказали, что в свободное время нужно ходить в бассейн, а в храм нужно ходить в другие часы.

Эта история будет обращена в первую очередь к пианистам эстрадных коллективов. Проще говоря, посвящена клавишникам.

Было дело, эти самые клавиши стоили несоизмеримых с ними денег. Эквивалентом их рыночной цены могла служить, к примеру, сносная однокомнатная квартира в районе Ленинского проспекта столицы. Времена те уже подзабыты, хотя и не так далеки. Конец восьмидесятых, начало девяностых. Страна с названием СНГ.

В Кремле декабрьским вечером проходил какой-то нарядный концерт по случаю юбилея то ли ООН, то ли ЮНЕСКО. Завершать программу должна была французская группа «Спейс». Их лидер Дидье Маруани представал перед зрителями со всех сторон обложенным клавишными инструментами. Громоздилось их вокруг высокого ростом француза штук двенадцать – шестнадцать, не меньше. Выглядело все это эффектно.

Но в этот раз по каким-то причинам музыканты приехали без своего громоздкого багажа. Взяли одни гитары. Принимающая сторона на месте призвана была обеспечить недостающий антураж. Но наши организаторы, похоже, об этом забыли. До начала концерта времени в обрез, а европейская знаменитость отказывается покидать «Метрополь» без соблюдения условий его концертного выступления – то есть присутствия на сцене тех самых дорогостоящих музыкальных игрушек. Пусть не в таком объеме, пусть меньше, но не так, чтоб вообще ничего. И, по сути дела, француз был прав. Назревал скандал.

В этот же субботний вечер в заполненном под завязку «Олимпийском» проходили «Рождественские встречи» Аллы Пугачевой. И мой подопечный, молодой певец Сережа Чумаков, принимал участие в обеих мистериях. Продюсерское начало в моем сердце тихо ликовало.

А директором некоторое время работал с нами некий Герасимов. По-моему, эта история и послужила предпоследней каплей в нашем сотрудничестве. Прорулив, что вот-вот грянет гром, он проявил совсем не обязательную инициативу.

– Так, значит, я договорился! Редактор кремлевского концерта готова обеспечить эфир в «Новогоднем огоньке» для Чумакова, если мы выставим на сцену клавиши для «Спейс». Одни – наши – уже есть. Другие… – И стал перечислять – где, на каком этаже, в какой гримерке в бесконечном закулисье Кремлевского дворца съездов, у какого коллектива суммарно наберется необходимое число инструментов. – Мы с Сережей в «Олимпийский» и мигом назад.

Я не успел даже что-либо возразить.

Этот конгениальный план был хорош только в расплавленном мозгу нашего возбужденного директора. Напившись, что случалось нередко, он зачем-то обиженно рвал на мелкие кусочки деньги и посыпал ими свою многострадальную голову. Видимо, мы платили ему неплохую зарплату.

Короче говоря, никто, за исключением одного юного персонажа из группы «Аракс», не откликнулся. Не шелохнулся. Само собой, ведь, кроме нас, никому не были обещаны новогодние подарки. Да и тот был крайне нелюбезен.

– Я не рабочий, – произнес он на английском и потом, перейдя на русский, добавил: – Пускай рабочие устанавливают на стойку клавиши, я не буду ничего таскать. – И опять по-английски: – I’m don’t worker.

При этом на лице его была абсолютно дурацкая улыбка.

Работники сцены конечно же выполнили его пожелание, поставили, как умели, инструмент на стойку. Через пять секунд он с нее грохнулся. Улыбка на лице парня стала еще более дурацкой. А клавиш для француза – соответственно на одну единицу меньше.

Редактор Таня, будущий Дед Мороз, видя все это, держалась мужественно, что стоило ей немалых усилий. Скандал был неминуем. И кажется, с серьезной финансовой подоплекой. У меня тоже похолодело на сердце.

Хорошо, были друзья, которым в такие минуты не нужно долго объяснять происходящее, – Женя Белоусов, аранжировщик Александр Иванов. Хорошо, жили не на окраине Москвы. Мой текст по телефону был сумбурен и примерно таков:

– Буду минут через двадцать. Спускайте ваши драгоценности к подъездной двери.

Как мы летали с водителем на служебной «Волге» туда-сюда из Кремля, как у нас не проверяли документы на въезд и выезд? Такое было возможно только в той стране со снежным названием – СНГ. Наверное, от нашей миссии зависело что-то архиважное во взаимоотношениях с Францией в частности и всем миром в лице ООН и ЮНЕСКО в целом. Министерства иностранных дел и культуры могли гордиться пареньком в пиджачке на бодрящем морозце. Не подвел стервец!

Девушка-переводчица смотрела на меня восторженными глазами. Для нее я был миллионером. Она думала, что все эти инструменты являются моей собственностью. Не было ни времени, ни особого желания избавлять ее от этих заблуждений – очень уж симпатичная.

– Саша, я хочу представить вас Маруани. Все вокруг ничтожества, а вы поступили очень благородно.

Первая влюбленность и первый сексуальный опыт для многих из моего поколения проходили под музыкальное сопровождение группы «Спейс». Встречая сейчас их записи в эфире радио «Ретро», я никогда не меняю частоту.

– Дидье, это Александр. Он любезно предоставил свои личные инструменты для вашего выступления.

– Огромное спасибо, Александр, вы нас выручили.

Наутро из «Московского комсомольца» я узнал о гонораре французов, и мне подумалось, что, говоря теплые слова в мой адрес, Маруани был искренен. Все-таки успех «Спейс» в Европе уже снижался, и обозначенная газетой сумма контракта была не лишней в бюджете его семьи.

– Нет проблем, Дидье. Был рад с вами познакомиться.

Мы пожали друг другу руки.

Можно было поехать на предложенный совместный ужин в тот же «Метрополь», но я отказался. Надо было развозить клавиши по обратным маршрутам.

Все удалось, мы везде успели.

Только я вошел домой, раздался звонок. На проводе Иванов.

– Саня, ты перепутал наши с Женей инструменты!

У них были одинаковые модели. Чехлы-кофры разные.

– Пускай ни в коем случае не включает в сеть! Все сгорит, напряжение у меня настроено на 140, а у него на 220.

Я, конечно, тут же перезвонил Женьке. Но Иванов напрасно волновался. Жека был бас-гитаристом и включал дома клавиши не часто.

Чумаков в «Новогоднем огоньке» никогда не выступал. Но и без этого он был зрителям заметен в то время. А вот для Женьки, независимо ни от меня, ни от приключившегося, телевизионный эфир у редактора Тани в ночь с 31-го на 1-е состоялся. И в этом была хоть какая-то справедливость по отношению к одному из настоящих владельцев японской чудо-техники.

Вот ведь какая история некрасивая приключилась-то. И все – на голом месте. И поделом мне. Не зря Матвиенко шутя сказал однажды:

– Александр, тебя точно когда-нибудь встретят в темном подъезде за песни, у которых несколько исполнителей.

Во Дворце молодежи на «Фрунзенской» проходил какой-то дневной концертик. Ничего особенного. Начинающий Сережа Чумаков выступал перед сверстниками в фойе на танцполе, ему дружно аплодировали. Песня «Не обижай, жених» набирала заслуженные обороты своей популярности.

А в звукозаписывающую студию этого прекрасного здания за какой-то надобностью в эти же часы приехала – ни больше ни меньше – Алла Борисовна. И режиссер Гриша Крапивский подошел ко мне, счастливый от такого нежданного визита:

– Саш, поднимемся в студию, о тебе спрашивают.

Но светиться радостью, как Гриша, у меня не было настроения. У Сергея Челобанова в репертуаре на днях появилась песня с этими же стихами. А почему? Потому что я своей рукой написал их по просьбе Аллы Борисовны на листочках из какого-то кондуита у нее на квартире. Правда, без припева. Новый припев был сооружен неведомо кем, и уже песня стала называться «Болван».

Болваном в те минуты чувствовал я себя сам. Но, оставляя эти стихи на рояле в доме певицы, я никак не думал, что они так быстро обрастут еще одной мелодией. Одним словом – череда недопониманий привела к тому, что…

– Саша, ну как же так получилось. Уж от кого-кого, но от тебя я такого не ожидала. Вначале ты отдаешь нам песню, а потом твой Чумаков ее поет. В моей жизни это второй такой случай. Так же, как ты, поступил однажды Слава. И песен композитора Добрынина после этого я не пою. Что ж нам теперь делать?

И все присутствующие, немалым числом, укоризненно закачали головами, и тишина повисла в замкнутом пространстве. Только кондиционер что-то нашептывал.

– Конечно, нехорошо получилось. – Я состроил подобающую трагедийности момента физиономию и промямлил: – А может, пускай у них у обоих в программе будет по такой песне?

– Да, теперь уж ничего не остается, но лучше бы Чумаков ее пореже исполнял, – улыбнулась певица, сама понимая, что такое вряд ли возможно.

Вообще, люди такого полета одной улыбкой могут перевернуть ситуацию. Все сразу тоже заулыбались, и всем снова стало легко, и шампанское вовремя откупорилось. И тут кто-то заводит Чумакова. Прямо со сцены, не отдышался еще. И воспитательная беседа, правда более расслабленная, возобновляется. А Чумаков – нет чтоб промолчать – вдруг заявляет:

– А вы знаете, Алла Борисовна, эта песня, «Не обижай, жених», самая лучшая из тех, что мы записали!

Далее в повествовании напишем так – занавес.

Я очень расстроился. Заехал к Шульгину на «Пролетарскую». В «Улочках московских» его адрес тогдашний обозначен как «тихие Дубровские». На самом деле совсем они не тихие. В его холостяцкой квартире зажигали по поводу и без оного. И уже глубоко за полночь, что тоже нехорошо, я позвонил на Тверскую.

– Не переживай, – ответили мне, – молодец, что позвонил, хотя и поздно уже, сейчас который час? А за молодого исполнителя ты ответствен, с тебя и спрос, причем не только в этой жизни… В декабре встретимся на «Рождественских»…

Я же говорю – люди такого полета меняют ситуацию одной фразой. И в душной летней ночи, показалось мне, на секунду-другую пошел снежок.

И действительно, спустя полгода Чумаков пел песню «На Тверской» в «Олимпийском». А мне было замечено:

– Сереже нужно поменять сценическую рубашку. Вместо нее – пиджак и светлая водолазка. И песня «Гадюка» не совсем в его амплуа, лучше бы тогда ты отдал ее Челобанову. Кстати, и счет стал бы 1: 1.

«В этом случае он стал бы 2: 0», – подумал я и благоразумно промолчал.

Не твоя она, не твоя —

Зря деньгами ее балуешь.

Не твоя она, не твоя —

Ну зачем ты ее целуешь.

Разве мало тебе других,

Погуляешь небось и бросишь,

Раскудрявишь её, жених,

И прощения не попросишь.

А я тогда еще учился в школе,

Маме никогда не смел солгать.

И встретил вас и вот по вашей воле

Стал и сквернословить, и гулять.

Этот вечер-вечерок —

Что к сердцу нож!

То ли врезать,

То ль напиться,

То ль уйти…

Знаешь,

Все слова по сути – ложь,

Ты прости меня за них,

Ты прости!

Первую пачку сигарет я купил, когда был студентом первого курса. Осенью. И моя тогдашняя подружка, на год моложе меня, сказала на этот счет:

– Ты уже совсем взрослый. У тебя свои сигареты.

Наверное, осознанное табакокурение и начинается именно с того, что ты первый раз покупаешь в ларьке «Яву» за тридцать копеек. В мягкой упаковке. Еще этот же сорт в стране победившего социализма дублировался фабрикой-конкурентом «Дукат». Правда, его нужно было подсушивать на батареях центрального отопления. Поэтому «Ява» явская разбиралась покупателями на раз.

В продаже полным модельным рядом той эпохи представал «Болгартабак»: «Родопи», «Стюардесса», «Опал», «ТУ-134», безупречно белоснежные «ВТ» – все с кисловатым привкусом.

В очень хорошем качестве и оформлении была «Герцеговина Флор». «Сталинские», – бросит в ларечное окошко фразу какой-нибудь курильщик и, не ошибаясь, получит те самые папиросы.

Не валяй дурака, Америка!

Вот те валенки – мерзнешь небось?

Что Сибирь, что Аляска – два берега:

Баня, водка, гармонь и лосось.

Распрощался я с юностью вешней,

Но осталось похмелье весны.

Я гуляю веселый и грешный

По бескрайним просторам страны.

А ты помнишь тот веселый городок?

На окраине там яблони цвели.

Помнишь пристань и безжалостный гудок?..

Не стояли там подолгу корабли.

Она была в постели кошкой,

Точней, котенком трех недель.

Я помню кофту с черной брошкой,

Четверг, свидания, метель.

Это такие ладошки бронзовые на малахитовом постаменте. Премия национальная. Среди имен первых одиннадцати лауреатов есть и моя фамилия. Потом уже разрослось мероприятие до неимоверных масштабов. И тем самым, видимо, переутомило себя. Но те первые ладошки хлопающие все же особые. И кстати, выглядят не как последующие и весом и размером. Просто замечательная авторская работа. Не поскупились организаторы, получилось произведение искусства.

Вот эта глава получается самолюбовательной и восхвалительной. Пробовал как-то по-другому изложить – получается то же самое. Потерпите, читатели мои, речь пойдет о наградах. Понимаю, что знакомиться с этими строками приятно только самому автору, но…

Тот год, девяносто первый, вообще был удачным для моих песен. Звучали они везде. Обычно награды вручаются правительством или государством. А в этот год зародилось иное начинание. Вначале – приз «Профи». Даже путч августовский не помешал, просто сместили день вручения на 26-е число. Я был с гастролями в Крыму. И туда пришло радостное сообщение о том, что в концертном зале «Россия» 20-го числа состоится церемония. А я в этот день в Ялте в цирке дарю радость зрителю в эстрадной концертной программе. Как быть? Тут бабах – танки на Таганке, Янаев в соплях и с компанией и «Лебединое озеро» по всем каналам. Никуда лететь не надо. А директор нашей шустрой эстрадной программы вообще пошутил в первые минуты событий:

– Передали – в стране чрезвычайное положение, а авторам песни «Атас!» собраться на Красной площади с чемоданами.

Я говорю:

– Что, концерты отменяются?

Через три дня отменился путч. И соответственно вылетел я в Москву, рейс мой задерживался, из Внукова машина неслась, как собака гончая. Успел. Прям в свитерке, запыленный с дороги, вышел на сцену. Вручили какой-то эффектный букет, не более. Поэтому награду «Профи» будем считать условной. Не буду же я хранить букет тот как гербарий – да?

А на банкете Кутиков с Подгородецким говорят:

– Все в смокингах, при параде, и только Шаганов, мало того что опоздал, так еще и в одеянии демократичном – сразу видно, поэт. А ведущие еще информируют: рейс такой-то приземлился, машина с лауреатом направляется к нам в зал. Во пафос!

Конечно, мне было лестно, что такие кумиры моих юных лет сами подошли с бокалами шампанского, но поверьте, я не готовил никоим образом все это.

Вообще, считаю, что очень нехорошо, когда случается, что люди иногда сами заорганизовывают свое награждение, суетятся ради звания, к примеру, или там лауреатства. Направляют запросы от себя, дескать, когда вспомните обо мне, дадите уже медальку какую-никакую. Теряется интрига, сам себя награждаешь. Но и плохо, когда те, кому по роду службы положено отметить достойного человека, артиста там, скажем, или еще кого, в упор не видят свершений и курят бамбук.

Значит, к «Овации» я был подготовлен предыдущим вручением. В парикмахерскую был направлен сестрой. А чтоб не оставалось сомнений в том, что я получил это признание заслуженно, скажу только, что лауреатами «Овации» стали совсем другие. В отличие от «Профи», по всем номинациям стояли другие фамилии. Кроме поэта-песенника. Там опять присутствовала моя фамилия. Только не думайте, что хвастаюсь. Я это пишу, ну, чтобы вы просто знали, что ли. Информирую.

Потом это движение вручения всевозможных наград вылилось в создание всевозможных премий. Видимо, те, кому не досталось вначале, придумали последующие церемониалы. А Павел Слободкин, который был, конечно, мне знаком как руководитель «Веселых ребят», сказал, подсев к банкетному столику:

– Саша, это очень дорогая награда. И в денежном смысле даже, видите, какая статуэтка красивая. Но главное, что вы первые лауреаты, а вы к тому же и самый молодой среди «Овации».

А ведь совсем недавно ходил я в институт и трудился инженером и не мог ответить себе: «Правильно ли, что я избрал путь сочинителя?»… Вечер вручения национальной премии хоть каким-то образом помог с ответом.

«Звенели колеса, летели вагоны, гармошечка пела: „Вперед!“»

Куда несся состав, в какую даль уносил молодого стихотворца, и что ожидало его в пути? И почему сочинились эти строки…

Поезда – отдельная история. Сколько их было в моих путешествиях? Вагоны купейные и плацкартные, СВ и не очень. Вокзалы больших городов и полустаночки полузабытые среди ковылей да колокольчиков…

Дорогу нужно полюбить, чтобы понять ее.

Одному путешествовать – понятно, что неуютно. Да и было у меня таких поездок в одиночестве – по пальцам пересчитать. Всегда лучше с друзьями. Тогда любые часы в трясущемся на стыках вагоне не в тягость. Есть что обсудить, о чем поболтать. Иногда хорошие мысли приходят.

За годы передвижения по родной стране у меня уже выработался свой этикет в подготовке. Во-первых: снедь в дорогу. Вагоны-рестораны оставим для дилетантов, так же как и покупку чего-либо в привокзальном буфете. Все нужное, вплоть до минеральной воды, должно быть приобретено заранее. Лучше всего, если все это будет упаковано в свой отдельный саквояжик. Я пока до него не дорос. Еще присутствует мальчишество. Любая ненавязчивая деталь – ложечка и чашечка, захваченные из дома, тоже будут скрашивать казенный антураж железной дороги. Во-вторых, газеты и журналы. Что-нибудь из книг. Илья Урилов подарил мне целую библиотеку миниатюрных поэтических изданий, за что ему спасибо от пассажира Шаганова.

Оптимальное время, проведенное в поезде, – шестнадцать – восемнадцать часов. Если больше, лучше лететь самолетом. А так этих часов хватает, чтобы и переговорить обо всем, и выспаться. Не очень хорошо, если поездки проходят в пьяном угаре. Нужно уметь обходиться и без алкоголя. Или знать меру. А то знакомы мне коллективы музыкантов, о которых иначе и не скажешь, как только «ЛТП на колесах». По-другому не умеют. А жаль. Только колеса тронутся, тут же начинают горланить: «До отравленья в поезде осталось пять минут».

Звенели колеса, летели вагоны,

Гармошечка пела: «Вперед!»

Шутили студенты, скучали «погоны»,

Дремал разночинный народ.

Вот и отплакало лето холодное,

И беспросветная темень в душе.

Время беспутное, время безродное,

Только другого не будет уже.

Ты все еще веришь в любовь,

Фильмами добрыми бредишь.

Ты все еще веришь в любовь,

Веришь.

Саня Рыбкин – паренек с Соколинки, бас-гитарист. Поработал и с Сарухановым, и с Сергеем Сарычевым в «Альфе». Тоже мой соавтор по тем годам. И сочинили мы с ним песню «Сельсовет». Другое название – «Где-то это лето». Ни одного телеэфира, а прижилась в репертуаре ресторанном. «Пошла в народ, получается», – хвалят меня старшие товарищи по эстрадному департаменту. До этого все мои свершения касались рок-подмостков. А Рыбкин кочевряжится, неохотно исполняет наш шедевр в концертах. Задумал играть американизированную музычку, мечтает податься с ней в Европу.

Вернулся он как-то из поездки по Нечерноземью и говорит:

– Представляешь, подходит к нам администратор тульского выступления и интересуется, в каком отделении будет звучать песня про сельсовет. Хорошо бы, с его точки зрения, если и в первом и во втором в завершение. Мы ему: «Забудьте, вы что, обалдели – мы серьезный коллектив, никаких сельсоветов!» Тот аж вздохнул грустно: «Жаль. Лох цепенеет…»

А они были мои главные компаньоны – Саня и Игорь Матвиенко – в те годы. И вот я спрашиваю у Коли Расторгуева:

– Почему так – и Игорь талантливый, и Саня мелодист нехилый, а результаты такие разные?

– Хитрый больно, – отвечает мне Коля, прихлебывая чаек в буфете «Олимпийского», – я знаю его еще по временам «Лейся, песня». Хороший парень Рыбкин, но хитрый.

– Ну какой же он хитрый, Коль, был бы хитрый – был бы уже богатым.

– Не путай, Саша, хитрый и умный, и где твоя рюмка, давай уже.

Рыбкин, осуществляя мечту паренька с Соколиной горы, подрастворился где-то в Бельгии. На прощание оставив своим слушателям пластинку с названием «Сельсовет» с аннотацией «Посвящается бывшим труженикам коллективных сельских хозяйств (колхозов)». И песню «Танцы на воде» для отдыхающих у моря. Е-е-е.

Было так, да прошло,

Это лето отцвело,

Прячет ночь под листву тепло.

За печалью – печаль,

Мне себя совсем не жаль,

Жаль цветы и деревню жаль!..

Пройду один мимо сельсовета,

Услышу плеск уток на воде.

Еще звенит где-то это лето,

Да вся беда – я не знаю где!

Ты сейчас далека,

Не грустишь наверняка,

Позабыв горе-паренька.

О тебе здесь до слез

Помнит мой лохматый пес,

Помню я, помнит тихий плес.

Пройду один мимо сельсовета,

Услышу плеск уток на воде.

Еще звенит где-то это лето,

Да вся беда – я не знаю где!

Сразу день меньше стал,

Как нарочно подгадал —

Твой отъезд с осенью совпал.

За печалью – печаль,

Мне себя совсем не жаль,

Жаль цветы и деревню жаль!..

Пройду один мимо сельсовета,

Услышу плеск уток на воде.

Еще звенит где-то это лето,

Да вся беда – я не знаю где!

Козин меня разыскал по какому-то случаю телефонным звонком и говорит:

– Да, вот еще что – смотрел картину голливудскую по НТВ с Джойсом Лунгреном, это такой каратист небезызвестный, и там песня звучала «Выйду ночью в поле с конем». Скажи Лукинову, стихи точно твои, они, американцы, наверно, думали, что песня народная, еще тех веков дремучих…

Лукинов, как всегда, знает все раньше других и всегда торопится:

– Уже занимаемся, уже занимаемся этим вопросом.

А в стихотворном сборнике моем «От Волги до Енисея» стихами про этого коня открывается книга. А редактор «ЭКСМО» наша любимая Анна Семеновна, сомневается:

– Может, начать со строчек, одноименных названию всей книги?

Я возражаю:

– Да нет, Анна Семеновна, давайте про коня. Тут мне друзья говорили, в фильме каком-то американском песня на те стихи даже в кадре звучит…

В комнате редакторской повисает тишина, все смотрят в мою сторону:

– Саша, а вы знаете, что вы можете обогатиться… Если они использовали вашу песню без уведомления, это же нарушение авторских прав…

А мне припомнился Фурманный переулок. Игорь Пьянков проживал там в коммунальной квартирке, и я частенько зависал в его компанейских апартаментах. Дом столетний, если не старше. И сосед недавний с верхнего этажа, установив мощнейшее джакузи на деревянное перекрытие, однажды превратил в настоящий бассейн два нижних этажа. Был он человек зажиточный. И весь околопьянковский коммунальный рай от души радовался.

– Теперь все, голубчик, сделает всем ремонт, не отвертится. И за моральные издержки взыщем по полной! – горячилась соседка в организованном ею по поводу такой на редкость удачной протечки застолье. Видимо, полугодовое жалованье было обеспечено давнишним обитателям старинного доходного дома.

Первый этаж Игоря невысокий, я всегда стучался прямо в окошко. Он мне говорит как-то:

– Вчера загулял, ключи дома оставил. Возвращаюсь в четыре утра, по твоей методе стучу тихонечко в окно, чтоб не разбудить никого из соседей. А мне сзади по плечу – «Ваши документы». Патруль объезжает окрестности. Разобрались, конечно…

– Хорошо, что бдят! А помнишь, как однажды ты открываешь шторы и видишь – бомжи расположились на твоем уличном подоконнике. Ты им недоуменно: «Вы чего, э?»

Мои коммунальные воспоминания остались где-то в неосознанном шестилетнем возрасте, и Пьянковы своим заселением в Фурманный освежили подзабытые ощущения. Тетя Надя, дородная соседка, угощала борщом, видя, к примеру, похмельное пробуждение соавторов – композитора и поэта.

Вообще, Пьянков мой любимый собутыльник, я так и сказал ему:

– Может, мы с тобой сотворили и не самые яркие песни, но время провели с пользой – однозначно.

Так же тетя Надя говорит как-то мне:

– Саша, я тебе невесту нашла. Иди в Краснопресненский суд, она там, девушка эта, документы принимает, скажешь – от тети Нади.

Во как заботилась! Таков он, коммунальный быт.

Стихи «Батяня-комбат» я сочинил в августе 1993 года. Тогда с разницей в неделю я придумал песни «Выйду ночью в поле с конем» и «Батяня-комбат». Такое озарение, что ли, случилось. И мы не могли их долго записать, потому что такой был серьезный график. Я просто знаю, что ребята должны были лететь на какие-то гастроли и у них сорвалось это дело. И мне звонит Матвиенко и говорит: «Слушай!» Еще не было мобильных телефонов, много чего не было. То есть компьютеров не было. И вот по телефону городскому он говорит: «Сейчас я тебе наиграю!» Я ему: «Подожди, ты же должен, вот это самое!» Он говорит: «Ты понимаешь, для всех я улетел. На самом деле я здесь. Сейчас я тебе сыграю». И вот он мне сыграл. «Ну как?» – спрашивает. Я говорю: «Великолепно!» Потому что эта песня полтора года не могла выйти, мне уже нравилось все, что он там придумает, поскорее чтоб записали.

А первое исполнение этой песни состоялось 8 мая 1995 года. В преддверии праздника 9 Мая, Великой Победы, 50-летия. В парке Советской армии. Фронтовики благодарили: «К юбилею Победы такую песню спели!»

И я горжусь… Может быть, она и есть самая главная. Дед воевал, две войны прошел – Павел Акимович Шаганов… Дядя Вася, старший брат отца, крестный мой, тоже в осажденном Ленинграде сражался… Так и в любой российской семье свои герои и память о тех годах. А всё вместе – народный подвиг в священной войне. А священные войны не проигрывают. И мы – сегодняшние – должны быть достойны той эпохи.

Ведь, уходя в бой, защищая страну, солдаты думали и о нас – своих детях, внуках. Какими мы будем, чего достигнем?

Не подвести бы их поколение победителей.

И ради мирной жизни нынешние ребята выполняют свой воинский долг. И комбаты в армии есть.

А на войне как на войне:

Патроны, водка, махорка – в цене.

А на войне – нелегкий труд,

А сам стреляй, а то убьют.

Птенчики окраин городских

Повзрослели, полетели.

Птенчики окраин городских,

Что им грозы, что метели?

А я по-прежнему тобою дорожу,

Не называй любовь мою слепою!

По опустелому по городу брожу,

Незримо вновь беседуя с тобою.

Вот и опять я тороплюсь

Мимо наших улиц.

Фары авто грустно блеснут,

Лунный свет дробя.

Как ты живешь в мире большом,

Кто тебя целует?

Я никогда не прощу себе,

Что потерял тебя.

Был месяц март не очень ярок,

Вечер ласкал притихший сад.

Мне Божий свет явился как подарок

Тридцать лет тому назад.

Гудит, гудит весь день повеса-ветер,

Такой-сякой, срывает двери с петель.

По мне погоды этой лучше нет,

Гуляю я, а – экий шпингалет!

Я расстегну сорочки тесный ворот,

Нынче недаром теплый ветерок.

Пройдут ботинки весь полночный город —

Я развязал маленько узелок.

Было плохо,

На сердце – муть,

Застрелиться бы у забора.

Ты пришла

Посмотреть, взглянуть,

Как держусь я в такую пору.

Я уже ни на что не надеюсь

И хорошего больше не жду.

Горьковатой настойкой согреюсь

И по первому снегу уйду.

Что-то сердце неспокойно, неспокойно,

И чего-то ради не ложусь я спать.

Вроде я тебе не нравился нисколько,

А зачем тогда нам видеться опять.

У поэта Дербенева тоже владимирские корни… «Володимирские», – как говорят на этой исконно русской земле. Дед его из тамошних мест.

Мы снимались в одной программе «Споемте, друзья». «Сопьемся, друзья», – шутил Сережа Панов, веселый парень, звукорежиссер из редакции народного творчества. Все у них было по-семейному, по-доброму. Этакий эстрадный табор кочует по городам России. А всем руководит, объединяет всех Ольга Борисовна Молчанова. Приветливая к молодым начинаниям, за юного артиста постоять может. Отстоять на редакционном совете. Ей не впервой открывать новые имена – телевизионный «Шире круг» тоже ее детище.

И вот мы поездом направляемся во Владимир. Зима. А у Чумакова это первая поездка. До этого только в «Утренней звезде» участвовал. Романтика. Кстати, там он и познакомился со Светой, через год расписались они. Гуляли свадьбу в «Праге». Можно сказать – точное попадание, первым выстрелом. А песню снимали под названием «Гадюка». А я, представляя артиста, читал стихи со сцены зала владимирской филармонии. И очень волновался – среди зрителей родственники мои, а я тогда еще не привыкший к свету юпитеров. Но здорово получилось, видно в кадре, что парень от души вышел к микрофону. Хорошо Ольга Борисовна снимать умела. Она же мне и говорит:

– Саш, ты бы с Леонид Петровичем пообщался.

– Да неудобно. Мы же незнакомы.

– Так вот и познакомитесь. Он у меня спрашивает: «Чего Шаганов не заходит?» Пообщайтесь как поэт с поэтом, вы с ним на одном этаже в гостинице живете.

Что касается меня, то – ну, понятно – придумал пару-другую игрушек популярных пацан, посмотрим, что там с ним будет дальше, а вот Дербенев – это совсем другая история. Выдающийся поэт-песенник, эпоха. А обликом – простоватая внешность, обыкновенность в одежде. И только пытливые глаза выдавали незаурядность. А песни его по-настоящему великие. «Есть только миг между прошлым и будущим» только одна из вершин, а сколько их у него – не сосчитать!

Я постучался в соседний номер. Стояли дни поста, и Дербенев, религиозно настроенный, добавил от себя в убранство комнаты свечи, икону. Смотрелось все это невычурно.

– Ну, заходи, правильно тебе Ольга сказала. Расскажи о себе, давно сочиняешь?

И вот обманывать не стану, что мы с ним по-свойски этак погутарили. Нет, скорее он даже строго со мной поговорил, раздражительно. Но пару песен моих похвалил – «Атас» и еще что-то, а остальное – нет.

– Вот ты только начинаешь сочинять, успехи у тебя там какие-никакие, а знаешь, что самое неприятное в нашем деле? Я тебе скажу. Услышишь, какую-нибудь муть по радио передают, и понимаешь – это же твое давнишнее творение. Уже и забыл о нем, а оно все продолжает замусоривать эфир. Это я тебе с позиции своих лет говорю.

Вот так мы с ним незамысловато и пообщались минут двадцать по приезде. А на следующий день выступление, а после банкет. А в стране легкая напряженка с продуктами, и не только с ними. Впору спеть частушками: «А у нас, а у нас – то картошка, то квас, а у нас третий год – перепляс». Перестроечный. И организаторы концерта от доброты сердечной за такое нерядовое событие – «Споемте, друзья» в городе их областном – предложили кому нужно кое-что из всяких своих закромов. Как же такой программе не помочь!

– А ты чего с пустыми руками? Постеснялся, что ли? Вот молодежь… Ну, давай помогай как поэт поэту, сейчас на улице какую-нибудь машину найдем, до гостиницы тяжело нести. – В руках у классика была объемистая картонная коробка с чем-то съестным.

А идти-то от филармонии до нашего актерского пристанища в отеле «Заря» ну метров триста – не более, но Леонид Петрович лихо зафрахтовал какого-то водилу пазика у служебного входа. Я бы дотащил, не бог весть какая тяжесть.

Поднимаясь в лифте, он уже взял у меня коробку: «Давай, давай, тут уж я сам», – присел с ней на корточки и, устало вздохнув, произнес:

– Вот говорят, я – жадный. А ведь не понимают – у меня в семье один я мужик. Дочь, жена, внучка – я один для них опора. Вот так вот, – он смахнул капли пота со лба, – но я не жалуюсь.

А в «Песне года-95» вручали мне диплом за «Комбата-батяню». В перерыве подошла ко мне женщина, я думал, за автографом.

– Саша, я Вера Ивановна, вдова Леонида Петровича Дербенева.

– Да, Вера Ивановна, это так печально, что Леонида Петровича не стало…

– Да, Саша… Вот во втором отделении будут для него вручать памятный приз посмертно, я, собственно говоря, для того и здесь. А вам вот что скажу: вы знаете, Леонид Петрович не был человеком, разбрасывающим комплименты, даже по-своему суровым он был. И вот за неделю до его ухода он мне говорит: «Вера, не станет меня, и песни сочинять толковые некому. Есть только один из молодежи, кто что-то смыслит в песне». И назвал вашу фамилию. Я вам говорю об этом сейчас, чтоб вы знали, Саша. Сочиняйте. Леонид Петрович, видите, как тепло о вас отозвался…

Я стоял раскрыв рот, не зная, что сказать…

И дело тут не во мне, есть и другие ребята с не меньшим дарованием. Дело в другом – покидая земную жизнь, поэт думал о песне, которой посвятил всего себя. Переживал, что́ будет слушать страна. В том числе и володимирские просторы, где однажды мы накоротке и познакомились с ним.

В Ярославле хорошо. Сколько раз ни приезжаю, всегда чувствую себя в приподнятом настроении. А летом девяносто пятого года пути-дороги привели меня в этот губернский город на Волге-матушке с миссией члена жюри какого-то эстрадного конкурса. Если не ошибаюсь, то даже в качестве председателя происходил мой вояж. Да-да, память подсказывает, что именно так. Пьянков Игорь еще наблюдался со мной в этой поездке, рассказанное можно у него уточнить. Щеки я, конечно, не надувал особо, но понимание ответственности на челе, видимо, присутствовало. Устроители песенного праздника были гуманны, все действо прошло одним днем, после – банкет и свободное время.

Конкурсанты были по-своему талантливы, ложным пафосом зрителя не душили. Конечно, пару-тройку раз услышали мы «Над землей летели лебеди» и «Балладу о сыне» (который «Алексей, Алешенька-сынок»), без исполнения этих мартыновских произведений областные конкурсы не проходят. И можно даже провести свое отдельное состязание по этим двух песенным позициям – столько у них интерпретаций.

Масштаб областной у конкурса, и все участники разъехались по домам счастливыми. Душевное единение состоялось и на сцене, и на вечеринке следом. И там же, на банкете, ко мне подошла одна девчушка, назовем ее Олеся для простоты изложения. Хотя, может, звали ее и Оксаной – вот тут я подзабыл имя, что простительно за давностью случившегося. Лет этой девчонке было шестнадцать. И этот конкурс был для нее первым в жизни, но все равно смотрелась она достойно. Мне ее выступление запомнилось.

– А что вы будете делать сегодня вечером? – спросила Олеся.

– Будем смотреть в гостинице телевизор с Пьянковым, а рано утром поедем обратно в Москву.

– А можно я зайду к вам в номер, мы с вами живем в одном месте. Я сама из Углича, мне тоже до утра оставаться в Ярославле.

– Хорошо, – говорю, – заходи, мне тоже интересно узнать, чем дышит творческая молодежь, сам еще недавно в ее рядах состоял.

А если честно, то и поныне чувствую себя мозгами на двадцать два – не более. И только когда юные создания обращаются к тебе на «вы», понимаешь, что все же, парень, твоя дорога где-то уже с ярмарки, к музейности ее колея направляется.

На концерте в скромном, но все же сценическом облике Олеся смотрелась постарше своих весенних годков, а в гостиничном номере перед нами с Пьянковым предстала уже без грима, ну просто подросток. Дитя дитём.

– Я сама решила поехать на конкурс, у родителей отпросилась.

– Олесь, мне твое выступление понравилось, – повторился я. – Молодец, все у тебя впереди. Огонек, главное, есть. А то выходят неандертальцы потухшие, поют, сами не понимают о чем. У тебя все же другое. Пусть голос не самый сильный, зато искренний. И тембр хороший. И очень, знаешь ли, понравился мне твой выбор песен. Репертуар, по-иному говоря.

– Да-да, Олесь, – вступил тут в разговор маэстро Пьянков, – Александр Алексеевич, – это он меня так именует, все же какой-никакой, а председатель восседает в люксовых апартаментах ярославского отеля, – еще на обсуждении говорил членам жюри о тебе.

Пьянков закончил в свою бытность институт Гнесиных и, что касается музыки, разбирается покруче меня. Я-то так, по интуиции все, а Игорь – нет, профессионально может обосновать и посоветовать.

– А что вот эти песни, которые ты пела? Сама сочинила, да?

– Нет, – смутилась Олеся, – что вы – это мой товарищ из Углича. Вы будете смеяться, но я их купила у него за две бутылки «Монастырской избы».

– Чего-чего? Какой еще избы?

– Вино такое. Сухое. Не крепкое. Крепкие напитки ему нельзя.

– Почему?

– У нас в городе у него у единственного есть хороший клавишный инструмент, мы занимаемся. Я пою его песни. А если у меня плохо получается, а еще крепкие напитки он позволит себе, то дерется. Вот даже синяки остались. – И в подтверждение Олеся закатала рукав своего платьица. Мы с Пьянковым лицезрели недавний синяк на девичьем плече. – Да, спиртное ему никак нельзя.

– Да что ж это за композитор твой такой? Песни продает за бутылку да еще и дерется, а?

– У него такая фамилия – все улыбаются, когда услышат.

– Какая еще такая фамилия?

– Подъяблонский.

– Хорошая фамилия. Творческая. Вот представляешь, – говорю я Пьянкову, – человек с такой фамилией если сочинит один мало-мальский шлягер – сразу прославится. Будут объявлять по «Маяку»: музыка Подъяблонского. Люди запомнят одним мигом. Но ты ему, скажи, Олесь, чтоб перестал драться, даже если ты и ноты неправильно берешь, негоже так вести себя с молодыми барышнями.

– Передам, вообще-то он хороший.

И так у меня засела в башке эта фамилия неизвестного мне сочинителя из Углича, что придумались даже строки. Когда он, тот парень, еще разродится хитом для народа, а вот в моих стихах уже отмечен:

Ночь темна, рассвет далек,

Одинокий, как брелок,

Композитор Подъяблонский

На «Мартини» приналег.

Что же ты, парень, без публикаций проживаешь? Ущербности особой я по этому поводу не ощущал. Но все же. Посылать письма со своими рукописями «на деревню дедушке» будет неправильно. Не зря в столице обитаем. Заедем-ка прям в редакцию. Журнал «Юность». Я частенько читал его подборку в библиотеках. И там изредка случались неожиданные появления стихов сверстников. Нечасто, но бывало.

Здание на пересечении улицы Горького и Садового кольца старинное. На первом этаже в ресторане «София» Миша Данельян пару лет назад справлял свадьбу с однокурсницей Мариной. Отплясывали всей студенческой группой.

И вот теперь, поднявшись по лестнице, я был несколько удивлен, что такое распрекрасное литературное сообщество теснится в нескольких заштатных комнатках. В моем воображении рисовались просторные коридоры, овальные кабинеты. Уличная вывеска-стела с изображением девицы с травинкой в зубах была, не в пример увиденному, более респектабельной. Размером приличным, заметным издали. Да и вообще, к моему разочарованию, кроме ресторации, с «Юностью» соседствовали всевозможные примитивные старческие конторки. Это потом с годами поймешь, что для нормальной литературной редакции вполне хватит и небольшого пространства. И вся многоэтажность не самое при этом главное.

Девушка-секретарь сказала, что молодые авторы могут показать свои стихи уже состоявшимся литераторам. И сейчас как раз подходящий случай. Идет такой прием. И даже обычной очереди нынче нет. Поэтому милости просим – пройдите прямо, а там и дверца заветная. Я почувствовал легкий холодок, как при визите к стоматологу. Захожу, вижу перед собой поэта Юрия Ряшенцева. Показываю стихи. Читает. Спрашивает, что это такое. Не нравятся они ему. И видно, что устал человек от предыдущих посетителей. На часы поглядывает. Вечер уже за окном.

– Что вы принесли? Ни одного стихотворения, похожего на то, что достойно печати, я здесь не нахожу.

Перелистывает мои листочки шаловливые и все задорно удивляется, что это такое. Как я сам, здоровый малый, не понимаю – что это такое? Сижу напротив, а домыслить не могу, где нахожусь. В стране тракторов «Кировец» не хватает и БАМ достроить некому, а я очень ошибочно завалил по литературному адресу. Я говорю:

– Это песни.

– Песни? – переспрашивает меня автор «Пора-пора-порадуемся».

Но все же надо признать, все строчки с моими буковками глазами пробежал и две похвалил, что вот они-то вроде ничего, а все остальное «что это такое». А я и тому уже рад, мне и самому эти строки нравятся: «Первая проталина, похороны Сталина». А ведь придет время, и зазвучат они «Станцией Таганской», а тогда…

Да нет, конечно, подрасстроился чуток, – не более. Все же в редакции побывал, на писателей посмотрел. Интересные люди.

А вечером того же дня совсем уж неожиданно для меня в программе «Взгляд» транслировали «Владимирскую Русь». Это, кстати, был единственный эфир у «Черного кофе» с этой песней. Вот, думаю, подивился бы Ряшенцев. Читал сегодня эти строки с листа и – на тебе – по ящику еще их слышит. Только после такой работы с юными поэтами смотреть молодежные каналы сил не остается. Спал, наверное, крепким сном.

Оставил я эту идею. А спустя восемь лет Петя Синявский говорит мне:

– А давай твои стихи «Юность» напечатает. Ты давно у них публиковался?

– Петр Алексеевич, да я вообще нигде не публиковался.

– Как это нигде?

И вот что приятно, та подборка за август девяносто шестого начиналась с «Владимирской Руси». Еще «Выйду ночью в поле с конем», «Комбат-батяня», «Звонарь» – все песенные мои стихи. А по итогам года даже денежную премию вручили и лауреатством наградили. Имени первого главного редактора «Юности» Катаева.

Горжусь, знаете ли.

Когда лютует стужа в январе,

Когда ветра сойдутся в дикой бойне,

Я помолюсь о бедном звонаре,

О звонаре на старой колокольне…

Мне всегда было интересно, как растут деревья, откуда появляются листья и многое другое, связанное с природой. Эти моменты наблюдения за жизнью – очень важная штука. Но не все люди так считают, может, это и отличает творческую натуру, скажем, от прагматика или рационалиста…

Я начал сочинять с четырнадцати, считается, что это поздновато, а бывают поразительные случаи, когда дар обнаруживается вообще на склоне лет. И еще, когда человек уже чего-то достиг, он должен продолжать интересоваться миром, без постоянного самоусовершенствования ничего не получится. В двадцать пять лет, став самым молодым лауреатом двух музыкальных премий – «Овация» и «Профи», я мог бы «зазвездить», успокоившись на достигнутом. И где бы я был сейчас?! Слава Богу, что этого не произошло, может, оттого, что моя фамилия созвучна со словом «шаг»…

По нашей улице гуляет листопад.

Сады, дорожки позолотой наряжает.

Я не признаюсь никому,

Но я завидую ему,

Что он тебя до дому провожает.

Искалось – не нашлось,

Мечталось – не сбылось.

Длиною в сотни верст

Пустыня ярких звезд.

По дому бродит скука,

Не убрана постель.

Недавняя разлука

Заводит канитель.

В осенней мгле московские бульвары

Учили жизни вместо букваря.

В районе Пушки все кафе и бары

Сегодня помнят Саню-стихаря.

Вечер – время мелких потрясений,

Сам себе готов размазать пасть.

Поздний город – первый неврастеник.

Кто лежит, тем больше не упасть.

Я не знаю, на что надеяться,

Летних песен прошла пора.

Скоро парки мои оденутся

В желтые свитера.

Вечерами я смотрю на ваши окна —

Ваши окна высоко, почти у неба!

От волнения на мне рубаха взмокла,

Некрасиво это выглядит, нелепо.

Яблоки для мамы

На столе лежат,

Ярки и румяны,

Щечками блестят.

Твоя подруга невеселая сегодня,

Ты не мешай, пускай она одна побудет,

Он дал ей много, но еще и много отнял,

Отнял легко-легко, как и дарил, по сути.

Сейчас не нужно, не расспрашивай об этом,

Она сама тебе когда-нибудь расскажет.

Горели звезды до рассвета, до рассвета

Только однажды для нее, всего однажды.

О каждом дне рождения найдется что припомнить хорошее. Вот к примеру – исполнилось мне тридцать два, и день рождения чудесным образом совпал с первым днем Масленицы по календарю. Моя младшая сестренка за месяц до этого спросила:

– Ты не обидишься, если 4 марта я не смогу быть в Москве? У меня планируется поездка в Нидерланды.

– Жалко, конечно… Ну ничего, езжай уж, что тут поделать…

А про себя думаю: «Молодые мы и холостые, с дружками оттянемся по полной!» Чтобы не жалеть после о «бесцельно прожитых».

– Ты справишься? – пытает меня сестра, будто это я ее младший брат.

А накануне отлета в Амстердам, видя грандиозность приготовлений, она запоздало начала сокрушаться:

– Я с ужасом думаю о том, что будет в мое отсутствие. Я тебя очень прошу, будь посдержанней со спиртными напитками. Другими словами – много не пей!

– Ну что ты, Лариса. Все будет тихо-тихо-тихо…

– Знаю я это твое «тихо-тихо-тихо». Зря я улетаю, ты ведь такой человек, абы в какие руки тебя доверить нельзя. Я беспокоюсь.

Из Ларисы могла бы получиться образцово-показательная учительница.

Понедельник, первый день гуляний Масленицы. Как я и предполагал – были все у меня в гостях. Начиная от будущих народных артистов и заканчивая девчонками – поклонницами скромного дарования именинника. Я расстарался. Елена Григорьевна, бабушка моего крестника Кирилла, соорудила потрясающее угощение на стол – блины, икорка, все как полагается… Водка «Финляндия», которой я пробавлялся в тот период, представлена всем своим модельным рядом. И везде. Даже на балконе. Выйдут ребята покурить, а там – пожалуйста! Будьте любезны – все готово, все для вас.

– А сейчас, в этот торжественный для меня день, дорогие мои, я хочу прочитать свои новые стихи.

Воспитанные гости отложили в сторонку столовые приборы, приготовясь терпеливо выслушать по меньшей мере поэмочку минут на сорок.

– Тридцать два года, – таким же заунывным голосом, с расстановкой, продекламировал я первую строку. Театрально-затуманенный взор уперся в окно гостиной. На улице смеркалось… – Отличная погода!

Я примолк, улыбаясь лукавой улыбкой в милые мне репы приглашенных.

– И это все? – первым смекнул Коля Расторгуев в повисшей тишине. – Все стихи?

– И это все!

Бокалы наши тут же сдвинулись.

Я вернулся из путешествия по северным морям, и впечатления от соленого ветра странствий распирали всю мою душу. Ближе к вечеру заехал Игорь Матвиенко. Привез кассету с нашей будущей песней. Ночью я придумал стихи на ту мелодию. «Там за туманами».

Наш корабль проходил Финский залив. Справа в вечерних сумерках виднелся Кронштадт. С левой руки – берег, а там где-то неразличимо – база ВМФ, где служил в пятидесятых моряком Балтфлота мой отец. Четыре года.

– Папа, а какие самые лучшие времена у тебя в судьбе? Ну, там самые интересные, а?

Когда спрашивал, мне было лет десять, наверное. И я был по-детски любопытен. Отец нас очень любил – меня, моего старшего брата, нашу младшую сестренку.

– Самые лучшие годы, сынок, это когда я служил во флоте.

Папа всегда отмечал День ВМФ. И заслуженно гордился своей флотской юностью.

– Скажи, пап, а где легче, в морфлоте или в пехоте?

– В пехоте, сынок, в пехоте. Случись что, все же земля под ногами…

Синее море, только море за кормой,

Синее море – и далек он, путь домой.

Там за туманами, вечными, пьяными,

Там за туманами берег наш родной.

Тянет к людям простым,

Чистым, теплым, святым.

Неприметным на вид,

Что живут без обид.

Жигунов – гуманист. Актер с харизмой, еще «Гардемаринами» проверенной, и продюсер со своим виденьем. Снимался фильм «Принцесса на бобах», и для картины нужна была песня. Я приехал на «Мосфильм» осенним днем и проговорил с Сергеем целый час.

– Но, впрочем, все будет для вас ясно, когда посмотрите эту не смонтированную пока копию. И вот те стихи, что вы читали, очень похожи на то, что нам нужно. Времени для работы много, но я прошу, Александр, не откладывайте в долгий ящик, позвоните Матвиенко, посмотрите вместе…

Игорь приехал ко мне через день.

– А что за стихи ты ему прочел? – спрашивает.

– Недавние, накануне сочинил – «Ребята с нашей улицы». Только вот…

– Но ведь картина совсем о другом. Может, ты ему еще что-то прочел в том разговоре?

– Другого ничего.

– Странно… Жигунов мне позвонил в машину и говорит: спроси у Шаганова про те стихи, что читал при встрече… Странно… Но ведь он, кроме того, что играет в фильме главную роль, еще и продюсер… Видимо, это у него такое понимание, нам пока с тобой неведомое. Только где он собирается вставить эту песню, в каком эпизоде?

– Жигунов сказал, что песня будет, когда героиню везут показывать дом загородный.

– Но ведь там тема «I love you» – какие еще ребята с нашей улицы?

– Откуда я знаю? Если он и тебя акцентировал на этих стихах, значит, что-то доснимут, как бывает в кино.

– Александр, картина уже снята.

Уехал Матвиенко в глубокой задумчивости. А стихи ему понравились. Переработал я их малость – стали они «Ребята с нашего двора», что точнее, в общем-то.

В фильме они, естественно, не звучали. Фильм, кстати, хороший. И без песни нашей. Да и она, в свою очередь, не затерялась. И даже сняли на нее два ролика телевизионных, с кино песня не простилась.

А Жигунов гуманист в том, что не стал мучить поэта. Услышал хорошие строки – все годится. А не то что, как обычно, «сходи туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Очень это непросто – сочинять для кино. Точнее, для кино-то просто – режиссерам угодить сложно.

А однажды в Сочи на концерт «Любэ» пришел президент. О том даже все новостные программы сообщили. Я спросил Расторгуева:

– Как прошло выступление?

– Ну, в общем-то, концерт как концерт, Саш, двухчасовой. Только, знаешь, в перерывах между песен в зале свет включают, и – мне-то сверху видно все – зрительские головы смотрят не на сцену, а туда, где президент. Как по команде. И кстати, потом мы пообщались, и Путин просил передать теплые слова нашим авторам – это вам, получается. А за песню «Ребята с нашего двора» – особенно.

Вот тебя бесят музыканты в электричке, а меня – нет.

Ехал тут давеча, заслушался. Парень под гитарку так проникновенно исполнял песню «Выйду ночью в поле с конем». Впору прям вручить ему звание «Заслуженный артист РЖД».

Заслушался я и прощелкал.

Контролеры вошли в вагон. А у меня билета нет. Карманы дырявые, а если сейчас штраф выпишут – такая воронка образуется, месяц ее не заштопать.

Хорошо не растерялся. Говорю контролерше, что поближе, она слегка помоложе меня будет, и прическа на ней отчасти романтичная:

– Сударыня, позвольте вас пригласить на танец?

А парень продолжает петь зачарованно про коня.

И вот хорошо, что она повелась на мое предложение. Хотя и опешила.

Стоим в проходе, топчемся, значит, в такт на месте. Так пионеры танцуют «медляки».

Я говорю, чтоб поддержать знакомство:

– Музыку к этой песне современный композитор написал. Матвиенко.

– Знаю, – отвечает, – слова Шаганова. Моего любимого поэта.

Я говорю:

– Мне он тоже нравится… Слежу за его творчеством изредка…

А она:

– Вы немного на него похожи.

Я ей:

– Лучше б наши кредитные карточки были похожи…

Она такая:

– Ха-ха-ха…

Чуть подприжался к ней, вальсируя, и на ушко тихо-тихо так:

– У меня билета нет.

А она тоже негромко:

– Да я уж догадалась. Бывает.

Одним словом, танцуйте, люди.

Как танцевали раньше в пионерлагерях. Или как недавно, во время ЧМ по футболу.

1997 год, 850-летие столицы. Количество песен про Москву, сочиненных в этот период, не поддается подсчету. Всяк мало-мальски музыкально настроенный автор отметился по данному поводу. Спустя годы сохранится немногое. Прежде всего, «Москва! Звонят колокола…» Олега Газманова.

Я тоже смекалисто месяцев за десять до юбилея придумал «Улочки московские». Про свои маршруты. Лично мне эта песня из репертуара «Любэ» очень нравится. Слушаешь, и представляются рядом милые лица – родных и близких, друзей и однокашников. Вольных и невольных собутыльников. Забойные годы юности… Считал, что тема закрыта.

Но вдруг телефонный звонок в конце июля. Через месяц – праздник. Москва уже вовсю наряжается ко дню рождения.

– Саша, это Айзеншпис. Нужно придумать песню о Москве для Влада. Откладывай все свои дела и пиши, ты можешь. Либо ты, либо Танич.

– Юрий Шмильевич, да ведь времени осталось всего ничего!

– Да времени-то как раз достаточно. Ну, я тебя очень прошу, ну ради меня. Танич уже сочинил четыре песни о столице, а ты еще нет. Матецкий ждет от тебя текст, не тяни.

Если Юрий Шмильевич поставил себе задачу, то будет ею заниматься с семи часов утра. Просыпаться в такую рань у меня не было никакого желания. Поэтому заварил кофе, достал тетрадку…

В голове – хоть шаром покати. Вообще с такими пожарными стройками стараюсь быть поосторожнее. Это сродни забиванию лирой гвоздя в стенку. Пару раз получится, но потом лиру придется клеить. Она же не молоток, вещь хрупкая…

Но это все же был несколько другой случай. Уважаемый мной Ю.Ш., Влад Сташевский, Володя Матецкий. Город, где ты родился… Ну что ж ты, Саш, давай уж сочиняй, голубчик… А вот же и решеньице – «пойдем гулять по улицам Москвы». В самих их названиях столько поэзии. Конечно, именно так. «Друг другу улыбнемся нежным утром», – вот они, двое романтиков. «Пойдем гулять по улицам Москвы, – ну же, еще капельку! – нашим любимым маршрутом». Отлично.

Я перезвонил Айзеншпису. Успокоить его бедное сердце. Заодно утвердиться в замысле.

Ну и сказать, что работа кипит и, может быть, Ю.Ш. даже не станет звонить завтра в девять утра.

Продюсер был счастлив. Его все устраивало. Я поблагодарил за понимание. Положил трубку.

Как бы не так! Расслабляться было рано! Через полчаса снова звонок.

– Саша, это Айзеншпис. Слушай, я тут все время думаю над твоими строчками… Очень верно ты все подметил, все хорошо… Но нельзя ли еще вставить – «пройдемся мимо мэрии родной». Ну, как будто эти твои влюбленные в песне проходят мимо мэрии…

Я опешил. Я понимал, что Ю.Ш. постарше. Да и мне тоже в силу возраста знакомо созвучие «спасибо партии родной». Я просто стушевался. Подумал, какое колоссальное чувство юмора у моего собеседника. Ай, браво! «Должно быть, он хотел подбодрить меня этой самой мэрией родной, – подумалось мне. – Умеют же люди шутить».

– Он не шутит, – добродушно-мрачным голосом развеял мои мысли Матецкий.

Вечером я диктовал оставшиеся строчки композитору. Конечно, без всяких упоминаний в них муниципальных учреждений.

Последний раз мы общались по телефону августовским вечером 2005 года.

– Юрий Шмильевич, улетаю в отпуск. Хотел взять в дорогу вашу книгу, где ее можно купить?

– А зачем тебе ее покупать, Саша? Я тебе подарю, только она еще не вышла. Осенью жди.

В сентябре Москва простилась с ним в траурном убранстве Дома кино. Книгу Юрия Айзеншписа «Зажигающий звезды» я нашел спустя месяц в магазине «Библиосфера». Встретите – прочитайте.

Ты ругаешь дождь,

Лужи на асфальте.

Ты стоишь и ждешь,

И намокло платье.

Друг твой не пришел,

Друг твой самый лучший.

Так нехорошо,

Да и на небе – тучи…

Весь день льет дождь,

Льет по стеклам и по крышам,

Весь день ты ждешь,

А хозяйка где-то с рыжим

Бродит по бульварам дотемна,

И опять, опять ты здесь одна.

Ночь стояла такая тоскливая,

Так и на сердце было темно.

Я увидел тебя, горделивая,

На последнем сеансе в кино.

Веселый вечер заглянул в наш городок,

Такой беспечный озорует ветерок,

Волнует сердце и на улицу зовет,

А там, как прежде, сад сиреневый цветет.

А в нем поют соловьи о любви, все о любви.

За окном осенний вечер,

Мне опять заняться нечем,

Я иду к тебе на огонек.

Просто мы давно знакомы,

Просто ты сегодня дома,

Просто, просто вечер одинок.

Твою походку узнаю я издали,

Сегодня ты гуляешь одинокая.

Зачем тебе моя чудна́я исповедь?

А мне нужна ты, чудо синеокое.

Однажды ты проснешься и поймешь,

Что все на свете за любовь отдашь ты.

И никуда от счастья не уйдешь

Однажды, однажды.

Ты влюбишься однажды и навек,

И остальное станет так неважно!

Ведь счастье все равно находит всех

Однажды, однажды.

Когда я слышу свои песни, я вспоминаю волей-неволей, как я их сочинял, но при этом у меня создается такое ощущение, что их придумал не я. Знаете, песни – они как дети. У них начинается своя дорога. Я иногда могу по-хорошему даже удивиться. У них начинается своя жизнь. Но время летит очень быстро, а мне все равно хочется подольше оставаться футуристом. Я в голове своей, безусловно, еще настроен на пост-студенческие годы. Несмотря на седину на висках. Дело в том, что из футуристов в классики всегда можно на книжных полках переступить. Обратное движение невозможно никоим образом. Поэтому я бы хотел в себе как можно дольше сохранить этот юношеский задор, эту в хорошем понимании «безбашенность». Удивляться миру и еще попробовать удивить самого себя.

Я всегда хотел, чтобы мои песни были услышаны и пригодились большому количеству людей. И не подумайте, что в этом спрятан какой-то конформизм. Я просто глубоко убежден, что песня сопровождает человека и в минуты отдохновения, и в минуты грусти, как хороший добрый друг. И знать, что твои песни нужны огромному количеству людей – это определенные такие авторские, что ли, «заморочки». Потому что у исполнителя, пусть он даже не совсем известный, все равно есть какая-то своя аудитория, своя «торсида», десять-пятнадцать человек, которые готовы с ним на Северный полюс и в Арктику. А автор – это все-таки некий «теневой» человек, который сочиняет в тиши своего кабинета, наедине со своим письменным столом. И потом при улыбке небес это становится достоянием огромного количества людей. То есть понимаете, какое озарение должно случиться, чтобы потом твоя мысль обрела нужность в многомиллионной аудитории? И при этом не самое главное, что люди знают мою фамилию. Хотя, наверное, какой-то момент тщеславия и живет в моем сердце, безусловно. Но при этом людям не важно, кто придумал холодильник или, например, аспирин. Главное, чтобы то и другое помогало, понимаете? Так же и песня. Но я всегда хотел, чтобы мои песни тяготели именно к городскому фольклору…

Песни… Песня – она по-хорошему консервативна. Условно говоря, «Очи черные»… Такая песня могла появиться и сейчас, например, в какой-то другой аранжировке. Мне бы хотелось быть продолжателем этой непрерывной реки нашей песенной культуры. Одной из волн этой песенной Волги.

Я очень трепетно отношусь к своим песням, они для меня как дети, и за ними нужен глаз да глаз. Даже отдав их в «хорошие руки», я не перестаю о них заботиться – езжу на концерты, выглядываю из-за кулис: «Как там моя песня себя на сцене чувствует?»

Песни мои разбросало по свету,

Просьба без отчества – я не такой.

Вот соберусь и однажды приеду

Вас навестить на денек, на другой.

Песня называлась «Кристиан». Но я не считаю, что она стала событийной в жизни Аллы Борисовны. Хотя, безусловно, мне приятно, что в ее антологии есть песня на стихи Александра Шаганова.

В тот период мы часто общались, Алла Борисовна здорово помогла нам с группой «Любэ», которую пригласила на «Рождественские встречи», я показывал ей многие свои песни. Но у меня мало текстов, что называется, для женского вокала.

С песней «Кристиан» случайно все вышло, тут нет никакой моей заслуги. В том плане, что был найден клавир – на студии у Челобанова где-то завалялся, – и они записали песню, не зная даже автора слов. Позже выяснили. И был очень трогательный звонок примадонны мне домой. Лето. Я – такой молодой популярный сочинитель песен. У меня какие-то друзья в гостях, девчонки. И телефон звонит постоянно, не умолкая. Говорю одной подружке: бери трубку, спрашивай, кто это, и говори, что меня нет дома. Монотонно весь вечер она повторяет одни и те же слова. И вдруг – у нее в глазах такое удивление! Ни слова не говоря, протягивает мне трубку. И я слышу голос Пугачевой: «Саша, ты где?» Я растерялся: «Дома». – «Понимаю, что дома. Дом твой где?» – «На Рязанском проспекте». – «Слушай, мы сейчас записали твою песню. Срочно приезжай ко мне на Тверскую». Судорожно начинаю собираться, а сам думаю, что за песня? Вообще ни сном ни духом. Приезжаю к Пугачевой домой, а там звучит «Кристиан». «Твои стихи?» – спрашивает. «Мои». – «Ну, я тебя поздравляю. По-настоящему популярным станешь». Потом мы вместе поужинали: Сережа Челобанов, Алла Борисовна. Замечательно посидели.

Была еще одна история, с другой песней. Уж не помню год, самое начало 90-х. Мы с Матвиенко написали песню «Подари мне вечерок-вечерочек», я показал ее Алле. «Знаешь, – говорит, – эту песню я могла бы спеть». – «Алла Борисовна, – я смутился, – мы уже отдали ее, будет петь Женя Белоусов». – «Женя – хороший певец, он справится, конечно. Но я могу сделать так, что эта песня… Ты даже не представляешь, как я могу ее спеть, какой у нее может быть успех». – «Вы знаете, мне как-то неловко, я должен поговорить с композитором». То есть стрелки перевел. Уперся, в общем. В силу своих юных лет, что ли. Да и Женьку неудобно было подводить – мы дружили. Она говорит: «Знаешь, делайте, конечно, как сочтете нужным. Но мне кажется, спустя некоторое время ты пожалеешь».

Знаете, как: все думали, что это была природная скромность, а на самом деле – врожденная застенчивость. Видимо, из этой я породы. Всегда был сам по себе, для меня важнее дело, работа. В общем, «служенье муз не терпит суеты» – так, наверное.

Кристиан! Когда трубят отбой,

Ты идешь усталый и чужой!

Оранжевый закат закрыл лучами землю,

Бедняга Кристиан в казарме сладко дремлет.

Года четыре мы вместе с Женей Белоусовым выходили на сцену.

Однажды я спросил его:

– Какая у тебя самая любимая песня из тех, что ты сам исполняешь?

– «Облако волос».

– Мне как автору очень приятно. Спасибо. А почему именно она?

– Саш, а ты обратил внимание – я обычно ею заканчиваю свои выступления. Вот поэтому она и любимая.

Баловень судьбы, по-другому не скажешь. После первого более-менее серьезного эфира в какой-то там «Утренней почте» восемьдесят восьмого года разлива артист проснулся знаменитым. Именно тот случай. Крайне редкий, надо сказать.

Его любили девочки и их старшие сестры, обожали мамы и бабушки. «Наш Женечка». Создавалось впечатление массового помешательства женского населения.

В его звездный год «Девочки синеглазой» не было ни одного журнала, где бы с обложки не улыбался Женька. Домохозяйки южных республик млели от его небесной красоты. И не только южных. Любимая плюшевая игрушка в их доме. Не иначе.

А при этом у Жеки был совершенно мужской ум, очень твердый характер. Поразительная эрудиция и память. «Тебе бы областью руководить, Жень, а не песни петь», – любили подшучивать мы над другом. В его близком кругу были Александр Любимов и Иван Демидов. Любившие совсем другую музыку, надо полагать.

А еще кочевая гастрольная жизнь тех лет включала в себя изредка некие приколы в общении со всевозможной шпаной, желающей наживы. Женька ничего не боялся. С такими ходят в разведку, как говорится. С шестнадцати лет он работал в различных музыкальных коллективах, и жизненного опыта хватало ему с лихвой. Мы и познакомились, еще когда он был обычным бас-гитаристом в «Интеграле». Лет за пять до его феноменальных успехов.

Шутить он умел безупречно. Отъезжаем на гастроли. Встречаемся на площади Курского вокзала. Накануне в Москве выступал Майкл Джексон. Музыканты обсуждают концерт американца. Кто-то поинтересовался у меня:

– Саш, ты сходил на вчерашнее шоу?

Накануне мне было не до того. Попал в какую-то переделку, какая-то алкогольная компания. Все закончилось неприятно, не то слово!

Женя:

– Ребята, спорим – Шаганов вчера не был в «Лужниках» (а там, собственно, и проходил концерт). Знаете почему?

Я уж подумал, что мой внешний вид выдает вчерашнее гульбище, а вслед за ним и потасовку, такую, в коей бились пивные кружки об голову.

– Так вот, ребята! Шаганов не очень-то любит, когда звучат песни, написанные не на его стихи. А Майкл, он вообще, я заметил, поет на английском. Сто процентов – Саша вчера ни на каком концерте не был! И правильно.

Или тоже вот, к примеру, история. Звезды эстрады поехали играть в футбол. После матча – концерт. Народу на стадионе – не протолкнуться. В окончание всего этого – банкет. И там, среди отцов города, местных журналистов, любителей эстрады пара-другая симпатичных девчонок. И взгляды у них такие откровенные. Один из артистов-футболистов спрашивает у Женьки:

– Как ты думаешь, откуда эти девушки?

– Проститутки.

– Да, а сколько стоят?

– Триста долларов.

– Да? А от чего так дорого?

– Ну ведь ты не стесняешься брать за свой концерт четыре тысячи.

Как-то снимались вместе в «Останкине». Женька незадолго до этого, месяц-другой назад, купил серебристый «порше». Очень редкий экспонат на тогдашних московских улицах. Машины вообще были его слабостью. Он любил их и понимал. Автомеханик жил в его сердце.

И вот кто-то говорит:

– Жень, смотри, пацаны вертятся у твоей машины.

Окна в «Останкине» большие, витражные. А пацанам лет по десять-двенадцать. А что им нужно – сами знаете.

Пока мы спускались вниз, мальцов этих и след простыл. Открутили значок с капота «порше» и дали деру. Женька расстроился, сразу видно…

– Вот, Саш… Вроде бы значок всего лишь, а без него автомобиль как-то из немецкого автопрома перешел в отечественный. Чем-то стал смахивать на «Волгу» Горьковского автозавода. Не находишь? – И тут же с досадой продолжил: – Ну что у меня за характер! Не пойму. Вот поймал бы сейчас этих школяров – надрал бы уши. Чтоб знали, что такое дорогая машина. А потом взял бы этот значок и, уж коли он им так нужен, – отдал бы сам. Если его так не хватает в их детской коллекции.

Мне он подарил волнистого попугая. Я обмолвился, что хочу заехать на Птичий рынок.

– Погоди, погоди. Я тебе прям завтра, с доставкой на дом. У меня на студии живет Кеша. Наверное, уже обезумел от одиночества, имитирует телефонные звонки. Пусть живет у тебя.

Этот Кеша был переименован в Сашу. Освоил массу слов и очень выделялся среди своих сородичей.

У самого Жени дома жили два пса. Один огромный – кавказская овчарка, другой чихуахуа. Когда они выходили на прогулку – это была прикольная троица! А вернувшись с какого-то музыкального фестиваля, Женька гордо показывал три «бейсика». На одном фото Женьки и подпись «артист». На другом свирепая овчара, подпись «гость». Ну и на третьем – очаровательная мордаха любимой породы китайских императоров и подпись «VIP».

Валера Муленков – его неизменный директор – рассказал мне поразительную историю. В одном телевизионном интервью Женя сказал, что очень хотел бы познакомиться с Ободзинским, великим певцом, в то время уже оставившим сцену. Интервью проходило на Волочаевской улице. Это один (не главный) из московских адресов Женьки. А как выяснилось, недалеко, в Лефортове, доводилось бывать и Ободзинскому… В земной жизни такой встречи не случилось.

Судьба так распорядилась, что их могилы на Новокунцевском кладбище рядом…

Белым огоньком мерцают очи,

Дрогнули ладони и слова.

Люди неспроста избрали ночи,

Ночи для любви и воровства.

Он не любит тебя нисколечко,

У него таких сколько хочешь,

Отчего же ты твердишь, девчоночка:

«Он хороший. Он хороший»?

Ты не знаешь его ни капельки,

Будет поздно, когда заноешь.

Только с виду он мальчик-паинька.

Никакой он не хороший!

С Сергеем Парамоновым мы познакомились, когда он работал на радиостанции «Юность». Делал небольшие репортажи, одним из героев которых должен был стать я. Встретились у меня дома. На Новокузьминской улице. Обычное редакционное задание он обставлял так, чтоб оно становилось по-настоящему авторским. Если что-то увлекало Сергея, он отдавался этому целиком.

После той встречи наше общение переросло в крепкую дружбу, как говорится, домами. Конечно, он сильно изменился с периода звездного детства. Я в шутку называл его «любимый ребенок нации». Сергей улыбался. Вот, пожалуй, улыбка осталась прежней, тех лет. «От которой станет всем светлей», как он пел в хоре Попова. Мои родители, да и не только они, хотели, чтобы дети брали пример с этого «телевизионного мальчика», были похожи на того улыбчивого маленького человечка, который своими выступлениями дарил неподдельную радость многомиллионному Советскому Союзу. Его знали в лицо и любили люди от столиц и до окраин. Любили за естественность. Искренность была для Сергея главным мерилом в творчестве. А творчество составляло смысл его жизни. Поверьте, я не преувеличиваю. В любое время дня и ночи смело звонишь Парамонову, поделиться своим замыслом. Он тут же включался, его можно было использовать буквально как аккумулятор для идей. Успехи друзей он встречал как свои победы. Про себя гордился ими. Вот кто мог порадоваться – и удачной строке и мелодии!

Мы поехали на совместные гастроли. Без Парамонова это был бы совсем другой коллектив. Он умел объединять. А потом, его опыт. Обо всем, что касается эстрадного мира, у Сергея было собственное мнение. При этом он оставался артистом, таким, что дай бог каждому. Его попурри из тех детских песен аудитория встречала с восторгом. Хотя прошло более двадцати лет, а то и больше. «Сегодня мой зритель», – говаривал Сергей, если в зале в большинстве были люди старшего поколения. И он старался. Увидеть в концерте унылого, побитого жизнью Парамонова? Да что вы! Такого просто не могло быть.

Сравнительно небольшие гонорары за выступления вполне его устраивали. Он вел аскетический образ жизни. Но дом его всегда был открыт для друзей. Я любил приезжать к нему просто так, без повода. Как-то он заметил, что я часто открываю альбом с песнями Пугачевой.

– Давай я подарю его тебе.

– Да нет, Сергей, не надо, что ты…

– Давай, давай.

– Ты не понимаешь, мне нравится перелистывать этот альбом у тебя дома.

– А, ну смотри, как хочешь.

И вот однажды мы вместе встречали Новый год. Моя жизнь тогда не баловала изысками. После определенного числа «подножек мастеру манежа» чувствовал я себя хреновенько, скажем так. Бывает. Получается – встречали 1993 год. И вот я выдумал заорганизовать те самые изыски, коих не хватало. Познакомиться с девушкой за час, за два до боя курантов. Мысль поражала своей новизной. Как ни странно – все удалось. Девушка, уже не помню имени, из Новосибирска гостила в Москве, в гостинице «Россия» на пятом этаже. Мы поехали к Сережке.

– Я сам пить не буду, а тебе приготовил «Смирновскую» под соленые грибочки, приезжайте скорее.

Сергей откликался на любые мои авантюры. Друг все же. И вот тогда, под новогодние поздравления, он и подарил-таки тот самый альбом певицы. В моей библиотеке эта книга на отдельном месте. Как память тех лет и память о Сереже.

И конечно же часы напролет он мог проводить со своей «Клавой». Так, любя, он называл клавиши. Они были его подругой. Несмотря на разные характеры друг друга, они уживались. В квартире частенько выбивало пробки, отчего электронная информация слетала с дисплея. Сергей видел в этом чуть ли не человеческие взаимоотношения.

Со стороны выглядело прикольно. Сидит на диване Сережа, перед ним журнальный столик, на котором возлежит «Клавдия Иванна». Вся этакая без пылинки. А Серега попыхивает сигареткой, – пепельнички в виде ежиков с настырненькими носиками, – и композитор Парамонов показывает свой недавний опус. Думаю, многие помнят такую картину на Перовской улице.

Мы жили, по московским меркам, почти по соседству. Между нами располагался парк Кусково. Пешком, бодрым шагом идти час сорок. Раза два мы засекали время. Но Сергей не очень жаловал одиночество аллей владения Шереметьева. Тут я с ним не соглашался.

– Понимаешь, меня это удручает. Наверное, сказывается депрессия от прежних переживаний.

Но вот когда Сергей Владимирович стал отцом, то, кажется, что-то поменялось в его отношении к благословленному Кускову.

– Сегодня гулял с Сашкой по твоему маршруту, – чудесные места!

Саша – сын, был его любовью.

– Особо не задавайся, сына назвали в честь поэта Пушкина.

Мы все так радовались, что у Сережи появился наследник.

А среди «соавторов» Парамонов полушутя-полусерьезно называл домашнего кота – Афоню. Афанасий. По-моему, тут было что-то связанное с поэтом Фетом.

Еще Сережа был из породы ньюфаундлендов. Если кому-то требовалось его участие, то дважды обмолвливаться на этот счет было излишне. Я это знаю по себе. Мы должны были с сестрой лететь в Калифорнию, но совсем некстати я загремел в больницу № 50 на свидание со скальпелем. Аудиенция затянулась, больничная палата не отпускала. Как же меня поддерживал Серега! Через весь город, изо дня в день – приедет, скрасит мои страдания. А если у кого в семейной жизни неурядицы – «Шаганов, поехали. Мирить будем Пьянковых. Понимаю, что тебе не хочется. Давай, собирайся. Ехать-то надо». А скольким он помог, не афишируя свою добродетель, в ситуации «тихой мужской болезни» – запоев.

– Помогай, Саша, и тебе помогут когда-нибудь.

Где-то у Достоевского вычитал про подобное проявление эгоизма и потом воодушевленно рассказывал об этом в подтверждение своего определения.

Из его пророчеств тоже ой как многое сбылось. Глядя, как я «зажигаю» на его кухне, говорит: «Да, Саша, сейчас тебе, конечно, рановато, но придет время – крепко задумаешься над темой „поэт Шаганов и алкоголь“. Будь аккуратнее с тем, что ты любишь. Я заметил – у меня башка раскалывается так, будто вчера с тобой бражничал». После этих слов я старался не позволять себе подобное. Сережу надо было беречь.

Была у нас одна совместная песня и в исполнении и в авторстве – «Пьяница», в свое время лихо звучавшая по радиоканалам.

Злится на меня жена, и родные злятся,

Соберутся и ругают почем зря.

Полюбил с недавних пор я опохмеляться —

Пьяница я, проще говоря.

Солдаты эстрады уходят рано,

Солдаты эстрады награды не ждут.

Они улыбнутся тебе с экрана,

Диски за них допоют.

С Олегом Калединым мы придумали две уникальные песни. «Вечерочки-вечерки» и «Океан». Мелодию первой он сочинил минут за пятнадцать, прямо у меня дома. Взял гитарку подрасстроенную и лихо так – раз-два – наскулил мотивчик. Мне бы так стихи свои сочинять. Нет, конечно, этот трюк я видел не единожды. И попевки скороспелые мне доводилось от других музыкантов и раньше слышать. Но вот чтобы они после прижились… А «Вечерочки» аж до «Песни-98» дошагали. А про «Океан» другая история. Пять лет песня пролежала в наших творческих портфелях, и все без надобности для исполнителей. А потом пригодилась, дождалась своего часа. В год столетия подводного флота первый раз прозвучала и сама нашла свою аудиторию.

А с Олегом мы познакомились при очень странных обстоятельствах. На съемках «Темы», давно уже, получается. Вела ее дама в шляпе, Иванова. И Олег возник, как человек из публики. Уходя из студии, я услышал:

– Саша, Саша, подождите!

И очень взволнованно, через головы желающих взять автограф, он стал представляться – что композитор, что никак не может познакомиться со мной, что пишет песни и т. д. И все это с повышенной эмоциональностью, можно было подумать, что я для него человек из иного мира. Вот встретил, а второй раз доведется ли? Я оставил свой телефон, и так мы начали общаться.

Погружаемся мы, мы уходим под воду,

Сколько дней не увидим небес синевы!

Я прошу – вы за нас улыбнитесь восходу,

И закату, прошу вас, порадуйтесь вы.

А спустя какое-то время Олег Каледин озадачил меня:

– С тобой хочет познакомиться Давид Тухманов. Ты не против?..

– Нет, а он что – в Москве?

Я убрал звук телевизионной футбольной трансляции.

– Да, вчера встретились с ним в Доме композиторов. Как тебе будет удобнее, где встретимся?

Вообще-то Тухманов, автор музыки «Дня Победы», по моим сведениям, проживал с начала перестроечного бардака в Германии, и его отсутствие на общем музыкальном фоне, конечно, сказывалось. Всегда нужен такой «впередибегущий» человек. А вот ведь как, наведывается все же. Правда, при чем здесь Каледин? Наверно, что-то их связывает по союзкомпозиторскому сообществу.

– Олег, я с радостью. Договаривайся о встрече, куда надо, я подскочу.

– Ну а чего тебе дергаться на дорогу? Мы можем и сами заехать к тебе домой. Додику все равно, времени у него теперь хватает. Диктуй адрес.

Вот у них какие теплые отношения. Великий Тухманов для Каледина – Додик.

Накануне их визита еле вырвался я из какого-то застолья:

– Извиняйте, откланяюсь. Завтра у меня встреча с композитором Тухмановым, домой ко мне приедет. Прознал в своем заграничье про такого поэтишку, приехал, можно сказать, специально. Наверняка песни предложит сочинять вместе, поэтому – по последней, и я помчусь.

Но все же вчерашняя компания была навязчивой, и чувствовал я себя перед встречей эпохальной соответствующе. Не лучшим образом. Лежал на диване, смотрел телик. «Может, – думаю, – вообще она отменится, чего-то не едут, уже час прошел». Вечеринка предыдущая сказывалась. Хотел стол накрыть подобающий высокому гостю, а сил подняться и пробежаться до магазина не было. Ладно, чай будем пить с вареньем деревенским. И все же – звонок в дверь. Открываю. Стоит Каледин мой разлюбезный и с ним какой-то сопровождающий. Дедушка с усами. «Неужели, – думаю, – так меняет жизнь на Германщине облик советского композитора-классика?» Вглядываюсь повнимательнее, в общем коридоре лампочки не самые яркие, если и те не выкрутили. Да не-е – не он.

– Проходите, – говорю. – Милости просим.

– Познакомься, Саша, это Давид Усманов, поэт.

– Очень рад, Александр. Давно мечтал пожать вашу руку.

Потом уже Каледин мне говорит:

– Вижу твой взгляд недоуменный, смотришь, будто мы ходоки, не ко времени пришедшие. А по телефону вроде так воодушевился предстоящей встречей. И – на тебе!

Но все равно неплохо пообщались, только недолго. Говорю:

– Друзья мои, чувствую недомогание вполне объяснимое – физического свойства. И некоторое душевное беспокойство опять от того же… Поэтому прошу понять правильно.

– Во-во, Саш, у меня тоже был случай, – поддержал Усманов, – придумал песню однажды:

Однажды с Белорусского вокзала наш коллектив отправлялся в Брест. Майской ночью 1998 года. И организаторы концертов определили нам волшебный вагон. Вместе с нами направлялись Александра Николаевна Пахмутова и Николай Николаевич Добронравов. Собственно говоря, именно таким легендарным соседством и была обусловлена подача этого личного вагона начальника Брестского отделения дороги к перрону.

– А ты, знаешь, Саша, – сказал мне Николай Николаевич, – у нас с Алей уже был такой случай. В далеком году, в шестидесятых… Прежде тот вагон служил Берии, там еще и ванная комната была предусмотрена.

Вагончик на восемь персон. С обслуживанием горничной, стол просто ломился от по-домашнему приготовленных угощений. Наш скромно захваченный провиант гастрольный был излишен в той ситуации. Авторы, любимые всей Белоруссией за такие пронзительные песни как «Беловежская пуща» и «Белый аист летит…», были очень доброжелательны и в то же время скромны. Замечательные люди. И рассказали такую историю. Они были дружны с Юрием Гагариным. И однажды в Артеке, в доброй компании кто-то подначил первого космонавта:

– Юра, да ведь ты не рыбак?

– Как не рыбак? Давайте поспорим, завтра утром увидите, какой я рыбак.

И утром, пока все еще спали после предыдущей вечеринки, Юрий Алексеевич, не тратя время на сон, нашел лодку и по заре направился на веслах к стоящим невдалеке на рейде сейнерам. Представляете удивление моряков, когда в пришвартовавшейся лодке они узнали человека, который своим подвигом, своим полетом открыл эру космоса для землян…

– Ну, кто не умеет рыбачить? – лукаво подмигнул Гагарин спорщику за завтраком, улыбаясь своей открытой улыбкой, которую знал весь мир.

Вся лодка до краев была завалена рыбой.

К тридцати четырем годам я решил приобрести личную квартиру. Расположение нового жилья было обусловлено следующими позициями:

а) чтобы будущий дом находился недалеко от прежнего. Без участия в своей безалаберной жизни сестры я в тот период себя представлял смутно;

б) машиной я не владел, потому станция метрополитена должна была быть доступна пешеходу с такой говорящей фамилией;

в) пункт таковой, как и все остальные последующие, отсутствовал.

Я позвонил Коле Расторгуеву, тоже как недавнему новоселу, и он порекомендовал мне строительную компанию.

– Переезжай, Саш, к нам в Жулебино – чего ты не хочешь? Будем соседями.

– Сложновато, Коль. Пункт «б» не позволяет.

В общем, новостройка нашлась на Самаркандском бульваре, рядом с метро «Выхино». Оно же бывшая «Ждановская», а теперь в шутливом переиначивании «Чувихино».

Само название – бульвар – настраивало на некий поэтический лад. То, что он почему-то Самаркандский, – меня, по причине интернационального воспитания, тоже не смущало. Деревьев на нем было мало, не то что на Есенинском, где любилось мне прогуливаться возле скульптуры Цигаля. Ну да ладно. Попривыкнем.

Выбор этажа – двадцать первого – видимо, предполагал будущее песенное вдохновение.

Очень не нравится мне одалживаться и быть должником. И самому одалживать не вызывает вдохновения. Особенно если это касается блажи поменять один немецкий автомобиль – С-класса, на другой – Е-класса. Другое дело, если покупка важная вещь, а не ради борьбы пафоса и реальных возможностей. Тогда не зазорно попросить у близких друзей и самому помочь при случае. Так я и поступил. Добавил к своим чуть более половинным накоплениям «дружеское участие», оплатил недвижимость весенним деньком и в начале сентября стал обладателем ключей от 161-й квартиры на том самом 21-м этаже. Получите, как просили.

Единственное, что несколько подтуманивало радость новосельскую, – это загадочный перед сентябрем месяц август. В том девяносто восьмом году, как и всем, пришлось мне разучить новое словечко «дефолт». Дефолт – это по-нашему облом. А если в рифму, то – огромный болт, который в очередной раз ввернули в задницу народа. Крайних не найти. Хорошо, что мои кредиторы люди понимающие, вошли в положение. Вот что значит занимать у друзей и не их последние… Сообща пережили.

Спустя месяц после заселения на каком-то светском рауте случайно столкнулся с Колей.

– Ну, все получилось? – спросил Расторгуев.

– Спасибо, Коля, уже обживаюсь.

– Ну, так давай поедем, показывай.

Время было позднее. У меня настроение, несмотря на все рублево-долларовые романы неудачные, вообще приподнятое. Градус его не снижался. Поехали на Самаркандский – Коля, Паша Усанов – бас-гитарист «Любэ», и я.

Возле подъезда Расторгуев, глядя вверх, спрашивает:

– Какой этаж?

– Двадцать первый.

– Чего, серьезно?

– Мне сверху видно все… – напел я мотивчик из «Небесного тихохода».

– А всего двадцать два, значит – да, практически пентхаус. А ты знаешь, Саша, что в Америке в пентхаусах живут очень богатые люди, – улыбается. – Ну что ж, пойдем-пойдем, посмотрим обзор.

В парадном пахнет недавно окрашенными стенами.

– А ты знаешь, хорошо, – похвалил Николай мое приобретение, оглядевшись в квартире. – Сам-то как чувствуешь?

– Да что ты, Коль, – лучась от счастья, затянул я, – великолепно, не то слово. – И затараторил:

– Вот эта стена сносится, тут, значит, будет вот так вот, там будет то.

– Э, подожди-подожди, во разошелся. Поживи, притрись – инженеры тоже ведь не дураки сооружали, а ты вот так махом – сносить. – И повернулся к Усанову: – Паша, вот тебе ключи от моей машины, не в службу, а в дружбу – сбегай, а? Откроешь багажник, там увидишь, что лежит. Вот это самое неси сюда в квартиру. Подарок будет от нас поэту на новоселье. Этаж не перепутай – двадцать первый!

– Коль, – начал я отнекиваться, – даже неудобно как-то.

– Чего тебе неудобно, давай лучше выпьем, рад за тебя.

Сидим, беседуем. Время идет, а Паши все нет…

– Ничего не пойму, куда он запропастился. У тебя окна во двор выходят?

Вглядываемся в полночную осеннюю тьму. Автомобиль на месте, Паши нет и нет.

– Да, чего-то долго он. А что за подарок, Коль?

– Увидишь.

И тут звонок, мы оба пошли открывать дверь. На пороге – изрядно взмокший и разрумяненный Паша.

– Во, допер… Вниз лифт работал, обратно – не хочет. На себе пришлось…

На плече Паши лежал увесистый, совсем не маленький ковер. По размеру – аккурат в гостиную, его и приподнять-то нелегко, а тут…

– Паша, ну ты даешь! – говорю. – Не бережешься вовсе. Ну, если лифт подвел, – в новостройках обычная история, – так можно было бы и в другой раз, чем тащить на себе, эх…

– Да ничего, я же качаюсь, – отвечает Усанов. – А потом ведь не кто-нибудь, а Коля попросил.

Ковер безусловно украсил холостяцкий пол. Составил компанию двум табуреткам на кухне.

– Ну вот – почин есть, теперь, не торопясь, мебелишку прикупишь, пойдет дело!

Жил я весело. Одной стороной окна квартиры выходили на МКАД (окружную дорогу московскую, кто не знает). За ней прямо напротив дома стыдливо прижался рынок мелкооптовый. И во весь забор торгашеский надпись разудалая «Шампанское, вина, водка». Утренний взгляд мой, расшторивая окна, невольно натыкался на эту навязчивую рекламу. В зависимости от того, чем завершен был вечер накануне, я в окончании этого предложения из трех существительных ставил про себя то многоточие, то вопросительный знак. Заметив, что зачастил доминировать утвердительный восклицательный, старался и не открывать шторы на игривом восточном окне… Брал паузу…

Другая сторона выходила на запад. Из него в трехкилометровой отдаленности виднелись оконца дома сестренки. Новостройка моя не была телефонизирована, и я наладил связь фермера. У друзей был одолжен какой-то странный телефонный аппарат с антенной, как хоккейная клюшка. Прежде чем я догадался отключить восьмерку в наборе первой цифры, ко мне стали приходить счета от мифических звонков в Пакистан, Вьетнам и т. д.

– Да, сочувствуем… Видите, как у вас много знакомых на планете, – улыбнулись мне всепонимающие связисты на АТС.

И конечно, отдельной гордостью было то, что, выходя на балкон, я видел через сто метров здание роддома!

– Ай, молодец, – хвалил я себя. – Удачное место для проживания избрал, не важно, что такое совпадение вышло непроизвольным образом. Вот будет семья, жена будет рожать, так далеко и направляться не надо. На руках донесу в случае чего!

Увы, никакой семейной полноценной жизни в том гнезде так и не заладилось. И отчасти в этом виноват я сам, ну и та надпись на заборе через МКАД.

– Здравствуйте, это Александр Шаганов?

В телефонной трубке незнакомый мне голос.

– Да, слушаю вас…

– Вам звонят из администрации президента по поводу стихов, которые вы отправляли в Кремль.

– В смысле?

– Это Шаганов?

– Да.

– Разве вы не отправляли стихов?

– Нет.

– Как – нет? «Россия – навеки священна» – это ваши строки?

– Мои… – растерянно произношу я. – Но никаких писем я не отправлял…

– Неважно. Дело в том, что ваши стихи отобраны из творческого конкурса слов для гимна страны.

– Но стихи, о которых вы говорите, написаны в соавторстве с Петром Синявским… С Петром Алексеевичем…

Я понял, что этот разговор вовсе не чей-то розыгрыш, как показалось вначале.

– Да-да, здесь указано. Свяжитесь с ним, в понедельник мы хотим пригласить вас на Старую площадь. Есть предложения кое-что доработать, в бюро пропусков будут оставлены заявки на ваши фамилии.

Вот так вот.

В поездке по Северному Кавказу я познакомился с Александрой Буратаевой, депутатом Госдумы и лидером «Молодежного единства». До своей политической карьеры Саша работала ведущей телевизионных новостей на ОРТ и мне как зрителю, конечно, была хорошо известна. А для нее было некоторым откровением, что многие популярные песни в стране сочинил я.

– Какой молодец, вон сколько хитов вышло из-под твоего пера, – все удивлялась Александра. – А вот сейчас проходит конкурс на сочинение слов гимна, ты что-нибудь придумал уже?

– Нет, я даже и не…

– А ты попробуй. Задача сложная, но, раз у тебя такой талант, попробуй. Даже обязательно – попробуй…

В России девяностых годов того столетия во всеобщей неразберихе случилось так, что государство оказалось с новой музыкой гимна, слов на которую не было. Россия – страна поэзии, а верных и точных слов для главной песни долгие годы не наблюдалось. Да и торжественную музыку Глинки народ воспринимал тоже не очень, без должного воодушевления. Больно задумчивая, видать. Ни в какое сравнение не идет с александровской патетикой. Прежнее руководство Кремля, любя по-своему музицировать (один дирижер Ельцин в Берлине чего стоит), точного представления о том, что же такое гимн страны, не имело абсолютно. При этом повсюду много рассуждалось о необходимости поиска объединяющей идеи взамен коммунистической идеологии, о разброде и усталости нации. А элементарного – внятных слов гимна – не было десять лет.

Теперь объявлен конкурс. Любой россиянин может направить свое сочинение по адресу творческой комиссии. И чуть побольше месяца остается до утверждения текста президентом и Госдумой.

И я не строил в этом вопросе никаких иллюзий на свой счет.

Поездка по Кавказу была непростой. Я вернулся в Москву уставший, к этому прибавились еще и переживания в личной жизни. Садиться за письменный стол не спешил. И все же…

Заехал в офис Матвиенко, где меня встретили недоуменно:

– Саша, объясни ситуацию. По «Маяку» передали, да и мы вот специально для тебя распечатку из Интернета сделали: «Депутат Буратаева считает, что слова нового гимна мог бы написать молодой поэт. Например, Александр Шаганов, автор песен „Комбат“, „Там за туманами“.» Ты что, гимн пишешь? Правда, что ли?

– Да, – ответил я, – теперь уже пишу.

Приехал домой, на свой двадцать первый этаж. Какие же слова должны заменить те, что знаешь с юных лет, что в каждой двухкопеечной школьной тетрадочке на последней страничке печатались? И которые вызывали гордость за страну, устремленную в космос.

На часы не смотрел, сколько времени писал – не знаю. Поэтический набросок начинался строками:

Недалеко от Москвы город есть с названием Балашиха. На какой слог ударение – на второй ли, на третий ли – загадка. Оттуда, кстати, рождением Козин Леша. Вот он, видимо, знает. И мы частенько там выступаем. Можно сказать – заслуженные артисты Балашихи. И однажды при большом стечении зрителей в праздник майский с салютом и т. д. давали мы уличный концерт. Вся главная городская площадь полна народу. Люд балашихинский вообще охоч до гуляний. И ко мне за импровизированными кулисами подошел человек один в очках, возрастом чуть старше среднего. По случаю выходного дня и вечернего времени, скажем так, в приподнятом настроении. Но не пьян, нет – просто лирически настроен, линзы переливались радужным светом.

– Вы – Шаганов? – поинтересовался.

– Ну я… А что? – Через минуту-другую уже должны были объявить мой выход с музыкантами. Пора было, как я говорю, «дарить радость людям от нашего небесного звучания и лучезарного репертуара». Всегда для меня волнительны минуты перед выступлением.

– Да, песен придумали вы немало, – неторопливо говорит очкарик улыбаясь. – Но есть одна, от которой все девчонки на предприятии, которым я руковожу, просто без ума.

Я повнимательнее посмотрел в его сторону. Что же это за песня такая вселюбимая и что это за предприятие загадочное девичье?

– Все-то они у меня по утрам напевают: «Твой малыш растет не по годам». Я, знаете ли, – сказал он, – главврач балашихинского роддома. Если что – обращайтесь, Саша.

В тот год эта песня частенько звучала по радио. Певец Данко здорово, получается, поприветствовал «Малышом» всех молодых мам.

А у меня другая история с этой песней. Только я научился водить автомобиль. Два месяца всего за рулем. И мчусь, не так чтобы очень, но все же километров под сто с эстакады на Волгоградке. И ГАИ не дремлет – и правильно, что останавливает. Я выхожу из машины, делаю такое, в меру испуганное выражение лица.

– Товарищ капитан, у меня такое ощущение, что я что-то нарушил, но вот что?..

– Превышение скорости в черте города, – отвечает мне капитан и показывает на прибор, что фиксирует скорость. Устройство, внешне похожее на фен парикмахера.

Я говорю:

– Извините, что так получилось… Поспешил – тороплюсь с футбола, выпить дома сто грамм с женой за победу любимого клуба.

Что частично было правдой. В смысле победа «Торпедо» наблюдалась, а вот женат я еще не был. Зачем так сказал, не знаю.

– Это никого не волнует, пройдемте к машине – будем оформлять нарушение.

Что делать?

Я говорю:

– Сколько песен сочинил, может, как-нибудь по-другому… Да вот, кстати, и про ваш департамент – «Прорвемся, опера», знаете ведь, наверное, из телесериала, там…

Капитан останавливается, глядит на меня:

– А сейчас что же не работаете?

– Как не работаю – вот «Твой малыш» песня, тоже мое произведение, может слышали, часто ее передают по радио…

И вижу я по глазам инспектора, что с этой песней у него что-то связано. Отдает мне документы, жмет руку зачем-то и говорит зачарованным голосом, прям просветлился аж, и почему-то переходя на уважительное «вы»:

– Езжайте…

«Вот это – уровень», – скажет мой приятель по футболу Михалыч. А я скажу: уровень – это другое. Вот у Коли – уровень. С ним такой случай был. Первого января рано-рано утром по пустому-пустому Кутузовскому проспекту возвращается после новогоднего концерта. И вдруг откуда ни возьмись тоже инспектор, запорошенный снегом весь. Проверка документов.

Коля рассказывал:

– Ну, я протягиваю ему права, думаю сейчас посмотрит – вернет, а он: «С работы?» Я ему: «С работы». Он: «Больше концертов сегодня нет?» – «Нет». И совершенно для меня неожиданно: «Пока со мной не выпьешь за Новый год – документы не отдам». Я ему говорю: «А где ж сейчас выпить-то взять?» – «Да вон, давай дорогу перейдем, у меня в машине есть».

– Ну а ты чего, Коль?

Расторгуев рассказывает еще прикольно, по-актерски, я аж заслушался.

– Чего, чего! Документы-то мои у него в руках, да он их сразу в карман засунул, не отдает… Ну, перешли дорогу, от меня не убудет… И так уже время – светает. Да и Новый год все же…

Володя Матецкий, замечательный композитор, позвонил мне и говорит: «У меня есть мелодия, и там есть один исполнитель. Я тебя прошу, придумай для него стихи». Я даже не стал расспрашивать, что за исполнитель, просто мой друг – композитор. Так просто по-дружески попросил, что нужно придумать стихи и сделать это быстро. Одним словом, я за ночь придумал эти стихи.

Потом прошло много времени. И вот однажды я позвонил и спросил у Матецкого: «Услышу ли я когда-нибудь эту песню?» Он говорит: «Ты знаешь, что есть некая заковырка, но вроде что-то такое произойдет».

И, действительно, произошло. Данко готовил клип к песне «Твой малыш». И по причине того, что продюсеры считали эту композицию далеко не хитом, было решено снять достаточно простой и бюджетный видеоряд.

Вот говорят: «Чему быть, того не миновать». Так и с песней «Твой малыш»…

Я встречаю тебя

Редко теперь —

Это так жаль, поверь.

Не сложилось у нас,

Я улыбнусь,

Пусть так и будет, пусть.

Для прогулок час

не праздничный,

Я не увижу тебя…

– Петя, сегодня снимался в одном ток-шоу, и вот девушка, редактор телевизионный, спрашивает: «Саша, как правильно в титрах обозначить: Александр Шаганов – поэт или поэт-песенник?» И знаешь, что я предложил?

– Что, Александр Лексевич?

– Я говорю: «Напишите былинник речистый!» Ну, как тебе? Что ты смеешься? Если в песне поется:

В соавторстве с П. Синявским

Полустаночки, ночные полустаночки,

Сколько их по родной стране.

Полустаночки, то поле, то поляночки,

Довелось, повидалось мне…

Это было много лет тому назад,

Много лет тому назад ты был влюблен,

По Сокольникам шатался листопад,

И пивной светил полночи павильон.

Когда на улицах твоих дожди, дожди,

Дожди такие, что на сердце не до песен,

Найди меня, звонком полночным разбуди,

И приходи – повечеруем вместе.

Повечеруем снова вместе, как тогда —

Давнишние друзья среди дождей осенних.

Пойми, что все твои печали не беда,

А встречи наши – лучшее спасенье.

Когда на улицах твоих дожди стеной,

Дожди лавиной и на сердце та же темень,

Тебе бы хорошо сейчас побыть со мной,

Побудем вместе, вспомним наше время.

Осенние дожди, пойми, они пройдут,

Осенние дожди, поверь, они не вечны.

Есть адрес, где всегда тебя поймут,

Где ждут тебя и любят бесконечно.

Квадрат окна завьюжен,

Лихо взялась метель!..

Я сам себе не нужен

Долгие сто недель.

Прожив два с половиной года на Самаркандском, я переехал на Таганскую улицу. По очередному новому адресу через дорогу расположился… ЗАГС. Глядя по пятницам и субботам на бесконечные свадебные кортежи, я сам себе сказал:

– Даже не зарекайся. Загад не бывает богат! Вот жил ты рядом с роддомом, и что?

Ан нет, друзья мои. В один чудесный день, 14 февраля 2002 года, закончилась моя «одиночка», как выразился поэт Петя Синявский. И мы с Катей Аваргиной переступили праздничные своды зала торжественных брачных регистраций. В день недели – четверг. И тетя заведующая даже главный зал открыла для нашей пары. А вначале – ни в какую. По пятницам, субботам – пожалуйста, а в другие дни – нельзя.

– А почему? – спросил я, когда мы подавали заявление.

– Нельзя.

Ну, нельзя так нельзя. У нас уже были на руках билеты в путешествие, и огорчаться из-за отдельного неулыбчивого сотрудника ЗАГСа не в моих правилах. Спасибо и Кате, что она с пониманием отнеслась к происходящему. Хотя и она и я вступали в брак первый раз (дай бог, единственный). «Достались друг другу не бэушные», – пошутил Матвиенко, поднимая тост за новобрачных в ресторанчике «Конь и пес». А потом случилось то, что поважней, чем свадьба. Опять же с Божьим провидением, не иначе. Стали мы не просто муж и жена, – как написать, не знаю – будущие родители. Я, значит, будущий папа, Катя – будущая мама. Вот вспоминаю, и даже прослезиться можно от тех чувств ожидания явления на свет Лизы… И дело житейское, встал вопрос – где будем рожать? Я позвонил композитору Батурину:

– Андрей, вот скажи мне, ответь на вопрос, как отец двухмесячного ребенка…

– Саня, значит так. – Андрей стал перечислять свой хит-парад родильных домов. – Надо, чтобы и хорошие врачи и условия приемлемые и чтоб недалеко от места жительства. Порекомендую номер 8. Да ты его, кстати, должен знать. Твой прежний адрес рядом с ним.

– Андрюша, дорогой ты мой! Конечно же – только номер 8!

Все зациклилось. Осуществилась моя «самаркандская» мечта. И врачи под руководством Елены Валентиновны Федоровой (кстати, Федорова – девичья фамилия моей мамы. Думал я – уж не подведут Федоровы Федоровых) были под стать, и прошло все волнительно.

А вывод из всего написанного сделаем один – с мечтами будьте поосторожнее.

Сбываются.

Екатерина Михайловна – моя жена. Согласие стать моей супругой потребовало от нее, по году рождения моложе на двенадцать лет, по всей видимости, определенного мужества. Достался я ей, будем говорить так, в подразобранном виде. Холостяцкое проживание на Самаркандском бульваре сказывалось. Хотя и с внутренним желанием исправиться.

Познакомились мы много лет назад, но взаимоотношения наши все эти годы имели бесхитростное содержание. А именно. Иногда я позванивал поздравить с Новым годом или с 8 Марта, иногда приглашал Катю на какие-то свои концертики. Конечно, мне было лестно пройтись с такой симпатичной девчонкой. У Кати очень подкупающая улыбка. И не только. У нас так принято – друг друга не нахваливать и не загадывать вперед. Но я считаю, что о пройденном смело можно порассуждать. Когда созревает это понимание, что рядом с тобой самый близкий человек? Разгадки любви, как и поэзии, не существует, и я не мастак с этих страниц утверждать что-либо, кроме того, что «любят не за что-то, а вопреки чему-то». И если ты хочешь быть счастливым, то нужно потрудиться для этого. Я, например, отказался от некоторых своих привычных времяпрепровождений и не жалею. Конечно же, без провидения небесного браки тоже не случаются. И тут вот что произошло. Мы поехали в Суздаль, это я уже начал ухаживать, «втопил» пятую скорость в нашем романе. И сколько бы раз я ни бывал в этом прекрасном городке, а такое откровение случилось лишь после того, как мы приехали вместе с Катей. В Кидекше есть храм Бориса и Глеба. На берегу Нерли стоит он, скромный и все равно торжественный. А с колокольни вид неописуемый на весь простор окрест. И только в этот приезд чудесным образом открылись двери, чтобы мы могли подняться по ступеням до самой высоты. Я был счастлив. И такой же радостью искрились глаза моей будущей жены.

Мы с тобой останемся одни

Вечером, осенним вечером.

Лишь проспекта желтые огни

Будут тишину расцвечивать.

Если ты уйдешь,

Если скажешь «нет»,

То случится дождь,

Дождь на много лет.

Среди ноябрьских дождей

Устрою для нее весну.

Живу, и мысли все о ней,

Ее люблю, ее одну.

Перечеркну не глядя жизнь,

За нею следуя, как тень.

Мои мечты и миражи —

Всё лишь о ней.

Я подберу, найду ключи

От снов, капризных тайн ее.

О ней терзаюсь я в ночи,

Она – сокровище мое.

Я ей скажу все те слова,

Что сердце бедное хранит.

О ней кружится голова,

Сердце болит.

О ней одной, о ней одной,

Молитвы все мои о ней,

О ней – небесной и земной

Любви несбыточной моей,

О ней – небесной и простой

Любви потерянной моей…

Напомнит снова всё о ней,

Деревья, птицы, облака,

Любая мелочь в каждом дне,

Счастье, тоска…

Я ход времен остановлю

Иль загоню своих коней.

Ее одну, ее люблю,

Вся грусть о ней…

Иногда, когда не в настроении, вечерами подъезжаю к тому дому, где рос до шести лет, и радуюсь, что улицу не переименовали, а пятиэтажку-«хрущебу» не тронули. Это факт моей жизни, моей Москвы, еще уцелевшей, с уходящим бытом и светом за окном, где ждала мама. Искушение написать свою песню о Москве появилось, наверное, в год ее 850-летия. Было невозможно удержаться, в воздухе витало что-то… Я захотел донести до людей город не витринный, а со своим укладом, узнаваемым и не похожим на уклад других городов. Так появились «Улочки московские». Песню спела группа «Любэ», и она зажила. Мне хотелось, чтобы она была узнаваема через быт. И перечисление улиц – не ради рифмы. За каждую улочку отвечаю биографией. Все они связаны со мной, моими друзьями, той Москвой, которую знают мало. О ней мне захотелось рассказать.

Распогодилась погодка сегодня —

Выходной я, что же дома скучать!

У меня в кармане честная сотня,

Прогуляю и поставлю печать!

Лиза Шаганова родилась летом 2002 года. Ее отцу, то есть мне, к этому времени было полных тридцать семь лет. Вроде бы еще и не старый пельмень, а все же и не скажешь, что молодой плинтус.

Саша Буратаева справедливо заметила, что Лиза – лучшее произведение поэта-песенника. Молодые папы могут понять меня.

Встретились случайно с композитором Игорем Крутым. Общались мы нечасто, но всегда с подчеркнутой симпатией друг к другу. И он мне говорит:

– Саша, поздравляю! Узнал из газет – у тебя родилась дочь. И у меня ожидается пополнение. Надо бы нам с тобой придумать песню о дочерях. Пускай наши девчонки гордятся отцами.

Предложение хорошее. Но мне бы не хотелось сочинять стихи как нечто обязательное. Дескать, раз ты творческий человек и стал отцом – будь любезен отметиться колыбельной. Некоторые папаши-сочинители сразу же впадают анабиозно в детскую тему. Осуждать подобные порывы не берусь. Все это идет от чистого сердца, хотя и затуманенного нежданным счастьем. Сложней объяснить жанр «письма к дочери» тех же самых отцов-литераторов. Ребенку нет еще и года, и письмена, видимо, прочтутся не скоро, но они пишутся и пишутся…

У меня такого количества свободных часов не было. Поскольку я думаю, что вместо того, чтоб тратить время на эпистолярные страницы, лучше уж сходить с дочерью погулять в парк. Но мысль Крутого – «пусть девчонки гордятся» – мне очень импонировала. И одно из своих новых стихотворений, «Русский вечер», я отправил композитору по факсу. Начиналось оно так:

Сегодня будет русский вечер,

Блины с икрой и водки штоф.

И песни те, что душу лечат,

Из жизни давней ямщиков.

Лиза – моя маленькая принцесса. Укладываю дочку спать. Мультфильмы посмотрели, книжки на ночь прочитали, сказки про девочку с Таганской улицы рассказали, а она все не спит.

– Доча, давай закрывай глазки. Утро вечера мудреней, пора баиньки.

– Папочка, ну расскажи еще сказку.

– Нет-нет, уже поздно.

– Ну, еще одну сказку.

– А ты закрывай глазки, и вот эта сказка, что я рассказал, приснится тебе. Хорошо?

Вроде согласилась, тишина в комнате… А спустя три минуты – обиженный голосок моего сокровища:

– Папа, ничего неть.

Именно это трогательное «неть».

– Ну, как же «неть», подожди, сейчас начнет сниться.

– А можно, чтоб Баба-яга не снилась?

– Конечно, можно. Пусть никакие Бабки-ёжки тебя не тревожат… Ни сегодня, ни завтра… И твой папа рядом, ничего не бойся. Спи, моя принцесса, спи…

Заплутал на небе шарик,

Кто его не удержал?

Дети вслед за ним бежали,

Шарик дальше улетал.

Московская кольцевая автомобильная дорога (МКАД) разделяет столицу и Подмосковье. Мегаполис наступает, прорываясь за ограждение десятиполосной трассы. Контрнаступления в этом противостоянии не случалось еще ни на одном из направлений! И не случится.

«Есть ли жизнь за МКАДом?» – спросит горожанин, проезжая пограничной дорогой. Попробуем ответить ему.

В моем безалаберном существовании до женитьбы приобретение дач казалось мне по меньшей мере первым шагом к добровольному выходу на пенсию. И если мне доводилось приезжать на дачные участки друзей, как то: в Нахабино к Пьянковым, на Подушкинское шоссе к Диме Сергееву или же в Тарасовку к семье каких-то американцев, служащих посольства, влюбленных своим звездно-полосатым сердцем в творения «Любэ», то весь мой интерес касался шашлычного застолья с крепкими напитками на свежем воздухе. Надо сказать, что повышенное содержание кислорода способствовало большим возможностям организма в потреблении последних. Приходилось признать, что дача важный фактор в данном вопросе. Хотя в случае с хлебосольными американцами вышел промах.

Цветочки, яблоньки, картофельные грядки и весь другой антураж, предмет гордости добросовестных дачников, меня тогдашнего никоим образом не впечатлял.

Все изменилось с появлением на свет Лизы. Осенью 2002 года я решил, что лучшим подарком для семьи будет, если у нас появится небольшое пространство для летней жизни в близлежащем Подмосковье. И это будет важнее покупки нового автомобиля, к примеру. Снимать квартиры или же загородные дома мне не приходилось, и в отношении проживания на принадлежащей кому-то, а мной арендованной территории у меня большие предубеждения. Сережа Корольков подошел к этому вопросу творчески. Пошел на поклон к какому-то председателю колхоза с рассказом о популярном поэте-песеннике.

– Давайте выделим ему участок в подведомственном вам колхозе. Кто знает, может, прославит вас этот дачник? И вас и колхоз ваш «Двадцать лет без урожая».

Но так бывает только со мной – удивляться нечему. Поехали мы смотреть будущие угодья октябрьским днем, в сумерках уже. Как говорят англичане, время «между волком и собакой». Стоим возле поля, понять не можем – то это место или же нет. Нарисовал председатель на листке бумаги что-то, но – что? И думал я: «Ну разве может такой человек, как я, что-то построить в чистом поле, разве что – шалаш, как у Ленина в Разливе. Но ведь Катя у меня не Крупская».

А Лизе три месяца всего, и малышка захотела кушать. Мы уже собрались в обратную дорогу, а пришлось задержаться. Мама кормит грудью в машине, а мы покуриваем с Корольковыми в стороночке. И подходит к нам дедушка один – Максимыч. Тоже такой мистический персонаж в сумеречной осени. Интересуется – не лихие ли мы какие люди здесь прогуливаемся.

– Скажите, а у вас в вашем дачном кооперативе дома на продажу есть?

– А мороженое купите?

– Зачем вам мороженое, давайте мы вам лучше бутылку купим, – говорю ему я, все еще не избавившийся от своего представления о дачном времяпрепровождении.

И вот дом, в котором я сейчас пишу эти строки, мне сразу понравился. У каждого паренька есть представление о заброшенном доме, окруженном лесом. Что-то такое не отпускает нас всю жизнь. И стоял он угрюмый, спрятанный деревьями и кустарником, необжитой, с виду корабль, покинутый пиратами.

Улетел я в Дагестан, жене сказал, чтоб дозвонилась до хозяев, спросила про цену. Думаю: «Сколько же он может стоить, я в этом мало что понимаю».

А Максимыч, проникшись, напутствовал:

– Саша, я тебе говорю, покупай, не пожалеешь, место хорошее. Хороших мест в Подмосковье немного, так чтобы недалеко от города.

Максимыч, можно сказать, патриот этого дачного кооператива. Только старенький уже, и давно я не встречал его на нашей улице…

Получается, что Лиза сама избрала место своего детского летнего пребывания.

Знающие люди говорят, что, конечно, сегодняшние дачники не те, что в прошлом веке. И бум весь этот строительный с рабочими из Молдавий да Узбекистанов не есть хорошо. Слоняются неприкаянные Будулаи в сапогах кирзовых, на лбу не написано, что у них на уме.

Но о негативном сейчас не хочется.

Виктор Татарский спросил меня:

– А железная дорога далеко от тебя?

– Да нет, на машине минут пятнадцать, а что?

– Да так… Давно это было… Я еще молодой совсем, в пятидесятые годы. И поручили мне для программы взять интервью у певицы – великой Лидии Руслановой. Она говорит мне: «Приезжайте, Виктор, ко мне на дачу. У вас машина есть?» – «Да какая у меня машина, что вы?» – «Ну, тогда вот директор мой объяснит, как вам проехать верно на электричке, а после на автобусе». А тот обмолвился: «Лидия Андреевна просила меня, когда я выбирал ей дачу, чтоб подальше от железных дорог. „Приличные люди машины имеют, а всякая шелупонь мне тут не нужна“,» – говорит.

Во как поклонники одолевали!..

У моей сестры собака – Жига. Порода – йоркширский терьер. Вообще-то он по паспорту Жё т’эм Флем, что в переводе с французского «Я тебя люблю, Флем». И так и нужно было бы его величать, но Лариса сказала мне: «Придумай ему имя на букву „ж“». Так у них в собачьем мире ведется, по паспорту одно, а по жизни другое. Ну, я и придумал… Что означает Жига, никому не ведомо – в том числе и мне, но бегает питомец, виляя хвостом, не один год, и, по-видимому, нареченное словообразование ему не мешает. Понятно, что хозяйка для него – это всё! Иногда на трибунах болельщики футбольные вывесят характерный плакат. К примеру, в бытность его главным в «Локомотиве» тренеру Семину так и написали: «СЕМИН – НАШЕ ВСЁ!» Так вот, для Жиги моя сестра Лариса – это Семин. Зачем он оставил свое Черкизово?

Я болельщик «Торпедо». И наш клуб, бывает, огорчает своих поклонников. Сестренка, типично по-женски, имеет на этот счет собственное суждение:

– Саш, если клуб, за который ты так переживаешь, постоянно проигрывает, может, тебе лучше начать болеть за другую команду, а?

Ну что тут ответить?

Впрочем, я отвлекаюсь.

Я для Жиги – лучший друг. А влюблен он тайно в мою жену Катю. Когда сестренка уезжает куда-либо на неделю, все хлопоты собаководческие достаются мне. Жига передислоцируется по нашему таганскому адресу. И тут, конечно, все привязанности его и проступают. Проявляются, можно сказать, зримо. Ведет себя он по отношению к Кате как ухажер.

Больше всего Жигиному пребыванию у нас радуется дочь Лиза. Ревностные позывы в сторону ребенка присутствуют, но Жига старательно их маскирует, сказывается его английское происхождение. Породу эту вывели шахтеры Йорка, рабочая основа у него присутствует. Но рожден Жига на российской земле, и помнит ли он своих предков – неопределенно. А эмигрировали его родичи, видимо, не так давно, потому что эта живность украшает московские улицы последние лет пятнадцать – не более.

Жига очень жизнерадостен, любимец всех бабушек и детишек. Прогулки с ним подтвержают такое суждение.

И вот однажды по заданию редакции пришел фотограф снять для журнала поэта Шаганова. Я долго отнекивался от съемки, потому как в квартире шел ремонт и было не до того. Но редакция настаивала, сроки их поджимали. Я говорю:

– Хорошо, в коридоре ремонт вроде заканчивается, приходите…

И вот корреспондент с фотоаппаратом появляется, а собаку я закрыл в другой комнате, чтобы она не мешала ни строителям, ни съемке ответственной. А такое и человеку не понравится, и Жига за дверью своим повизгиванием и тявканьем неодобрительным апеллирует всячески.

– Кто это у вас там?

– Собака.

Фотограф по фамилии Стрельников до того, как я впустил-таки недовольного Жигу ознакомиться с тем, что же происходит без его ведома и почему он взаперти, сделал снимка три-четыре поэтишки, а всю оставшуюся пленку посвятил именно Жиге. Причем Стрельников этой собачей фотосессией увлечен был не в пример прежней. Надо сказать, снимал он мой облик достаточно равнодушно, а тут прям открылся энтузиазм нешуточный. И пленку не жалеет.

– Я вообще-то сотрудничаю еще и с журналом про животных, и в этом мое главное творчество.

Достойно Жига вышел на фотографии из-под руки Александра Стрельникова. И снимок этот удачный в моем кабинете висит, настроение создает. Хотя Жига и пес, но дворам московским он все же известен и улочки московские ему знакомы. Значит, и публикация его мордахи допустима. И просьба не обижаться моим друзьям за такое соседство. А помещу я Жигино фото на всякий случай тоже в обрамлении знатных собаководов – Макина и Сальниковой Ани. Эти уж точно с пониманием отнесутся. У них у обоих аж по две собаки, во как!

– Ну-с, что будем указывать на афише?

– Напишем – Александр Шаганов, автор популярных песен, творческая встреча.

– И все?

– А что еще нужно?

– Вы не заслуженный артист?

– Нет.

– Что вы говорите, а я думал, вы – заслуженный. А какие-нибудь регалии ваши перечислить мы же можем на афише?

– Можем. Ну, давайте припишем «лауреат премии „Овация“».

– Во-во-во, а еще?

– Что еще?

– Ну, что-нибудь такое же?

– Лауреат литературной премии имени Катаева журнала «Юность».

– Ага, допустим… Хорошо… А еще что у вас имеется?

– Ну, я не знаю – памятный приз имени Роберта Рождественского. Подойдет?

– Ага, во-во, как он правильно именуется?

– Так и именуется – «За огромный вклад в развитие отечественной эстрадной песни». Вклад, как вы догадываетесь, увы – не денежный.

– Хорошо… Да… К сожалению, длинновато для афиши… Ну, что же еще бы нам написать, а? Саша, припоминайте. Что-нибудь такое, этакое?

– Наверно, подходяще было бы «лауреат Ленинской премии» – да?

– Понимаю ваш юмор, понимаю… И все же – подсказывайте, что еще за вами значится? Пока записываю, а после разместим, как это должно быть на афишном листе.

Я притомился малость. Все обсуждение касалось творческого вечера в ЦДЛ, и мой визави, ответственный за его проведение, тоже припотел. Расположились мы в буфете. Уже подумывалось, не поменять ли положенную в таких случаях чашку кофе на что-нибудь покрепче.

– Знаете, есть у меня дома одна статуэтка. Изящная вещица… Микрофон из бронзы на малахитовой подставке. – Я понял, что пора черту подводить беседе.

– Так-так – награда?

– Ага – награда, но думаю, что, учитывая место проведения нашего вечера, упоминание слов гравировки на ней будет не совсем уместно. Признаюсь – и мне они кажутся несколько претенциозными. Вот будут писатели проходить мимо к своему родному пристанищу, а там – на тебе! Концертик какого-то эстрадного купчика, и надписи на афишке еще такие соответствующие. Писатели расстроятся, и я могу их понять.

– А что там, на этой вашей статуэтке?

– Написано: «Поэт года 2002».

– Да, пожалуй, вы правы в своих опасениях. Все же это Дом литераторов – они люди впечатлительные. Многие в возрасте… Давайте оставим текст рекламы, как вы предложили в самом начале.

– Я не против.

– Ну, может, я еще что-нибудь добавлю от себя, – заторопился мой собеседник.

– Как сочтете возможным.

Теневые мы кабинеты – сочинители. Расторгуев мне как-то говорит:

– Саш, вот сколько лет уже существует «Любэ», сколько интервью понадавали, а до сих пор есть некоторые индивидуумы, что уверенно считают, будто песни пишу я сам.

– Знаю, Коль. А то вот тоже путаница – спрашивают меня: вы композитор?

– А ты?

– Что я? Говорю, что да – композитор. Человек искренне рад – идентифицировал-таки мое редкое телевизионное изображение с тем, что видит сейчас воочию… Да и тороплюсь частенько, легче согласиться.

Татьяна Михайлова из Парижа:

– Саша, слушай меня внимательно и, главное, не перебивай – высылаю трек из «Маленького принца». Музыка Ришара Коччанте. По подстрочному переводу сделай песню. Получится – займешься целиком спектаклем.

У меня в декабре и так полно всякого загруза, востребованность запредельная, а тут еще какой-то мифический «Маленький принц». Нет, конечно, здорово, что тобой интересуются в парижском офисе маэстро Коччанте, композитор он знатный. «Бель» первыми аккордами трогает русское сердце. Что-то очень созвучное нашей душе, родное и сокровенное сразу улавливается и в мелодике и в оркестровке. Но такие же возвышающие чувства будоражат и европейского слушателя «Нотр-Дам» и дальше – любителя музыки за Атлантикой. Коччантовское вдохновение уловило мотив, созвучный в сегодняшнем дне всему, получается, человечеству. И это так, без иронии.

Но я никогда не занимался большими музыкальными формами. Песни – это да, можем, но вот мюзикл?

Татьяна была настойчива. Ее манерой разговора, с напором, отнекивание собеседника не допускалось.

Я взялся за работу. И строка сама ложилась на лист бумаги. Так всегда, если музыка озаряет. Коччанте и этим творением подтвердил, что его дарование не случайно. Отправил в Париж по Интернету письмо:

«Саша, все получили, молодец. Мы еще раз убедились, что наш выбор в отношении тебя правильный, но я тебя прошу, не нужно выдумывать новых героев. У Экзюпери в „Маленьком принце“ есть только то, что есть! Сделай максимально приближенно к подстрочному переводу».

Татьяна еще для поддержки поэта с Таганки сказала, что остальное все гениально. Поэт продолжил свои изыскания, незнакомые ему доселе. Или, говоря по-научному – литературную адаптацию с другого языка.

Есть такой анекдот в тему:

– Чем сейчас занят стихотворец N?

– Занят переводом с французского.

– Он что, знает французский?

– Да нет – с французского на сберкнижку переводит…

Последующее наше телефонное общение заставило меня подумать, что я очень крепко меняю свои творческие устремления на ближайшие месяцы, а может, и на годы…

– Саша, поздравляю… Встречаемся через две недели в Париже. Ришар приглашает тебя, чтобы на месте обсудить все нюансы вашей совместной работы.

Был самый конец декабря, и в коридоре моем уже висел календарь на будущий 2003-й. Пёрышков дарит из года в год своим друзьям такой эксклюзивный подарок с пожеланием счастья от Деда Мороза. Я подошел, чтобы посмотреть на дни недели моей поездки, еще сомневаясь, надо ли мне так безоглядно срываться в Париж. И с январского листка улыбалась… Эйфелева башня. Вот так мой друг Дима, сам того не ведая, дизайнерски проинтуичил мой будущий отлет из Шереметьева.

– Катя, – сказал я жене, – узнай, пожалуйста, где в Москве французское консульство…

Оформление визы с приглашением европейской знаменитости посетить Париж доставило мне даже некоторое удовольствие. Сотрудники дипкорпуса мило улыбались в мою сторону.

Париж предстал красавцем. Уютный и улыбчивый, живой и непосредственный. Благоухающий ароматами. Симпатяга свойский. Но все же парижанам до нас далеко. Позволить себе, как мы, украшать столицу «ракушками» для автомобилей и остеклением балконов как бог на душу положит – не могут. Впрочем, даже без этого – блистательный Париж, по-другому не скажешь! И только отзвук трагедии принцессы Дианы в туннеле вдоль берега Сены напоминал и о мистике этого города.

Ну а каков он, мой будущий французский соавтор? Я был тронут и польщен его вниманием. Дома у Коччанте завораживающая обстановка, видно, что все подчинено музыке. Рояль маэстро, отсутствие загромождающих предметов. Жена Ришара Кати своей лучезарной улыбкой сразу настроила нашу встречу на дружеское общение. Мы проговорили весь вечер, Ришар много рассуждал о современной музыке:

– Опера в ее классическом понимании все же отчасти уже музейный жанр. Если бы Пуччини сегодня сочинял, то в его палитре были бы и электрогитары, и все другое, что отличает музыку нашего века.

Самого Коччанте журналисты нарекли открывателем нового течения – «франк комеди». «Нотр-Дам» победно прошествовал по театральным подмосткам мира, продажа пластинок перевалила шестимиллионные тиражи. Ришара обласкали премиями и наградили правительства многих стран.

– Ты не поверишь, но сейчас я испытываю вторую молодость, жизнь начинается заново.

Рожденный во Вьетнаме, человек с франко-итальянскими корнями, Ришар долго шел к этому успеху. Песни его звучали еще на фестивале в Сан-Ремо в семидесятых, были в репертуаре Селин Дион и других звезд, но только «Нотр-Дам» поставил все на свои места. Ришар Коччанте – законодатель мод в современном мюзикле.

– Алекс, ты посмотрел спектакль «Маленький принц», я надеюсь, он тебе понравился. Мне сказали, что у тебя есть маленькая дочь – Элизабет. Представляешь, она подрастет и придет в театр, где будет идти спектакль, к сочинению которого ее отец приложил свой талант. Ради Элизабет ты же сделаешь так, чтобы твою работу назвали шедевром, правда?

Эйфелева башня все два часа нашей беседы смотрела, подмигивая огнями, в окна парижской квартиры Коччанте.

Мадам Татьяна максимально заполнила мой недельный визит. Единственное, от чего я отказался, это от посещения Лувра.

– В следующий раз. Прилечу с женой Катей, она художник. И вот тогда посмотрим на улыбку Моны Лизы.

Еще был прием на президентском этаже в честь русского поэта в SACEM. Это аналог нашего авторского общества. Вообще, французы первыми и придумали защиту авторских прав. В году, по-моему, 1779-м. На стенах ресторана, где мы собрались, висели старинные листки с автографами великих, где они собственноручно указывали в прошлых столетиях свои произведения. Точно такие же и сегодня заполняет любой автор, получая денежные отчисления.

На встрече той были два поэта. Мишель Ривгош и Пьер Деланоэ. Кто любит французскую песню, тому не нужно представлять их. Первый поработал еще с Эдит Пиаф, а вторым придуман весь звездный Джо Дассен. Обоим за восемьдесят. Но держатся безупречно бодро. Татьяна переводила за обедом.

– Считаю, что в песне главное стихи, – у меня было хорошее настроение, и я решил повеселить старичков, – и зачастую композиторы только портят наши сочинения, господа!

Великие французы закивали одобрительно.

– Но более композиторов вредят нашему непростому делу певцы и певицы, согласятся ли со мной уважаемые присутствующие?

Мишель чуть ли не зааплодировал, понимающе улыбаясь.

После Татьяна мне говорит:

– Слушай, ты прям начал говорить, как будто семинар партийный открыл, я даже подрастерялась.

– Танюш, ну я же вижу, что у людей чувство юмора присутствует. Зато сразу нашли общий язык.

Мишель еще интересовался футболистом Сычевым, что только перешел играть в «Марсель». Было о чем нам поговорить, глядя на неторопливое течение Сены.

Улетая обратно ночным аэрофлотовским рейсом, я невольно поймал себя на мысли, что буду скучать по этому новому для себя городу. И такое было со мной впервые, хотя до этого я уже побывал в самых разных краях и странах. А на борту самолета в журнале прочитал случайно открытую статью о Сент-Экзюпери.

Когда я работал над мюзиклом «Маленький принц», моей дочери Лизе не было и года. В доме звучала хрустальная музыка Ришара. Катя, счастливая мама, выражаясь языком художника, высказала свое впечатление: «Квартира наша в тот год была выдержана в нежных пастельных тонах».

И совсем в других цветах представлялась наша последующая работа с Коччанте. Он пригласил меня в Верону посмотреть итальянскую версию «Нотр-Дам». В чаше открытого «а-ля Колизей» пространства при пятнадцатитысячном количестве зрителей творилось великолепное зрелище. Я был в восторге. Особенно подкупал талант актрисы, главной героини, с прекрасными вокальными данными и красивой внешностью. Ее нашли в Аргентине.

– Спасибо, Алекс, что нашел время, прилетел из Москвы, – сказал мне Коччанте. – Я очень хотел, чтобы ты увидел все это. И еще у меня к тебе предложение. Не смог бы ты сделать новую русскоязычную версию «Нотр-Дам»?

– Но ведь в России идет спектакль…

– Меня не устраивает перевод. Мне бы хотелось, чтобы он был максимально приближен к тому, что сочинил Люк Пламондон. Завтра мы все встретимся, поговорим, но считай, что уже пора начинать работу.

А объем «Нотр-Дам» – это более двух часов звучания, пятьдесят треков. И средневековая обстановка действия предполагает совсем другие эмоции. Когда ты углубляешься в жизнь героев, то невольно они словно бы сопровождают тебя. Скажем так, временно поселяются поблизости. Я старался переводить на даче. Катя сказала, что, работая, я стал даже угрюмее.

Я очень надеюсь, что когда-нибудь эти спектакли увидят свет в моем переводе. Ришару они нравятся. А веря в то, что рукописи не горят, а вино с годами только настаивается, я думаю, что однажды все состоится. И уже со сцены предстанут радужная дымка «Маленького принца» и средневековая упругость «Нотр-Дам» в тех русских словах, что я нашел для них. И девочка Лиза (Элизабет, как зовет ее Ришар) вместе с другой детворой улыбнется Авиатору и его другу, найденному в пустыне, а взрослые не останутся равнодушными к чувствам Эсмеральды. Я мечтаю об этом.

Во всем царило запустение.

Сияла пыль недельной давности,

Но были политы растения —

Бутоны с признаком державности.

Он был бездарный ученик

И безнадежный вольнодумец,

И баловень, и баловник,

И свой среди вечерних улиц.

Поэзия все же – это не профессия. Образ жизни, пожалуй. И названия «профессиональный поэт» надо всячески остерегаться. Поэзия – это наитие, поэтому так и ценны юношеские стихи, где эмоций от первого познания мира больше, чем рассудительности. Сохранить бы в себе тот задор и ту бесшабашность, когда вдохновение посещает тебя каждый день и ты все успеваешь – надежды звонкая пора!

И еще – поэзия, в любом ее проявлении, это то, что укрепляет планету. Есть масса вещей, которые Землю разрушают. Противостоять этому поэзия способна. Не смущайтесь сочинять, друзья мои.

Саня Рыбкин что ни скажет – всем смешно. Такой тембр голоса у человека редкий. И с чувством юмора все сложилось при этом.

Купил машину, подержанную одиннадцатую модель ВАЗа канареечного цвета. Ездит без прав, прежний закос от армии не позволяет пройти медкомиссию. Правила движения, естественно, старается не нарушать, по ночам не рассекать, но все равно встреч с автоинспекторами не избежать.

– Как же вы без прав ездите? – спросят стражи порядка на дорогах.

На этот случай у Рыбкина два готовых ответа.

– Вы знаете, скажу вам честно, не утаивая – прав нет, и как езжу – сам удивляюсь.

Или же:

– Скажу вам откровенно, товарищ сержант, пока двадцать пять рублей не дашь, то обычно дальше и не едешь.

Нет проблем с передислокацией у моего дружка-композитора Рыбкина по московским холмам. И вот он мне говорит:

– Алла сказала, чтоб приводили поэта.

– Какая Алла?

– Какая-какая – Пугачева! Другой Аллы у нас нет. Алла Борисовна…

Для меня, тогдашнего, это приглашение было сродни аудиенции у папы римского. В нашем случае – мамы. Я надел свой самый лучший свитер. И вот мы этакой «творческой молодежью столицы», чуть опоздав из-за дождя, позвонили в дверь по известному адресу на улице Горького. Дверь 13-й квартиры открыла сама хозяйка. Испытывая понятную робость, я переступил порог.

Гостей нас, значит, было трое – Рыбкин, я и Санин директор. Тоже не обремененный возрастом, но не в пример нам аккуратно подстриженный. Фамилия и имя его теряются за давностью происходящего. Расселись мы в удобные кресла у камина. Предложен нам кофе – не отказываемся. На столе пачка «Мальборо». В стране в это время талонная ситуация с табачной продукцией.

– Алла Борисовна, а эти сигареты – курятся? – спрашивает Рыбкин со своим характерным говорком.

– Курите, курите, ребята. Я завтра в Америку улетаю на гастроли.

И тут молчаливый рыбкинский импресарио совершенно неожиданно для меня, застенчиво улыбаясь, неуверенным движением достает из своей сумки бутылку коньяка. Саня предупреждающе кашлянул. Все же не к слесарю ведь знакомому пришли.

– А вы – директор? – чуть распевно обратилась хозяйка к тому парню. – Ну что ж, открывайте, это входит в вашу работу. Открывайте, не смущайтесь…

Мы общались, я читал стихи из недавнего. Одно из них «Яблочный Спас».

– А вы знаете, что такое Яблочный Спас? – деликатно спросил меня голос, любимый миллионами сограждан.

– Ну да – церковный праздник в августе. В деревне, откуда родом мой отец и дед, отмечали, бывало, всей улицей.

– Прочитайте.

Я прочел:

Беда приходит не одна,

Одной бывает лишь вина,

Беда свое возьмет сполна.

Пугливой ночью стучится в окно

Парадом яблок стучится и будит!

Столько сменилось дней,

Забыл и думать о ней,

Но беда не забудет.

– Ира, как же мы забыли? Ира, давай саблю Саше неси, неси саблю!..

Володя улыбался. Я стоял в растерянности. Что за саблю они с женой собирались мне вручить? Никаких казачьих корней в моем роду не наблюдалась. И вот те на – сабля. Зачем мне этот клинок?

Было это в самом конце нашей встречи. Я заехал прослушать новые песни, что записал Володя. Совсем скоро у него должна была состояться многообещающая гастрольная поездка.

– Ты представляешь, Саша, ни когда работал в «Лейся, песня», ни потом ничего подобного не происходило. И это будет моя первая поездка за границу. Да еще какая, а? Австралия! И не просто туризм, а с концертами! Скажу откровенно – волнуюсь.

– Ну что ты, Володь, не волнуйся. Все будет хорошо…

Он был очень хороший артист. Пусть и не избалованный вниманием ТВ или газетными публикациями. Он просто честно выполнял свою работу. Выходил на сцену и пел для людей. В наших нечастых совместных выступлениях я всегда отдавал ему право завершать концерт. У Володи это получалось более празднично.

Оставалось немного для окончания записи пластинки. Уже была договоренность с одной из ведущих рекорд-компаний. И очень плотный график поездок. Пусть это не были центральные площадки, Володя никогда не отказывался. Неважно – всюду ведь зрители. В 2003-м таких концертов набралось количеством за 180. Через день на сцене. И после каждого – хоть сорочку отжимай. Он не мог халтурить. Его вокальные данные – это данные самородка. А университетами стала сама гастрольная жизнь.

На ту ночную съемку канала ТВ-3 мы должны были ехать вместе. Я по какой-то причине не смог, отказался.

Ничто не предвещало трагедии. Может быть, только пару раз он стиснул грудь возле сердца. Я видел эту пленку. Запись его прощального концерта. Он вернулся в гримерную и спустя пятнадцать минут умер. Острая сердечная недостаточность.

Стеклянная емкость в форме сабли. Дагестанский коньяк. Сам Володя относился к спиртному расслабленно. Но знал, что этот дружеский подарок не затеряется в моей коллекции.

– Спасибо, старина, спасибо, Ира… Сохраню до Нового года. Отметим начало 2005-го.

Все это было за неделю до той самой съемки в районе Отрадного.

…Спустя время понимаешь, что Володи очень не хватает. Его присутствием определялась какая-то очень оптимистическая и очень точная нота в окружающем тебя мире.

Остались записи. Они часто звучат в моем кабинете. Таково одно из хрупких преимуществ творческой стези – оставить после себя нечто, помогающее людям. В данном случае – песни.

И еще. На одном из моих дней рождения Володя подарил мне настольные часы и великолепный «Паркер». Его авторучкой я пишу эти строки, часы отсчитывают свое вселенское время…

Когда Николая Расторгуева спросили, почему от Волги до Енисея, и куда же делись остальные части страны, он ответил: «Песня – это не исторический документ. Это всего-навсего музыкальное произведение. Просто такая получилась поэтическая рифма. Мы ни пяди своей земли не отдадим никому».

Конечно, Россия гораздо шире. А Енисей, и Волга – два речных символа России, и в этой песне одна великая река передает привет другой. Поэтические произведения – это не урок географии.

По дороге ночной

Гармонь заливается!

Девки ходят гурьбой,

Милым улыбаются.

Заехал в РАО. Российское авторское общество. У окошка сберкассы встретил Танича.

– Здравствуйте, Михаил Исаевич.

– А, Саша, здравствуй-здравствуй…

– Рад вас видеть.

– Спасибо, спасибо, я тоже рад тебя видеть. Ну как ты там – кого-нибудь родил?

– Да уж, дочери скоро три года.

– Что ты говоришь? Молодец-молодец…

В моей библиотеке есть книга Михаила Исаевича с лестным для меня автографом – «Саше Шаганову – как привет и в мою юность. Танич. 98».

Он позвонил мне и пригласил на свое 75-летие. Был большой концерт в «России» и много гостей. Юбиляр поднялся на сцену:

– Меня спрашивают, как я себя чувствую в семьдесят пять? Не знаю, друзья, со мной это впервые.

Я думал, что подарить. Решил – офорт моего приятеля художника А. Носкова. «Задворки». Такой же висит у меня в кабинете. Офортное искусство, позволяющее сделать несколько оттисков с одной матрицы, объединяет. Сберкасса РАО, впрочем, тоже.

– Ты знаешь, Саша, когда я получал свои первые гонорары, то каждый месяц приезжал, и мне казалось, вот-вот закроют эту антисоветскую лавочку. Все не мог привыкнуть, что за песни еще и деньги платят. Ты застал то время, тогда еще ВААП был в Лаврушинском переулке?

– Да, конечно.

– Так вот, однажды стоим в очереди с Галичем. И я предлагаю ему пройти вперед себя. «Вы намекаете на то, что я старше вас?»

Оба они были влюблены в одну девушку, которая впоследствии стала женой Михаила Исаевича. Свои первые песни, что широко зазвучали по стране, он написал, когда ему было 39 лет.

– Три года войны, шесть лет лагерей, Саша. А в остальном, знаешь, все же – счастливые годы…

Леонид Дербенев мне при той памятной встрече во Владимире говорил раздраженно:

– Книги читать нужно до двадцати пяти, потом поздно. Жизнь уже нужно читать.

Я, конечно, сомневаюсь в том, что сказанное касается всех людей, но отчасти правота в его словах есть…

Вспомнилось, как семнадцатилетним студентом-первокурсником ехал на электричке, и сосед справа, мужчина среднего возраста, читает Герцена. А напротив сидит другой персонаж тех же годков, но все еще фрондирующий. Видно, что только недавно опохмелился, и по этой причине, когда книгочей на остановке покинул вагон, глядя отрешенно в никуда и достаточно внятно, чтобы мной было услышано, задумчиво произносит:

– «Былое и думы» надо читать в юности, а после уже бесполезно… Не поможет… Можно только перечитывать…

Книги в доперестроечной стране выпускались многотысячными тиражами, а все равно приобрести необходимую было большой удачей. И библиотека домашняя выставлялась в квартире на видном месте и была таким же украшением и гордостью хозяев, как хрусталь на полках и ковры на стене. Загадочное дело – люди сдавали макулатуру и покупали на талоны Джека Лондона, скажем. И ведь зерно истины в этом всеобщем влечении стать читателем очень даже здравое. Убирая планету от мусора, сохраняя деревья, ты еще и обогащался духовно. И надо сказать, что все же очереди в «Утильсырье», где за те же талоны предлагался дефицит промтоварный, не шли ни в какое сравнение с энтузиазмом читающего Советского Союза.

Чувство это до сих пор со мной. Едва научился бегло читать, был сразу записан родителями в детскую библиотеку. И на какое-то время даже телевизор остался не у дел, даже прогулки во дворе были вытеснены этим чувством – я умею читать! И, видимо, те первые самостоятельно прочитанные книги были хороши. И вовремя, опять же… А отечественная литература, и детская в том числе, – это то, чем любой русскоговорящий человек может по праву гордиться в любой стране и при любых обстоятельствах. И когда в почтовом ящике я сегодня встречаю в необъяснимом количестве прокламации реклам – все эти бесконечные листочки с предложениями пиццы, остеклением балконов и т. д., – я думаю: какое тотальное убийство бумаги происходит даже в нашем городе. Если бы она тратилась на талантливую литературу! И молодых авторов, ребят начинающих, а?.. Потому что зачастую печатается нечто сиюминутное – то, что вряд ли переживет самого сочинителя.

Не знаю, судить не берусь… Но ведь обидно думать, что Чехов, Толстой и Достоевский в прошлом и нынешние литераторы объединены одним общим псевдонимом Кондом Падлович Чеков. А для него где горячая батарея – там и Родина.

А сельская библиотека в Пигасове чудесным образом подарила мне прочтение книг, которых я не мог найти и в столице. Только если в читальном зале, а вот в периоде вряд ли. Читал на сеновале. Деревенское милое детство…

Конечно, читать запоем, не глядя на часы, можно только в детстве. И все же один автор открылся для меня уже в зрелом возрасте. Причем книга его простояла на полке в моем доме не один год, и все без надобности. Открыл было, прочитал полстраницы и обратно поставил. Не вник! И название было у нее тюремное, думаю, ну что читать буду об этом, и так криминал непроходящий льется с экрана. А ведь это был сборник Довлатова «Зона». И всем творчеством Сергей Донатович вновь меня возвратил в то прекрасное время – читателя.

Читайте, господа! И старайтесь – вовремя…

Иногда я смотрю на своих коллег по департаменту, и очень они смахивают, не желая того, на официантов. Пускай дорогостоящих, но все же работничков «подай-принеси». Откуда такая нелепость во взгляде, в общем-то, серьезных людей? Видимо, сказывается долгое и изнурительное служение в «корпоративном концертном движении». Впору уже зарегистрировать Рублевскую филармонию. И стать ее сотрудниками мечтают так много талантливых ребят. «Так ведь плотють» – скажут.

А зрители – тоже чудаки, на таких концертах. Как будто они из другой галактики. Повышенная значимость сквозит в их облике. Сами с собой на «вы» разговаривают. Очень скупы на эмоции, если, конечно, «градус» не поможет. Так вот и разговаривают люди на сцене и люди в зале на разных языках. А у администрации особый для таланта выступающего показатель – пошел ли зритель танцевать? Раз пошел в пляс – артиста похвалят, а нет – посочувствуют.

А ведь, вступая на эту стезю, мечтали каким-то образом, пусть и наивно, но все же «жечь сердца людей», о чем читалось в великой русской литературе, а тут на́ тебе – создаешь музыку фона какую-то. Забавен ты, шоу-бизнес загадочный. Всего себя человек искорежит, лишь бы пригодиться для этого самого бизнеса. Чуть ли не на заклание готов.

Тоже вот другая история – День города. Типа день рождения населенного пункта всем колхозом наяриваем. Что в общем-то неплохо. Это еще от дореволюционной России идет. Тогда у каждой деревни из года в год в церковный праздник был свой сбор. В Пигасово, к примеру, приходилось это событие на Покров. Я ни разу не застал. А говорят, шумно гуляли. Ну, еще бы – все хлеба поубраны, что бы не отметить, хоть и погода октябрьская.

Так вот, для любого артиста оказаться на этом самом Дне города – мечта заветная. Только Рублевская филармония покруче будет. Весь город соберется на тебя посмотреть – об этом я уже писал. Желательно, чтоб ты зажигал по-настоящему, по-площадному, а не под нос себе что-то такое мурлыкал. Руками маши пошире, чтоб с дальней улицы видны были твои старания. Оденься поярче и потеплей. Не всегда День города – летом. Разучи возгласы – «Я не слышу вас!», «Не вижу ваших рук!»… За старание будешь вознагражден проходом через милицейское окружение к банкетному столу. Подарят книгу о городе, в котором ты сегодня, на рыбалку пригласят. Девушки тоже любят «столичных штучек». Будь разборчив, не забывай о раннем утреннем вылете. Впрочем, тебя разбудят. Сумку собери с вечера.

Но почему люди так любят слушать уличные представления и совсем не хотят покупать билеты на рядовые эстрадные концерты? Дорого… А ведь эстрада – это, говоря гастрономическим языком, не деликатесы, что под Новый год на стол ставят. Это, знаете ли, хлеб и молоко. Ведь такие продукты человек должен приобретать, не очень-то опустошая свой кошелек. А если в повседневном обиходе районного городка или, что совсем печально, зачастую и областного центра отсутствует родниковая жизнь эстрадная с регулярной афишей, с появлением полновесных концертов любимых звезд, не стоит тогда удивляться и разбитым фонарям на улицах, и унылости панельного обветшалого ландшафта. Не сдвинется никуда течение бытия такого захудалого.

Конечно, верхом жлобства перестроечного периода для меня лично стало превращение кинозалов, спортивных арен в салоны по продаже мебели, чулок, шуб и т. д. До сих пор потряхивает при виде остатков такого цинизма.

Вдумайтесь, предыдущее поколение строило эти сооружения на народные средства, чтобы маленький ребенок мог стать гармонично развитым, улыбчивым, добрым, подготовленным спортивно, а тут вдруг – тетки с вечными своими меховыми выставками. И когда же они продадут наконец все свои шапки!

А что вы об этом думаете?

Я иду по стране старорусским маршрутом

Безоблачным утром, окутанный первой зарей.

Все песни мои, все друзья будут рядом, как будто

Когда иду один весенним садом

И осыпает путь черемух цвет,

Мне ничего от прошлого не надо

И ничего плохого в прошлом нет.

Вот бы встретиться нам,

Повидаться бы нам,

Нашей песне как прежде отметиться,

А пока где-то там,

По медвежьим местам

Твой Чапай колесит ясным месяцем.

Кострами и битвами,

Ветрами, молитвами

Ведет человечий род

Свой горький поход.

И в почве и воздухе

Осколки и отзвуки

Нездешних седых времен

И кровь тех племен.

В соавторстве с Э. Коган

В соавторстве с Э. Коган

Ветер, плечи улиц обнимая,

Гонит меж домов газетный хлам.

Вечер. Я все больше понимаю —

Прошлый день так нужен мне и вам.

Вдалеке от мирской суеты

Городок приютился у моря.

Там жасмином бушуют сады,

Там лазурные нежатся зори.

В гостинице холодной и сырой

Осенний ветер дул по коридорам.

И вспомнилось, как давнею порой

В таком же городке служил майором.

Бледный бармен с дрожащей рукой,

Дыма табачного пленный,

И та, что согласна ехать со мной, —

Тоже являются частью Вселенной?

Даруй мне веру, талисман,

Я беззащитен сердцем.

Скитаясь с ветром чуждых стран,

Я не был иноверцем.

Такая большая работа сделана. И, надеюсь, еще ждет впереди. Да, песню делают несколько человек, а слава вся достается исполнителю. Но не обидно. Во-первых, все сочинители – люди теневые, кабинетные. И все-таки мне уже не двадцать лет, чтобы тешить свое больное самолюбие. Я считаю, здорово, если песни твои пригодились и были услышаны. Авторские отчисления получать – тоже очень приятно. Но самое большущее счастье – понимать, что твои песни знает огромное количество людей. Пускай даже тебя с ними не идентифицируют. Правда, я очень рад, что не приходится объяснять: знаете, это та песня, которая, ну, вы помните… Нет, скажешь: «Атас!», и сразу все понимают.

Одна из моих задач – писать тексты, которые не только были бы напевны, легко ложились на музыкальный лад, но и в книжном варианте не воспринимались бы как какие-то самоделки, конструкции. Мне кажется, во многом мне это удается. Хотя – не мне судить.

Есть огромное количество книжных поэтов, которые очень бы хотели написать какую-то простую, но такую нужную всем песню. Однако в силу склада дарования им это не удается. Вообще, это такой спорный спор: кто лучше – народный артист, выходящий на эстрадные подмостки, или народный артист, поющий в консерватории? И тот, и другой, по-моему, необходимы, важны. А потом пути всех истинных творцов все равно ведут в одну обитель…

Мы все время торопимся,

С каждым шагом быстрей.

В суете своей гробимся,

Забываем друзей.

Напомни мне весенний мир моих надежд,

В цвету черемухи я снова затеряюсь.

И полюблю до слез и больше не раскаюсь,

Напомни мне весенний мир моих надежд.

Так придумана жизнь,

В ней туманы и звезды,

Рассвет и закат,

И огни, миражи.

И любовь, и печаль,

Всё не так, всё серьезней.

Так придумана жизнь,

Так придумана жизнь.

Я люблю на рассвете от пения птиц

Просыпаться и долго смотреть на зарю.

Сколько дел, сколько разных мне встретится лиц,

Я люблю, я люблю, я люблю.

Моя смиренная душа

Взлетает к небу и курлычет.

Она тебя по свету ищет,

И не находит – вот беда.

Твоя покорная любовь

Таким же облаком блуждает

И так же сердце утешает,

И не утешит никогда…