Внимание! Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу-переводчика строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Я с замиранием сердца смотрю на гигантский особняк в Хэмптонсе. Модельное агентство впервые отправило меня работать «живой декорацией». Странное это занятие. Просто стой и будь красивой. Не зря я всегда отказывалась от подобных предложений, но когда Тина озвучила сумму гонорара, отказать было невозможно.

Мелисса подходит ко мне.

— Поедем домой вместе? — спрашивает она.

— Обязательно, — киваю я. — Сразу, как закончится смена. У меня в сумке как раз есть пауэрбанк.

— Отличная мысль.

Два месяца назад мы застряли на съемках с разряженными телефонами и даже не могли вызвать такси.

Услышав стук каблуков по дорожке, мы оборачиваемся: присоединяются остальные модели. Некоторых я узнаю. Далеко не все девушки разделяют наше с Мелиссой… скажем так, стремление держаться подальше от неприятностей. Стоит бросить слово «модель», как перед тобой открываются двери на множество закрытых тусовок. Туда, где рекой льется дорогой алкоголь, и еще более дорогие наркотики.

— Пару лет назад я была лицом национальной кампании джинсового бренда, — бормочет Мелисса на ухо. — А теперь позирую на вечеринке дизайнера для его дружков.

Я ободряюще улыбаюсь.

— Всего три часа, и он отлично платит.

— И слава богу, — она поправляет сумку на плече и первой направляется к дому, где женщина с микрофоном-гарнитурой и планшетом уже машет рукой. — Давай с этим покончим.

Десять минут спустя я разглаживаю платье, которое едва прикрывает задницу. Короткое, почти невесомое и пестрое — часть новой весенне-летней коллекции дизайнера.

— Пошевеливайтесь! — командует Дамочка с Планшетом.

Одна из новеньких моделей агентства, незнакомая мне девушка, воюет с крошечными застежками на босоножках. Я наклоняюсь, чтобы помочь с клипсой.

— Застегни чуть слабее, чем нужно, — советую я. — Когда ты на подиуме, ремешки должны сидеть плотно. Но если предстоит долго стоять или позировать на съемке, лучше их ослабить, иначе вопьются в кожу, когда лодыжки отекут.

Девушка робко улыбается.

— Спасибо.

— Обращайся. Я Айви.

— Джордан, — отзывается она и шагает рядом, когда мы выходим из домика у бассейна, переоборудованного под раздевалку.

Особняк великолепен: бирюзовая вода манит прохладой под летним солнцем, а бар под открытым небом ломится от алкоголя. Бармен провожает нас оценивающим взглядом и одобрительно ухмыляется.

— Сюда, сюда, живее, — торопит Дамочка с Планшетом, прижимая его к груди. — Первые четверо, встаньте здесь… Ты, ты, ты и ты.

Мелисса оказывается в группе, и их уводят к дому.

— Встанете по бокам от входа, — бросает Дамочка, — Скоро подойду, — затем поворачивается к нам пятерым. — Вокруг бассейна наклеены маленькие крестики. Займите по одному.

На этом инструкции заканчиваются.

Я сочувственно улыбаюсь Джордан — мол, издержки профессии — и иду вокруг бассейна в поисках метки из скотча. Крестик обнаруживается в дальнем углу, рядом с уединенной зоной отдыха, уставленной шезлонгами. Полагаю, совсем скоро они заполнятся гостями.

— Вот так! — кричит Дамочка с Планшетом. — Стойте! Если захотите пить или в уборную, можете по очереди возвращаться в домик у бассейна.

И она исчезает, тяжело ступая в порыве праведной суеты, чтобы решить очередную логистическую головоломку вечеринки в Хэмптонсе.

Мы переглядываемся.

— Все намазались кремом от солнца? — кричу я.

Остальные модели отзываются тихим смехом.

А затем начинается смертельная скука.

Именно этого я всегда и боялась на подобных мероприятиях, которые устраивают модные бренды, клубы или дизайнеры. Провожу рукой по волосам, проверяя, как сидит платье. А затем мысленно прохожусь по строению человеческого скелета — нужно повторить перед экзаменом по физиотерапии, который состоится через два дня.

«Позвоночник состоит из шейных, грудных и поясничных позвонков, крестца и копчика». Вскоре тишину разрывают тропические биты, льющиеся из искусно спрятанных по дому и двору колонок.

Я продолжаю.

«Таз состоит из подвздошной, лобковой и седалищной костей».

Появляются первые гости; они выходят на патио в костюмах и солнцезащитных очках. Я выставляю ногу вперед, кладу руку на талию и придаю лицу тщательно выверенное, красиво-скучающее выражение.

И мысленно возвращаюсь к учебе. Этот навык я оттачивала годами. Ожидая за кулисами показов, стоя в очередях на кастинги… все это время училась. Сначала для получения диплома бакалавра. Пусть на это и ушло пять лет заочного обучения, но я справилась, пока моделинг оплачивал счета. Не говоря уже о том, что у работы были и другие приятные бонусы. Платье, которое сейчас на мне, сидит так, будто сшито на заказ, — а среди моделей ходили слухи, что дизайнер частенько дарит образцы девушкам.

Я бы не отказалась забрать его домой.

Взгляд блуждает по морю гостей, снующих вокруг бассейна. В руках у них пестрят коктейли и еда с фуршетного стола, накрытого в доме. Я замечаю миниатюрные биф-веллингтоны. Устрицы на льду. Что-то похожее на куриные мини-бургеры.

От одного этого зрелища громко урчит в животе. Я прижимаю руку к боку, делая вид, что это такая поза, и кошусь на гостей, устроившихся в шезлонгах по соседству. Но они ничего не заметили.

Компания мужчин в костюмах. Точнее, все, кроме одного. Мужчина в центре одет в льняную рубашку с расстегнутой верхней пуговицей, длинная нога закинута на другую. На ногах — потертые, но безумно дорогие топсайдеры.

Он молчит, но обращаются именно к нему — остальные ловят каждое слово. Мужчина смотрит на говорящего с выражением, в котором надменное презрение смешалось с холодным безразличием. Всем своим видом словно кричит: «Ну, впечатли меня».

Затем взгляд перемещается на меня. Темная прядь волос падает на загорелый лоб, а выражение глаз сменяется на немое «Что тебе надо?».

Я поспешно отвожу глаза.

Пялиться — непрофессионально. Я не должна быть ничем иным, кроме как живой статуей, предметом искусства. Просто демонстрирую одежду, и на этом все.

Поэтому снова фокусируюсь на толпе гостей, меняю позы, выставляю бедро. И все же все внимание приковано к компании мужчин сбоку.

Если прислушаться, можно разобрать, о чем они говорят. Я не муха на стене, а модель у бассейна, но на таких мероприятиях разницы, по сути, никакой.

— Австралия — верный шаг, — произносит один из них. — Мы должны открыть филиал до конца года.

— В Сиднее? — уточняет второй.

— Да.

Раздается глубокий, задумчивый гул.

— Сомневаешься, Риз? — спрашивает первый голос.

Я решаюсь бросить на них взгляд. Тот самый мужчина, что рассматривал меня, подался вперед, уперев руки в колени. Держу пари, ему около тридцати.

— Ты же знаешь, что сомневаюсь. Вы делаете жизнь людей слишком легкой.

Один из мужчин смеется.

— Да, и не дай бог, чтобы хоть что-то было легко. Откуда ты вернулся? Из Анд?

— Именно, — на его лице появляется дикая, насмешливая ухмылка. — Тебе стоит как-нибудь сходить в поход.

— Нет уж, увольте. Оставим это клиентам.

Темноволосый мужчина по имени Риз презрительно фыркает.

— Как будто они рискнут высунуть нос за пределы пятизвездочного курорта.

— Некоторые рискуют. Это часть опыта.

— Тщательно упакованного, спланированного опыта, ты хотел сказать.

Он откидывается в кресле и снова переводит взгляд на меня, ловя на подслушивании. Наши глаза встречаются.

Опять.

— Чем-то помочь? — громкий голос звучит совсем не дружелюбно, а бровь изогнута в том же выражении, что и раньше. Словно скептически относится ко всему миру в целом.

Черт.

— Нет, — я отбрасываю волосы назад. Движение картинное, но это часть роли. — Извините.

— Грех винить девушку за то, что она заскучала, — замечает один из приятелей. Он поворачивает ко мне затуманенные алкоголем глаза, бесцеремонно оглядывая с ног до головы. К такому осмотру я привыкла.

Но менее мерзким он не становится.

— И долго там стоять, дорогуша?

Я изо всех сил стараюсь не стиснуть зубы от его тона и снисходительного обращения. Вести себя профессионально — все, что от меня требуется.

— До конца вечеринки, — ровным тоном отвечаю я, обводя платье рукой. — Демонстрирую новую коллекцию.

М-да, это была ошибка.

Теперь все четверо уставились на мое крошечное платье, и вряд ли для того, чтобы полюбоваться замысловатым узором. Риз откидывается на спинку дивана, вытянув руку вдоль нее. Он молчит, хотя сам же поймал меня на подглядывании.

— А пить разрешают? — интересуется один из друзей. — Разговаривать вообще можно?

Я вежливо улыбаюсь.

— Для нас предусмотрены напитки в подсобном помещении. Насчет разговоров ничего не говорили, но, полагаю, это не входило в планы, нет.

— И как ты только выдерживаешь? Я бы взвыл от скуки через пять минут.

— Тебе вообще все надоедает через пять минут, — растягивая слова, бросает Риз. — И это не исключение.

Придав лицу виноватое выражение, я отворачиваюсь к толпе. Солнце садится, и вода в бассейне отражает великолепные краски заката. Лето в Хэмптонсе, и богачи наслаждаются жизнью. Я до сих пор так и не увидела дизайнера, хотя это его вечеринка.

Но абстрагироваться от разговора мужчин оказывается сложно.

— Жестко — нанять моделей и не позволять общаться с гостями. Какой тогда вообще смысл их присутствия?

— Чтобы радовать глаз, разумеется, — снова голос Риза. Саркастичный — будто ненавидит подобные практики или считает их ниже своего достоинства.

— Наемные декорации, — подхватывает другой. — Созданы, чтобы искушать, но трогать нельзя.

Ладно.

Это отвратительно.

Я кошусь в их сторону как раз вовремя, чтобы заметить, как Риз пренебрежительно отмахивается.

— Это просто модели.

— Да неужели? — ухмыляется друг. — Прости, о чем это я. Очевидно же, что тебя они нисколько не искушают.

— Именно так, — подтверждает Риз, игнорируя сарказм. — После того как всю жизнь провел в окружении красивых женщин, у меня выработался иммунитет.

— А вот у меня нет. Очень даже приглянулась та брюнетка на другой стороне.

Не нужно смотреть, чтобы понять — речь идет о Джордан. Я стискиваю зубы и снова устремляю взгляд на толпу.

Их слова не должны задевать. Они чужие люди. Богатые мудаки, но тем не менее чужие. И все же комментарии впиваются под кожу, словно занозы.

— Наша лучше, — отвечает четвертый мужчина. — Блондинка, грудь что надо, а ноги вообще отпад.

Требуется вся выдержка, чтобы не повернуться и не испепелить их взглядом. Я стою прямо здесь, и они знают, что я все слышу.

А значит, просто плевать.

От них разит привилегированностью — она исходит волнами, словно приторный одеколон, просачиваясь сквозь дорогие костюмы и надменные голоса.

Скорей бы закончилась вечеринка, и я смогла бы вернуться в реальный мир. Мой мир, где есть дешевый кофе, учебники и тренировки в спортзале.

Когда Риз заговаривает снова, в голосе прорезаются стальные нотки.

— Это просто модели. Пустоголовые и тщеславные, они пришли, чтобы отработать часы и свалить.

Я резко поворачиваю голову, свирепо глядя на него. Он игнорирует, в отличие от остальных. Двое, что обсуждали нас с Джордан, лишь смеются над моим возмущением.

— Нам есть что обсудить поважнее, — продолжает Риз тоном, не терпящим дальнейших пререканий.

Мужчины замолкают.

Гнев скручивается в животе еще туже. Да кем он себя возомнил, чтобы рассуждать об интеллекте, зная, что я все слышу?

Движение справа. Я поворачиваю голову как раз в тот момент, когда Джордан падает у края бассейна и с плеском уходит под воду.

Она не шевелится.

Реакция продиктована инстинктом. Я ныряю с бортика и прорезаю ледяную гладь воды. Бассейн небольшой, так что быстро добираюсь до Джордан и обхватываю ее руками.

Она бессильно обмякла. Летящая ткань платья намокла и тянет ее на дно. Я изо всех сил работаю ногами, сопротивляясь тяжести воды, чтобы удержать нас на плаву. Ошарашенные гости таращатся с бортиков.

Никто не спешит на помощь.

Вдруг под водой касаются сильные руки, перехватывая Джордан. Ее полностью забирают из моей хватки.

Появляется Риз. Тот самый мужчина, который только что называл меня пустоголовой и тщеславной; темные волосы мокрыми, непослушными кудрями облепили лоб. Он делает два мощных, уверенных гребка и добирается до ступенек бассейна.

Я плыву следом, не сводя глаз с лица Джордан. Она бессильно болтается на его плече.

— Джордан? — я опускаюсь на колени прямо на ступенях, наполовину в воде. — Джордан, очнись.

Она дважды моргает, а затем заходится кашлем, пытаясь сесть. Риз отпускает ее, но остается в воде рядом с нами.

— В обморок упала, — шепчет она и снова заходится в приступе кашля, сотрясающем все тело. Я обнимаю ее за плечи и смотрю на Риза. Он отвечает серьезным, сосредоточенным взглядом — от былой надменности не осталось и следа.

— Помоги донести ее до раздевалки, — прошу я.

Не говоря ни слова, он подхватывает Джордан на руки и выносит из воды. Толпа расступается, пока мужчина несет ее к примыкающему зданию.

Я бегу впереди; трясет от адреналина, а платье прилипло к телу, как вторая кожа. Распахиваю дверь.

— Положи на диван.

Схватив полотенца, я укутываю Джордан и убираю мокрые волосы с ее лба. Ее начинает знобить.

— Джордан? Ты в порядке?

Она кивает и закрывает глаза.

— Поверить не могу, что я грохнулась в обморок.

— Скажи спасибо, что упала в бассейн, — подает голос Риз. Он отошел в сторону и сунул руки глубоко в карманы мокрых чиносов. Рубашка облепила широкие плечи, капли воды блестят на загорелой коже. — Упади ты на каменную плитку, было бы куда хуже.

Джордан смотрит на него широко раскрытыми глазами. В них мелькает осознание.

— Тина меня выкинет, — шепчет она.

— Ничего подобного, — твердо заявляю я. — Агентство не послало бы тебя сюда, если бы их не устраивала работа.

— Это мой первый заказ, — едва слышно произносит она.

Страх вполне понятен, как понятно и мое закрадывающееся подозрение, что Джордан упала в обморок, потому что ничего не ела, мало пила, а стояние на палящем солнце ее окончательно добило.

Я стискиваю зубы.

— Когда ты в последний раз ела?

Виноватое выражение лица служит ответом, даже не требуя слов.

— Ладно, — выдыхаю я, и все познания в физиотерапии и анатомии берут верх. — Тебе нужно переодеться в сухую одежду. В ванной есть полотенца. Справишься?

Она кивает, и я помогаю дойти до двери.

— Не запирайся, — предупреждаю я. — Я постою на страже, но если хоть немного закружится голова, сразу кричи.

— Хорошо, — шепчет она и прикрывает дверь.

Я раздосадованно выдыхаю и провожу рукой по мокрым волосам. Тина точно не обрадуется, к гадалке не ходи. Глава модельного агентства управляет им железной рукой. И каждая модель, с которой я общаюсь и которая морит себя голодом, лишний раз напоминает, почему я так недолюбливаю подработку.

— Тебе бы тоже переодеться, — замечает Риз, тактично кивая на мое платье-вторую кожу.

Опустив глаза, я убеждаюсь в том, что и так знала: от холодной воды соски затвердели и отчетливо проступают сквозь ткань. Спасибо, бассейн без подогрева.

Я скрещиваю руки на груди.

— Вы нырнули следом.

Он кивает.

— Разумеется.

— Спасибо, — процеживаю я сквозь зубы. Его фраза, брошенная друзьям, все еще звенит в ушах. Тщеславные. Пустоголовые. Это просто модели — как будто профессия полностью определяет нас как личностей. Терпеть не могу, когда люди так делают.

Уголок его губ дергается, словно Риз посмеивается над шуткой, понятной ему одному.

— Ладно, — говорит он. — Вам нужно что-нибудь еще?

Что-нибудь еще? Как будто мы с Джордан вообще просили о помощи.

— Нет, спасибо, — отвечаю я. — В конце концов, мы просто модели.

Он проводит рукой по мокрым волосам, и улыбка становится шире.

— Вот именно.

Ни капли стыда.

Улыбка настолько обезоруживает, что я, застигнутая врасплох, отступаю на пару шагов. В тишине комнаты раздается лишь мерный стук капель, падающих с моих волос.

— Мне нужно переодеться.

— Разумеется, — он поворачивается, чтобы уйти, но замирает, положив руку на ручку двери. — А реакция у тебя что надо.

Звучит так, будто он сделал величайший комплимент.

— Эм… да.

Риз коротко кивает и исчезает, закрыв дверь. Когда мы с Джордан наконец выходим, снаружи дожидается тарелка, доверху набитая украденной с фуршетного стола едой. Вот только мужчины, который ее оставил, и след простыл.

Две недели спустя

— Давненько мы не заключали подобных пари, — замечаю я, следуя за Беном по коридорам элитного туристического агентства.

Ему до чертиков надоело нытье о том, что коммерческая мишура ниже моего достоинства.

— Считаешь, что снимешь мою новую рекламную кампанию лучше, чем целое маркетинговое агентство?

На это мог быть только один ответ.

— Разумеется, сниму.

Бен посмеивается.

— С десяток лет прошло, а то и больше.

— Напомни больше никуда с тобой не ходить, — бросаю я, — а то так и буду просаживать недели жизни эти дурацкие споры.

— Признайся. Тебе нравится бросать себе вызов.

Я не отвечаю. Вместо этого разглядываю развешанные по стенам агентства глянцевые фотографии в рамках. Замыленные фильтрами. Выкрученные на максимальную яркость. Идеальные пляжи и бирюзовая вода, гладкая как зеркало. Банально. Заезженно.

Кто угодно может сфотографировать красивые пейзажи так, чтобы они выглядели… ну, красиво. Навел и щелкнул. Ради всего святого, для этого и айфона достаточно. А где искусство?

— И ты хочешь, чтобы я снимал вот это?

Бен хлопает меня по плечу, хотя для этого приходится тянуться вверх. Его самодовольная ухмылка просто невыносима.

— Именно. Сомневаешься в своих талантах?

— Нет. Но мои снимки не будут иметь ничего общего с этим бездарным дерьмом, — я тычу пальцем в фото, где на белом песке лежит кокос, снятый крупным планом на фоне океана. — Готовься к шедеврам.

Пусть сам и не путешествую так, как клиенты Бена, я прекрасно понимаю их психологию. Благодаря родителям. Братьям и сестре. Людям, с которыми вырос, с которыми пересекаюсь по работе.

Я знаю, чего они хотят.

— Я готов, — кивает он. — Только не забывай, что это рекламная кампания. Ее не в Лувре будут выставлять.

— О, я помню.

— Ты получишь тот же самый бриф, что и маркетинговое агентство, которое мы наняли.

— Справедливо.

— Маршруты спланированы в обратном порядке, так что вы ни разу не пересечетесь на одном курорте, — он расплывается в широкой улыбке. — Я еще никогда не сталкивал лбами двух подрядчиков.

— Захватывает?

— Подумываю ввести в постоянную практику.

— И лучшая кампания выигрывает пари, — подытоживаю я.

— Да. Мы устроим внутреннее голосование: я, финансовый директор и глава пиар-отдела.

Я разминаю шею, хрустя позвонками.

— Идеально.

— Арт-директор пришлет тебе списки конкретных кадров: референсы, ожидания. Но в остальном? У тебя полная свобода действий, как и просил. Мы не отправляем с тобой ни стилиста, ни ассистента.

— Да мне никто и не нужен, — отзываюсь я.

Та часть меня, что воспитана матерью с маниакальной вежливостью, требует сказать «спасибо». Но для нас двоих это просто пари, и деньги не играют роли.

К тому же, я никогда не отличался умением следовать материнским правилам этикета.

— Представительница модельного агентства уже здесь, вместе с девушкой, которую мы выбрали, — в его голосе сквозит предвкушение. — Готов познакомиться с соучастницей?

— Раз уж должен.

Он закатывает глаза.

— Сделай лицо попроще, а? Ты будешь жить на лучших курортах и путешествовать в компании сногсшибательной красотки.

Я кривлю губы в усмешке.

— Ну, если посмотреть с этой стороны…

— Только не забудь закончить съемки до того, как перейдешь границы.

— Я бы никогда…

— Ой, да не заливай, — фыркает Бен. — Может, ты и считаешь это ниже своего достоинства, но я-то тебя знаю. Раньше встречался с моделями. Кем была последняя?

— Я джентльмен, имен не называю, — парирую я.

По правде говоря, понятия не имею, кого он имеет в виду — информация Бена явно устарела. Мне нравятся женщины, а я нравлюсь им. Все всегда по обоюдному согласию, мимолетно и предельно честно.

— Девушка, которую мы выбрали, чертовски хороша. До неприличия милая, понимаешь? Выглядит дорого, но при этом располагающе. С характером, но в беде не бросит. Могла бы стать отличным новым лицом «Рилер Трэвелс».

— А я думал, ты хочешь, чтобы лицом «Рилер Трэвелс» стали локации.

— Я говорил когда-нибудь, как ты меня бесишь?

— Регулярно.

Мы сворачиваем в коридор, минуя один кабинет за другим. Корпоративные тюрьмы. Я бы не раздумывая променял любой из них на пляжи с тех пересвеченных фоток.

Бен ухмыляется, положив руку на ручку двери переговорной.

— Модель? Она из тех… как бы это сказать? Из тех, кто не раздумывая бросится в воду, чтобы помочь другу.

Я прищуриваюсь.

— Бен, что ты натворил?

Он не отвечает, лишь толкая дверь. Внутри — стандартная переговорная: бежевые стены, яркие картины. Все говорит о состоятельной клиентуре «Рилер». А за столом, в окружении двух женщин средних лет, сидит очередной розыгрыш во плоти.

Та самая блондинка с вечеринки в Хэмптонсе. Та, что смотрела на меня с презрением. Та, что дрожала от холода в крошечном платье после прыжка в бассейн.

Твою ж мать.

Бен берет на себя знакомство, мгновенно преображаясь в само воплощение профессионализма. Не видь я его в стельку пьяным в два ночи в нью-йоркских клубах, решил бы, что он таким и родился.

— Это Риз Маршан, — он представляет меня с излишней помпезностью, но я отчетливо слышу злорадство в голосе. — Фотограф, нанятый для съемок кампании.

— Очень приятно. Я Тина, — темноволосая женщина протягивает руку. У нее строгое каре и расчетливый взгляд. Очевидно, из агентства «Стар Модел Менеджмент». Мы пожимаем руки.

Я протягиваю руку знакомой модели, сидящей рядом. Ее светлые волосы зачесаны назад, открывая лицо, созданное для камеры. Оно раскраснелось от волнения. В глазах, устремленных на меня, читается нечто большее, чем простое смятение. Не совсем тревога. Гнев? Отвращение?

Затем просыпается профессионализм, и она пожимает мою руку.

— Айви Харт, — произносит она. — Рада знакомству.

Я крепко сжимаю ладонь.

— Не сомневаюсь.

Ее глаза вспыхивают, но Айви не может ничего сказать на глазах у всех.

Я сажусь напротив и полностью переключаю внимание на Бена и арт-директора, игнорируя ее существование.

Значит, зовут Айви.

Бен наверняка связался с дизайнером после вечеринки, выведал название агентства. Выследил ее и нанял специально, чтобы мне насолить. Вполне в его духе.

Рука на столе сжимается в кулак.

Я ожидал какую-нибудь пустышку, желающую тусоваться в каждом городе, где мы окажемся. Ту, с кем буду проводить как можно меньше времени.

Но нет. Это обязательно должна быть сногсшибательная блондинка, которую я оскорбил, просто чтобы заткнуть тупых дружков Бена.

— Вот маршрут, — арт-директор выводит список на огромный экран. Волосы залиты таким количеством лака, что выглядят как шлем, и ни на миллиметр не сдвигаются при повороте головы.

И этому человеку я должен подчиняться?

— Начнете с карибского курорта, а закончите в новом, еще строящемся отеле в Сиднее, в Австралии. Пятнадцать дней непрерывных переездов и съемок. Мы понимаем, что график изматывающий, поэтому заложили несколько выходных.

Бен подмигивает.

Я в ответ качаю головой.

— «Стар Моделс» предоставит одежду для Айви. Вещи будут четко рассортированы и промаркированы по дням и локациям.

— Меня уже проинструктировали, — отзывается Айви. Она нацепила маску невозмутимого профессионализма, но в голосе сквозит раздражение.

Да уж, я от этой затеи тоже не в восторге.

— «Рилер» берет на себя логистику. В каждой локации будет контактное лицо: они встретят вас в аэропорту, отвезут в отель и организуют транспорт до мест, где, возможно, захотите поснимать. Для тебя, Риз, мы подготовили список рекомендаций по каждому направлению.

Я едва заметно киваю. Сам найду, где снимать.

Шлемоголовый сглатывает и продолжает.

— Как вы, уверен, уже знаете, нужны не только фото, но и видео. Короткие ролики, которые можно будет использовать для рекламного видео о путешествиях. И, насколько мне сообщили, Риз, ты возьмешь это на себя?

То, что Бен дал такую свободу действий, чертовски необычно.

— Возьму, — подтверждаю я.

И, несмотря на присутствие Айви, в крови закипает азарт. Я уже представляю, какие кадры хочу отснять. В багаже лежит дрон для съемок с воздуха.

— Отлично. Мы будем на связи, если возникнут вопросы. Всего один звонок. Чем больше вопросов, тем лучше, — шлемоголовый смеется, пытаясь сгладить неловкость. Он явно не в восторге от этой затеи — как, полагаю, и креативная команда «Рилер». Нанимать два маркетинговых агентства параллельно — это нонсенс.

А уж если второе агентство — друг владельца, тем более.

Айви его благодарит.

— Мы это очень ценим, — плавно произносит она. — Спасибо за подробный маршрут и рекомендации по локациям, ракурсам и самой съемке. Это очень поможет, и мы будем на связи на протяжении всей поездки.

Шлемоголовый ошарашенно моргает.

Айви улыбается еще шире, уверенная в способности ослеплять.

Я стискиваю зубы. Не нужно, чтобы она говорила за меня.

Остаток встречи проходит за формальностями, бумагами и бесконечным повторением слова сотрудничество. Это сотрудничество. Сколько раз еще нужно это повторить, чтобы окончательно вынести мне мозг?

Наконец Бен встает, разминая ноги.

— Думаю, на этом закончили с деталями. Как насчет того, чтобы оставить Риза и Айви познакомиться поближе, а я пока покажу новые проекты «Рилер»?

И вот так просто меня оставляют в клаустрофобно-тесной переговорной наедине с моделью, которая мечет в меня молнии взглядом.

Я скрещиваю руки на груди, прислонившись к стене корпоративного бастиона.

— Рад видеть, что сегодня тебе разрешили разговаривать.

Ну вот. Отличный способ растопить лед.

Айви щурится.

— Турагентство не смогло найти фотографа поприличнее?

Как мило, что она думает, будто это меня заденет.

Значит, не в курсе ни про пари, ни про второе агентство… ни про то, что мы — план «Б».

— Полагаю, что нет, — отвечаю я. — Точно так же, как модельное агентство не нашло кого-то получше.

Ее глаза вспыхивают. Но это ничуть не портит красоты. Эта женщина могла бы визжать от ярости и все равно оставаться фотогеничной. Тошнотворный уровень совершенства. И, как и отфотошопленные снимки на стенах, это кажется иллюзией.

— Я уже говорила спасибо за то, что ты прыгнул в бассейн и помог.

— Я помню.

Желвак на ее скуле дергается — явно хочет что-то сказать, но сдерживается.

— Удивлена, что ты вообще согласился на проект, — произносит она. — Должно быть, невыносимо целых пятнадцать дней работать с моделью, учитывая твое низкое мнение об этой профессии.

Ее слова вызывают искру веселья. А Айви за словом в карман не лезет.

— Спасибо за заботу, — говорю я. — Но, думаю, я как-нибудь справлюсь.

Она сгребает со стола книгу в твердом переплете и прижимает к груди. Ее портфолио?

— Вот и отлично, потому что я намерена выполнить свою часть сотрудничества.

— Рад слышать.

— Замечательно.

— Восхитительно, — бросаю я, переводя взгляд с нее на фотографию боула со смузи на фоне балийского заката. Какая же детская непосредственность.

К Айви возвращается самообладание.

— Не обязательно нравиться друг другу, чтобы делать свою работу. Мы просто должны быть профессионалами.

Ну да, конечно. Как будто фотография не требует ни капли доверия. Я провожу рукой по волосам, мысленно чертыхаясь от того, как легко девчонке удалось вывести меня из себя.

Если хочу выиграть пари, придется найти способ наладить с ней контакт.

— Буду профессионалом, — я подхватываю со стола распечатанный маршрут, проглядывая его на ходу к двери. — Увидимся на следующей неделе в три тридцать в отеле «Дипломатик» на Сен-Барте.

Она прищуривается.

— Увидимся.

Я просыпаюсь от слепящего света, бьющего в окна. Строительные площадки снаружи ничуть не мешают нью-йоркскому солнцу. Голова раскалывается — спасибо Бену, настоявшему на том, чтобы отметить сделку. Как будто прошлых выходных в Хэмптонсе мне не хватило.

Я предпочитаю общаться с ним дозированно, как и почти со всеми остальными. Любой человек начинает раздражать, если его слишком много — и я не исключение.

Кое-как стянув себя с кровати, я плетусь по квартире. Стопки бумаг выстроились вдоль стены до самого кабинета. Рукописи, потенциальные проекты. Заваривая кофе, я просматриваю почту на телефоне. Несколько писем от редактора — она в восторге от нового фотоальбома, который мы собираемся издать. Управлять небольшим издательством — вовсе не театр одного актера, как почему-то думает семья.

Палец замирает над письмом от Бена.

Мы же только вчера виделись.

Но я перестаю скроллить, прочитав тему письма. «Контактные данные Айви Харт».

И все возвращается. Разговор, гнев в ее темно-синих глазах. Вызов, которого я так ждал, обернулся настоящей головной болью.

Я провожу рукой по лицу и иду в гостиную. Замираю перед шкафом со стеклянными дверцами, где храню камеры.

На самой верхней полке лежит старый, потертый «Кэнон». Мой любимец.

Я перевожу взгляд с камеры, обещающей зернистую правду жизни, на сверкающую новую модель полкой ниже. Именно ей предстоит снимать кампанию Бена во всем сверхчетком великолепии.

Но на всякий случай все же тянусь к старому «Кэнону».

Придется расчистить график на следующие две недели ради съемок, но альтернатива — отступиться от пари, а моя гордость скорее сломается, чем прогнется. Верчу одну из камер в руках. К тому же, я давненько не выходил из зоны комфорта. Очередное приключение.

Знакомство с людьми, у которых реальные жизни и реальные проблемы, а не с теми, кто тусуется летом в Хэмптонсе. Вечеринка, куда нанимают моделей просто для того, чтобы они там слонялись. Какое вопиющее тщеславие.

А уж бездействие высокопоставленных гостей, когда девушка упала в бассейн, а ее подруга из последних сил пыталась ее спасти… омерзительно. Наверняка побоялись испортить прически, платья и макияж.

Айви тогда была в ярости. Это читалось в ее глазах, когда сверлила меня взглядом — сначала когда попытался отвлечь внимание дружков от моделей, а затем в домике у бассейна. Она смотрела на меня по-королевски гордо, даже несмотря на то, что насквозь промокшая тонкая ткань платья делала ее практически голой.

Я возвращаю камеру на место и закрываю дверцы, чтобы внутрь не попадала пыль. Две недели разъездов и съемок — как раз то, что мне нужно. Пыль на руках и языки, которых я не понимаю.

Звонит телефон. Я уже хочу сбросить на автоответчик, но быстрый взгляд на экран меняет дело.

— Привет, Лили.

Голос младшей сестренки звучит бодро.

— Доброе утро. Как спалось?

— А тебе зачем это знать?

— Сразу подозреваешь неладное, — журит она. — Может, я звоню просто так, а не потому, что что-то нужно.

— Когда интересуешься моим самочувствием, — замечаю я, — тебе всегда что-то нужно. Я знаю тебя… двадцать девять лет.

Раздается тихое бульканье, а затем детский смешок. Лили начинает сюсюкать.

— Ну все, все. Джейми хочет с тобой поздороваться.

— Привет, приятель.

Раздается радостный голосок племянника — скорее лепет, чем слова. Я разбираю что-то похожее на «плыви, плыви, плыви», и когда об этом говорю, Лили смеется.

— Мы в последнее время часто поем «Плыви, плыви, моя лодка», — объясняет она. — Хейден горит желанием поскорее начать приучать Джейми к парусному спорту.

— Молодец, — говорю я. У Джейми три дяди, собирающиеся прививать то же самое.

— Ты скоро приедешь в Парадайс?

Я запускаю руку в волосы. Лето — лучшая пора в Парадайс-Шорс, и тяга к родному городу сильна как никогда. Но у меня богатый опыт сопротивления зову сирен.

— Вообще-то, я уезжаю на пару недель.

— Да?

— Буду снимать рекламную кампанию для одного турагентства. Могу скинуть маршрут.

— Пожалуйста, — просит она. — А то сижу безвылазно либо дома, либо в галерее, и все время с ребенком на руках.

— Сможешь путешествовать моими глазами.

— Спасибо, — отвечает она. — Ты же не пропустишь папино семидесятилетие, правда?

Я закрываю глаза.

— Скорее всего, меня не будет.

— Риз… — тянет она. В голосе нет упрека, только искреннее беспокойство.

— Ты же знаешь, как я ненавижу эти сборища. Сплошной пафос и ни грамма искренности.

Не говоря уже о том, что праздник в честь отца, которым я не горю желанием восхищаться уже больше десяти лет.

— Приезжай не ради него, — возражает она. — Приезжай ради нас. Ради семьи. Ты же знаешь, как мы любим проводить с тобой время. Да и Джейми всегда рад видеть дядю.

— Лили, перестань давить на жалость.

— Ладно, — соглашается она. — Значит, попробую другую тактику.

— Вот этого я и боюсь.

— По крайней мере, подумай, ладно? Ты же знаешь, домик на пляже пустует. Приезжай на неделю. На месяц. Навсегда.

— Я подумаю.

— Большего я и не прошу, — говорит она. — Я скучаю.

Я закрываю глаза.

— Да, Лил. Я тоже скучаю.

Но, вешая трубку и чувствуя, как навязанное ею чувство вины вонзает когти, я точно знаю, что не поеду на вечеринку. Впереди рекламная кампания, модель, с которой предстоит воевать, и новые приключения. Попытки навести мосты с отцом в список не входят.

Пенни переводит взгляд с гигантского, уже собранного чемодана на меня.

— Ну пожалуйста, — умоляет она.

— Ни за что. Вещи внутри отпарены и аккуратно сложены, и если мы хоть что-то вытащим, обратно оно уже не влезет.

Младшая сестренка проводит пальцами по лоскуту темно-красного шелка. Платье? Блузка? Понятия не имею. И не узнаю, пока не окажусь на месте, где придется судорожно искать нужный наряд с биркой «Сингапур, день второй».

— Кажется, я бы сюда поместилась, — глубокомысленно изрекает Пенни, — даже почти уверена в этом.

Со смехом я хватаю пару джинсов, которые собиралась сунуть в личный багаж, и швыряю ей в голову. Пенни с притворным возмущением уворачивается и растягивается на пушистом ковре в гостиной.

— Заграничные таможенники ни за что тебя не пропустят. Слишком опасна для общества.

Она приподнимает голову, светлые кудряшки торчат во все стороны.

— Я?

— Именно. С твоим появлением Пизанская башня наконец-то рухнет. А если подойдешь к Сфинксу, он лишится еще какой-нибудь части тела.

Пенни с пыхтением садится, но на лице расплывается улыбка.

— Не такая уж я и неуклюжая.

— Конечно нет. Все ведь ломают кости так же часто, как ты.

Она швыряет джинсы обратно, я ловко их ловлю и сворачиваю в тугой валик. Я пытаюсь собраться в безумную поездку как профи. Насмотрелась роликов на ютубе, заказала органайзеры на «Амазоне» — чемодан ни за что не превратится в хаотичную груду тряпок ко второму дню.

По крайней мере, я на это надеюсь.

Пенни откашливается и продолжает зачитывать маршрут.

— Париж. Рим. Сингапур. Бали. Сидней… Айви, ты летишь в Австралию!

Я отрываюсь от старательного укладывания валиков.

— Знаю. Сама поверить не могу!

— С ума сойти! Ты обязана все сфотографировать.

Я усмехаюсь.

— В этом и заключается моя работа. И я обязательно привезу кучу всего. Вкусняшки из каждой страны.

— Боже, звучит так гламурно. Но знаешь, что нравится больше всего?

Я улыбаюсь.

— Что ты сможешь пережить это через меня?

— Ну да, но что еще?

— И что же?

Ее глаза округляются, как два блюдца.

— Тут сказано, что у вас будут совместные съемки с местными моделями. В Риме. Сама понимаешь, что это значит. Какой-нибудь горячий итальянский красавчик будет кормить тебя пастой и поить вином в уютном маленьком ресторане.

— Сомневаюсь, что все будет именно так.

Но затем, не в силах больше строить из себя серьезную старшую сестру, я начинаю радостно визжать вместе с ней.

— Но я понимаю! Представь, если правда так и будет! Рим! Поверить не могу, что увижу эти места. Пенни, да что я вообще буду делать со всем этим счастьем!

Она хватает меня за руки и начинает кружить по комнате. В крошечной квартирке на Манхэттене это не так-то просто, но у нас получается.

— Ты просто обязана замутить с кем-нибудь! Хотя бы с одним. Такой шанс выпадает раз в жизни!

— Это было бы верхом непрофессионализма, — смеюсь я.

— Непрофессионализма? Да ты улетишь из страны на следующий же день! К тому же, ты никогда не рассказываешь о парнях.

Смех становится чуть натянутым, и я легонько щелкаю ее по носу.

— Не все предназначено для твоих ушей.

И, что самое главное, рассказывать-то нечего. Абсолютно нечего, и с годами сам этот факт стал казаться чем-то постыдным.

Пенни закатывает глаза.

— Ага, конечно. Как будто я тебе не выкладываю все неловкие истории про Джейсона. Пф-ф.

Она со вздохом плюхается обратно на диван, выуживая из присланного агентством чемодана категории «руками не трогать» пару потрясающих туфель.

— Каблуки от «Дольче и Габбана»… Айви, почему я не живу твоей жизнью?

— Потому что ты в миллион раз умнее.

Пенни вытягивается на диване и закрывает глаза, а я возвращаюсь к сборам. Что вообще нужно брать с собой, чтобы посетить семь разных стран? Большую часть времени я буду носить одежду от агентства, но в остальном… Уф. Я ведь даже ни разу не выезжала за границу.

— Мне понравится жить здесь, пока тебя нет, — мечтательно тянет она. — Джейсон тоже приедет на одни выходные. Обещал сводить меня на Бродвей.

— Отлично.

Я тянусь за кроссовками и запихиваю их в пластиковый чехол для обуви.

— Что папа сказал?

— Ой, ну ты же знаешь. Что нужно быть осторожнее в большом городе. Чтобы даже не думала пойти по стопам Айви. Все как всегда.

Голос у Пенни бодрый, поэтому я стараюсь соответствовать ее настроению. Отец никогда не одобрял выбор стать моделью. Я подхватываю отложенную стопку учебников по физиотерапии. Трех должно хватить на долгие перелеты, хотя весят они как годовалый ребенок.

— Ты реально это тащишь? — удивляется Пенни. — Айви, ты будешь в самых красивых, экзотических местах, в окружении горячих иностранных манекенщиков. Ты не можешь всерьез собираться еще и учиться.

Я втискиваю книгу за книгой в плотно набитый чемодан.

— Придется. Через пару недель после возвращения будет экзамен. Но не переживай. Я планирую насладиться каждой секундой поездки. Даже начала составлять список…

Пенни театрально стонет, но я не унимаюсь.

— …всего того, что обязана сделать в каждой стране. Съесть круассан во Франции, сходить в Колизей в Риме. Сфотографироваться у фонтана Треви.

Пенни всплескивает руками.

— Слава богу, ты внесла это в список! А то вдруг бы забыла!

Я киваю.

— Вот именно. К тому же, пока его писала, я воображала, как все это делаю. Знаешь, визуализация.

— Надо добавить поцелуй в Париже.

— Что?

— Это же город любви, Айви!

Я смеюсь, качая головой.

— И с кем же целоваться?

Пенни лукаво щурится.

— С таинственным французом? А ты разве не виделась на днях с тем фотографом? Как он?

Я защелкиваю чемодан с громким пластиковым щелчком.

— Ой. Все так плохо? Надеюсь, он не какой-нибудь старый извращенец?

— Нет. Просто мне не нравится.

— Тебе нравятся все, — констатирует Пенни. — Как его зовут? Дай-ка загуглю.

— Он не настолько известен. Я вообще не понимаю, почему выбрали именно его. До недавнего времени даже не подозревала, что он фотограф.

— Звучит сомнительно.

— Да, но это не удивляет. В нем есть этакая спесь, понимаешь? У фотографов почти всегда так бывает.

Даже слишком. Больше, чем положено. Я хмурюсь, мысленно представляя Риза: темные кудри, сардоническая ухмылка, жесткий блеск в глазах. Путешествовать с циником, который считает меня пустоголовой куклой.

Просто восторг.

Пенни перекатывается на живот и с тоской разглядывает туфли от «Дольче и Габбана», которые теперь стоят на полу.

— Так почему он тебе не нравится?

— Скорее потому что, я не нравлюсь ему. С первой встречи чувство, будто я стою ему поперек горла. Словно само мое присутствие его оскорбляет. Кстати, он считает всех моделей тщеславными пустышками, — я делаю паузу, глядя в окно. На Нью-Йорк только-только обрушилась летняя жара — настоящая тропическая атака. — Я прекрасно знаю, как мыслят парни из его круга. Им никогда не приходилось ничего добиваться своим трудом, понимаешь? Спускают пятьсот баксов на бутылку шампанского и отмахиваются самоуничижительной шуткой о том, что стимулируют экономику. Вносят, так сказать, вклад. А моделей он недолюбливает из принципа.

— Угу, — тянет Пенни. — Звучит так, будто ты много об этом думала.

— Вообще-то нет.

— А он симпатичный?

— В традиционном смысле — да, полагаю.

Хотя слово «традиционный» вряд ли применимо к Ризу Маршану. Подозреваю, его бы передернуло от этого определения, он бы возмутился и взбесился, назови кто-то таким заурядным словом. От этой мысли я невольно улыбаюсь.

— Ну ясно, — констатирует Пенни. — Ты влипла. Он красавчик, да еще и бросает вызов.

Я отставляю в сторону сумочку.

— Никуда я не влипла.

Младшая сестренка ухмыляется, как кот, только что сожравший особенно упитанную канарейку.

— Конечно влипла. Скажи-ка, когда в последний раз парень был для тебя настоящим вызовом? Когда не просто осаждали требованиями дать номерок, а открыто бросали вызов?

Я хмуро смотрю на нее.

— Зубная паста. Я забыла положить зубную пасту.

Ее голос легко настигает в крошечной ванной. В квартире все крошечное. Квадратные метры на Манхэттене — вымирающий вид.

— Ответ: никогда! Они вечно либо зовут на свидания, либо оценивают внешность, и ты это ненавидишь, Айви. А еще терпеть не можешь, когда на тебя злятся или когда кому-то не нравишься. По факту, фотограф — твой персонально разработанный криптонит. Мужчина, который не падает к ногам в первую же секунду. Ты по уши влипла.

Я с трудом приоткрываю чемодан, чтобы втиснуть тюбик пасты.

— Глупости. Ты хоть представляешь, насколько непрофессионально это будет? Не говоря уже о том, что он мне не нравится. Он просто взрослый богатенький ребенок. Я таких повидала предостаточно.

— Угу.

— Будь обо мне лучшего мнения, Пенни. Замутить с фотографом было бы верхом безответственности.

— Но согласись, было бы романтично?

Я подтаскиваю чемодан к двери. Он кажется совсем крошечным по сравнению с гигантским «Самсонайтом», который прислало агентство со всеми нарядами.

— Который час?

— Без четверти девять.

Я в последний раз проверяю содержимое сумочки: кошелек, паспорт, ключи.

— Машина будет минут через десять. Я буду по тебе скучать.

Пенни вскакивает с дивана и крепко меня обнимает. Ее волосы пахнут так же, как всегда: папайей и кокосом. Она пользуется одним и тем же шампунем с четырнадцати лет.

— Оторвись по полной. Такое путешествие выпадает раз в жизни.

— Буду наслаждаться каждой минутой, — обещаю я.

— Вот и славно. И не позволяй избалованному фотографу или дорогому папочке пудрить тебе мозги.

Она отстраняется с широкой улыбкой.

— Или мне. Буду охранять твою крепость.

Я тоже улыбаюсь и взъерошиваю ей волосы. Пенни подныривает под мою руку и хватается за чемоданного мегалодона.

— Теперь я абсолютно спокойна.

— Помогу спустить вниз. Ты правда едешь одна? Они никого не отправляют?

— Нет, только я и фотограф. Но в каждой стране будут встречать люди от агентства.

Она с кряхтением затаскивает гиганта в лифт.

— Это какая-то тренировка, Айви.

— Спортивная форма. Я ее положила?

— Да, я видела, как ты ее аккуратненько скатала.

— Уверена?

Пенни подмигивает.

— Уверена. Но тренироваться можно и другими способами. Горячие иностранные манекенщики, горячие фотографы с характером…

Я пихаю ее, а Пен толкает меня в ответ. Но остается стоять на тротуаре, когда я сажусь в ожидающий черный «Линкольн», и машет вслед, пока машина уносится в сторону аэропорта. Прочь от Манхэттена и привычной жизни, прочь из единственной страны, которую я знаю.

Фотограф может меня не переносить, но ни за что не позволю ему украсть хотя бы минуту удовольствия от поездки.

— Айви Харт? — мужчина, задавший вопрос, одет в костюм и черную фуражку, а в руках держит электронную табличку, на которой заглавными буквами написано мое имя.

Я в пути всего шесть часов, но поездка уже превзошла все ожидания. «Рилер Трэвелс» постарались на славу. Место в бизнес-классе — я и не знала, что наливают шампанского столько, сколько влезет, — а теперь еще и персональный водитель? Ни в одной из рабочих поездок по Америке, ни на одной съемке в Лос-Анджелесе такого и близко не было.

— Это я.

Он тянется за багажом.

— Добро пожаловать на Сен-Барт, мисс. Или миссис?

— Нет, просто мисс.

Я оглядываюсь через плечо, словно ожидая, что Риз магическим образом материализуется из воздуха. Не удивлюсь, если на это способен, но его нигде нет. На рейсе тоже не было.

— Вы здесь впервые? — имя на бейдже гласит: «Этьен». Он говорит с сильным французским акцентом. В самолете я времени зря не теряла, и теперь знаю о Сен-Барте абсолютно все: от истории как шведской колонии до включения в состав заморских территорий Франции.

— Да, впервые. Я в предвкушении.

Его улыбка становится еще шире.

— О, тогда я еще и побуду вашим гидом! Обожаю эту роль.

Стоит выйти из кондиционированного здания аэропорта, как меня обдает влажным жаром, но он не душит. Парковка крошечная, под стать самому аэропорту. Потому что и остров крошечный.

Этьен везет меня на другой конец острова, как сам выражается, но дорога занимает совсем немного времени. Всю дорогу травит байки — о культурном многообразии Сен-Барта, о французах и португальцах, которые его населяют. Я же не могу оторвать взгляд от проносящихся мимо зеленых холмов и проблесков синей воды. В какой-то момент даже порываюсь опустить стекло, но вовремя одергиваю себя, понимая, что буду ехать, высунув голову, как собака.

— Вот мы и на месте! — Этьен сбавляет скорость до черепашьей, и мы въезжаем на территорию курорта «Рилер». Вдоль дороги выстроились пальмы, а за ними поблескивает полоска потрясающей бирюзовой воды.

Не верится, что я здесь!

Этьен паркуется у роскошной виллы с соломенной крышей и начинает выгружать огромные чемоданы.

— Вам туда, — кивает он в сторону ресепшена. — Уже ждут.

И правда. Внимательный персонал помогает со всем: от регистрации до доставки багажа и сопровождения в номер.

Хотя «номером» язык не поворачивается назвать. Это вилла с собственным бассейном с одной стороны и выходом к океану с другой, а еще с самой гигантской двуспальной кроватью, которую я когда-либо видела. Возможно, для топовых моделей такая жизнь в порядке вещей, но не для большинства. Обычно наша работа — это съемки в холодных складах Бруклина или переодевания за кулисами, пока стилисты орут на тебя за неправильно застегнутую пуговицу. А вот такой гламур…

Я с размаху падаю на кровать. Ощущение, будто паришь на облаке.

Поплавав в облаках добрых пять минут, я скатываюсь с кровати и направляюсь к двойным дверям, ведущим на личное патио. В расписании четко сказано: мы не начинаем съемку, пока в дверь не постучится местный персонал, чтобы сделать прическу и макияж. Значит, сидим и ждем. Не самое плохое место для ожидания.

Я как раз фотографирую вид для сестры, когда в дверь виллы нетерпеливо стучат.

— Иду!

Поправляя на ходу хвост, я с улыбкой распахиваю дверь.

Улыбка мгновенно сползает, стоит увидеть того, кто стоит на пороге. Риз одет в легкую рубашку и брюки, в одной руке камера, на лице — мрачная мина. Судя по легкому загару, он здесь уже какое-то время. И когда только успел?

— Отлично, — бросает он. — Наконец-то ты здесь.

Я скрещиваю руки на груди.

— Прибыла точно по расписанию.

— Ну так пошли. Будем снимать, — он делает шаг назад и кивает в сторону пляжа, будто я должна пойти прямо здесь и сейчас. В джинсах. И без укладки.

— Я не могу сниматься в таком виде, — заявляю я. — К тому же в расписании черным по белому написано, что мы начинаем через полтора часа. Сначала — прическа и макияж.

Засранец поднимает глаза к небу, всем видом показывая, как я усложняю ему жизнь.

— Сейчас идеальный свет, — медленно, как для тупой, произносит он. — Я хочу снимать.

— Отлично. Возможно, стоит поснимать пейзажи? А что касается совместной съемки, я буду придерживаться графика.

Если и усвоила что-то за годы работы моделью, так это то, что нарушать приказы, касающиеся съемок, нельзя.

— «Рилер Трэвелс» ни за что не захочет, чтобы меня снимали в таком виде. На мне даже косметики нет.

Риз запускает руку в темные волосы и бормочет себе под нос что-то подозрительно похожее на «тщеславные модели». Ну да, приятель, чья бы корова мычала.

— Это моя работа, — процеживаю я. — Так что увидимся через… полтора часа на запланированной съемке.

— Прекрасно, — бросает он.

— Прекрасно, — эхом отзываюсь я.

— Я буду на пляже. Спускайся, когда соизволишь поработать.

И на язвительной ноте он разворачивается и направляется от моей виллы к сверкающему вдали океану. Я сжимаю кулаки, заставляя себя расслабить руки вдоль тела, чтобы не заорать ему вслед: весь чертов остров — сплошной пляж, как, мать твою, я должна тебя найти?!

Значит, он считает это ниже своего достоинства? И в моих способностях, конечно же, сомневается.

Ну, это мы еще посмотрим.

Полтора часа спустя я готова: первый из нескольких упакованных агентством купальников, на голове широкополая соломенная шляпа. Волосы вымыты и уложены легкими, пляжными волнами. Я окидываю себя быстрым взглядом в зеркало, чувствуя привычные уколы неуверенности. В индустрии нет ни одной модели, которую не посещали бы подобные мысли, а перед съемками в купальниках они усиливаются в десять раз.

Но я изо всех сил стараюсь не поддаваться демонам. Выгляжу отлично. Я в отличной форме. Купальник сидит идеально — агентство знает мои параметры от и до, — а автозагар, который заставили сделать, смотрится естественно. Я выгляжу потрясающе и не позволю работе заставить в этом усомниться.

Я повторяю это снова. «Ты выглядишь потрясающе».

А затем уверенным шагом иду по дорожке к пляжу на поиски фотографа, к которому не испытываю ни капли доверия. Меня снимали незнакомцы. Снимали фотографы, которые едва говорили по-английски, которых не понимала и с которыми не чувствовала связи.

И почему-то кажется, что с Ризом все будет иначе.

Когда я его замечаю, Риз смотрит на океан. Пляж пустынен — интересно, это отель постарался? Очистили специально для нас? Опустив глаза, проверяю, на месте ли верх от купальника. На месте.

Затем я прочищаю горло.

— Готов работать?

Риз оборачивается, изогнув бровь, и уже открывает рот для язвительного ответа. Но слова застревают в горле. На одну волшебную секунду он запинается, скользя по мне взглядом. Мимолетная победа, но она того стоит.

Однако вскоре лицо вновь приобретает привычное выражение циничного безразличия.

— Наконец-то, — выдает он. — Для начала пройдись вдоль кромки воды.

— Непростая задачка, — хмыкаю я, опуская бутылку с водой на ближайший столик. — Отсюда и дотуда?

— Да. Я сниму тебя со спины, с переходом на вид курорта.

И я иду. Снова, и снова, и снова, пока теплая вода плещется у щиколоток. Риз не произносит ни слова. Я работала с молчаливыми фотографами, но не настолько же. Кажется, он намеренно пытается вывести меня из равновесия.

— Теперь иди на меня.

Мы меняем ракурс и повторяем то же самое бесчисленное количество раз. В этом нет ничего сложного — смотреть на горизонт, придерживать шляпу, пинать набегающие волны. Мы снимаем на дрон, снимаем на камеру, снова, и снова, и снова. Он что, перфекционист?

Я позирую на одном из шезлонгов, закинув ногу на ногу и опустив шляпу так, что она полностью закрывает лицо. Но Ризу поза не нравится, и велит сменить ее всего после пары кадров.

— Ты выглядишь слишком… — он хмурится. — Постановочно.

Я стискиваю зубы и пытаюсь выглядеть более естественно. Будто просто сижу. Игнорировать ракурсы, в которых, как я знаю, выгляжу лучше всего, — та еще пытка.

— Обернись на меня, да, вот так.

Я делаю как велено, но то, что находит на меня потом, ну… Я смотрю прямо в объектив — прямо в глаза Ризу — и откидываюсь на спинку шезлонга, согнув руки в локтях. Поза откровенно провокационная, и он продолжает щелкать затвором. Медленно переворачиваюсь на живот, подперев голову руками.

Риз оскорблял мою преданность делу?

Ну так пусть смотрит, как я работаю.

И мы работаем на износ. Бесконечные указания, позы, «встань там», «встань здесь». Я принимаю напиток от официанта в тысяче разных вариаций, но так ни разу его и не пробую.

Солнце уже начинает садиться, когда Риз наконец опускает камеру.

— Устала?

— Нет.

Даже если и так, я тебе в этом ни за что не признаюсь.

Он кривится.

— Отлично. Потому что закатное солнце вот-вот подожжет небо.

Я встаю, стряхивая песок с ног.

— Куда встать?

— А почему бы не показать, на что ты способна?

Я не умею вскидывать одну бровь так же виртуозно, как он, но изо всех сил стараюсь ухмыльнуться.

— Это что, тест?

— Нет. Это я прошу тебя поработать.

Мудак.

— То есть у меня полная свобода действий?

— Именно.

Он хочет, чтобы я облажалась. Мы уже сняли пляж практически со всех возможных ракурсов. Я перепробовала все, что только можно.

Ну что ж.

Почти все.

Я давно отбросила соломенную шляпу в сторону. Ступая по теплому белому песку, пересекаю линию прибоя. Теплая вода лижет ступни. Находиться на потрясающем пляже, когда перед тобой раскинулось все Карибское море, и не искупаться — просто преступление.

Я оглядываюсь на него, стоя по колено в воде на фоне пылающего неба.

Риз смотрит на меня. И медленно, почти неохотно, поднимает камеру.

Позы рождаются сами собой, без малейших усилий. Я наклоняюсь, чтобы коснуться воды, оборачиваюсь, словно маня кого-то за собой, смотрю на великолепное небо. С каждым шагом заходя все глубже. Вода обволакивает меня, словно теплое одеяло.

Я откидываю голову назад, полностью намочив волосы. Выныриваю с широкой улыбкой; вода стекает по спине, а небо переливается невероятной смесью пурпурных и оранжевых оттенков.

Риз делает еще один кадр.

Я плыву к нему, а достигнув берега, не встаю. Вместо этого ложусь на живот, положив голову на руки, и смотрю на Риза так, будто он — лучшее, что случалось в моей жизни. Единственное, чего когда-либо желала.

Риз замирает, палец застывает на кнопке затвора.

А затем он опускается на колени и продолжает снимать. Я закрываю глаза и лежу так какое-то время. Фотограф меня не переносит, и тем не менее, это лучшая съемка в жизни. Я на карибском пляже. И ничто с этим не сравнится.

Когда открываю глаза, Риз уже отошел назад, но все еще делает кадры. Поймав мой взгляд, он опускает камеру.

Долгое время мы молчим.

— Солнце почти село, — произносит он. — Света больше нет.

Я не хочу вылезать из воды. Не хочу покидать остров.

— Хорошо.

Он смотрит на камеру и надевает крышку на объектив. Риз ни за что не признает, что я выдала нужный результат, но то, с каким небрежным видом произносит следующую фразу, все равно ощущается как победа.

— Полагаю, стоит перекусить.

Я нехотя поднимаюсь; тепло воды уступает место легкой прохладе. Отшить его так же, как он отшивал меня, — чертовски приятно.

— У меня планы, — бросаю я, вспоминая о бассейне у виллы, обслуживании номеров и звонке по видеосвязи, который обещала сестре. — Но спасибо за предложение.

И гордо шествую мимо него.

На следующий день Риз ждет в лобби, скрестив руки на груди. Любоваться им сложно, ведь делать это нужно так, чтобы не заметил, а значит, у меня просто идеальная возможность. Он высокий. Многие мужчины высокие, но тех, на кого приходится смотреть снизу вверх, исчезающе мало. И Риз из их числа.

Он двигается так, будто весь мир — одно большое личное оскорбление. Или, возможно, оскорбление — он сам, постоянно посылающий к черту все на своем пути, не переставая иронично ухмыляться. Даже то, как он стоит, расправив широкие плечи и скрестив руки, выглядит так, будто бросает вызов вселенной.

Я расправляю плечи и направляюсь к нему. Риз скользит взглядом по моему струящемуся платью в пол. В жару красный шелк приятно холодит кожу, а благодаря высокому разрезу ткань игриво взмывает при каждом шаге.

— Ты пойдешь в этом?

— Да.

— Мы едем в Густавию, на экскурсию по старому городу, — он говорит так, словно я несмышленый ребенок. — А не на бал в Метрополитен-музей.

— Ты уверен? — елейным голоском уточняю я. — А я-то думала, у нас светский раут, — и для пущего эффекта кружусь перед ним, позволяя красному шелку взметнуться облаком.

На его скуле дергается желвак.

— Айви.

— К бирке была приколота записка: «Сен-Барт, день второй, городская съемка». Хочешь взглянуть? Думаю, она все еще в номере.

— Нет. Просто пошли.

— Думала, уже не предложишь.

К моей радости, у машины ждет знакомый.

— Этьен!

— Мисс Харт, — он приподнимает фуражку. — Вы прекрасно выглядите.

— Спасибо. Сегодня вы будете нашим гидом?

— Bien sûr[1], даже сам вызвался! — он переводит взгляд на Риза, чья мина мрачнеет с каждой секундой. — А это кто? Ваш парень?

— О, это фотограф, — отвечаю я, едва сдерживая смешок. Даже не решаюсь посмотреть на Риза, но кожей чувствую, как он нависает надо мной черной грозовой тучей. — Едем?

Этьен придерживает для меня дверцу.

— После вас.

Риз с силой захлопывает дверь, и мне приходится отвернуться к окну, делая вид, что любуюсь прекрасными пейзажами, лишь бы скрыть широкую ухмылку. Пожалуй, выводить Риза из себя можно сделать главной игрой на поездку. Если это всегда будет так легко, не говоря уже о том, как весело, я оторвусь по полной.

Этьен везет нас вокруг острова, показывая пляжи и бухты, которые, по его мнению, просто обязаны увидеть, щедро сдабривая байками из личного опыта. Некоторые из них звучат не слишком уместно — один пляж, судя по всему, особенно хорош для занятий любовью. Риз лишь фыркает.

Когда мы въезжаем в Густавию, гид принимается расхваливать достоинства города.

— Густавия — уникальное место в мире, потому что здесь нет… как это называется… restauration rapide.

— Фастфуда, — подсказывает Риз.

— Да, точно! Ничего подобного нет. Зато у нас множество изысканных ресторанов. Много шеф-поваров со звездами Мишлен.

Этьен сворачивает на крошечную улочку и на полной скорости несется вниз, к пришвартованным в гавани яхтам. Я вцепляюсь в ручку двери и смотрю на Риза.

— Ты говоришь по-французски?

Он пожимает плечами.

Ясно. Исчерпывающий ответ.

— Оставлю вас здесь, — объявляет Этьен, паркуясь у центральной гавани Густавии. Он протягивает визитку. — Позвоните, как закончите, и я приеду.

— Отель ведь не так уж далеко, верно?

— Нет. Но леди на… talons hauts.

Риз хмурится, бросая взгляд на мои ноги.

— На высоких каблуках. Это уж точно.

Я опускаю глаза на упомянутую обувь. Каблуки довольно низкие, к тому же это танкетка. Хочется расцеловать стилиста из агентства, продумавшего эту деталь.

— Спасибо, Этьен. Увидимся позже.

— Удачи!

Риз даже не смотрит на меня, когда остаемся вдвоем в тихой гавани. Разноцветные домики и узкие улочки Густавии манят всего в нескольких метрах от нас, а растущая рядом пальма покачивается на ветру.

— Я готова, — произношу я, встряхивая волосами. Утренний стилист выпрямил их, и теперь пряди спадают по спине золотым водопадом.

Риз вертит камеру в руках, проверяя настройки.

— Рад.

— Спасибо. Слышать это от тебя дорогого стоит, — с языка каплет жидкий сахар. — Всю жизнь я только и мечтала о твоем одобрении.

Он качает головой.

— Заноза.

— Еще комплименты! Чем же я заслужила такую честь?

Риз направляется прочь, но я легко поспеваю за ним, даже на talons hauts.

— В расписании сказано, что мы должны снимать, как я гуляю по улицам. Взаимодействую с местной культурой. Обедаю.

— Я тоже читал расписание.

— Потрясающе, ты умеешь читать. Видишь, я тоже умею делать комплименты. Но ты идешь не в ту сторону.

— Да неужели? — если мой голос был приторно-сладким, то голос Риза — сухой как пустыня. — Не заметил.

— Да, понимаешь ли, вот это синее — океан.

— Откуда в тебе столько энергии? На завтрак один голый сахар ела?

— Нет. Я рано встала и позанималась спортом.

Он останавливается на краю причала спиной ко мне и делает несколько снимков гавани.

— Отлично. Встань здесь.

Я прохожу мимо него на самый край.

— Чтобы ты мог меня столкнуть?

— Не искушай, — но отступает назад, подняв камеру.

Я делаю глубокий вдох. Время шоу.

Позировать не всегда сложно, но иногда — еще как. Особенно когда нет четких декораций для работы. Когда не понимаешь, в каком направлении движется съемка. И когда знаешь, что фотограф недоволен.

— Так дело не пойдет, — изрекает он, опуская камеру через пару минут. — Попробуй сесть.

— На край?

— Да.

Я замираю в полуприседе.

— Ты совершенно точно задумал сбросить меня в воду.

Риз тяжело вздыхает.

— Ты себе льстишь.

Я опускаюсь на край причала и свешиваю ноги, глядя на мерцающую внизу бирюзовую воду. На самом деле, упасть туда было бы не так уж плохо. Платье будет испорчено, но пока я могу свалить все на Риза, это вполне устраивает.

Откинувшись на руки, я перекидываю волосы через плечо и смотрю на горизонт.

— Ты снимаешь?

Позади раздается раздраженный голос.

— Снимаю.

А затем на плечо ложится рука, и я чувствую резкий толчок. Вцепившись в край причала, я отшатываюсь назад, и давление тут же исчезает. За спиной смеется Риз.

— Ах ты ж мудак!

— Не смог удержаться. Не бойся, я бы не довел дело до конца.

— Я не верю, — поднявшись, я отряхиваю платье. Оно снова ложится облаком красного шелка.

— Пошли, — бросает Риз, глядя вдаль. Темная прядь упала на лоб. Очень, очень легко представить, как мы могли бы поменяться ролями. Дай камеру, и я буду снимать тебя. — Всемогущее расписание приказало запечатлеть, как ты гуляешь по улицам.

Он чеканит по причалу — расправив плечи, сжимая камеру в руке, словно солдат на поле боя. Возможно, именно это Риз и предпочел бы снимать — дикую природу, обычных людей или ужасы войны. А не меня.

Остаток дня мы проводим, гуляя по Густавии. Я занимаюсь обыденными вещами, не переставая позировать. Потягиваю вино в уличном кафе. Покупаю фрукты у торговца. Брожу по мощеным улочкам. Кружусь под гигантской цветущей бугенвиллией.

— Отлично, — наконец произносит Риз, пролистывая снимки на камере. — На сегодня все.

Но для меня — нет. Потому что издалека доносится музыка.

— Слышишь?

Он хмуро смотрит на меня сверху вниз.

— Что слышу?

— Живую музыку, — я иду по переулку, следуя за звуками саксофона. Это точно живое выступление. Через пару поворотов я выхожу на небольшую площадь. Прямо у пестрых домиков и впрямь играет группа, а люди перед ней танцуют сальсу.

Я прижимаю сумочку к груди.

— О-о-о.

Рядом фыркает Риз — я даже не была уверена, что он пошел следом.

— Ты была права.

— Это идеально.

— Для чего? Для съемки?

— Для того, чтобы… прочувствовать, — я направляюсь к одному из столиков сбоку, усаживаюсь и достаю телефон. Обязательно нужно сфотографировать для Пенни.

Риз вальяжно откидывается на спинку стула и со вздохом кладет камеру на стол.

— Снимаешь для подписчиков?

— А даже если и так, что с того?

— Я думал, ты хочешь прочувствовать, — он поднимает руку, подзывая официанта. — Une bière, s’il vous plaît[2], — заказывает он. — Айви?

— Мне просто воды, пожалуйста.

— Bien sûr, — кивает официант, удаляясь сквозь толпу танцующих пар. Я смотрю, как они двигаются под пьянящий ритм.

— Значит, ты все-таки говоришь по-французски, — замечаю я.

— Грешен.

— А французы?

— Обычно да.

Легкая ухмылка говорит о том, что Риз где-то далеко, погружен в воспоминания о другом опыте. И, пожалуй, это бесит больше всего — потому что он интригует.

Хочется спросить, в чем дело. Почему. Но это, несомненно, не даст результатов, поэтому я возвращаю внимание танцорам. Вдыхаю запахи города, впитываю ритм живой музыки, наслаждаюсь ощущением нового места. Это вызывает привыкание. А Риз ковыряется в настройках камеры — само воплощение скучающей элегантности.

Мужчина средних лет во французском канотье отделяется от танцующей группы и останавливается у нашего столика. Он смотрит прямо на меня, протягивая руку.

— Mademoiselle?

На это может быть только один ответ.

Я вкладываю ладонь в его. Он увлекает меня в толпу танцоров. Мужчина неуверенно начинает вести в сальсе, но широко улыбается, поняв, что я знаю шаги.

— Я раньше танцевала, — говорю я.

Он кивает, продолжая улыбаться, и кружит меня. Музыка течет, ритм сильный и соблазнительный, и я отпускаю себя. Уже много лет так не танцевала. Никакой заученной хореографии, плана, никакого таймера. Только чистый, раскованный танец.

Он раскручивает меня раз, другой, юбка разлетается вокруг колоколом. Как только я останавливаюсь, мужчина довольно скалится.

— Très bien[3], — хвалит он.

Не знаю, сколько мы танцуем, — песни плавно перетекают одна в другую. И, возможно, чуть сильнее покачиваю бедрами, зная, что Риз сидит за столиком неподалеку и наблюдает.

Пот струится по спине под красивым шелковым платьем, когда партнер кивает в сторону пляжа и о чем-то меня спрашивает.

— Ох, простите. Я не говорю по-французски, — отзываюсь я.

Он смеется, словно я удачно пошутила, и хватка на талии становится крепче. Мужчина повторяет вопрос, растягивая губы в плотоядной улыбке.

Я отстраняюсь.

— Извините, но, думаю, на сегодня танцев достаточно.

Приподнятые брови и очередной вопрос на том же непонятном языке. Я качаю головой и отступаю.

— Простите.

Рядом вырастает высокая фигура, и чья-то рука собственнически ложится мне на поясницу. Риз произносит по-французски фразу, которую не нужно переводить, чтобы понять смысл. Вежливое, но безапелляционное «отвали».

Тип в канотье ухмыляется и сдает назад, примирительно подняв руки. А когда музыка возобновляется, ну… В танце остаемся только мы с Ризом.

Его руки лежат легко, едва касаясь, будто не уверен, имеет ли на это право. Я тоже не знаю, имею ли право касаться Риза, но его плечо под ладонью твердое, как камень.

— Когда надо, я могу и парня сыграть, — мрачно роняет он.

— Какое благородство.

— Ты в порядке? Он не слишком распускал руки?

— Ну, я не понимала ни слова из того, что он бормотал, так что дам презумпцию невиновности.

Танцоры двигаются в такт ритму. И ничто, ни влажная от пота кожа, ни даже вечно паршивое настроение Риза, не способно испортить кайф. Я улыбаюсь, глядя на него снизу вверх.

— Здесь потрясающе.

Какое-то время Риз молчит. Ведет чуть медленнее заданного ритма, возможно, из-за нехватки практики, но с лихвой компенсирует это уверенным телосложением.

— Где ты научилась танцевать?

— Танцевала все детство, — потянув его за руку, я ныряю под нее в пируэте и в следующую секунду возвращаюсь к плечу. — Это было моей первой страстью.

Риз не отвечает. Я поднимаю взгляд на его челюсть — все еще сжатую. Она вообще когда-нибудь расслабляется?

— Что? — дразню я. — Удивлен, что у меня есть хоть какие-то полезные навыки?

Он фыркает.

— По правде говоря, да.

— А ты за словом в карман не лезешь, да?

Очередная пауза.

— Предпочитаю честность, — отзывается он.

Мы мягко покачиваемся из стороны в сторону: это уже не танец, но мы и не стоим на месте.

— Даже если она жестокая?

— Особенно если жестокая.

Кивнув, я снова кружусь, не в силах сдержать порыв.

— Тогда позволь спросить.

В его голосе сквозит настороженность.

— Валяй.

— У меня такое чувство, будто ты предпочел бы фотографировать вымирающие виды животных, места бомбежек или вообще кого угодно, лишь бы не меня. Это правда? Просто хочу понимать, с чем имею дело.

— Снимать моделей — не предел моих мечтаний, нет.

— Тогда почему согласился на эту работу? — искренний, серьезный вопрос.

Покачивание плавно сходит на нет, и мы замираем.

— Предпочитаю жестокую честность, — повторяет он. — Но это не значит, что я открытая книга.

— Никогда бы тебя с ней не спутала, — бормочу я.

Его губы чуть дрожат, а затем растягиваются в привычной сардонической ухмылке.

— Что ж, — произносит Риз. — Как насчет того, чтобы сойтись на том, что мы друг друга не переносим, и на этом закрыть тему?

По моему лицу, должно быть, ясно читается, что такой расклад не по душе, потому что Риз издает тихий смешок.

— Ты сама это сказала, еще в Нью-Йорке. Все, что от нас требуется, — оставаться профессионалами.

— Ты прав, — руки выскальзывают из его хватки и опускаются вдоль тела. — В конце концов, успешное сотрудничество строилось и не на таком фундаменте.

Летать отстойно.

В этом нет логики. Наш вид не зря не эволюционировал до наличия крыльев, и нигде этот факт не кажется более очевидным, чем когда нахожусь на полпути к небесам в окружении облаков. Это противоестественно. Хуже того, безумие. И все же мир каким-то образом сошелся во мнении, что теперь это предпочтительный способ передвижения, и горе тому, кто предпочел бы старый добрый пароход.

Я смотрю на часы. С того момента, как последний раз проверял время, прошла минута, а в состоянии невесомости мы находимся всего час. Какая радость. Я откидываюсь в кресле и закрываю глаза, дыша через нос. Начало полета всегда дается тяжелее всего. Слава богу, в первом классе есть где вытянуть ноги.

— Орешки слишком соленые, — замечает Айви. — А ты знал, что в еду для самолетов всегда кладут гораздо больше соли и специй, чем обычно? Оказывается, на высоте вкусовые рецепторы притупляются.

И все же первый класс не настолько просторен, как хотелось бы, раз уж мы оказались в соседних креслах. Подозреваю, что в будущих поездках будет прослеживаться та же тенденция. Без сомнения, Бен думал, что делает мне одолжение.

Я не открываю глаз и уж тем более не открываю рта.

— Ой, — произносит Айви. — Извини. Ты занят тем, что хмуришься и нагнетаешь?

— Я не нагнетаю.

— Ты просто ходячая иллюстрация к слову «угрюмый».

— Да неужели? Ну покажи эту иллюстрацию.

— Видишь? Именно так и сказал бы хрестоматийный угрюмый парень, размышляя о вопросах бытия и его бесконечных страданиях.

— Я не размышляю о бесконечных страданиях бытия.

Крошечная часть мозга фиксирует, насколько по-детски обиженно звучит мой ответ, но остальная его часть слишком занята раздражением на Айви Харт. Я не нагнетаю. Занят тем, что пытаюсь выжить, пока мы мчимся сквозь нижние слои стратосферы на скорости пятьсот миль в час.

— О его бессмысленности, тогда? О несправедливости? О том, как ужасно, что тебя заставляют лететь в Европу вместе с той, кого считаешь в лучшем случае просто раздражающей, чтобы снять рекламную кампанию стоимостью в несколько тысяч долларов?

— Ты не права.

— В какой части?

— Ты бесишь меня гораздо больше, чем просто «раздражаешь». Особенно сейчас.

Но, как ни странно, хватка на подлокотнике чуть ослабевает. По крайней мере, ее бессмысленная болтовня дает на чем-то сфокусироваться.

— Нельзя одновременно ругаться и нагнетать. Что из этого тебе хочется больше?

— Нагнетать, — отвечаю я. А затем добавляю: — Черт возьми, я не угрюмый, Айви.

— Ну, как скажешь.

В ее голосе появляются радостные нотки, и я открываю глаза — слишком любопытно, чтобы не посмотреть. Айви листает список фильмов на экране. Останавливается на совершенно отвратительном. Я говорю о таком уровне отвратительности, который заставил бы Шекспира перевернуться в гробу от того, до чего докатилась индустрия развлечений.

— О, это мой любимый, — заявляет она.

Оказывается, есть кое-что похуже Айви-скандалистки. Это Айви-щебетунья.

— Ну все, теперь уже ты нарываешься на ссору, — констатирую я.

— Это еще каким образом?

Я приподнимаю бровь.

— Этот фильм? Это же кусок дерьма, забитый клише. Бьюсь об заклад, я могу предсказать каждый сюжетный поворот.

— Значит, ты его не смотрел?

— Мне и не нужно. Сценарий пишет сам себя.

— И откуда ты знаешь, что он ужасный, если даже не смотрел?

Я тянусь за косметичкой, которую нам выдали. Там должна быть маска для сна. С триумфом выудив ее, я надеваю маску.

— Некоторые вещи просто знаешь.

— Ты невыносим.

Какое-то время спустя я приподнимаю маску и вижу, что Айви свернулась калачиком в кресле. На ней бежевый спортивный костюм, а светлые волосы заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо. В ушах наушники, а взгляд прикован к экрану.

Она ловит мой взгляд и вынимает один наушник.

— Вот видишь? Ты тоже не смог удержаться, чтобы не посмотреть!

Я демонстративно натягиваю маску обратно на глаза. О, благословенная темнота.

— Разбуди меня, когда приземлимся в Италии.

Она бормочет что-то подозрительно похожее на «ну и зануда».

Но, на удивление, мне действительно удается заснуть, и несколько часов спустя меня будит объявление по громкой связи. Айви уже собрала свои вещи.

Она прилипла к иллюминатору.

Я не должен спрашивать. Не должно быть интересно. Но я все равно это делаю.

— Впервые в Риме?

Она не отрывается от вида за окном.

— Да.

— Хорошо, что мы снимаем по всему городу.

Я достаю из внутреннего кармана пиджака расписание. Маленький, безобидный клочок бумаги — список мест, на фоне, рядом или вместе с которыми от меня требуют сфотографировать Айви. Но путешествие — не список дел, где нужно ставить галочки. Это приключение.

— Жду не дождусь, — произносит она, и в голосе звучит мечтательность. Никакого притворства. И никакой защиты. Это… сбивает с толку.

Я смотрю на Айви, пока она наблюдает за стремительно приближающейся землей, и с удивлением осознаю, что в момент, когда шасси касаются взлетной полосы, руки не вцепляются в подлокотники.

Айви молчит все время, пока мы проходим паспортный контроль, пока садимся в машину до отеля и даже когда скрывается за дверью номера.

— Начинаем съемку через час! — кричу я ей вслед.

Айви лишь кивает, пребывая в какой-то прострации. Покачав головой, я захожу в собственный роскошный номер. Бен действительно расстарался ради поездки, показывая лучшее, что могут предложить его отели и турагентство. Роскошные путешествия для роскошных клиентов — пакет услуг, сшитый на заказ под любые нужды.

И я должен это снять.

Выудив из чемодана старый «Кэнон» — тот самый, что годится лишь для личных снимков, — я распахиваю окна номера настежь. Меня обдает жарким римским воздухом и видом, лучше которого сложно придумать. Терракотовые крыши и бежевые каменные стены под безоблачным синим небом. Городской пейзаж, сотканный из мощеных улочек и тратторий. Я делаю снимок этой безмятежности. Возможно, позже будет время побродить по городу и поснимать просто для себя, без Айви и дорогущей цифровой камеры. Иногда она схватывает жизнь в слишком резком фокусе.

Жизнь может быть мечтой, а мечты лучше всего выглядят чуть размытыми.

Час спустя Айви стучит в мою дверь.

— Пошли, — заявляет она. — Вечный город ждет, а светового дня осталось не так уж много.

Я скольжу по ней взглядом. От того удивительно мягкого образа в самолете — в спортивном костюме и без макияжа — не осталось и следа. Вернулась женщина с пронзительным взглядом, еще более пронзительными стрелками и идеальной укладкой. На ней снова шелковое платье, на этот раз бордового цвета. На плече висит соломенная сумка.

Айви выглядит как элегантная девушка с плаката об итальянской мечте.

— Да-да, — нетерпеливо произносит она. — Вот во что они меня нарядили. Я знаю, что на каблуках, но бросила в сумку балетки. На этот раз я тебя не задержу.

Я мог бы сказать, что она и в прошлый раз не задерживала. Или что выглядит сногсшибательно. Но ни то, ни другое неуместно и не имеет отношения к делу, поэтому я лишь киваю.

— Хорошо. Выдвигаемся.

— Во сколько мы встречаемся с Паоло?

— С Паоло?

— У нас же совместная съемка с манекенщиком. Я имею в виду, с еще одной моделью, кроме меня.

Кажется, или в ее голосе звучит неподдельный энтузиазм? Айви откидывает за спину густые волосы, и на каблуках оказывается почти одного со мной роста. Редкий случай. Даже немного выбивает из колеи.

— В семь, — отвечаю я. — Ты что, не изучала свое любимое расписание?

Айви закатывает глаза.

— Ладно-ладно, признаю, я королева графиков, — говорит она. — Начнем в этом районе?

— Да.

Я беру камеру, снимаю крышку с объектива и следую в послеобеденный Рим. Воздух чудесно теплый, здание позади нее окрашено в мягкий цвет сиены. Айви останавливается посреди улицы и оглядывается. Какое-то время она ничего не делает, просто вдыхает воздух.

Я поднимаю камеру и делаю снимок. Невозможно не запечатлеть этот момент первого знакомства, выражение блаженного опьянения на ее лице. И оно абсолютно искреннее.

В течение следующего часа я ею вообще не руковожу. Позволяю бродить по тем улочкам, по которым ей хочется, и все, что Айви делает, выглядит невероятно естественно. То, как взаимодействует с городом, — это даже позированием не назовешь. К концу часа я нащелкал уже больше четырехсот фотографий.

Для модели… она чертовски хороша в работе.

Не говоря уже о том, что отмахнуться от нее ярлыком «просто модель» становится все сложнее. Некоторые прохожие и правда останавливаются, завидев Айви, или замечая, как я снимаю ее на профессиональную камеру, но та держится непринужденно. Словно привыкла к этому — что, скорее всего, так и есть.

Наверняка на нее пялятся еще с подросткового возраста.

Уже ранний вечер, когда мы останавливаемся на мосту Святого Ангела. Прекрасного моста, украшенного статуями, нет в списке, но я ни за что не уеду из Рима, не запечатлев его. Айви прислоняется к перилам и смотрит на Тибр, волосы отливают золотом в лучах заходящего солнца.

— Это место какое-то волшебное. Интересно, что за здание. Или чем оно было.

Я смотрю туда, куда она указывает.

— Замок Святого Ангела. Когда-то был мавзолей императора Адриана, но с тех пор успел побывать много чем. К нему пристраивали новые части, перестраивали, сносили — как и все в Риме.

— Поистине вечный город, — выдыхает она.

— Да. Кажется, мосту около двух тысяч лет.

— Да ты шутишь, — она опускает взгляд на ноги, твердо стоящие на высоченных каблуках на каменном мосту, словно он вот-вот обвалится под ее тяжестью.

— Не переживай, он крепкий. Римляне знали, что делали.

— Ты уже бывал здесь.

— Бывал, да.

Айви щурится, глядя на меня так, словно сморозил глупость, но никак это не комментирует. Вместо этого ее взгляд скользит в сторону заходящего солнца.

— Мы опоздаем, — констатирует она.

— Не опоздаем, — я киваю в сторону соседнего квартала. Улица усыпана крошечными кафешками. — Я попросил Паоло встретиться там.

Она решительно шагает мимо меня, но я без труда поспеваю следом. Может, Айви и виртуозно ходит на каблуках, но ноги-то у меня длиннее.

— Поверить не могу, что придется это снимать.

Айви склоняет голову.

— Снимать что?

— Тебя и его. Ты вообще видела референсы, которые они прислали?

— Видела, — в ее голосе нет ни капли возмущения. — И что с того?

— Такое чувство, будто я снимаю дешевую рекламу парфюма, — я разминаю шею, пытаясь избавиться от застарелой боли. — Или сцену из «Леди и Бродяги».

Айви смеется, останавливаясь на тротуаре.

— А мне всегда нравился этот мультик.

— Еще бы.

Она достает из объемной сумки сумочку поменьше — на этот раз клатч — и вешает на плечо. Поправляет прическу. Начинает что-то искать.

— Что ты делаешь?

— Инструкции были предельно ясны, — отзывается она. — Я должна предстать в вечернем образе.

Она извлекает маленькое зеркальце и черный тюбик. Пухлые губы приоткрываются, когда Айви наносит красную помаду, рассматривая отражение из-под полуопущенных ресниц.

Господи боже.

Я поднимаю камеру и делаю снимок: она красит губы, волосы рассыпались по плечам, а на фоне — Рим.

Айви бросает на меня взгляд поверх зеркальца, в глазах читается вызов.

Я делаю еще один снимок.

— Я сейчас не позирую.

— Я в курсе.

Айви с щелчком захлопывает зеркальце, вновь превращаясь в ту женщину, что дала мне отпор в Нью-Йорке.

— Пошли, — бросает она свежевыкрашенными губами. — Меня ждет итальянский манекенщик.

Еще бы.

Паоло — оживший стереотип. Я проникаюсь к нему ненавистью с первой же секунды — не в последнюю очередь потому, что он стоит, небрежно прислонившись к углу дома в безупречном костюме, в одной руке сигарета, в другой — телефон.

Он поднимает глаза, замечает Айви, и я прямо вижу, как в голове щелкает калькулятор. Она сногсшибательна. Интересно, а не…?

Она протягивает руку для рукопожатия, но он притягивает ее к себе и целует в щеку.

— Паоло, — произносит он с легким акцентом. — Рад знакомству.

— Взаимно, — Айви чуть отстраняется и одаривает его фирменной, ослепительной улыбкой. — Прогуляемся?

— С удовольствием, — он берет ее под руку легко и непринужденно. И они вдвоем неспешно идут по улочке, усеянной тратториями, будто настоящая парочка на свидании.

— А где фотограф? — интересуется он.

Айви оглядывается через плечо.

— А, он там, сзади плетется.

Ну ладно, Айви.

Возможно, она все еще злится на замечание про «просто модель». Или на что-то еще из того, что я наговорил. И, возможно, справедливо, но ответный удар явно несоразмерен. Я стискиваю зубы, глядя, как итальянец запускает руку в волнистые, уложенные волосы и широко улыбается Айви.

Он выглядит как квинтэссенция всех итальянских манекенщиков в мире.

Я снимаю со спины, как они идут под руку. Сворачивают в узкие переулки, останавливаются, когда Айви указывает на вывеску очередной траттории. Бессмысленные, пустые кадры, которые должны казаться притягательными для элитной клиентуры «Рилер».

Ненавижу признавать, но это работает. Даже просто прогуливаясь, они притягивают восхищенные взгляды и туристов, и местных. Может, дело в идеально сидящем костюме Паоло. Может, в том, как они смотрятся вместе. А может, в широкой, непринужденной улыбке Айви. Она палит ей направо и налево, не заботясь о том, кого заденет.

Я испытываю мелочное, мстительное удовольствие, делая несколько кадров, на которых Паоло моргает.

Айви оглядывается на меня. Впервые с момента появления Паоло она удостаивает меня взглядом.

— Джелатерия? — спрашивает она.

Я киваю. Этого нет ни в списке кадров, ни в списке локаций, но идея стоящая. О чем жалею ровно через пять секунд, когда приходится снимать, как Паоло кормит Айви лимонным джелато с ложечки.

Объективно — кадр роскошный. Айви смотрит на него с чем-то сродни изумлению, а Паоло криво усмехается, демонстрируя ямочку на щеке.

Он прекрасно знает, за что платят.

Прохожие останавливаются, чтобы посмотреть, как Айви хихикает, как они позируют, как Паоло склоняется к ней, чтобы что-то прошептать на ухо. Палец с бешеной скоростью давит на кнопку затвора.

— Прошу прощения, — раздается рядом голос с акцентом. — А они кто, знаменитости какие-то?

Я поворачиваю голову и вижу женщину с широко раскрытыми глазами и картой Рима в руках. Туристка.

— Нет, — отвечаю я.

Она рассеянно кивает, но все равно делает снимок на телефон. И я не могу ее винить, учитывая, что рука Паоло по-хозяйски покоится на талии Айви. Они едят мороженое из одного рожка.

— Отлично! — командую я. — С этой локацией закончили.

И засранцы даже не смотрят в мою сторону! Паоло лишь со смехом протягивает Айви салфетку, и она промокает красные губы, так и кричащие «трахни меня».

— Теперь на веспе? — уточняет Паоло.

— Ага, — а почему бы, мать вашу, и нет.

И я снимаю их на веспе, пока Паоло наматывает круги вверх-вниз по одной и той же, тщательно выбранной улице. Айви крепко обнимает его за талию, идеальные светлые волосы развеваются на ветру. И за секунду до того, как они скрываются из виду, Айви оборачивается и выдает тот самый кадр на миллион.

Потрясающе.

Мы повторяем это снова, и снова, и снова.

Я не знаю, кто испытывает большее облегчение, когда наконец добираемся до крошечной траттории, указанной в расписании. Именно здесь агентство хочет получить кадр, где они наслаждаются романтическим ужином при свечах.

Я делаю вид, что занят перестановкой стульев и реквизита, но разговор слышно предельно четко.

— Ты здесь всего на пару дней? — спрашивает Паоло.

— Да, завтра уже улетаем в следующую локацию.

— Какая жалость, — мягко мурлычет итальянец.

Я размышляю о том, пойдет ли ему фингал под глазом. Вообще-то я не склонный к насилию человек — по крайней мере, обычно. Но вырос с двумя братьями и еще одним, который был практически как приемный, так что махать кулаками умею.

— Присаживайтесь, — командую я. Айви опускается на стул так, словно это отдельный вид искусства, закидывает ногу на ногу и позволяет шелковой ткани красиво струиться. Загорелые ноги и высокие каблуки выставлены напоказ, и я не могу ее винить, учитывая, как сногсшибательно Айви в них выглядит.

Эта женщина — ожившая картина.

Черт возьми. У меня же должен быть иммунитет. Я ведь сам об этом говорил.

Она опирается локтем на стол, ладонь изящно обхватывает щеку. Длинные волосы волнами спадают по спине. Ладно. Эта женщина знает свои рабочие стороны, и знает чертовски хорошо.

— Из какой ты части Италии? — спрашивает она Паоло мягким, мелодичным голосом, который идеально вписывается в сцену, которую мы снимаем. Интимно. Непринужденно. Элегантно.

Он откидывается на спинку стула и вытягивает перед собой длинные ноги, доказывая, что тоже знает ракурсы. Я делаю шаг назад и чередую съемку видео с фотографиями.

— Наполи, — отвечает он.

Айви подается вперед через стол, на губах играет соблазнительная улыбка. Я снимаю и это.

— Это на юге?

— Ты знаешь Неаполь?

— Слышала о нем.

Ее глаза загораются. Я делаю зум и делаю несколько снимков — просто Айви, сидящей на стуле в Риме, без всяких итальянцев в кадре. Любой мог бы представить себя объектом нежного взгляда. Абсолютно любой.

— Тебе стоит как-нибудь приехать, — говорит он. — Когда будет больше времени.

— С удовольствием…

— Давайте поменяем рассадку, — вмешиваюсь я, делая шаг вперед и жестом приказывая Паоло пересесть.

Он придвигается ближе к Айви.

— Как на референсах, что нам прислали?

Я вспоминаю те кадры — элегантно одетая парочка, которая практически целовалась в кадре.

И киваю. Произнести это вслух было бы слишком сложно.

Айви кладет голову ему на плечо и берет за руку. Какое-то время они сидят так, позируя, но выглядя абсолютно естественно, и позволяют щелкать затвором. Приносят вино, они берут бокалы, делают глоток, глядя друг другу в глаза. А камера продолжает работать.

Щелк, щелк, щелк.

Паоло поворачивается к ней. Уголок губ ползет вверх, он подается вперед и убирает прядь волос с ее лица. Губы Айви мягко приоткрываются.

Убийственный кадр. Я послушно его делаю.

Не знаю, радоваться мне или злиться из-за того, что они отлично справляются. Хочу ли я вообще этим руководить? Он прикасается к ней, а теперь и Айви отвечает тем же.

Рука ложится ему на плечо, она прикусывает губу. В глазах пляшут смешинки, в выражении лица — откровенный соблазн.

Я фотографирую их на фоне колоритной итальянской траттории, с брусчаткой под ногами. Мы продаем туристам итальянскую мечту: иллюзию того, что любой, кто приедет в отпуск, может стать такими же, как они. Выглядеть так же. Это иллюзия, но от этого она не становится менее прекрасной.

Я до побеления костяшек сжимаю пленочную камеру, когда Паоло наклоняется и целует Айви в щеку. Ее ресницы трепещут, и я ловлю этот момент от и до: кокетливый смешок, когда Паоло отстраняется, то, как она опускает голову, как он тянется за вином и делает глубокий глоток. Он говорит что-то, чего я не могу разобрать, и Айви краснеет.

А затем я командую:

— Снято.

— Материала достаточно, — я начинаю собирать камеру и оборудование. Когда-то фотография была моей тайной, скрытой радостью. Сейчас же она ощущается как смертный приговор. — Съемка окончена.

Паоло помогает Айви подняться, придерживая, когда каблук застревает в брусчатке. Чертовы ловушки. Может, ее ноги и выглядят убийственно, но я предпочитаю, чтобы они оставались целыми. Тот стилист, что подбирал наряды, — полный идиот.

— Ты была великолепна, — в голосе Паоло сквозит самоуверенная развязность. — Такая талантливая.

— О, спасибо. Ты тоже отлично справился.

— Позволь показать тебе ночной Рим, — предлагает он. — Настоящий Рим, а не декорации.

Я прикручиваю один из объективов и старательно игнорирую разговор. Хотя это очень, очень трудно.

Когда Айви обращается только ко мне, голос звучит мягче, чем когда-либо.

— Ох, я бы с радостью, но на самом деле предстоит еще немного поснимать. Только мы с Ризом — агентство хочет пару ночных кадров.

Агентство не просило никаких ночных кадров. Но я смотрю прямо на Паоло и киваю.

— Извини, приятель.

Он элегантно пожимает плечами.

— Что ж, в другой раз. Ты еще вернешься в Италию, Айви. Я в этом уверен.

— Жду не дождусь, — в искренности ее голоса сомневаться не приходится. Паоло притягивает Айви к себе ближе, чем это необходимо, и целует в щеку.

— До следующего раза, — бросает он на прощание, прежде чем пожать мне руку. Хватка крепкая. Я сжимаю его ладонь еще крепче. Мелочно, возможно.

Но чертовски приятно.

Затем Паоло неспешно удаляется по улице, а прохожие оборачиваются вслед. Как и Айви, он наверняка привык к вниманию.

Айви со вздохом опускается обратно на стул и наклоняется, чтобы снять каблуки.

— Я так проголодалась. Не хочешь съесть пиццу?

На долю секунды я теряю дар речи. Она отшила итальянского манекенщика ради пиццы? Опьяняющее чувство победы, которое захлестывает меня в этот момент, столь же неуместно, сколь и сильно, но оно есть.

Я закидываю сумку с камерой на плечо и протягиваю руку.

— Берем две, и по рукам.

Ступни чувствуют себя в десять тысяч раз лучше, когда я переобуваюсь в балетки, а прекрасные «Джимми Чу» отправляются в сумку на плече. Я зверски голодна и вымотана, но после съемок всегда так. Работа модели должна быть легкой, по крайней мере, так все говорят — включая отца. Но это не так. Она изматывает — каждую секунду помнить, как выглядишь с любого ракурса.

Риз ведет меня по живописной мощеной улочке; воздух здесь ровно такой, как нужно — теплый, но не душный.

— Как насчет того места, что мы видели раньше? — спрашивает он.

— Того, откуда потрясающе пахло?

— Да.

— Я за, — я улыбаюсь ему и, на удивление, получаю в ответ кривоватую улыбку.

— Удивлен, что ты не хочешь пойти в мишленовский ресторан, — замечает он.

— Я могла бы сказать то же самое о тебе.

Он театрально прикладывает руку к груди.

— Обо мне? Я всего лишь простой человек из народа, а не супермодель.

Я закатываю глаза на двойное преувеличение. Кем бы ни был Риз, он точно не прост, и уж тем более не «из народа».

— Все любят пиццу. А кто не любит, тот не человек.

— Тут не поспоришь, — соглашается он, останавливаясь у одного из столиков на улице. — Здесь?

— Да, пожалуйста.

Со вздохом я опускаюсь на шаткий деревянный стул. Тело ноет после целого дня ходьбы и позирования, но это мелочи. Я в Италии. Сижу на оживленной улице и смотрю, как люди со всего света прогуливаются, держась за руки.

Риз ленивым взмахом руки подзывает официанта. С темными волосами и загорелой кожей он выглядит большим итальянцем, чем манекенщик, с которым я снималась. Как бы смотрелись кадры, если бы это он утыкался носом в мою шею, а не Паоло?

И каково бы это было на ощупь?

Мы заказываем по пицце. Я выбираю пармскую ветчину с пармезаном и бокал белого вина. Стоит озвучить заказ, как бровь Риза ползет вверх.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего.

— Ну скажи.

— Просто большинство моделей, которых я встречал, не стали бы так запросто заказывать пиццу.

Я тянусь за хлебной палочкой и решительно откусываю кусок.

— Я знаю.

— Но ты заказала? Впечатляет.

— Не впечатляет. Это потакание своим слабостям. Но, — заявляю я, помахивая палочкой, — если кто-нибудь попытается сказать, что в первый приезд в Италию мне нельзя есть пиццу или пасту, я, возможно, проткну его этой штукой.

В глазах Риза вспыхивает мрачное веселье.

— Я бы никогда так не сказал, — клянется он. — Был бы тем, кто подает хлебные палочки в качестве новых боеприпасов.

— Отличный ответ.

Для пущего эффекта я беру оливковое масло и наливаю лужицу на тарелку для хлеба.

— По правде говоря, конечно, не стоит это есть. Я должна следить за каждым куском. Агентство любит напоминать, что в запасе у меня всего пять лет, и то, если повезет.

— Любит напоминать что?

— О, в этом нет ничего удивительного. Модели молоды. Если повезет, однажды я перестану быть молодой, — я пожимаю плечами. Очевидный факт, и я рада, что отец четко дал это понять, когда только пришла в профессию. Моделинг никогда не был для меня всем — и я видела, что происходит с теми, для кого это смысл жизни, кто видит катастрофу в каждой новой морщинке или недостатке.

Риз отпивает вино; темная прядь падает ему на лоб. Глядя, как он развалился на крошечном стуле, вытянув длинные ноги, трудно поверить, что модель вообще-то я.

Но вслух этого не говорю.

— Ну и как тебе съемка с Паоло? — вместо этого интересуюсь я. — Учитывая, что терпеть не можешь снимать людей, снимать сразу двоих, наверное, было персональным кругом ада. По Данте, раз уж мы в Италии.

— Ты читала Данте?

— Никто на самом деле не читал Данте. Люди читают о Данте.

Легкая усмешка.

— Я не ненавижу снимать людей. Просто не люблю снимать скучных людей.

Я театрально прижимаю надкусанную хлебную палочку к сердцу. С глубоким декольте шелкового платья это не составляет труда.

Он фыркает.

— Я не имел в виду, что ты скучная.

— Ну конечно нет. Ты просто считаешь меня тщеславной пустышкой.

Риз запускает руку в волосы, на лбу пролегает морщинка. Как будто его гложут слова, брошенные у бассейна в Хэмптонсе.

— Ну, большинство моделей такие и есть. Их фотографируют просто потому, что они привлекательны. А я бы хотел фотографировать людей, чтобы рассказывать их истории.

— Как для «Нэшионал Джиографик»?

— Типа того, — он поднимает бокал и смотрит на меня темными глазами поверх кромки. — И, для протокола, я не считаю тебя ни пустышкой, ни скучной.

— Какой комплимент, — тяну я. — Прошу, держи себя в руках.

Его губы дрогают.

— Из моих уст это высшая похвала.

— Я так и поняла, — я откидываю волосы назад и делаю широкий жест рукой. — Давай, что еще. Я тебя не раздражаю? Я не ужасна? Жги.

Риз фыркает и тянется за хлебной палочкой.

— Твоя монополия на палочки подошла к концу.

— Это не комплимент.

— Видимо, у меня кончился запас.

Ответ обрывается появлением двух гигантских, умопомрачительно пахнущих пицц. По поверхности растекается расплавленный сыр.

— Buon appetito! — возвещает официант и скрывается в лабиринте столиков.

— Я уничтожу эту пиццу, — объявляю я. — Просто разнесу в клочья. Отправлю на орбиту.

— У тебя что, фетиш на насилие? — невозмутимо интересуется Риз, разрезая свою на треугольники.

— С пиццей? Еще какой.

Я выуживаю телефон и делаю быстрый снимок еды.

Риз стонет.

— Ну разумеется, ты из тех, кто фоткает еду.

— Ну разумеется, ты из тех, кого это бесит, — с каменным лицом парирую я. — Я смотрю на это так: съесть это могу только один раз, а любоваться фотографией — вечно.

— Гениальная логика, — Риз подносит кусок ко рту и откусывает. На секунду он закрывает глаза и просто жует. — Да, вот каким это должно быть на вкус.

Я следую его примеру, и во рту происходит взрыв из соуса маринара, моцареллы и нежнейшего мяса. Кажется, умерла и попала в гастрономический рай. Я была абсолютно права, заглушив тоненький голосок разума, напоминавший, что завтра тоже съемка, и решила оторваться. Ну и что, если придется выпить галлон воды, чтобы сбить натрий.

Живем один раз.

— К тому же, — заявляю Ризу, когда ко мне возвращается способность говорить, — я фотографирую это, чтобы послать сестренке.

— И ей нравятся непрошеные фотки еды?

Я качаю головой.

— Поверить не могу, что ты опустился до такой шутки.

Он пожимает плечами, не выглядя ни капли раскаявшимся.

— Она сама напрашивалась.

— И, отвечая на вопрос: да, нравятся. У меня строгий приказ фотографировать все интересное и скидывать ей. Она хочет путешествовать моими глазами.

Возможно, сболтнула лишнего. По моим словам кристально ясно, что мы не из тех семей, что много путешествуют, а он… ну, он Маршан. На днях я погуглила, и оказалось, что его старший брат строит новое здание оперы в Нью-Йорке, а младшая сестра владеет известной художественной галереей.

И это даже не упоминая отца.

Но Риз никак это не комментирует. Лишь кивает.

— Мило.

А рот продолжает болтать без умолку. Видимо, на втором куске пиццы фильтр окончательно сломался под тяжестью накопившейся усталости.

— Но она мне голову оторвет, когда узнает, что не пошла смотреть город с настоящим итальянцем.

— Паоло, — произносит Риз. — Ему обязательно было иметь такое клишированное имя? Мне вот интересно, может, это nom de plume?[4]

Требуется секунда, чтобы выудить из туманных воспоминаний уроки английской литературы.

— В смысле, сценическое имя? И зачем бы ему это?

Он пожимает плечами.

— Чтобы звучать более аутентично по-итальянски. Представь, если бы на самом деле его звали Марк.

— Ты имеешь в виду Марко.

— Почему ты его отшила? Он был убит горем, — говорит Риз, отрезая очередной кусок пиццы.

— Ничего он не был убит.

Он приподнимает бровь.

— Еще как был. К тому же, думаю, он предлагал не только экскурсию по Риму.

— Глупости.

— Если этого не видишь, то глупости говоришь ты, — парирует Риз. — Тебя же наверняка постоянно зовут на свидания.

А, старое доброе предположение. Стереотип. Правда, граничащая с ложью. Я откусываю еще кусок и задумываюсь, пока жую. С Ризом не хочется отделываться легкомысленными ответами.

— Постоянно, — честно отвечаю я. Но это лишь часть правды. Часто происходит так же, как с Паоло: небрежно, уверенно, с полным ощущением, что не откажут. Мужчинами, которые знают, что они красавчики.

Мужчинами, у которых есть четкие ожидания насчет того, как я буду себя вести.

И ожидания всегда перечеркивают мои.

Риз кивает, словно я подтвердила то, что он и так знал.

— Неудивительно, что паттерн перенесся и на Европу.

Я качаю головой. Это не та тема, на которую хотелось бы откровенничать. Мое отсутствие романтического опыта — и причины этого… Туда я не пойду. Даже собственной младшей сестре не могу признаться, что я все еще девственница.

— Как будто на тебя никто не пялится, — бросаю я. Перевод темы — беспроигрышная тактика.

Риз фыркает, но отрицать не спешит. Не знаю, самомнение это или проницательность, а может, и то и другое — коктейль, который может вытянуть только он. Он тянется за вином, делает глоток и держит бокал с той непринужденностью, которая выдает знатока хороших вин.

— Скажи кое-что.

— Сказать кое-что? Значит, я теперь не просто «не скучная», но еще и интересная?

— Не обольщайся, — осаживает он.

— Постараюсь. Давай, сделай так, чтобы мне было интересно.

— Сложная ты публика, — хмыкает он. — Ну хорошо. Скажи, почему ты выбрала моделинг, если могла стать кем угодно?

Такой вопрос не задавал никто — ну, кроме отца. Все остальные: друзья из школы, из родного города, коллеги по цеху — воспринимают карьеру как выигрыш в лотерею.

Ответ предрешен. Очевиден сам по себе.

Я откидываюсь на спинку стула и берусь за ножку бокала, пытаясь перенять хотя бы толику его невозмутимого самообладания.

— Я могла стать кем угодно?

Риз фыркает.

— Вообще-то, это довольно очевидно.

— А я-то думала, что я просто тщеславная пустышка.

Риз переводит взгляд поверх моего плеча на раскинувшуюся площадь. Кажется, или в обычно жестких чертах лица мелькает тень раскаяния?

— Я же только что сказал, что ты не скучная. Любой, кто поговорит с тобой хотя бы пять минут, поймет, что ты могла бы выбрать любой путь.

Я со вздохом опускаю взгляд на его бокал.

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Это честный ответ. Пару лет назад меня заметил скаут, и я поиграла с мыслью перезвонить. А когда перезвонила, закрутилось как снежный ком. Это не самая легкая индустрия, далеко не самая, и я много работала, но никогда не вкладывала в нее душу целиком.

— Именно поэтому еще и учишься.

Теперь моя очередь удивляться.

— Ты об этом знаешь?

— Видел учебники в самолете.

— Я думала, ты спишь, — бормочу я.

— Не все время.

Я ерзаю на стуле и вытягиваю ноги, закинув одну на другую. Непривычно находиться в компании мужчин, которые значительно выше меня. Как Риз и Паоло сегодня.

— Я учусь заочно, — говорю я. — Как уже сказала, моделью я вечно не буду. Срок годности довольно ограниченный.

Его губа чуть кривится, и это явно не улыбка.

— Что?

— Мне не нравится эта формулировка.

— В индустрии она сплошь и рядом. Это правда жизни.

— Которую я обычно ценю, но это выражение… — он качает головой и подзывает официанта, чтобы заказать еще вина.

Я мотаю головой, отказываясь. Если что и усвоила, так это то, что позировать весь день в обтягивающих нарядах с похмельем — то еще удовольствие. Научена горьким опытом.

— Верно, — соглашаюсь я. — Чем жестче честность, тем лучше.

Риз ухмыляется и снова переводит взгляд на гуляющую толпу. Жаль, что нет под рукой камеры, чтобы его сфотографировать — в выражении есть что-то интригующее…

— Значит, ты запомнила.

— Еще бы. Кстати, довольно жестокая метафора.

— Видимо, мы оба поклонники насилия, — замечает он.

— Или преувеличений.

— Давай остановимся на этом.

Я ловлю себя на том, что просто смотрю на него, и губы растягиваются в улыбке. Риз спокойно отвечает тем же, но в глубине глаз тоже что-то мелькает.

— Знаешь, — говорю я. — Я тоже не нахожу тебя скучным.

В его глазах вспыхивает искра.

— Что ж, возможно, поездка все же окажется сносной.

Мы приземляемся в Городе Любви в середине дня. Я чувствую себя как ребенок в кондитерской. Когда-то это было несбыточной мечтой, а сейчас я здесь и вот-вот пройдусь по улицам, о которых лишь фантазировала.

— Ты так и не рассказал, откуда знаешь французский, — говорю я Ризу, пока мы идем за портье по лестнице к номерам.

Отель от «Рилер» в Париже сказочный. Поездка до него была сказочной. Кажется, «сказочный» станет главным словом остановки.

— Да, не рассказал, — отвечает он, будто это и есть ответ.

Я закатываю глаза, глядя на его широкую спину. Предсказуемо непредсказуемый — в стиле Риза.

Портье открывает дверь в номер, который является воплощением роскоши. Позолоченная спинка кровати. Расписные потолки. Напоминает мини-версию Версаля. На почти безупречном английском он сообщает, что на четвертом этаже есть тренажерный зал, завтрак подают с семи утра и что персонал готов выполнить любую просьбу. Я едва улавливаю смысл его слов, не сводя глаз с дверей балкона.

Как только остаюсь одна, я распахиваю их, и вид… Эйфелева башня пронзает голубое парижское небо вдали, возвышаясь над силуэтами зданий. Я отчетливо вижу сверкающую серебряную нить Сены.

С такого балкона подмывает прокричать: «Пусть едят пирожные!» — только без, знаете ли, последующего обезглавливания. Я крепко вцепляюсь в перила и просто вдыхаю все это.

Какая же ты везучая засранка, говорю я себе. Затем делаю несколько фотографий и отправляю Пенни вместе с коротким видео, где визжу от восторга на балконе.

Стук в дверь — пришло время для макияжа и прически. Ими занимается очень талантливая француженка, которая лишь с неохотой отвечает улыбкой на мой энтузиазм. Через сорок минут я готова, одетая в первый из четырех нарядов, которые агентство собрало в Париж.

Поэтому, когда Риз стучит в дверь, я открываю ему с широчайшей улыбкой.

— Мы в Париже, — заявляю я.

Он моргает.

— Да.

— Я никогда здесь раньше не была, — для пущего эффекта я делаю пируэт, и юбка взмывает. — И у меня лучший номер в мире, любезно предоставленный «Рилер».

Риз смотрит мимо меня, взгляд тут же цепляется за балкон.

— Стоит там поснимать, возможно, на закате.

— Да, отличная идея.

— В конце концов, — сухо добавляет он, — мы рекламируем и отель тоже.

— Именно.

Даже фирменный цинизм Риза не в силах испортить настроение. Париж манит за дверями отеля, как кокетливый любовник, готовый открыть все свои секреты и улицы. Вчера Рим. Сегодня Париж.

Риз фыркает.

— Радуемся жизни, да?

— Совсем чуть-чуть. С чего начнем?

Он окидывает взглядом сумку с одеждой в моих руках.

— Планируешь много переодеваться?

— Сказали, им нужны кадры во всех нарядах.

— Тогда будем ловить такси. Думаю, начнем с… — он смотрит на список локаций для съемки и с отвращением качает головой. — Кто бы это ни писал, он никогда не был в Париже.

— Разве его составляли не в «Рилер»?

— Да. Но нет никакой логики. Сначала Монмартр, потом Сен-Жермен, а затем обратно в Маре? Мы будем мотаться через Сену весь день. Идиоты.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать улыбку.

— Но ты знаешь Париж.

Риз поднимает камеру и делает снимок — прямо пока я смотрю на него, стоя на тротуаре. Щелчок затвора звучит как выстрел.

— Да, — говорит он, — к счастью для нас.

Риз совершенно свободно общается с таксистом на беглом французском. Я стараюсь не показывать, насколько это впечатляет, но, видимо, плохо стараюсь, потому что он поворачивается с поднятой бровью.

— Что? — спрашивает Риз, будто сам не знает, высокомерный сноб.

Мы снимаем на извилистых, заполненных туристами улочках Монмартра, используя как фон и сам Париж, и величественный Сакре-Кер над нами. Риз не раз чертыхается из-за бесконечных толп людей.

— И я-то думал, что мы избежим их, приехав пораньше, — бормочет он, раздраженно кладя руку мне на поясницу. Я не могу быстро идти на каблуках, но изо всех сил стараюсь поспевать.

— Мы могли бы вернуться завтра утром.

— Могли бы, — он снова качает головой. — Чертовы туристы.

— Разве мы не такие же?

— Нет, мы работаем.

— Говоришь как местный.

Он убирает руку, и я с облегчением сбавляю шаг. Возможно, стоит переобуться в балетки, которые я захватила с собой — смотря как долго еще идти…

Какое-то время Риз молчит.

— Я и был им, какое-то время.

— Местным?

— Да.

Я останавливаюсь и опускаюсь на невысокую каменную ступеньку.

— Меняю обувь, — сообщаю я. — Ты жил в Париже?

— Около двух лет, да.

Хочется одновременно и закатить глаза, и разинуть рот. Во многом то, что Риз сделал нечто подобное, совершенно не удивляет. Разве есть в этом мире место, которое не лежало бы у твоих ног, если ты — Маршан?

— Так вот почему говоришь по-французски?

Его губы изгибаются в медленной улыбке.

— Нет.

— Тебе нравится напускать на себя таинственность?

— Не могу ответить.

— Почему?

— Потому что тогда я перестану быть таинственным.

Я закатываю глаза, но при этом улыбаюсь.

— И ты еще обвиняешь моделей в тщеславии.

— А я никогда и не говорил, что не тщеславен.

Из заднего кармана Риз достает список съемок. Изучает его секунду, прежде чем засунуть обратно, скомканным комком.

— Теперь они хотят кадры у Лувра и вдоль Сены. Снимем все одним махом, захватим еще и Тюильри.

— Звучит отлично, — киваю я. — Но думаю, мне стоит переодеться.

Он передает сумку с одеждой, которую настоял нести сам.

— Где?

— Здесь?

Он оглядывается по сторонам.

— Ты не можешь переодеваться прямо здесь.

— А где еще?

Я сворачиваю в один из тихих переулков и слышу, как он идет следом. Здесь нет туристов.

— Такова жизнь модели.

— Переодеваться на улице?

— Именно. Если когда-нибудь был за кулисами модного показа, то знаешь, что такого понятия, как стеснение, не существует.

Слова звучат уверенно и твердо, но сердце колотится как сумасшедшее. Это нормально, да. Но не когда он рядом.

Я нахожу в сумке чехол с биркой «Лувр». Короткая юбка, блейзер, топ на бретельках — и, ура, к ним идут лоферы на плоской подошве. Победа.

Увидев блейзер, Риз фыркает.

— Они наряжают тебя как стереотипную парижанку.

— Я продаю мечту, — отвечаю я, бросая взгляд поверх его плеча на главную улицу. Вдалеке проходят несколько человек, но никто не заглядывает в переулок.

Поэтому берусь за подол платья и начинаю его стягивать, но тут же обнаруживаю, что Риз среагировал молниеносно. Он держит блейзер перед собой, как какой-то щит.

Он крошечный, почти ничего не скрывает, а я стою в нижнем белье — по сути, как в купальнике. Но Риз смотрит в сторону, лицо словно высечено из камня; выражение человека, выполняющего геркулесову задачу.

Я смеюсь, и он тут же косится на меня.

— Что?

— Ничего, ничего, — но продолжаю посмеиваться, натягивая юбку. — Не думаю, что блейзер вообще что-то скрывает.

Риз опускает глаза, хмурится, придя к тому же выводу.

— Попытка не пытка.

Я надеваю топ, а затем, поскольку так было указано в списке, снимаю бюстгальтер. Делаю это прямо под майкой, как умеет любая женщина в мире.

Риз поднимает бровь, но не отворачивается.

— Они хотят, чтобы ты была без белья?

— Бретельки, — поясняю я, похлопывая себя по плечу. — Будут видны на кадрах без блейзера.

Он бормочет себе под нос что-то вроде «господи Иисусе». Возможно, дело в реакции, а возможно, в теплом парижском воздухе, но это придает смелости.

— Что такое? — спрашиваю я. — Ты же говорил, что модели на тебя не действуют. Какое там было слово? Иммунитет.

Он поднимает глаза к небу, словно ища терпения.

— Ты же сам это сказал, — напоминаю я.

— Я много чего говорю.

Я улыбаюсь.

Наверху, из одного из распахнутых окон, кто-то что-то кричит по-французски. Я не разбираю ни слова, да и все равно бы не поняла. Зато Риз понимает и кричит что-то в ответ. Что бы он ни сказал, прозвучало откровенно грубо.

— Кто-то прокомментировал мое переодевание? — я забираю блейзер и надеваю его.

— Тот, кто не обучен манерам, — Риз снова закидывает сумку на плечо. — Идем?

— Пошли.

Я провожу рукой по волосам.

— На самом деле, я немного удивлена, что они вот так просто отправили нас одних.

— В смысле?

— «Рилер Трэвелс» — крупная компания, так? Мне говорили, что кампания для них очень важна. Что от нее зависят перспективы на год и что на каждой локации будут помогать. И, ну, помогают — но я ожидала большего.

Я ускоряю шаг, чтобы поспевать за Ризом.

— Я не против переодеваться на улице, просто не думала, что придется.

— Да уж, — отзывается Риз, поднимая руку, чтобы поймать такси. — Видимо, они решили, что мы справимся.

— Полагаю, что так.

Я пожимаю плечами и сажусь в такси. Не отменяет того факта, что для меня это потрясающая возможность, как в личном, так и в профессиональном плане. Самая крупная рекламная кампания в карьере.

Но мысли улетучиваются, когда такси катит по мощеным улицам Монмартра к центру Парижа, к Лувру, искусству, культуре, жизни — ко всему, что я так мечтала увидеть.

Весь оставшийся день мы работаем. Риз неутомим, но и я тоже: пробуем каждый ракурс, каждую идею, что приходит ему в голову. И прислушивается к моим: когда предлагаю ему снять видео, как я бегу по лабиринту из живой изгороди в саду Тюильри или сижу на балюстраде у Сены с накинутым на плечи блейзером. Снимаем материал для монтажа.

Солнце клонится к закату, когда Риз опускает камеру и прислоняется к перилам моста. Льняная рубашка мягко облегает его грудь и плечи, а волосы растрепаны ветром и долгим рабочим днем.

У меня уже не в первый раз чешутся руки сфотографировать его самого.

И вряд ли в последний.

— Вернулся в старый город, — говорю я. — Скучал?

— И да, и нет.

Риз смотрит на позолоченный мост, на выстроившиеся вдоль него статуи, на площадь Согласия слева от нас.

— Помнишь Паоло?

— Мы виделись только вчера, так что да, помню.

— Не хочу звучать как он, — произносит Риз, — но боюсь, что буду.

— О?

— Я ужинаю со своим кузеном. Составишь компанию?

Я не могу сдержаться и смеюсь.

— И что из этого прозвучало как Паоло?

— Я мог бы попробовать произнести с итальянским акцентом, — уголки губ Риза чуть приподнимаются.

— Я бы многое отдала, чтобы это услышать.

— Мой кузен порой бывает невыносим, но он безобиден. Пошли.

Мы не друзья. И все же…

— Ты уверен? Я не говорю по-французски. К тому же, может, вы захотите обсудить семейные дела.

И зачем я его отговариваю?

Риз фыркает.

— Он говорит по-английски, а если будешь там, это избавит от разговоров о делах.

— А, — я отталкиваюсь от перил и пячусь спиной назад. — Значит, мне уготована роль буфера.

— Это было так очевидно?

— Да. Мог бы просто сказать прямо.

— Но тогда я показался бы слабым, — отвечает Риз, хотя в том, как следует за мной — высокий, темноволосый, с хитрым блеском в глазах, — нет ничего слабого. — Пора возвращаться в отель, чтобы успеть снять тебя на балконе.

— Точно.

И убеждаю себя, что внезапно запорхавшие в животе бабочки — исключительно заслуга Парижа. Но даже для меня звучит как ложь.

— Дашь хоть какую-то подсказку, к чему готовиться?

— Ты и так прекрасно справишься.

— Но от чего именно я служу буфером?

— От раздражающих вопросов, — тянет Риз, запуская руку в еще влажные волосы. Он принял душ в отеле и теперь пахнет мылом, свежим бельем и мужчиной; на нем классические брюки и рубашка. Я также замечаю на запястье массивные брендовые часы. Пока это единственная небрежная демонстрация богатства, которую я на нем видела.

Сам скромность, Риз Маршан.

— Как красноречиво, — замечаю я. — Прошу, поумерь пылкий слог.

Его губы дрогнули.

— Кажется, ты нравишься мне больше всего, когда язвишь.

— Потому что это твой родной язык?

Теперь на его лице расцветает полноценная, восхитительно-кривая улыбка.

— Именно. Спасибо, что заметила.

Я одергиваю платье. Неужели не могла взять с собой что-то поприличнее? Черное платье с фестончатым краем, конечно, милое, но ему далеко до того красного шелка, в котором щеголяла на Сен-Барте. Я просто предполагала, что бóльшую часть времени буду ходить в одежде от агентства.

Риз останавливается перед ничем не примечательным фасадом и тихо чертыхается.

— Ну разумеется, он назначил встречу именно здесь.

— А что не так с этим местом?

Выглядит симпатично. Гостеприимно. Я опускаю глаза на меню, но не понимаю ни единого слова, кроме цен.

И у меня чуть не случается инфаркт. 120 евро за… что бы там ни значило это magret de canard?

Мне это не по карману. То есть по карману, но я не должна столько тратить. Я откладываю каждый цент, и уж точно не для того, чтобы спустить все на один ужин. Но тут ладонь Риза ложится на поясницу, он шепчет на ухо, что переведет мне меню, и я заставляю себя улыбнуться.

Буфер. Ужин. Кузен. О деньгах подумаю потом.

И раз уж ужин стоит 120 евро, можете не сомневаться: я сфотографирую его со всех возможных ракурсов.

— Так что не так с этим местом? — шепотом спрашиваю я, пока Риз ведет меня по темному коридору. Хостес, одетая в… ну, весьма откровенно одетая, ведет нас вниз по лестнице во внутренний, скрытый от глаз дворик. С ветвей огромного оливкового дерева свисают фонарики, а на стульях разложены мягкие подушки.

— Оно слишком модное, — так же тихо отвечает Риз, и последнее слово сочится отвращением. Снова ходит желвак на скуле. Да уж, буфер ему явно не помешает.

— Какой кошмар, — шепчу я в ответ. Улыбнись.

Риз не улыбается, но во взгляде, который на меня бросает, читается одобрение. Заметка на будущее — продолжать использовать сарказм против Риза Маршана.

Из-за соседнего столика поднимается молодой человек; кудрявые каштановые волосы, умные глаза, которые тут же нас оценивают. У меня возникает чувство, что он видит гораздо больше, чем просто внешний вид.

— Риз!

Он грассирует на «р» и растягивает гласные.

Риз хлопает кузена по плечу.

— Батист.

Завязывается стремительный обмен французскими фразами, за которыми я не успеваю уследить. А затем меня представляют.

— Это моя коллега, Айви.

Коллега. Хочется пихнуть Риза локтем, но я сдерживаюсь и протягиваю Батисту руку. Он ее игнорирует, вместо этого наклоняется и целует меня в обе щеки; от него едва уловимо пахнет розовой водой.

— Очень рад знакомству с подругой Риза, — произносит он.

— Взаимно.

Батист с широкой улыбкой смотрит на Риза.

— Путешествуешь по миру с прекрасной моделью, да? Не самая плохая работа.

Риз тянется за меню.

— Бывало и хуже.

— Когда Риз сказал, что ты присоединишься, я заглянул в соцсети, — обращается Батист. — Такое количество подписчиков, ух. Наверное, это непросто?

— Бывает, да. То есть, да, непросто. Я все еще чувствую себя не в своей тарелке, особенно учитывая, что среди подписчиков много молодежи.

Молодежи, легко поддающейся влиянию. Я слишком хорошо знаю, каково гнаться за нереалистичными стандартами красоты, и мысль о том, что могу вносить в это свой вклад…

— Поразительно, — тянет Батист. — И использовать такую аудиторию для рекламы? Тебя, должно быть, заваливают предложениями что-то продвигать?

— О да, пишут сотни сообщений. Но я от всего отказываюсь.

Я заказываю самое дешевое блюдо в меню, но оно все равно стоит восемьдесят семь евро. Живи сегодняшним днем, о деньгах подумаешь потом, говорю я себе. Официантка крутится рядом, проявляя чудеса обходительности, и даже приносит дополнительную корзинку с хлебом.

На удивление хороший сервис для города, который Риз совсем недавно высмеивал за отсутствие гостеприимства.

— Ах да, — вдруг спохватывается Батист, взмахнув рукой в сторону Риза. — Я рад, что ты здесь, Айви. Возможно, сможешь разрешить наш спор.

— Только не снова, — стонет Риз.

— Да-да. Видишь ли, мой американский кузен считает, что Париж переоценен. Слишком распиарен. Я постоянно твержу ему обратное — ни один парижанин такого не скажет. Риз не согласен. Ты, наша прекрасная гостья, должна рассудить.

Я делаю глоток вина.

— Я здесь всего один день.

— О, так это даже лучше! Ты смотришь на все свежим, девственным взглядом.

Вино встает поперек горла, и я захожусь кашлем. Риз хлопает меня по спине.

— Ты в порядке?

— Да, спасибо, все хорошо.

Батист переводит взгляд с одного на другую.

— А может, ты не беспристрастна, а? Заинтересованное лицо?

— Батист, — в голосе Риза звучит предупреждение.

— Я просто спросил, — улыбка становится дразнящей, он поднимает бокал в мою сторону. — Мы ведь становимся друзьями, правда, Айви?

— Конечно, — я чокаюсь с ним. — И я не заинтересованное лицо.

— Вот как?

— Именно.

Он косится на Риза, и улыбка становится еще шире.

— Рад слышать.

Ужин подходит к концу, когда я наконец начинаю догадываться, для чего именно понадобился буфер. Голос Батиста становится небрежным, беззаботным.

— А как дела у семьи, Риз? Что слышно о других кузенах?

Риз отодвигает от себя бокал с вином.

— В порядке.

— Генри?

— У него все отлично. Занят, но когда было иначе?

— В этом весь Генри, — соглашается Батист. — Помню. Лили?

На губах Риза мелькает едва заметная, очень личная улыбка.

— У нее все хорошо. Сыну скоро годик.

Батист вздыхает.

— Малышка Лили стала мамой.

— Угу, знаю. У самого до сих пор в голове не укладывается.

— Это твоя сестра? — спрашиваю я, и оба кивают. Я узнаю о его семье. Частичка за частичкой, настоящий Риз Маршан становится более понятным.

— Паркер тоже в порядке, — добавляет Риз.

Сколько у него братьев и сестер?

— Подумывает купить яхт-клуб.

— В Парадайс-Шорс?

— Да.

Паркер Маршан — тот самый брат, о котором не было ни слова, когда я гуглила Риза. Любопытство жжет изнутри, и сдержать его становится все труднее. Я пытаюсь заглушить его очередным глотком вина.

— А как тетя с дядей? — интересуется Батист, закидывая руку на спинку соседнего стула. — Они совсем перестали приезжать во Францию.

Риз резко кивает.

— Это редкость.

— Мама скучает по Элоизе, — Батист элегантно пожимает плечами и тянется за бокалом. — На самом деле жаль, что брат и сестра так отдалились друг от друга.

— Действительно жаль, — соглашается Риз, беря бокал.

В этом диалоге столько подтекста, а я не понимаю ни слова.

— Но, — лениво тянет Риз, — к счастью, самолеты летают в обе стороны.

Губы Батиста кривятся, но без тени улыбки.

— Твоя правда, кузен. Твоя правда.

Оба замолкают, чтобы сделать глоток вина.

Я уставляюсь на одну из официанток, лавирующую между столиками, и лихорадочно пытаюсь придумать, как разрядить обстановку, как перевести тему. В голову не приходит ровным счетом ничего.

— D’accord, — бормочет Батист. А затем тоном, ясно дающим понять, что мы перевернули страницу, спрашивает меня: — И какие у тебя планы на единственную ночь в Париже?

— У меня?

— Да. Куда Риз поведет тебя после ужина?

Я бросаю взгляд на Риза, но на его лице все та же непроницаемая маска.

— Думаю, вернемся в отель? — я вопросительно смотрю на него.

— Ну конечно же нет, — Батист жестом просит счет. — Вы идете тусоваться.

— Правда?

Риз вздыхает.

— Мы не можем задерживаться.

— Ой, знаю я, знаю… но тут за углом есть отличный бар. Еще даже нет полуночи, вы никуда не пойдете, — он улыбается. — Позвольте показать вам настоящий Париж.

И, в отличие от ситуации с Паоло, я ловлю себя на том, что киваю.

— Ладно. Да, давайте.

Он встает, потягивается и улыбается.

— Перерыв на туалет, как говорится.

Риз качает головой и достает бумажник из заднего кармана.

— Мы не обязаны идти, — тихо произносит он.

— А ты не хочешь?

Очередная пауза. А затем:

— Я хочу снова увидеть, как ты танцуешь.

Мы могли бы оказаться где угодно, в любой толпе, но я бы не смогла оторваться от его глаз. Темные, бездонные и… неуверенные. Словно предлагает крошечную крупицу правды, не пряча ее за сарказмом или шуткой.

Я сглатываю.

— Хорошо, да. Пойдем.

Риз оплачивает счет. Когда я пытаюсь возразить, он лишь качает головой.

— Это я тебя пригласил, — говорит он, убирая черную кредитку в бумажник. — Так что все честно.

Но глаза не до конца ясны, и я не понимаю, дело во мне или в очень своевременном походе Батиста в туалет сразу после просьбы принести счет.

Определенно скрыто больше, чем кажется на первый взгляд, но разве с Ризом Маршаном когда-то было иначе?

Во время недолгой прогулки до ближайшего бара Батист полностью завладевает вниманием Айви. Ничего удивительного — я начинаю понимать этот порыв, — но приходится стиснуть зубы, чтобы не перебить его, когда расспрашивает, каково на самом деле быть моделью.

Как будто это состояние души, а не профессия.

Не стоило соглашаться на его предложение поужинать. Перспектива провести вечер наедине с Айви в Париже, возможно, показать город, вытащить наружу ту магию, которой Париж обладает, но так умело прячет… да, было бы куда лучше. Но момент упущен.

Я заставляю себя разжать кулак, когда Батист возвращается ко мне. Почти одного роста, в детстве мы были не разлей вода. Лето во французской глубинке, гонки на велосипедах к океану. С ним можно было обсудить историю Франции, которая братьев и сестру совершенно не интересовала. Если речь не шла о художниках, Лили не слушала, если не об архитекторах — не слушал Генри. Паркеру же до истории вообще не было дела.

Но в подростковом возрасте все изменилось, и уже бесповоротно — когда я покинул Париж много лет назад.

— Модель, — шепчет он по-французски, хлопая по плечу. — А ты живешь на полную катушку, Риз!

— Она человек.

— Само собой, само собой. И вы не вместе?

Я подумываю соврать.

— Нет.

— Отлично, — Батист расплывается в широкой улыбке. — Модель, — повторяет он, прежде чем вернуться к Айви. Ее волосы мягко спадают на спину, а платье сидит лучше всего, что она надевала за поездку. Оно больше… про нее. Неброское. Великолепное.

Естественное.

Она ослепительно улыбается, когда мы останавливаемся перед баром. Из открытой двери грохочет музыка.

— Сюда?

— Да. Не слишком громко?

— Ничуть!

Войдя, я протискиваюсь мимо Батиста, кладу руку ей на поясницу и наклоняюсь, чтобы прошептать:

— Можем уйти, когда захочешь. Только скажи.

Она поднимает лицо — до отвлекающего близко.

— Договорились. Потанцуешь со мной?

От нее пахнет женщиной, теплой кожей и каким-то сладким цветочным шампунем. И ответ может быть только один.

— Если хочешь.

Ее улыбка становится лукавой, напоминая, что в Айви кроется гораздо больше, чем я думал вначале. Она скрывается в толпе бара, кивком приглашая направиться следом. Я пожимаю плечами Батисту; кузен не отстает ни на шаг.

Айви прокладывает путь в самый центр танцпола. Я следую за ней с меньшим изяществом, работая локтями и выкрикивая извинения.

Она мгновенно ловит ритм, словно ждала этого момента с тех самых пор, как услышала песню. Батист спрашивает, что ей принести выпить, и, одарив меня мерзкой ухмылкой, направляется к бару.

То есть купить выпить он может, а заплатить за ужин — нет?

Казалось бы, мелочь, но, зная, о чем бы Батист меня расспрашивал, не будь здесь Айви, это раздражает.

Она манит меня к себе, кладет руки на плечи, чтобы дотянуться до уха.

— Здесь потрясающе! — кричит она.

— Точь-в-точь как любой другой бар в Нью-Йорке! — кричу я в ответ.

Ее улыбка сбивает с ног. Айви искренне наслаждается происходящим, несмотря на то, что здесь тесно и злачно.

— Да, — кричит она в ответ, — но это не Нью-Йорк!

Я ухмыляюсь в ответ. Она принимает приключение с распростертыми объятиями, и, черт возьми, мне тоже стоит. В конце концов, это же мой профиль.

Вскоре возвращается Батист, вручая высокий бокал с коктейлем, а мне — пиво. Айви удается проделывать удивительно женственную штуку — танцевать, одновременно потягивая напиток, а тело при этом остается невероятно пластичным. Видев, как она танцует сальсу на Сен-Барте, я знаю, что Айви талантлива, но каким-то образом умудряется перенести пластику и на бессмысленный грохот современной попсы. На это можно смотреть бесконечно.

Хочется сфотографировать ее в танце.

Хорошо освещенная студия и Айви, кружащаяся под музыку, которую слышит только она. Картинка вспыхивает в голове внезапно: ракурсы, попытки запечатлеть движение в статичном кадре.

Попытки Батиста вовлечь в разговор она виртуозно отбивает. Айви улыбается и танцует, откидывая волосы, превращаясь в живой вихрь под пульсирующим светом. Кажется, его это не сильно задевает, но меня все равно иррационально радует.

Не мое дело, если она предпочтет проводить время с Паоло или Батистом.

И все же я рад, что Айви не ведется на приманку. Да и с чего бы? Не сомневаюсь, для нее это обычное дело.

Музыка сменяется глубоким, пульсирующим битом, который отдается в костях. Айви откидывает волосы, чуть покачивает бедрами — едва уловимо, но неотразимо — и бросает взгляд в мою сторону. На губах играет улыбка.

Может, дело в ней. Может, в алкоголе.

Но я не могу отвести взгляд, и на протяжении всего этого времени кажется, будто она танцует для меня, просто потому что попросил.

Рядом останавливается женщина и кладет руку мне на локоть. Она что-то тихо говорит по-французски, но я не слышу.

Я наклоняюсь к ней.

— Pardon?

Она повторяет вопрос — вариацию на тему «ты часто здесь бываешь?». Я отвечаю чуть резче, чем обычно, но благодарю за интерес и говорю, что пришел не один. Технически не ложь, технически не правда. Я балансирую на грани.

Начинаю балансировать на многих гранях.

Оглянувшись, я не нахожу Айви там, где ее оставил. Она танцует с Батистом, и его рука по-хозяйски лежит на плечах Айви. Эмоция, которая в этот момент прошивает меня насквозь, — не из тех, которыми буду гордиться.

Я проталкиваюсь сквозь толпу, и, возможно, окончательно рехнулся, но в глазах Айви я читаю облегчение. Она выскальзывает из-под руки Батиста и оказывается рядом, не переставая двигаться, словно и не прекращала танцевать. Словно так и было задумано.

Батист пожимает плечами — универсальный жест «я хотя бы попытался» — и кивает в сторону бара. Через пару секунд он исчезает.

Айви поднимает на меня глаза с улыбкой.

— Кажется, я приглянулась твоему кузену, — говорит она, но из-за грохота музыки приходится встать на цыпочки. Айви цепляется за мой бицепс, чтобы удержать равновесие, и, видит бог, я напрягаю мышцы.

— Я заметил, — отзываюсь ей на ухо, убирая прядь волос с лица. — Сначала Паоло, теперь Батист? Тяжело, наверное, быть желанной.

Ее пальцы сжимаются на моей руке, а голос…

— Им не нужна я, — говорит она. — Им нужна идея.

Но не успеваю попросить объяснить, как она с улыбкой отстраняется и кружится. Платье взметается, открывая длинные ноги.

— Последняя песня, — одними губами произносит Айви, маня меня к себе.

И я иду. Танцую под музыку, которую презираю, в клубе, о котором никогда не слышал, в городе, к которому испытываю смешанные чувства — и все ради язвительной девчонки с золотистыми волосами и безграничным позитивом.

Когда Батист возвращается, я сообщаю, что мы уходим. Он выдает стандартный набор аргументов, но я обрываю их железным «завтра работать».

Он притягивает меня для полуобъятия.

— Береги себя. Приезжай поскорее и привози кого-нибудь из своих. Махнем за город.

— Постараюсь уговорить, — отвечаю я, заранее зная, что битву проиграю. Ответного приглашения в Нью-Йорк не следует.

Айви удивляет меня, хватая за руку и таща к выходу. Мы вываливаемся во все еще теплый ночной парижский воздух. Кажется, ночь обещает стать легендарной.

Айви улыбается.

— Давай дойдем до отеля пешком.

— Можно, — соглашаюсь я, засовывая руки в карманы. — Но идти довольно далеко.

— Огласи весь список.

— С милю?

— В минутах.

— Около двадцати. Думаешь, ноги выдержат?

— Абсолютно, — она опускает взгляд на балетки. — Сегодня я сама выбирала обувь, и хочу увидеть ночной Париж.

Я киваю на соседнюю улицу, ведущую к Сене.

— Ночью он лучше всего. Туристы разбредаются.

— Ты прям на дух не переносишь туристов, да?

— Ага, прям на дух, — отзываюсь я.

Ее голос звучит легко и воздушно, а щеки разрумянились. Видимо, вино подействовало.

— Объясни, что ты имела в виду.

— Насчет чего?

Айви балансирует на невысоком парапете, волосы падают вперед, скрывая лицо. Улица, по которой мы идем, пустынна — разительный контраст с какофонией машин, заполняющих ее днем. И это один из тех плюсов, что есть у Парижа по сравнению с Нью-Йорком: несмотря на статус мировой столицы, Париж определенно спит.

Французы никогда не жертвуют сном ради красоты.

— Ты сказала, что мужчинам нужна идея.

Она спрыгивает с парапета, мягко пружиня на полусогнутых.

— Я много чего говорю.

— Переводишь тему?

— Возможно. Работает?

— Не особо.

Айви убирает прядь волос за ухо.

— Ты правда хочешь послушать, как модель ноет о том, как тяжело быть моделью? Обычно это не вызывает сочувствия.

Она шутит, но мне интересно…

— У всех есть проблемы. Ты же тоже часть «всех», разве нет?

— Да.

Айви бросает на меня взгляд исподлобья, словно оценивая искренность. Боится, что подниму ее на смех? Легкий укол совести напоминает о первых словах, которые она от меня услышала.

— Ладно. Люди слышат слово «модель», и это их ослепляет. В голове будто загорается неоновая вывеска. Я вижу это в глазах некоторых мужчин, особенно ярко, как будто становлюсь ярлыком или пунктом в списке. Тем, что нужно поставить галочкой.

— Извиняюсь за кузена, — говорю я.

Она смеется, проводя рукой по каменному ограждению, отделяющему пешеходов от мутных вод Сены внизу.

— Ты не несешь за него ответственность.

— И все же, извини.

— Спасибо. Я не была уверена, что ты поймешь, учитывая иммунитет к моделям…

Я стону.

— Ты теперь вечно будешь припоминать, да?

— Именно. По крайней мере, пока не перестанет бесить.

— И когда же это случится?

— Не задерживай дыхание в ожидании, — советует она. — А хотя нет, задержи. Может, установишь мировой рекорд. Новый трофей на полку.

— Думаешь, я коллекционирую трофеи?

Айви одаривает меня обезоруживающей улыбкой.

— Да. Просто назвал бы это как-нибудь менее приземленно.

Наши взгляды встречаются. В ее глазах, освещенных лунным светом, пляшет вызов. Слова звучат как насмешка, но бьют точно в цель, пробиваясь сквозь продуманный фасад. Айви прикусывает нижнюю губу.

— Расскажешь, зачем тебе понадобился буфер с кузеном?

Я запускаю руку в волосы.

— Будет слишком нагло попросить закрыть эту тему?

— Скорее всего. Я тоже отлично умею отбиваться от вопросов, знаешь ли.

— Я заметил.

— К тому же только что открыла свой самый страшный и темный секрет.

Я приподнимаю бровь.

— То, что мужчины иногда видят в тебе лишь красивую мордашку? Не верю, что это самый страшный секрет.

Айви дерзко улыбается.

— Твоя правда. Самый страшный секрет — это то, что я не умею вот так поднимать одну бровь, как ты. Как это делаешь и можешь ли меня научить?

— Переводишь тему.

— Нет, это ты переводишь, — она толкает меня в плечо, и я отступаю на пустую дорогу, сунув руки в карманы. — Я первая спросила про роль буфера.

— Без комментариев, — отзываюсь я.

— Это не интервью. Я не журналист. Так отвечать нельзя.

Я стону.

— Ты хуже любого журналиста, с которым доводилось общаться.

— А со многими доводилось?

— Хватало, — мрачно отвечаю я, вспоминая бесчисленные семейные портреты, которые отец обожал заказывать прессе, когда я был младше. Нас, детей, опрашивали и заставляли зачитывать заранее заготовленные ответы.

— Ладно, отстану, — сдается она. — Хотя он показался милым. У вас было столько историй из детства.

— Были и светлые моменты.

Айви снова толкает меня.

— Да брось, лето на юге Франции? Ты хоть слышишь, как это звучит?

— Так же привилегированно, как модель, жалующаяся на то, что она красивая? — я приподнимаю бровь. — Как насчет того, чтобы оба признали, что у нас есть привилегии, и не использовали это друг против друга?

— Перемирие привилегированных, — повторяет она. — На это я согласна.

И протягивает мне руку с широкой улыбкой. Айви так легко их раздает, улыбки, от которых кажется, будто я каким-то образом стал одним из ее любимых людей во всем мире. Это так же незаслуженно, как и вызывает привыкание.

Я пожимаю ее руку. Она мягкая и теплая, и, хотя нет оглушающей музыки, на которую можно было бы все списать, я притягиваю ее ближе, отвечая:

— Перемирие.

— Перемирие, — шепчет она.

Взгляд скользит к ее губам, а затем опускается на обнаженную кожу рук, и сквозь затуманенный вином разум пробивается осознание. Айви замерзла.

— Ты не взяла куртку.

— Нет, — шепчет она, рука выскальзывает из моей.

Я снимаю тонкую кожаную куртку и протягиваю ей. Айви берет ее, и пальцы на мгновение накрывают мои.

— Спасибо.

— Ага. Не за что.

Мы сворачиваем на мост через реку; под ногами деревянный настил, по воде скачут блики от огней. Куртка висит у нее на плечах.

Я прочищаю горло.

— На этом мосту пары раньше вешали замочки любви.

— Правда?

— Ага.

— Раньше?

Я киваю, указывая на панель из оргстекла.

— Он стал слишком тяжелым. Мэр приказал все срезать.

Улыбка Айви становится задумчивой.

— Какая жалость. Хотя, ты, наверное, так не думаешь. Наверняка считаешь это туристической банальщиной.

— Мне не нравится, что так предсказуем.

Она смеется, замедляя шаг и останавливаясь на мосту.

— Только иногда. То есть ты вообще не считал это романтичным?

— М-м. Может, совсем чуть-чуть, — я делаю шаг ближе, не в силах сопротивляться притяжению. — Хотя подозреваю, что большинство вешали их просто потому, что «так принято».

Айви кивает.

— То есть для тебя было бы романтично, только если бы сделал это первым.

— Ты невыносима.

— Признай, — шепчет она, — тебе нравится, когда я бросаю вызов.

За ее спиной мерцает в огнях Сена, подсвечивая старинные мосты и набережные. Прекрасное зрелище. Это Париж.

Но я не могу оторвать взгляд от Айви, от улыбки на ее лице. Невинной и дразнящей одновременно, словно предлагает то, что, как сама знает, предлагать не должна.

Ошибку, которую необходимо совершить.

— Начинает нравиться, — признаю я.

Айви покачивается ближе, светлая прядь падает на щеку. Чешутся руки убрать ее.

— Спасибо, что показал Париж.

— Чувствуешь, что получила полный опыт? — я поднимаю руку, чтобы заправить непослушную прядь. Но палец не останавливается, скользя по мягкой коже ее щеки.

Ее глаза широко раскрыты, но в них нет страха.

— Почти. Полагаю, есть одна вещь из списка, которую я технически еще не сделала.

— Из списка?

— Да. Понимаешь, сестра заставила меня добавить…

— Что добавить?

На ее щеках проступает румянец.

— Ну, его же называют городом любви.

— Правда? Не слышал, — я кладу пальцы ей на шею и большим пальцем приподнимаю подбородок. У Айви идеальный рост.

— Одна из туристических штучек, — выдыхает она.

— Это объясняет, почему я не в курсе, — я провожу большим пальцем по ее пухлой нижней губе. Отключаю ту часть мозга, которая вопит, что это плохая идея. — Тогда дай угадаю.

— Давай.

— Ты хочешь поцеловаться в Париже.

Я сам слышу хрипотцу в своем голосе. Слышит ли она?

— Чтобы получить полный опыт — да, — ее руки ложатся мне на грудь. Чувствует ли она, как колотится сердце?

Моя вторая рука находит ее талию, притягивая ближе.

— С этим я могу помочь.

— Хорошо, — шепчет она.

Ресницы Айви трепещут и закрываются, когда я сокращаю расстояние между нами — самая прекрасная картина, которую никогда не смогу запечатлеть на камеру. Придется сохранить в памяти, но она точно там останется, потому что я вряд ли когда-нибудь смогу забыть, как выглядит Айви Харт в лунном свете Парижа, стоя на мосту с поднятым для поцелуя лицом.

Я невесомо касаюсь ее губ своими, раз, другой, почти не целуя. Растягивая предвкушение. Ее пальцы сминают ткань моей рубашки.

Я избавляю обоих от мучений и целую ее по-настоящему.

Я планировал держать себя в руках, чтобы поцелуй был нежным, пробным, поцелуем-воспоминанием. Галочкой напротив пункта «поцелуй в Париже».

Но у поцелуя появляются собственные планы, или, возможно, у моих губ, потому что «нежный» и «пробный» — последние слова, которые здесь применимы.

Я провожу языком по губам, и она приоткрывает их, отвечая вкусом тепла, сладости и едва уловимыми нотками того коктейля, что пила. Хватка становится крепче, словно наваждение может исчезнуть, если я не удержу его.

А Айви, боже милостивый… ее руки обвивают мою шею в полной капитуляции, такой безоговорочной и доверчивой. Левая рука зарывается в ее волосы. Они именно такие мягкие, как я и представлял.

И я не хочу ее отпускать.

Меня пугает, насколько сильно не хочу отрываться от ее губ. Как сладость полностью затапливает мой организм и вырубает способность соображать. Кажется, это стоит десяти лет жизни и половины поседевших волос, но я мягко прижимаюсь к ее губам в последний раз. Пространство между нами заполняется звуком сбившегося дыхания.

— Хорошо, — шепчет она. — Это было… да. Хорошо.

Я выпутываю руку из ее волос и опускаю на талию, придерживая обеими руками. Похоже, Айви нужна опора.

— Просто «хорошо»?

Она открывает глаза и улыбается. Мне кажется, или она выглядит одурманенной?

— Лучше, чем хорошо.

Я приподнимаю бровь.

— Эго немного уязвлено, но я принимаю это.

— Как будто я вообще способна уязвить твое эго, — она опускает руки с моей шеи, и от прикосновений сквозь рубашку по коже бегут мурашки. — Поцелуй в Париже. Спасибо.

— Рад услужить.

Я отпускаю ее, заставляя себя опустить руки. Все тело по-прежнему тянется к ней, и клянусь, если бы Айви подняла лицо и попросила второй раунд…

Но она этого не делает. Сильно покраснев, она кивает в сторону другого берега реки.

— Пошли в отель.

Рано утром я уже собрана, с готовой прической и макияжем. На съемки в Париже осталось всего полдня, и большую часть времени предстоит ходить по улочкам и переулкам. А еще нужно сделать кадры у Эйфелевой башни — это обязательный пункт.

Поверх летнего струящегося платья, подобранного агентством, накинут пушистый отельный халат. Платье идеально облегает фигуру, а значит, придется постоянно следить за осанкой и не сутулиться. В сочетании с предписанной шляпой и балетками образ получается… как у девчонки из французской глубинки. Не то чтобы я разбиралась, как они выглядят, кроме как по фильмам, но ощущение именно такое.

Я сижу на гигантской позолоченной кровати с аккуратно заправленным покрывалом. Риз появится с минуты на минуту, постучит в дверь с камерой наперевес, как делал последние несколько дней.

Прошлой ночью мы попрощались прямо за дверью, и вкус его поцелуя все еще горит на губах.

С тех пор как покинули Нью-Йорк, прошло всего пять дней, и за это короткое время я умудрилась с ним поцеловаться. Сестра бы упала в обморок, узнай об этом, но перед этим обязательно бы прокричала: «Я же говорила!».

Губы все еще покалывает от одних только воспоминаний.

Я не часто целовалась. Редко подпускала к себе мужчин так близко, а когда это случалось, не могла отделаться от постоянного анализа происходящего в голове. Но с Ризом думать ни о чем не получалось.

Впервые в жизни я не чувствовала себя сторонним наблюдателем. Я была полностью там, с ним, губы двигались в такт его.

Один из тех поцелуев, после которых понимаешь, почему люди так любят целоваться. Поцелуй, после которого хочется еще.

В дверь стучат.

Когда я открываю, он стоит на пороге; непослушная прядь падает на лоб. Темная бровь уже вопросительно изогнута.

— Доброе утро.

— Доброе утро, — я перекатываюсь с пятки на носок, не в силах сдержать улыбку. Почему я так нервничаю? — Как спалось?

— Отлично. А тебе?

— Тоже.

Риз окидывает меня взглядом.

— Забыла одеться?

— Что?

— Халат? — он щурится. — Ты случайно не с ужасного похмелья?

— Нет, нисколько. Вообще-то, я хотела попросить об одолжении. Заходи.

Риз шагает в номер, и пространство мгновенно сжимается. Возможно, какой-то неизученный закон физики, или же он просто гнет их под себя, но с его появлением места стало в разы меньше.

— Еще об одном одолжении?

Еще об одном? Он имеет в виду вчерашний поцелуй?

— Да. То есть… нет. Вот, — я протягиваю ему телефон, отчаянно пытаясь нащупать путь назад к привычной пикировке, к дружеской дистанции. — Я знаю, ты ненавидишь снимать на смартфоны, поэтому прошу поступиться принципами.

Он стонет.

— Хочешь, чтобы я тебя сфоткал?

— Пожалуйста.

Я распахиваю двойные двери на балкон, впуская уже теплый городской воздух. Небо прекрасного бледно-голубого цвета, усыпанное перистыми облаками, а вдали возвышается Эйфелева башня.

Ничто не сможет испортить мне настроение, даже язвительные комментарии Риза Маршана.

— Пока я стою здесь. Можно?

Он переводит взгляд с телефона на меня.

— Смотря что за это будет. Мой гонорар весьма высок.

— Черт. Принимаешь оплату услугами? Спорим, тебе тоже понадобится моя помощь в поездке.

Он фыркает.

— Уже понадобилась — и ты помогла вчера.

На одну ошеломляющую секунду я решаю, что он говорит о поцелуе. Но нет, Риз о Батисте, ужине и роли буфера.

— Точно. Ну, тогда сфотографируй меня, и мы в расчете.

— Это для соцсетей? — уточняет он.

Пальцы вцепляются в перила балкона.

— Возможно.

Риз что-то ворчит себе под нос.

— Знаю, ты это ненавидишь, — добавляю я.

— Да. Но ненавижу игру, а не игрока, — он поднимает телефон. — Ладно, попробую навести и щелкнуть.

Я позирую у перил, плотно запахнув халат. Риз отступает чуть назад, меняет ракурсы, пока я меняю позы. Мы снимаем всего несколько дней, и большую часть этого времени искрило напряжение.

А сейчас… все кажется естественным. Я знаю, о каком ракурсе он попросит, еще до того, как Риз открывает рот. Он знает, в каких позах я смотрюсь лучше всего, еще до того, как я их принимаю.

Я еще никогда не работала с одним фотографом так долго.

— А идея хорошая, — произносит он; лоб прорезала морщинка, как и всегда во время съемки. Концентрация делает черты лица еще более резкими и выразительными. — Так ты еще и отель рекламируешь.

— Возможно, «Рилер» тоже захотят один из кадров.

— Хм. Возможно.

Я киваю в сторону открытых дверей.

— А как во Франции называют французские окна?

Риз фыркает.

— Полагаю, просто окнами.

— Это была загадка.

Я отворачиваюсь, откидываю волосы на спину и перевешиваюсь через перила. Эйфелева башня вдалеке просто великолепна.

— Кажется, я никогда не устану от этого вида, — говорю я.

— Чуть левее.

— Посмотреть?

— Да.

Я делаю как он просит, и, оглянувшись, вижу, что Риз снимает на большую камеру.

— Для «Рилер»?

— Да. Ты… ну, идея и правда хорошая.

Я улыбаюсь.

— Со мной это иногда случается.

— Допускаю, — отзывается он, но в голосе слышится усмешка.

— Так что ты имеешь против соцсетей? — спрашиваю я, поворачиваясь. Он продолжает снимать, поэтому продолжаю позировать, даже ожидая ответа. Закрываю глаза и откидываю голову назад. Сжимаю пояс халата.

Наконец Риз опускает камеру.

— Признаю, что они могут быть полезны, — взвешивая каждое слово, произносит он. Как будто осторожничает. — Для поддержания связи, для получения новостей. Но все чаще люди ищут в соцсетях человеческий контакт, вместо того чтобы общаться с настоящими… людьми. Не говоря уже о том, что стандарты красоты в интернете роняют самооценку подростков до рекордных минимумов.

Его слова — как ушат ледяной воды.

Я снимаю халат, оставаясь в платье, и возвращаюсь в номер. Он молча следует за мной. И пока обуваюсь, Риз тоже не произносит ни слова, а затем помогает выкатить один из гигантских чемоданов в коридор. Мы молчим, пока сдаем багаж консьержу, и заговариваем, лишь когда выходим на залитые солнцем улицы Парижа.

— Слушай, я понимаю, прозвучало резко, — говорит он.

Я молчу какое-то время, потому что просто нечего сказать.

— Айви…

— Ты же предпочитаешь жестокую честность.

Я смотрю в небо, потому что не могу посмотреть на него. Острое жало первоначального суждения Риза вернулось, но на этот раз оно ранит куда глубже, потому что попадает в зияющую рану.

— Ты задел один из моих самых больших страхов, — признаюсь я.

Риз не отвечает, но в молчании чувствуется разрешение. И слова сами рвутся наружу.

— Я знаю, что индустрия поверхностна, а модели — просто… просто модели. Им платят за то, чтобы были красивыми. В смысле, отчасти это то, что ты сказал две недели назад.

— Я мог бы сформулировать иначе.

— Понимаешь, когда обычная женщина видит мою фотографию в рекламе или журнале, она уже прошла через миллион стадий ретуши. И я говорю о том, что было еще до цифровой обработки — в этом моя работа.

Я делаю паузу, указывая на волосы.

— Профессиональное мелирование. Кожа? Агентство оплачивает дерматолога, к которому я хожу каждый месяц. Я никогда не загораю на солнце. Загар — фальшивка, тоже от агентства. Я тренируюсь почти каждый день, работала и с личными тренерами, и с диетологами. Моя работа — выглядеть настолько идеально, насколько это вообще возможно. Кто еще может сказать о себе такое? А когда мои фото или фото других моделей попадают в соцсети… Там добавляются новые фильтры. Ретушь. И осознавать, что подростки сравнивают себя с… Я знаю, Риз, — процеживаю я. — Знаю. И тем не менее, соцсети и красота — валюта моей индустрии. И я не знаю, как вырваться.

— Удали аккаунты, — тихо говорит он. — Я не говорю, что ты обязана это делать, но если так гложет, это один из вариантов.

Я отвожу взгляд.

— Я предлагала это агентству. Упомянула вскользь, на самом деле. Сказала, что устала.

— И?

— Прямым текстом дали понять, что в таком случае я могу искать другое агентство.

— Ты шутишь.

— Если бы.

Его рука ложится на плечо.

— Они правда так сказали?

— Да. Но ты никому не говори.

— Само собой. Но, Айви…

— Такова индустрия, — я пожимаю плечами. — Количество подписчиков определяет, какие контракты ты получишь, какие двери откроются, доход… Все. Вот почему я радовалась этой работе — помимо очевидного, возможности путешествовать. У меня не самая большая аудитория в агентстве и не больше всех опыта, но контракт получила именно я.

Выражение лица Риза прочесть невозможно, как и многое в его характере. Он осуждает? Жалеет? Возможно и то, и другое, и все, что между.

— Я пыталась, — говорю я, но это звучит жалко даже для меня самой. — Никогда не ретуширую фото, которые выкладываю. Стараюсь быть более настоящей, показывать закулисье.

В его глазах нет никаких эмоций. Ризу компромисс кажется таким же жалким, как и мне?

Но тут он вздыхает.

— Ты оказалась между молотом и наковальней.

— Да.

Но то, что он высказал так коротко и ясно, как по полочкам, оказалось солью на открытую рану. Рану, которую пыталась вылечить, но все средства оказывались бессильны. Я не хочу быть одной из причин, по которым люди чувствуют себя неполноценными. Не хочу быть той, с кем себя сравнивают, по крайней мере, внешне.

Риз лезет в задний карман и протягивает телефон, который я забыла в номере. В его руке он кажется таким крошечным. Безобидным. И совсем не похожим на источник всех проблем.

— Ты разберешься, — говорит он. — Тот факт, что вообще об этом задумываешься, говорит сам за себя. Есть куча публичных людей, которые используют платформы во благо.

Улыбка выходит слегка натянутой. Те, кто так делает, — не модели, но, с другой стороны, я и не собираюсь быть ею вечно.

— Ты прав.

— Знаешь, в чем я еще прав?

— В чем?

— Не обязательно снимать весь день напролет. Как только закончим с Эйфелевой башней, хочу показать тебе пару мест в городе. До отъезда в аэропорт времени навалом.

— Места, где ты бывал, когда жил здесь?

— Именно.

— У меня будет экскурсия по Парижу Риза Маршана? Это сделает меня туристкой?

Риз качает головой и отворачивается, но я вижу, что он улыбается.

— Даже не начинай.

— У тебя будет табличка, чтобы я не потерялась? Аудиогид прилагается?

— Еще одна шуточка, и экскурсия отменяется, — заявляет он, кивая. — Пошли. Чем быстрее отснимем, тем быстрее пойдем смотреть город.

Я притворяюсь, что закрываю рот на замок, и следую к маячащей вдали Эйфелевой башне. Мы работаем в хорошем темпе, делая кадры, нужные агентству. Риз добавляет пару идей от себя: просит остановиться купить круассан, посидеть на набережной Сены, купить картину у уличного художника. И я действительно ее покупаю — небольшой пейзаж Парижа.

Она будет висеть в крошечной квартирке в Нью-Йорке. Я даже знаю где.

— Туристка, — бросает Риз.

— Циник, — парирую я и побеждаю, потому что его губы изгибаются в полуулыбке.

Мы много снимаем у Эйфелевой башни: я спускаюсь по ступеням Трокадеро на фоне Парижа. Сижу на ступенях и пью кофе. Видео отлично впишутся в ролик о путешествиях, который он будет монтировать.

— Ну все, — наконец объявляет он, закрывая объектив крышкой. Риз упорно игнорирует хихиканье стайки девочек-подростков, которые остановились поглазеть на нашу работу. От их внимания становится не по себе — так, как бывает редко. Я не хочу, чтобы эти девочки сравнивали себя со мной.

Я встаю, стряхивая с платья пару прилипших листиков.

— Снял все, что нужно?

— Да, — он без слов протягивает сумку. — Время переобуваться.

Я держусь за его руку, скидывая босоножки с ремешками и влезая в удобные лоферы.

Прощайте, стертые ноги, да здравствует свобода!

— Если бы человечество так и не изобрело каблуки, я бы точно не расстроилась, — заявляю я.

Риз оглядывается на зевак. Некоторые снимают на телефоны, видимо, решив, что из-за аппаратуры и моего позирования мы какие-то знаменитости. Их ждет разочарование.

— Смартфоны, — бормочет он.

Я фыркаю.

— Иногда ты такой предсказуемый.

Риз смотрит на меня так, будто нанесла ему смертельное оскорбление, и я не выдерживаю — прыскаю со смеху.

На его губах появляется неохотная улыбка.

— Предсказуемый, — бормочет он. — Семью хватил бы коллективный удар, услышь они, что меня так называют.

— Раньше это было не в твоем стиле?

Я закидываю сумку на плечо и машу на прощание людям, которые все еще за нами наблюдают. Две девочки машут в ответ, отворачиваются и начинают шушукаться.

— Не совсем. Постой… — он придерживает меня за руку, а второй тянется к волосам и осторожно выпутывает застрявший листок. — Не стоило заставлять тебя ложиться на ту изгородь.

— Зато кадр получился отличный, — отвечаю я, обращаясь скорее к кадыку, чем к нему самому. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты, открывая полоску загорелой кожи.

Пока мы работали, забыть о поцелуе было легко. Ну, «забыть» — слишком сильно сказано. Скорее, отодвинуть на задний план — не давать себе о нем думать, ведь все, что от меня требовалось, — это сосредоточиться на позировании и смотреть в объектив камеры, а не на Риза.

Но сейчас мы только вдвоем, и между нами нет никакого объектива.

Риз делает шаг назад.

— Пойдем, — говорит он. — Нам еще столько нужно увидеть, а Париж не ждет.

Половину пути мы проезжаем на такси, а остальное время бродим по узким улочкам Сен-Жермена. Он приводит меня в двухэтажный книжный магазин рядом с Нотр-Дамом, где в одном из кресел спит кот.

— Лучший английский книжный в Париже, — говорит он. — Правда, в последнее время стал слишком туристическим.

Я смотрю, как Риз, пригнув голову, чтобы не удариться о низкую балку, тянется за книгой на верхней полке. Рубашка натягивается на широких плечах.

Во рту пересыхает, и приходится прочистить горло, прежде чем заговорить.

— Видела, ты читал в самолете.

— Угу.

— Много читаешь?

— Ну, я все-таки руковожу небольшим издательством, — рассеянно отвечает он, переворачивая книгу в мягкой обложке, чтобы прочитать аннотацию. — Так что да. Но ту я уже дочитал.

Я с улыбкой иду на кассу, и мы выходим на улицу. Он сует книгу в задний карман.

— Будет чем заняться в полете, — поясняет он.

— Полет долгий.

Он кивает, лицо закрывается, как ставни.

— Знаю.

Но я не хочу, чтобы Риз закрывался.

— Ты когда-нибудь был в Кении?

— Да, но давно.

— Ты был во всех странах, куда мы едем?

Засранцу даже приходится задуматься на секунду.

— Нет, — говорит он, — но почти во всех.

— Тебе, наверное, жутко скучно в этой поездке.

— Невыносимо, — соглашается он, но выглядит совершенно не скучающим. — Расскажи о танцах.

— О танцах?

— На днях ты обмолвилась, что в детстве танцевала. Хочу послушать.

— Тебе интересно?

Риз приподнимает бровь с той самой завидной, сводящей с ума легкостью, которая, кажется, доступна только ему.

— Да.

Мы проходим мимо Нотр-Дама, закрытого для посещений, и я останавливаюсь сделать фото. Реставрация затянется на годы. Слева слышится речь на незнакомом мне языке. Может, Риз и не любит туристов, но я люблю.

Они — напоминание обо всех тех местах, где еще не была и куда не терпится отправиться.

— Я танцевала почти десять лет, — начинаю я. — С шести до шестнадцати. Это было моей главной страстью — вся жизнь крутилась вокруг этого. Я проводила в студии каждую свободную минуту.

— Это заметно, — говорит он. — Когда ты танцуешь.

Возможно, глупо придавать значение, но для меня это важно. Что-то в груди опасно екает. Воспоминание о его губах на моих снова всплывает на поверхность. До этого, под ярким парижским солнцем, полуночный поцелуй казался чем-то из прошлой жизни. Будто это было давным-давно и вообще не с нами.

Но… каково это — поцеловать его здесь, на улице, без предлога в виде алкоголя или романтичной атмосферы?

— Айви?

Я моргаю, выныривая из мыслей.

— Спасибо.

— И ты не пробовала сделать это своей профессией?

Старая рана почти не болит, а горечь… ну, саднит, но быстро проходит.

— Я повредила колено.

— Ох.

— Не то чтобы все совсем плохо — сейчас я в порядке. Могу делать практически все, кроме работы, требующей часами прыгать и кружиться на этом самом колене, — я заправляю прядь за ухо и пожимаю плечами. — Довольно типичная история для танцоров.

— Что не делает ее менее паршивой.

В его голосе нет ни капли отстраненности или привычного сарказма. Звучит глубоко и искренне.

Это тот самый голос, которым Риз прошлой ночью спросил, хочу ли я, чтобы меня поцеловали.

— Да, но прошли годы. Я всегда буду скучать, но… думаю, это сделало меня сильнее.

— В смысле?

Я прикусываю губу. Приходится облекать в слова то, о чем раньше никогда не говорила.

— В том смысле, что… я знаю моделей, для которых работа — их единственная идентичность. Они до смерти боятся того дня, когда придется искать другое занятие. А я через это уже прошла, в каком-то смысле. Моей истинной мечтой были танцы, а не моделинг, — я качаю головой. — Понимаю, это звучит как «проблемы привилегированных».

— Эй, мы же договорились о перемирии, — напоминает он. — А я свое слово не нарушаю.

Уголки губ ползут вверх.

— Я тоже. Так что беру свои слова назад.

— Вот и отлично.

Он останавливается в тени раскидистого дерева прямо у Сены.

— У нас остался час. Выбирай, чем займемся. У меня есть идеи, но…

— Не уверена, что мы успеем… но можем сходить в Лувр? — спрашиваю я. Это было самым главным пунктом в списке желаний, но я и не надеялась, что действительно получится. График и так забит.

В глазах Риза мелькает удовольствие, принося совершенно несоразмерное чувство удовлетворения — словно дала правильный ответ.

От этого хочется давать их снова и снова.

— Успеем, — говорит он. — И, Айви…

— Да?

— Насчет вчерашнего. Прости за поведение кузена.

Я качаю головой.

— Перестань. Он был милым.

Едва заметная морщинка на лбу Риза не исчезает. От этого хочется подойти ближе, встать на цыпочки и прижаться губами к его щеке. Такого порыва не было ни к кому и никогда. Воспоминание о его руках, обнимающих меня, обрушивается как цунами.

Губа Риза кривится.

— Ну да, конечно. И я тут раздумываю, стоит ли извиняться за то, что произошло на обратном пути.

Сердце срывается в бешеный галоп.

— С чего бы тебе это делать?

— Подумал, вдруг ты жалеешь.

Я облизываю пересохшие губы.

— Я ни о чем не жалею.

Даже наоборот.

Риз криво усмехается.

— Хорошо, — говорит он. — Потому что я тоже.

— Хорошо, — эхом отзываюсь я.

Мозг лихорадочно пытается придумать, что бы еще добавить, что-нибудь остроумное, но мысли вязнут, как в тумане. Я вижу только его лицо.

— Спасибо за одолжение.

— Говорят, иногда я бываю полезен, — тихо произносит Риз. — Как, например, сейчас. Идем смотреть Лувр, пока не пришло время ехать в аэропорт.

Я заставляю себя кивнуть. Мы снова идем бок о бок, и, хотя нет никакой неловкости, меня не покидает чувство, что каким-то образом упустила шанс. Что бы ни произошло между нами прошлой ночью… шансы на то, что это повторится, стали куда призрачнее.

Я резок с портье. Я резок и с Айви, но она привыкла к этому после почти двенадцати часов в пути. Перелет в Кению оказался настоящим адом. Словно прокатился на личных американских горках самого Дьявола.

Турбулентность сменялась новой турбулентностью.

Айви, казалось, даже бровью не повела, и я допускал, что разум мог слегка преувеличивать масштабы бедствия… но, черт возьми, после этой поездки с полетами покончено. Хватит. Отныне — только поезда и лодки, большое спасибо.

Я знаю, что обещания надолго не хватит. Тяга к путешествиям возьмет свое.

Всегда берет.

Айви с энтузиазмом болтает с сопровождающей по имени Джой. Дорога до отелей «Рилер» занимает около часа, и по мере того, как углубляемся в дикую природу, пейзаж кардинально меняется. Вид бескрайних саванн и раскидистых деревьев почти способен вывести из скверного расположения духа. Прошли годы с тех пор, как я последний раз был в Африке, а в Кении… ну, почти пятнадцать лет.

Семейная поездка, мы, дети, были просто одержимы идеей сафари. Младшая сестренка нарисовала для всех карточки бинго с животными, которых должны были выискивать. Затея с треском провалилась — ведь мы ехали вместе, так что все увидели животных одновременно и выкрикнули «бинго!» хором. Но было мило.

Джой останавливает джип у великолепного дома. Надо отдать Бену должное: его компания отыскивает самые красивые места на планете. Построенный из темного дерева, лодж органично вписывается в окружающий пейзаж, расположившись на склоне холма.

Толстая соломенная крыша, манящие двойные деревянные двери.

— Добро пожаловать в лодж, — говорит Джой, выпрыгивая из-за руля.

— Какое место… вау. Здесь просто потрясающе, — выдыхает Айви.

Я вытаскиваю ее увесистую сумку из багажника джипа. То, что агентство отправило Айви с горой одежды, — по-прежнему полное безумие, но… начинает бесить чуть меньше.

Все, что когда-то меня в ней раздражало, начинает бесить чуть меньше.

— Это наш лучший дом, — с гордостью сообщает Джой. — Высший класс. Идемте, идемте, я все покажу…

Мы заходим внутрь, и нас встречает ничто иное, как квинтэссенция роскоши «Рилер». В центре — гигантская кровать, по обе стороны от которой зияют окна, открывающие вид на саванну. Уединенно, но при этом в самом сердце дикой природы.

Я заглядываю в другие зоны. Гостиная, огромная ванная… но кровать только одна. Айви замечает это одновременно со мной.

— А есть вторая спальня?

Джой запинается, но лишь на мгновение.

— Нет, мэм. Нам велели разместить вас в одном лодже. С этим будут проблемы?

— Нет, никаких.

Я займу диван. Бывали в моей жизни спальные места и похуже — и не раз.

Улыбка Джой возвращается.

— Ну и отлично. Оставлю вас располагаться. Снаружи припаркован гольф-кар, на нем можно доехать до главного здания на завтрак и ужин. Если что-то понадобится — мы всегда на связи, просто позвоните.

— И сафари начинается через два часа?

— Да, сэр, все верно.

Я с размаху опускаюсь на гигантский диван. Какое блаженство — он не мчится сквозь облака на немыслимой скорости. Возможно, наконец удастся вздремнуть перед съемкой.

— Спасибо.

На прощание Айви о чем-то перебрасывается парой слов с Джой. Проходит целая вечность, прежде чем она наконец возвращается в лодж, и, когда это происходит, приходится заставлять себя открыть глаза.

— Тебе уже лучше? — спрашивает она.

Я снова закрываю глаза. То, что Айви заметила мою нелюбовь к перелетам, почему-то задевает. Не должно бы, но задевает. Почти так же сильно, как то, что она поблагодарила меня за одолжение после поцелуя.

— Я в порядке, — бросаю я.

Но я не в порядке. Мысль о том, что буду спать всего в паре метров от нее в этом номере, расползается по телу, как вирус. Она сталкивается с воспоминанием о ее губах на моих, и под кожей взрывается жар.

Бесконечные возможности.

Будет искушение попытаться сблизиться снова, я знаю себя достаточно хорошо. Хуже того — будет искушение узнать ее получше. На каждом этапе поездки Айви не перестает удивлять.

Она назвала меня предсказуемым. Меня. В то время как сама стремительно становится самым непредсказуемым человеком из всех, кого я когда-либо встречал.

Она ломает каждый шаблон, в который я пытаюсь ее впихнуть.

Я кладу руку на лоб, пряча глаза от слепящего кенийского солнца.

— Я посплю на диване. Он вполне удобный.

Айви тихо смеется.

— Не глупи. У тебя ноги с него свисают. Ты не помещаешься, Риз.

Я открываю глаза, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Она стоит над раскрытым чемоданом. И на ней нет рубашки.

То есть, Айви в бюстгальтере, и, возможно, считает, что меня это не должно волновать — я же видел ее в нем раньше, не говоря уже о том, что снимал в купальнике, — но меня это волнует. Потому что здесь только она и я. Потому что от внешнего мира нас отделяет запертая дверь.

И потому что я знаю, какие сладкие у нее губы.

— Что делаешь?

— Собираюсь.

Она роется в чемодане. Я наблюдаю, как Айви выуживает косметичку абсурдных размеров. Ни одному живому человеку не может понадобиться такая огромная косметичка.

— У нас еще два часа.

— Да, но нет ни визажиста, ни парикмахера, — она зажимает косметичку под мышкой и достает еще одну, как будто привезла с собой все косметические средства мира. — Придется делать самой. Агентство прислало инструкции, так что буду следовать им.

Я сглатываю.

— Для тебя это ведь необычно, да?

— Делить номер с фотографом? — она произносит это с улыбкой, но меня все равно бьет под дых. Требуется секунда, чтобы ответить.

— Это тоже, но я имел в виду… делать все самой.

— Да. Я до сих пор не понимаю, почему с нами не отправили стилиста… — бормочет она, продолжая что-то искать. Сколько же всего нужно? — Учитывая, сколько на нас тратят и насколько важна кампания, это как-то странно.

Я подкладываю руку под голову. Накатывает короткий укол вины, но я тут же от него отмахиваюсь. Что выиграю, если скажу, что это я виноват в таких условиях поездки — что в условиях пари с Беном был четкий пункт: никакой съемочной группы и ассистентов?

К тому же, деньги она получит в любом случае. Не имеет значения, чья кампания победит. Это важно только для моей гордости.

Успокоившись этой мыслью, я снова закрываю глаза.

— Значит, тебе нужно два часа на сборы?

— Можешь фыркать сколько влезет, — отзывается она, — но я не могу разгуливать в том же виде, что и в Париже или Риме. Если хочешь, можешь понаблюдать за процессом подготовки. Я могла бы объяснить разницу между тональным кремом и консилером.

— Пожалуй, откажусь.

— Твоя потеря, — бодро заявляет она. — Это просто чудо-средство от темных кругов под глазами.

Дверь в ванную закрывается, и вскоре оттуда доносится шум воды.

Усталость все сильнее тянет в сон, но я заставляю себя проверить еще кое-что. Я открываю фронтальную камеру на телефоне и критически изучаю свое лицо. Что бы она там ни говорила, никаких темных кругов у меня нет.

Меня ждет сообщение от младшей сестры.

Со стоном я убираю телефон, решив ответить позже, даже если ответ ей не понравится. У меня нет ни малейшего желания присутствовать на вечеринке.

Солнце находится в зените, когда я, бросая вызов почти изнуряющей жаре, выхожу на патио, откуда открывается вид на саванну. Здесь совсем не тихо. Наоборот, природа шумит. Стрекочут цикады, поют птицы, а где-то вдалеке нечто гораздо более крупное и злое издает звук, который я не могу идентифицировать. Небо светло-голубое, а земля почти бежевая от высохшей травы.

Я прислоняюсь к перилам и просто смотрю. Вот в чем смысл жизни — вот какой она должна быть. Путешествия. Новый опыт. А не душный двухэтажный дом в том городе, где я вырос, не выходные в яхт-клубе, не дни напролет в офисе. Братья и сестра сделали свой выбор, но это… это мой.

Айви неслышно, босиком, подходит и встает рядом. Меня обдает ароматом мыла и шампуня, тонким, но ощутимым. Я поворачиваю голову.

Они нарядили ее в белые чиносы и льняную рубашку цвета хаки, дополнив образ ботинками на шнуровке и кожаным ремнем. Идеальный костюм для сафари с обложки журнала.

И, видит бог, да, я вижу, что она не зря потратила время на «подготовку», что бы это ни значило. Ее глаза кажутся темнее, и взгляд словно стал глубже. Магия. Какое-то колдовство. И совершенно излишнее, как будто Айви нужно было стать еще привлекательнее.

— Ну как? — спрашивает она. — Пойдет?

— Пойдет, — отвечаю я.

Она опирается на перила.

— Я знаю, ты бы предпочел снимать антилоп гну, а не меня.

Мои губы дергаются в усмешке.

— Этот вариант бесконечно предпочтительнее во всех отношениях, кроме одного, — говорю я. — Они не так хорошо слушаются команд.

Губы Айви изгибаются, но это не обычная широкая улыбка. Она… ну, напоминает ту, что была на мосту в Париже. Улыбка, в которой скользит что-то вроде застенчивости — последнее слово, которое я бы когда-либо использовал для описания Айви Харт.

— Какой комплимент, — шепчет она.

В голове проносятся миллион возможных ответов. И еще миллион я тут же отбрасываю.

Громкий автомобильный гудок обрывает зрительный контакт. Кто-то ждет снаружи лоджа и явно теряет терпение. Я хватаю оборудование и иду за Айви к огромному джипу с логотипом «Рилер» на борту.

Рядом стоит Джой с широченной улыбкой на лице.

— Готовы к приватному сафари?

Восторг Айви очевиден, и он заразителен, даже когда я просто слушаю разговор. Она засыпает Джой вопросами. «Значит, это национальный парк?», «А тут есть рейнджеры?», «Когда вы в последний раз видели гепардов? А львов? А леопардов?»

Я снимаю прямо из машины. С такими пейзажами это не составляет труда. Стадо газелей. Огромный стервятник у обглоданной туши. Все мое существо чешется от желания разбить лагерь на ночь, чтобы снимать животных вблизи. Затаиться в засаде, вооружившись камерой.

Джой подвозит нас к стаду слонов, и мы почти полчаса сидим в тишине, наблюдая за грациозными гигантами. Единственный звук — щелчки затвора камеры.

Наконец мы паркуемся на просторной поляне, за которой простирается саванна. Свет просто идеальный, так что мы приступаем к съемке. Айви с усмешкой забирается на капот джипа.

— Так подойдет?

— Да, — указываю я назад. — Обопрись на локоть… вот так.

Я отступаю назад, чтобы поймать кадр, и через объектив наблюдаю, как она включает свое рабочее лицо. Непринужденно-расслабленное, но при этом демонстрирующее все нужные ракурсы.

Через пять минут Айви не выдерживает.

— Только посмотри на меня, — смеется она. — Разлеглась на джипе. Отправляйтесь в путешествие с «Рилер», и вы тоже сможете поваляться на капоте!

Я опускаю камеру.

— Айви, — тяну я, но в голосе нет настоящего раздражения.

Она улыбается.

— Прости, не удержалась. Джой?

— Да? — откликается гид, стоящая в стороне с книгой в руках.

— Большинство гостей на сафари тоже так делают?

Джой смеется.

— Вы точно первые.

Айви с сомнением осматривает брюки.

— И белый цвет, конечно же, самый практичный для дикой природы.

Я фыркаю.

— Это вопросы к агентству, не ко мне.

— О, не сомневаюсь. К тому самому агентству, которое решило, что мне жизненно необходимо надеть пуш-ап.

Айви откидывается на оба локтя, выгибая спину, волосы рассыпаются по плечам. Она может шутить сколько угодно, но кадр получается потрясающий. Я ловлю этот момент: джип на переднем плане, бескрайняя саванна — на заднем. Возможно, при монтаже вставлю на задний фон стадо слонов…

Айви поворачивается и смотрит прямо на меня.

— Мне стоит вести себя больше как антилопа гну?

Я уже вовсю улыбаюсь.

— Нет.

— Уверен? Тогда, может, как жираф? — она театрально вытягивает шею, как можно выше, косясь на меня.

Я опускаю камеру.

— У тебя джетлаг.

— Ага. Понятия не имею, который сейчас час. Вообще ни малейшего, — она смотрит в небо и закрывает глаза, и я делаю снимок и этого, потому что… это Айви. — Но я нахожусь там, где всегда мечтала побывать, и этого достаточно, даже если хочу смотреть на львов, а не торчать на капоте джипа. Но с другой стороны, ты тоже хочешь снимать львов, а не меня, так что, видимо, квиты.

— Пойдет, — хмыкаю я. — Что, джип неудобный?

Она хлопает ладонью по металлу.

— О, это самый удобный капот в мире.

Я закатываю глаза.

— Слезай оттуда, дурочка.

Она спрыгивает и прикладывает руку ко лбу козырьком, продолжая дурачиться. Разительный контраст с той целеустремленной, яростной моделью, которую я видел на пляже Сен-Барта, несмотря на самоотдачу в остальное время съемки. Она позирует у джипа, под исполинским деревом, шагая сквозь кустарник. Я делаю потрясающий кадр, где она стоит в машине и смотрит вдаль в бинокль.

Я снимаю видео, пока мы едем по саванне. Дрон кружит над джипом, и я настолько сосредоточен на том, чтобы отснять нужный материал, что почти не замечаю, как Айви садится рядом.

— Ты как, в порядке?

— Да, — отвечаю я, не отрывая взгляда от экрана. Дрон снимает панораму. Нужно еще снять лодж… может, утром?

— Я тут подумала, — начинает она, — что мы можем поснимать и на балконе. У нас в домике? Как в Париже.

— Отличная мысль.

— Вы так здорово работаете вместе, — замечает Джой с водительского сиденья. — Я всегда думала, что работать с партнером — это сплошная головная боль, но вы доказали обратное. Я бы, например, ни за что не смогла работать с мужем, — она смеется. — Потребовала бы развода уже к обеду!

Большой палец, перелистывающий снимки, замирает.

Возможно, это чертенок на плече, или то, как Айви смеялась на джипе, но хочется ее подколоть. Проверить, как далеко смогу зайти.

— Для нас это тоже стало сюрпризом, — говорю я Джой. — Боялись того же самого. Правда, Айви?

Ее улыбка словно приклеена, но взгляд, который на меня бросает, способен убивать.

— Еще как, милый.

Я одариваю ее широченной улыбкой.

— Ну, вы очень красивая пара, — говорит Джой, выруливая на пыльную дорогу, ведущую к лоджам «Рилер». — Это я должна вас фотографировать!

— Значит, мы пара?

Я прикусываю язык, чтобы не рассмеяться, радуясь, что камера закрывает лицо. Айви опирается на перила террасы, заходящее солнце за ее спиной заливает кенийский пейзаж золотым светом.

— Не смог удержаться.

— А я думала, ты не любишь врать.

— Ради хорошей шутки можно сделать исключение.

Она тянется, чтобы заправить золотистую прядь за ухо.

— Что ж, буду знать.

— Возьмешь на заметку?

— Именно, — она улыбается, глядя прямо в объектив. И в лице нет ни следа неодобрения или раздражения. Я делаю кадр — Айви просто смотрит на меня, а не позирует для камеры.

— Все, — объявляю я. — Думаю, на улице мы сняли все, что нужно.

— Супер.

— Поснимаю еще немного пейзажи.

— Значит, я наконец могу стереть свое лицо, — бросает она, направляясь внутрь лоджа.

— Твое лицо?

— Макияж! — кричит она в ответ.

Покачав головой, я принимаюсь за пейзажи. На то, чтобы отснять все необходимое, уходит немного времени, и это хорошо, потому что солнце садится стремительно. Когда я плотно закрываю балконную дверь, на улице уже темно. Учитывая работающий кондиционер и полчища насекомых, хочется сохранить прохладу внутри, а живность — снаружи.

Я подхожу к чемодану.

— Я займу диван.

— Если настаиваешь, — отзывается Айви. Она сидит на упомянутом диване по-турецки, волосы собраны в низкий хвост. — Но ведь еще не поздно?

— Разве ты не вымоталась?

— Приступ безумного джетлага прошел.

— Это было очень забавно, так что я не в обиде.

Я сажусь на другой конец дивана, скользя взглядом по полкам. Где-нибудь есть мини-бар?

— Представляю, — говорит она, вертя что-то в руках. — Не знаю, будет ли тебе интересно, но я купила это в аэропорту Парижа перед вылетом.

— И что это?

— Карты. Простое и действенное средство от скуки, — Айви пожимает плечами, глядя на меня. — Но, возможно, для тебя это слишком банально.

Я фыркаю и протягиваю руку. Она отдает мне колоду.

— Я в игре.

— Отлично.

Айви смыла макияж, и меня охватывает острое желание сфотографировать ее. Сидящую по-турецки, расслабленную, с чистым лицом.

— На что играем?

— На интерес?

Я ловко тасую колоду.

— Мы можем придумать что-нибудь поинтереснее.

— Да? — Айви хмурится, обводя взглядом лодж. Останавливается на огромной кровати. — Можем сыграть на то, кому достанется большая кровать.

Мои губы дергаются.

— Уверена? Я уже уступил, так что не обязательно возвращать ее в игру.

— Ну, а на что тогда? — она кивает на карты. — В джин-рамми?

Я не играл в него сто лет, но правила помню отлично. С тремя братьями и сестрами мы переиграли во все мыслимые игры.

— Играем на информацию, — предлагаю я.

— Информацию? Звучит как мафиозные разборки, — говорит она, но на губах играет улыбка. — Не уверена, что у меня есть информация, которая тянет на приз.

— Я абсолютно уверен, что есть, — заявляю я, сдавая карты. — Победитель задает один вопрос.

Айви прикусывает нижнюю губу.

— И никаких «без комментариев»? Мы оба слишком хорошо умеем уходить от ответов.

Я медлю лишь долю секунды.

— Никаких уходов от ответов.

Она в предвкушении потирает руки, но на лбу появляется морщинка. Значит, тоже есть темы, которых предпочла бы избежать.

— Я готова.

Первый раунд остается за Айви, но с минимальным отрывом. Она откидывается на спинку дивана и подпирает голову рукой.

— Я все думаю о том, что ты сказал тогда при Батисте. Настоящая причина, почему понадобился буфер… но не уверена, что это хороший вопрос для начала.

Я приподнимаю бровь.

— Решила подкинуть подачку?

— Я могу быть доброй, — она опускает взгляд на карты. — Ладно. Вот мой вопрос: почему ты решил стать фотографом? У тебя же есть свое издательство, верно?

— Я всегда хотел писать книги и издавать других. Эта часть карьеры была естественным выбором. А что касается фотографии… — я смотрю на просторный лодж, на потрясающий дизайн интерьера. — Фотография — это возможность запечатлеть осколок времени. Истории, чтобы помнили все. Рассказ. Это… хорошей фотографией нельзя солгать. Я не беру в расчет ретушь и всю эту фальшь, говорю о хорошем, настоящем снимке. Величайшие кадры в истории, те, что влияли на судьбы стран и народов, — это честные снимки.

— Звучит красиво.

— И это мое, фотография. Никто в семье этим не занимается. И среди друзей таких почти нет. Одиночное занятие.

Не говоря уже о том, что в глазах отца это разочаровывающий выбор карьеры. Когда-то я занялся фотографией в качестве хобби именно по этой причине.

Но втянулся.

Я тасую колоду, и движения выходят более напряженными, чем обычно. Айви это замечает и склоняет голову.

— А я думала, это будет простой вопрос.

— Он и был простым, — я раздаю карты.

Черт возьми, почему с ней сложно говорить о серьезных вещах? Я делал это тысячу раз с самыми разными незнакомцами в поездках.

— Твой ход.

Она ходит, и когда игра уже почти закончена, с победным видом бросает на стол последнюю карту.

— Я снова выиграла, Риз. Что происходит? Ты поддаешься?

Я театрально закрываю лицо рукой.

— Да. Обожаю, когда меня пытают вопросами о личном.

— Это твой крик о помощи, — весело констатирует она, собирая карты. — Ты знаешь, какой вопрос я задам.

— Нет, без понятия. Давай, жги.

— Зачем понадобилось, чтобы я была буфером на ужине с твоим кузеном?

— Ты серьезно спрашиваешь меня об этом? — в голосе звучит обида, но ясно, что он притворяется. — Как это больно.

Риз так и держит руку закинутой за голову, откинувшись на спинку дивана. Рубашка задралась, открывая полоску загорелого, подтянутого живота. И темную дорожку волос, исчезающую под поясом брюк.

Я отвожу глаза. Я никогда не забывала о том, что Риз — привлекательный мужчина. Это было бы невозможно, учитывая то, как много места он собой заполняет. И все же это осознание вновь накрывает с силой цунами.

Я беру карты и шлепаю ими его по колену.

— Ты сам сказал: никаких уходов от ответов.

— А теперь прибегаешь к физическому насилию. Какая печальная картина, — вздыхает он. — Я уже вижу заголовки: «Очаровательный фотограф забит насмерть изможденной джетлагом моделью — его телом полакомились стервятники».

— Стервятники? Скорее гиены.

— Так даже хуже, — он закладывает руки за голову. — Значит, ты правда хочешь знать?

— Да.

Риз приподнимает бровь.

— Если бы тебя там не было, он бы попросил денег.

Я откладываю карты.

— Серьезно?

— Да, — он смотрит в потолок, запустив руку в темные кудри. Расслабленный, вальяжный, элегантный. — Ты что-нибудь знаешь о моей семье?

Я прочищаю горло.

— Возможно, слегка погуглила тебя перед тем, как мы отправились в поездку.

— Ясно. И что же ты нашла? — по тону понятно, что он и так знает ответ. Но я все равно подыгрываю.

— Ну, много чего. Во-первых, у тебя… весьма впечатляющая семья. Очень успешная.

Риз фыркает.

— Именно. И французская часть семьи, родственники со стороны матери, десятилетиями пыталась на этом нажиться.

У меня возникает еще больше вопросов, и, возможно, он читает это в глазах, потому что отводит взгляд.

— Не то чтобы мы отказались бы помочь в трудной ситуации. Но это превратилось… в жадность. Мать почти не общается с сестрой, и у нас с братьями и сестрой по той же причине нет особого желания видеться с кузенами.

Некоторые фразы Батиста всплывают в памяти, теперь уже в совершенно ином свете. Выражение лица Риза, когда он оплачивал счет. Его тон, когда комментировал выбор ресторана. Теперь все встало на свои места.

— Даже у богатых есть семейные проблемы.

— О, мы в этом профи. Возвели в ранг искусства, — Риз лениво кивает на карты, темная прядь падает на лоб. — Твоя очередь сдавать, Айви.

Я сверлю его взглядом, прежде чем начать тасовать колоду. Хочется спросить еще о многом.

— В этот раз выиграю я, — заявляет Риз. — С меня хватит роли интервьюируемого.

И, черт бы его побрал, Риз действительно выигрывает. Сбрасывает последнюю карту с победным видом и вопросительно выгибает бровь.

— Итак, ты сказала, что мужчины видят лишь твою красоту.

Я облизываю пересохшие губы.

— Я сформулировала не совсем так.

— Но смысл был именно такой?

— Да.

Риз подается вперед.

— Расскажи о последнем мужчине, который видел тебя.

О, нет.

Я опускаю взгляд на карты в поисках удобной лжи. Той самой, к которой прибегала каждый раз, когда меня спрашивали о бывших. «У меня было пару романов». Или любимая: «Я слишком много работаю, чтобы позволить себе что-то серьезное». Эти ответы подразумевают наличие опыта. Они расплывчаты.

И они — ложь.

— Айви? — зовет Риз, и от того, как звучит его голос, все заготовки летят в окно. Да он бы все равно не купился. Поэтому перевожу взгляд на огромные фотографии дикой природы на стене. Смотреть на леопарда на дереве проще, чем на Риза.

— Не уверена, что такой вообще был.

Он задумчиво хмыкает.

— Черт возьми. Кажется, стоит извиниться за весь свой пол.

— Ты не в ответе за поступки других мужчин, — я тянусь за колодой, но Риз еще не закончил.

— То есть у тебя были отношения только с теми, кто тебя не видел?

Я тасую карты, не отрывая от них взгляда. На рубашке нарисована Эйфелева башня.

— У меня никогда не было настоящих отношений.

Риз со свистом выдыхает; взгляд прожигает меня насквозь.

— Как такое возможно? Мужчины ведь наверняка пытались.

— Ты видел тех, кто обычно вьется вокруг моделей? Тех, с кем ты тусовался на вечеринке в Хэмптонсе? — я качаю головой. — Они приглашают меня на свидания, конечно, но я знаю, что за этим стоит. Им нужна не я, им нужна модель. Статус. И я знаю, какую роль должна сыграть в обмен на шикарный ужин — а мне это совершенно не интересно.

Его губы изгибаются в полуулыбке.

— Айви, — говорит он, — надеюсь, воспримешь это как комплимент, но ты достаточно интересна, чтобы мужчинам хотелось с тобой просто поговорить. Они могут хотеть и «того», не спорю, но сомневаюсь, что это единственное, чего хотят все.

Я раздаю карты.

— Ты выжал из вопроса максимум.

— Ответ был интересным. И породил еще больше вопросов, — он поднимает палец. — Так что не волнуйся, я снова выиграю.

Я стону, поднимаюсь с дивана и иду к полкам.

— В таком случае, нужно подкрепление.

— Гениальная мысль, — он тянется к отельному телефону на прикроватном столике в тот самый момент, когда я открываю спрятанный мини-бар, обнаруженный ранее. Там по-прежнему нет ничего, кроме газировки и миниатюрных бутылочек с алкоголем.

— Смешаем сами? — предлагаю я.

Он качает головой.

— Я закажу. Чего тебе хочется?

— Бокал вина.

— Возьмем бутылку. Красное пойдет?

— Идеально.

Я отхожу к огромному чемодану и слушаю, как Риз заказывает вино, уверенным тоном знатока обсуждая с кем-то на том конце провода сорта и урожаи. Он сидит ко мне спиной, поэтому, с колотящимся сердцем, быстро стягиваю брюки и рубашку. И натягиваю шелковые пижамные шорты и такой же топ.

Когда я возвращаюсь, он окидывает меня оценивающим взглядом.

— Решила устроиться поудобнее?

— Если собираемся играть и пить, я не хочу делать это в штанах, в которых валялась на капоте джипа.

— Но поза была выигрышная.

Вино приносят через несколько минут, и Риз разливает его по бокалам.

— Твой ход, — говорит он, кивая на карты.

Он снова выигрывает, и причем с приличным отрывом. Риз запускает руку в волосы.

— Для этого вопроса, возможно, понадобится больше вина.

— Все настолько плохо?

— Да. И, наверное, не стоит спрашивать, но я хочу знать.

Я сцепляю руки на коленях, и его взгляд следит за этим движением.

— Валяй, — шепчу я.

— До Парижа, когда ты в последний раз с кем-нибудь целовалась?

О господи.

Щеки вспыхивают, но я не отвожу взгляд от его темных глаз. Только не сейчас, когда стою на пороге признания в том, что прятала глубоко, очень глубоко внутри столько, сколько себя помню.

— Ясно, — мягко произносит он, и я думаю — а может, и правда.

Может, он единственный, кто когда-либо это видел.

Я смотрю на руки. Короткие ногти без лака. Никаких колец.

— Прошел как минимум год, — признаюсь я. — А может, и полтора.

— Хм.

— О чем ты думаешь?

Его длинные пальцы с элегантной небрежностью сортируют карты.

— Думаю, что это чертовски жаль, ведь целоваться — весело.

— А нам было весело?

— Весело? — он косится на меня, изогнув бровь. — Думаю, ты и сама знаешь ответ.

Я прикусываю губу, сдерживая улыбку.

— Да, пожалуй.

Риз передает карты, и я наблюдаю, как он это делает, глядя на широкие, загорелые тыльные стороны его ладоней.

— Разве ты не собираешься задать последний вопрос?

— Последний вопрос?

— О сексе, — слово обжигает язык кислотой. Поверить не могу, что сама напрашиваюсь на это.

Но здесь, с ним, за тысячи миль от мегаполиса, когда нас окружают лишь звуки саванны… все ощущается иначе. Словно все страхи по этому поводу были просто детскими глупостями.

— Я не настолько мудак, — отвечает Риз.

Я делаю еще глоток вина, гадая, придает ли оно смелости или просто лишает разума. Наверное, и то и другое.

— Но ты же хочешь узнать?

— Конечно хочу. И судя по тому, как меня подначиваешь, кажется, ты хочешь, чтобы я спросил.

— И с чего бы мне этого хотеть?

— Тебе виднее, — его рука замирает рядом с моей, когда Риз заканчивает сдавать карты. Расстояние между нами на диване за последний час заметно сократилось. Мы сидим куда ближе, чем в начале игры. — Возможно, ты не часто обсуждаешь это с другими.

— О, вообще не обсуждаю.

— Тогда расскажи, — тихо произносит он. — Если хочешь. Если тебе станет легче.

Я смотрю на его руку. Думаю о том, можно ли взять ее, а затем мысленно бью себя по рукам. Кем бы мы ни были с Ризом, мы не они. Поцелуи на парижских мостах вскружили голову.

— У меня никогда не было секса, — признаюсь я. — Это просто… так и не случилось.

Риз молчит так долго, что приходится поднять глаза, чтобы проверить, что стряслось. Его парализовало? Но нет, он просто смотрит на меня непроницаемым взглядом. Я встречаюсь с ним глазами и едва различаю слова за бешеным стуком собственного сердца.

Риз с шумом выдыхает.

— Что ж, этого я точно не ожидал.

— Да?

— Я думал, ты скажешь, что это было давно. Что опыт был так себе. Что… ну, короче. Но не это, — он приподнимает бровь. — Сама понимаешь, теперь еще больше вопросов.

Я прячу лицо в спинку дивана, и Риз смеется, разбивая напряжение. Что-то тычется мне в голую коленку — это он, использует колоду карт точно так же, как я до этого.

— Да ладно тебе. Разве не становится легче, когда выговоришься? Кажется, мне самому пару раз так говорили в прошлом.

— И ты теперь подрабатываешь психотерапевтом?

— Могу им побыть на один вечер.

На его лице нет ни капли осуждения — именно того, чего я так боялась. Того, чего боюсь всегда: что люди сделают совершенно неправильные выводы.

— Ну, диван у нас уже есть, — говорю я, делая еще глоток вина.

— Ты знаешь, о чем я хочу спросить. Знаешь, что крутится у меня в голове, — говорит он.

— Да, могу догадаться.

Риз снова запускает руку в волосы.

— Ты девственница, — констатирует он. — Прости, но как, черт возьми, это возможно?

— Сама не понимаю.

— Не понимаешь?

Я с досадой выдыхаю.

— Такое чувство, будто в старшей школе все как-то разом завели парней, начали заниматься сексом, и потом это стало сплошным потоком случайных связей, везде и всюду. Будто все запрыгнули на экспресс до Сексвилля, а мне билет так и не достался.

Я неловко развожу руками, нервно улыбаясь.

— Я учусь в колледже заочно. Большую часть времени работаю, а парни, которые зовут меня на свидания, ожидают, что это случится на второй или третьей встрече. Есть ожидания, и вот что я ненавижу — чертовы ожидания. Потому что не знаю, смогу ли их оправдать.

Риз хмурится.

— И ты думаешь, они бы не поняли? Если бы ты сказала?

— Может, и поняли бы, — я обхватываю себя руками. — Но я еще ни разу не встречала человека, с которым было бы достаточно комфортно, чтобы рассказать. Это все так… Слушай, я регулярно удаляю комментарии в соцсетях. Больше не читаю директ. Это сплошной поток грязи, поток мужчин, которым нужно только одно. И, наверное, я боюсь, что если признаюсь в этом, то стану для них…

Я не могу заставить себя закончить фразу.

— Они увидят в тебе еще больший трофей?

— Да. И это последнее, чего я хочу.

Риз медленно кивает, словно пытаясь собрать в голове пазл. Надеюсь, если он найдет решение, то поделится им, потому что мне бы не помешало немного ясности.

— Так чего же ты хочешь?

— Чего я хочу?

— Да. Ты вообще хочешь заняться сексом, когда-нибудь?

Щеки обдает жаром.

— Да, конечно хочу.

— Отлично. И как бы выглядела твоя идеальная ситуация?

— Риз, я…

— Нет, я серьезно. Она существует?

Я закрываю глаза.

— Да, наверное. Я не… это не обязательно должно быть что-то суперсерьезное. Я не хожу и не жду «того самого», не то чтобы в этом было что-то плохое. Но мне не нужен такой уровень обязательств. Я просто хочу… Боже, Риз, — я откидываю волосы назад. — Я просто хочу, чтобы было доверие. Чтобы все было не спеша. Чтобы мы смеялись. И чтобы меня видели.

Он медленно кивает; карты забыты на диване.

— Понимаю.

— Правда?

— Да. Тебе не нравится давление.

Я с облегчением выдыхаю.

— Именно.

— А еще кажется, что ты слишком добрая, и это тебе во вред.

— В каком смысле?

Он откидывается на спинку дивана, скрестив руки на груди.

— Ты можешь сказать парню, что не хочешь с ним спать. Можешь сказать прямо во время секса, что хочешь остановиться. Ты можешь заставить его ждать десять, пятнадцать, двадцать свиданий. Ты никому ничего не должна, и к черту их и ожидания, если это бесит. Ты не обязана им угождать ни в каком виде.

Он словно нащупал пульс и за пару минут выдал точный диагноз. И судя по выражению его лица, Риз это прекрасно понимает.

— Одно дело понимать это умом, — говорю я, — и совсем другое — сделать в реальности. Меня парализует от одной мысли, что придется объяснять это человеку, с которым только познакомилась.

— Само собой. Это страшно, но я знаю, что ты достаточно смелая.

— Да ну?

Он фыркает.

— Да. Ты же согласилась на безумную поездку, где из сопровождающих — только я, так? И до этого ни разу не выезжала за границу?

Я облизываю губы.

— Нет, не выезжала.

— Ну вот, Айви, ты достаточно смелая.

Я бросаю взгляд на огромную кровать с белоснежным бельем. Думаю обо всем том, что хочется узнать, увидеть, испытать. О том уютном чувстве исследования нового, которое я искала.

— Можно спросить?

— Без выигрыша? Не знаю. Звучит как-то нагловато, — но Риз криво усмехается, так что я продолжаю.

— А как прошел твой первый раз?

Он издает короткий смешок.

— Не так, как я ожидал.

— Слишком личное?

— Думаю, мы и так уже глубоко забрели на личную территорию. Какая разница, сделаем ли еще один шаг? — он шумно выдыхает. — Не уверен, что мой ответ тебе понравится.

— Почему?

— Ну, во-первых, это было потрясающе неромантично, — он приподнимает бровь. — Вообще ничего общего с тем, что ты описала. Скорее… как ты там сказала? Получение билета до Сексвилля. Очень поэтично, кстати.

Я стону.

— Не смей никому говорить, что я это ляпнула.

— Очень постараюсь, — на полном серьезе обещает Риз, — но возможно, эта фраза всплывет в мемуарах, когда я, несомненно, их напишу.

— Думаешь, эти слова достойны остаться в веках?

Он морщится, но выдает с видом мудреца:

— Решать потомкам.

— Как благородно.

— Такой уж я.

Я подпираю голову рукой.

— Так значит, было не потрясающе?

— Нет. Это случилось на вечеринке в моем родном городе. Она была на два класса старше, более опытная. Мы особо не разговаривали ни до, ни во время, ни после.

— Звучит просто сказочно, — с каменным лицом роняю я.

Риз закатывает глаза.

— Было нормально, но, полагаю, с тех пор у нас бывало и получше.

— Кстати, раз уж зашла речь, мне любопытно. Когда ты целовался в последний раз до меня?

Риз качает головой.

— Мы вообще-то о тебе разговаривали.

— А я меняю правила. Это справедливо после всего, что я выложила.

Кажется, он обдумывает, стоит ли отвечать, но когда отвечает, звучит безоговорочно честно.

— Две с половиной недели назад.

— Вау, — я отвожу взгляд, сравнивая его ответ со своим. Мы и правда из разных миров, по крайней мере, в этом.

Щеки снова вспыхивают, и на этот раз от настоящего стыда. А я-то надеялась, что для Риза тот поцелуй был таким же особенным, как и для меня.

— Айви? Эй, посмотри на меня.

Я смотрю. Его взгляд смягчается — глубокий, темный и завораживающий.

— У меня не только больше опыта, но я еще и старше на… сколько, на семь лет? Перестань сравнивать себя со всеми, кто умудрился урвать билет, договорились?

— До Сексвилля?

— Да, — говорит он, и губы изгибаются в улыбке, — до Сексвилля.

Я тоже улыбаюсь.

— Мне полагается процент с продаж?

— Чего?

— Твоих мемуаров, если все-таки используешь эту фразу?

Риз кивает.

— Разумеется. Я бы никогда не лишил коллегу-художника его законной доли.

— Спасибо.

Я опускаю взгляд на его руку, лежащую совсем близко от моей на спинке дивана. Безумно хочется узнать, каково это на ощупь. Ничего больше, просто… изучить его тело так же, как я начинаю изучать его самого.

Риз откашливается.

— Наверное, пора спать.

— Завтра на работу, — соглашаюсь я.

Но ни один из нас не двигается с места.

— Я не считаю справедливым, что кровать достанется мне. Диван короткий. У тебя же ноги будут свисать.

Он криво улыбается.

— Не привыкать. Все нормально, Айви.

Но все не нормально, несмотря на его протесты, и я не могу понять почему. Почему сердце снова заколотилось быстрее — как будто весь вечер и так не был достаточно нервным. Как будто тело и без того не застряло в режиме «бей или беги».

Я встаю с дивана, одергивая пижамные шорты.

— Пошли, — говорю я. — Она достаточно большая для двоих. К тому же… мы ведь теперь друзья, верно?

Риз снова запускает руку в волосы.

— Да, полагаю, что так.

— Даже если я «просто модель».

Он проводит рукой по лицу.

— Ты же знаешь, я сказал это только для того, чтобы заткнуть парней и заставить перестать пускать на тебя слюни.

— Ты выбрал весьма сомнительную тактику.

Он фыркает и поднимается с дивана. Бросает взгляд на кровать.

— Я мог бы справиться лучше.

— Мог бы. А теперь пошли. Мы наверняка и так вырубимся без задних ног, — говорю я, направляясь в ванную чистить зубы. — Джетлаг и все такое. Не говоря уже о долгих перелетах и длинном рабочем дне. И вине.

Заткнись, Айви, мысленно приказываю я себе, начищая зубы щеткой. Сердце так до конца и не успокоилось, а уж когда я забираюсь под одеяло, и подавно. Оно толстое и пуховое, а кровать — просто облако. Почему кровати в отелях всегда кажутся удобнее домашних?

Риз замирает у своей стороны кровати в одних боксерах и футболке.

— Ты уверена?

— Мы просто спим, Риз.

Он хмыкает и берется за край футболки.

— Знаю, — бормочет он.

И стягивает футболку через голову. Я отворачиваюсь, но не раньше, чем успеваю разглядеть широкую грудь, рельефный пресс, дорожку волос и загорелую кожу.

Я таращусь на балки под потолком широко раскрытыми глазами.

Риз ложится рядом и тянется к выключателю. Щелчок — и свет гаснет; лодж погружается в темноту, и мы лежим, тихо дыша в нескольких сантиметрах друг от друга. Между нами все еще целый океан свободного места.

— Ты же понимаешь, что это значит, — подаю я голос, потому что совершенно не умею вовремя затыкаться, а после вида его пресса мозги превратились в яичницу.

— Что? — голос раздается повсюду в темноте. И почему я раньше не замечала, какой он глубокий?

— Что у меня будет к тебе еще больше вопросов.

— Что ж, уверен, я смогу ответить тем же, — говорит он. — Ты теперь тоже не кажешься такой уж скучной.

— Ясно. Спасибо.

— Не за что.

— Хотя, возможно, ты пожалеешь, что открыл ящик Пандоры. Потому что я могу начать этим злоупотреблять.

— Каким образом?

— У меня никогда не было друга-парня, которому могла бы задавать вопросы о сексе.

Риз вздыхает.

— Никогда не думал, что доживу до этого дня.

— Разве? А я думала, ты будешь купаться в лучах славы в роли наставника. Будешь цитировать умные книжки, звучать снисходительно и требовать, чтобы тебя называли «сенсей».

Риз смеется.

— А теперь, когда ты это озвучила, звучит заманчиво.

— Вот и славно, потому что у меня куча вопросов.

Вещи, о которых я всегда гадала, но никогда не могла спросить. Поступки или слова парней, в которых не было ни капли логики.

— Я загуглила практически все, что хотела знать, но есть и более интимные вещи. Сугубо мужские штучки.

Долгий вдох.

— Ладно. Я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе купить билет до Сексвилля.

— Договорились, — я поворачиваюсь на бок, пытаясь унять стук сердца. В этой темноте он мог быть где угодно. — К завтрашнему дню я придумаю парочку.

— Да поможет мне бог, — бормочет он.

— Уверен, что это хорошая идея?

Риз бросает на меня испепеляющий взгляд с водительского сиденья, и я примирительно поднимаю руки.

— Ладно, ладно, больше не спрашиваю.

— Я уже делал это раньше, — повторяет он, наверное, в сотый раз. Поэтому я откидываюсь на спинку пассажирского сиденья и поворачиваюсь к окну, потому что… вау.

Мы находимся на въезде в кенийскую пустыню Ньири, на окраине национального парка, где расположен курорт «Рилер». Утром Джой сказала, что пустыня не особенно большая, и рассмеялась, когда я спросила, как она в сравнении с Сахарой.

— Как ты в сравнении с синим китом, — ответила она.

Но это не делало ее менее великолепной. Прекрасные красные дюны манят, то поднимаясь, то опускаясь в причудливых формациях, которые ветер каждый день перестраивает заново.

Пейзаж кажется инопланетным, словно сошедшим с полотна художника.

И я здесь — в квадроцикле, который мчится вверх по склону под управлением человека, твердо решившего, что гид не нужен. Он сам вел машину два часа до этого места. У нас есть несколько часов на съемку до захода солнца, а значит, обратно придется ехать в темноте. Но и это, казалось, его совершенно не беспокоит.

— Они прислали письмо на прошлой неделе насчет кадров, — говорит Риз. — Возможно, используют их для промо Кении или для открытия нового отеля в Дубае.

— То есть на этих фото я могу быть в Кении, а могу — на Ближнем Востоке?

— Именно, — Риз качает головой. — Маркетинг, — выплевывает он это слово как ругательство.

Я ухмыляюсь, и он это замечает.

— Что?

— Просто подумала, что иногда ты ведешь себя как ворчливый, брюзгливый старик, а тебе ведь еще и тридцати нет.

— Мне тридцать два.

— Сути дела это не меняет.

Он фыркает.

— Брюзгливый. Дай тебе только волю, и ты камня на камне от моей репутации не оставишь, верно? То я предсказуемый, то брюзгливый.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать улыбку, и смотрю на дюны. Жду не дождусь, когда смогу отправить сестре фотографии этого места.

Риз тормозит на вершине пологой дюны.

— Здесь?

— Здесь, — подтверждает он, ставит машину на паркинг и берет камеру и дрон.

Я выбираюсь из машины и осторожно опускаю босые ноги на песок. Сначала он кажется просто теплым, но чем дольше стоишь, тем сильнее обжигает. Да, балетки точно пригодятся.

Отойдя от машины, я замираю, глядя по сторонам. Мы окружены красными дюнами почти со всех сторон, кроме той, откуда приехали. У подножия высокой дюны все еще виднеется гравийная дорога.

— Окей, — громко заявляю я, — теперь можешь меня ущипнуть.

— Ущипнуть?

— Да. Не верится, что я здесь. Наверное, все еще в тесной квартирке в Нью-Йорке и мне просто снится, что я путешествую по миру, — я закрываю глаза и протягиваю обнаженную руку. — Давай, Риз. Я готова.

Слышится щелчок камеры, и я открываю глаза.

— Эй!

— Ты отлично смотрелась, — без капли раскаяния отзывается он из-за камеры. — Несмотря на то уродство, в которое тебя нарядили.

Я кружусь, что не так-то просто сделать на песке. Шелковый шифон взметается за мной шлейфом. Возможно, это самое красивое платье, которое я когда-либо надевала; синий цвет резко контрастирует с красным песком.

— Только скажи, что это не будет круто смотреться на фото.

— Будет, — мрачно соглашается Риз. — Только поэтому я готов закрыть на него глаза.

— С чего начнем?

Он поднимает дрон.

— Беги, — командует он с кривой ухмылкой.

И я бегу. Вдоль дюны, вниз, вверх, следя за тем, чтобы платье развевалось и распускалось вокруг меня, как лепестки цветка. Единственный звук — тихое жужжание дрона над нами.

Наконец я останавливаюсь, уперев руки в колени.

— Закончили?

— Запыхалась?

— Да, — говорю я, — можно и так сказать.

— Почти, — он достает камеру из машины и смотрит вдаль. Прикидывает, просчитывает. Порыв ветра треплет его волосы и льняную рубашку, пока Риз стоит на вершине склона. Желваки ходят ходуном, выдавая напряженную работу мысли.

Мне стоило бы его сфотографировать.

И, возможно, дело во вчерашнем разговоре, или в том, что мы проснулись в одной кровати, но я озвучиваю эту мысль. И даже достаю из машины свой телефон.

— Айви, — тянет он с недовольством, но я качаю головой.

— Нет, ты выглядишь… впечатляюще. Как современный исследователь.

Он вздыхает и смотрит на меня — смиренно, мужественно, хаотично.

— Я отказываюсь валяться на капоте.

Мои губы дергаются в улыбке.

— Какая жалость. Мог бы стать парнем с обложки календаря «Горячие парни на джипах».

Он качает головой и переводит взгляд на дюны, пытаясь сдержать улыбку. Я щелкаю, ловя идеальный кадр.

— Готово. Спасибо. Было не так уж больно, правда?

— Настоящая пытка, — отвечает он, но голос звучит легко.

— Нам правда стоит поменяться местами. Я буду фотографом, а ты моделью.

— Нам правда не стоит этого делать, — обрывает Риз, поднимая к лицу огромную камеру.

Я перестраиваюсь, встаю на дюне, позирую. Смотрю вдаль. Сажусь, позволяя юбкам рассыпаться за спиной.

— Идеально, — бормочет Риз, и от этого слова по рукам бегут мурашки. Я начинаю понимать: все значит гораздо больше, когда исходит от него, хотя и боюсь докопаться до причин этих чувств. — Посмотри на меня, Айви.

Я поворачиваюсь к камере. С улыбкой.

— Ты храпишь, — заявляю я.

— Ничего подобного, — доносится из-за камеры.

— Совсем чуть-чуть.

— Это клевета.

— Клевета — это в письменном виде. Ты имеешь в виду слухи.

Он опускает камеру, наши глаза встречаются. Я пожимаю плечами.

— Извини.

— Не извиняйся. Теперь я знаю, что писать в иске, когда потащу тебя в суд.

— Попробуй, — сладко улыбаюсь я. — Но преступление было совершено за пределами континентальной части США.

— Черт. Значит, я полностью в твоей власти?

— Похоже на то.

Риз кивает в сторону машины.

— Солнце садится. Хочу сделать еще пару кадров вон там.

— Окей, — я разглаживаю юбку. — Уверен, что сможешь выехать в темноте?

— Ты знаешь разницу между клеветой и слухами, а я разбираюсь в машинах.

Следующие полчаса — возможно, лучшая съемка в моей жизни. Я думала так в Париже. Думала в Риме. И уж точно думала на Сен-Барте. Но нет, сидеть на теплом песке под лучами золотого закатного солнца, вдыхать чистый, густой воздух, когда красные дюны пылают в лучах заката…

— Я могла бы так жить, — бормочу я.

— Правда? — Риз продолжает снимать; я слышу щелчки, но закрываю глаза, впитывая момент. — Вечно путешествовать?

— Не думала, что смогу, но сейчас это кажется очень, очень заманчивым, — я зачерпываю горсть песка и смотрю, как он струится сквозь пальцы, словно вода. — Чувствую, скоро начну выдавать ванильные цитаты в духе «карпе дием» или «акуна матата».

— Главное, не начинай петь «Круг жизни», и мы договоримся, — отзывается Риз.

В голосе слышится улыбка, но я не оборачиваюсь. Вместо этого откидываюсь на локти и смотрю, как последние лучи солнца тонут за дюнами далеко на горизонте.

— Нам не пора? — спрашиваю я. — Не то чтобы мне хотелось уезжать, но…

— Да, пора, — Риз протягивает руку, и я беру ее, позволяя помочь подняться. Его рука теплая, с мягкими мозолями. — К сожалению.

— По крайней мере, нас ждет уютный лодж. Не дюны, но тоже неплохо.

Он отпускает мою руку, но напоследок мягко проводит большим пальцем по ладони.

— Не говоря уже об удобной кровати.

— Очень удобной.

Риз приподнимает бровь.

— И каков вердикт?

— Вердикт?

— Прошлой ночью ты впервые спала в одной кровати с мужчиной, так?

Я не выдерживаю и смеюсь. Он тоже посмеивается, сунув правую руку в карман.

— Ну, полагаю, что так, — говорю я, толкая его локтем. — Сначала я немного нервничала, но он сделал все, чтобы мне было комфортно.

— Какое облегчение. Иначе пришлось бы надрать ему задницу.

— Правда?

Риз кивает.

— Как джентльмен, я считаю это своим долгом.

— Не знала, что ты джентльмен.

— Я это тщательно скрываю, — признается он. — Только никому не говори.

— Это испортит твою репутацию?

— Окончательно и бесповоротно, боюсь.

Я замираю, положив руку на дверцу пассажирского сиденья.

— Твой секрет я унесу с собой в могилу.

Его глаза темнеют, и я не могу прочесть в них, шутим ли мы до сих пор. О чем мы вообще говорим.

— Рад это слышать, — отвечает он.

Я забираюсь в машину, пока Риз закидывает оборудование в багажник. Но когда он поворачивает ключ зажигания, джип не двигается с места. Ни на сантиметр.

Он пробует снова. Еще раз. Двигатель квадроцикла ревет, но мы продвигаемся от силы на пару миллиметров. Если на то пошло, зарываемся только глубже.

— Черт бы побрал, — бормочет он, выбираясь из машины.

Я следую его примеру и морщусь от открывшейся картины. Оба колеса с моей стороны как минимум наполовину ушли в песок.

— Риз, — тихо зову я.

Он не отвечает, слишком занятый тем, что ходит и оценивает масштабы катастрофы.

— Кажется, понадобится другая машина, чтобы нас вытащить.

Он скрещивает руки на груди.

— Эта машина должна с таким справляться. Она для этого создана.

— Но, возможно, не для того, чтобы парковаться на склоне дюны, — мягко замечаю я.

Риз снова чертыхается, а затем тяжело вздыхает.

— Ты права. Из-за веса она просела и зарылась. Твою ж мать.

— Мы можем связаться с лоджем?

— Да, — он достает спутниковый телефон, но хмурится. — Мало шансов, что они доберутся сегодня. Будет кромешная тьма, когда они приедут.

Я сглатываю. Провожу руками по платью. Затем подхватываю подол и иду к багажнику.

— Ладно, — говорю я. — Звони и предупреди. А я пока постелю здесь.

Риз молчит секунду. Другую. Я открываю багажник джипа, потом обе задние двери. Если сложить задние сиденья, места должно хватить.

До меня доносится голос Риза.

— Ты правда готова спать здесь?

— Ну, раз ты говоришь, что в темноте до нас не доберутся, какие еще варианты?

Он снова делает паузу.

— Никаких. Просто я думал, ты будешь возмущаться чуть больше.

Я фыркаю.

— Отец каждое лето таскал нас с сестрой в походы с палатками. Я спала в условиях и похуже, чем в монстре на колесах. Не пропадем.

Но даже несмотря на эти слова, во мне пульсирует нить тревожного возбуждения. Мы будем только вдвоем, посреди ничего, часов десять — до самого рассвета. Солнце стремительно садится, и после этого останемся только Риз, я, пара фонариков и бескрайние просторы Кении.

Что там сказала сестра перед моим отъездом?

«Обязательно вляпайся в какое-нибудь грандиозное приключение».

«Ну, Пенни, смотри на меня, — думаю я. — Ты своим глазам не поверишь!»

Я складываю сиденья и слушаю разговор Риза. Он говорит раздраженно, но признает, что ошибся с парковкой. Я ухмыляюсь. Может, он и брюзга, но ошибки признавать умеет.

Тот, кто на другом конце провода, видимо, соглашается, хотя Риз и вздыхает.

— Да, мы справимся. Спасибо. Сейчас скину точные координаты.

Я тянусь к спортивной сумке, которую бросила в джип еще утром. В ней лежат толстый свитер и немного еды для перекуса, больше ничего. Но, возможно, сойдет за подушку.

Риз захлопывает телефон и подходит оценить результаты моего труда. В сгущающихся сумерках становится все сложнее разглядеть черты его лица.

— Уютненько, — комментирует он.

— Не наша белоснежная райская кровать, но пойдет.

Риз вздыхает, бросив взгляд на массивные часы на запястье.

— Как бы ни хотелось остаться снаружи, если мы не включим фонарики, в машину набьется мошкара.

— И львы.

Он смеется.

— И львы.

Я выключаю фары, и машина погружается во тьму.

— Залезай. Мы же продержимся, да? У меня есть… два яблока и шоколадка. И куча воды.

— Пир горой.

Риз садится рядом в багажник, свесив ноги на песок. Я — босиком. Он — в ботинках.

Пейзаж стремительно тонет во мраке.

— Прости, — говорит Риз. — Знаю, тебе наверняка хочется сказать «я же говорила».

Губы дергаются, но я заставляю себя не улыбаться.

— Я бы никогда.

— Ты лучше меня, — признает он, принимая протянутое яблоко. — Я бы уже всю плешь проел.

Я подтягиваю одну ногу и сажусь на нее.

— Ты слишком самокритичен.

— Нет, я просто знаю себя, — отвечает он. — Значит, отец брал вас в походы?

— Да. Он бывший морпех, помешан на природе и выживании, — я ломаю шоколадку пополам и отдаю часть Ризу. — В отпусках мы втроем ехали в какой-нибудь глухой национальный парк.

Мы едим шоколад в тишине, прислушиваясь к звукам природы. К далекому стрекоту сверчков, к прекрасной и абсолютной безмятежности, которую можно ощутить только наедине с дикой природой. Я скучала по этому.

— А твоя мама? — спрашивает Риз.

— Она бросила нас, когда были совсем маленькими.

Говорить об этом не больно. Ее лицо я знаю только по фотографиям в альбомах и по ворчанию бабушки о «той женщине». Судя по всему, «та женщина» решила, что дети и муж — слишком тяжелая ноша.

Риз хмыкает.

— Мне жаль это слышать.

— Мне нет, — отвечаю я, — так что не жалей.

Я выпрыгиваю из джипа и смотрю в небо. С заходом солнца начинают проступать звезды.

— Думаю, нас ждет потрясающее зрелище.

Риз встает рядом, рука касается моей. Его массивное присутствие странным образом успокаивает.

— Я тоже так думаю. Ночное небо просто невероятное.

— Ты не взял камеру?

Он качает головой.

— Нужны специальные объективы. А поскольку ночевка была абсолютно незапланированной, я их не взял.

— Значит, придется делать снимки в уме.

Он стонет.

— Ужасно, Айви.

— Ужасные шуточки — часть моего шарма, — заявляю я.

— Боже, спаси нас, если это так.

Но не звучит так, будто Риз говорит это всерьез, его голос — лишь глубокое, мягкое урчание.

Одна за другой на небе зажигаются звезды, пока над нами не вспыхивает мерцающий Млечный Путь. От красоты захватывает дух. Ничего подобного я в жизни не видела.

— Это потому что мы в Южном полушарии, — объясняет Риз. — Созвездия другие.

— Вау.

Это один из тех моментов, о которых я могу рассказать Пенни, но она никогда до конца не поверит и не поймет его истинной магии. Стоять на дюне посреди нигде, под бескрайним небом, с Ризом рядом.

Я ежусь. Как только солнце нас покинуло, воздух быстро остывает. Пустыни в этом плане коварны.

Риз это замечает и кивает на джип.

— Не хочешь поваляться?

— На капоте? — я забираюсь в освобожденное пространство, подтягивая шелковое платье. — Думаю, в этот раз я выберу салон.

— Как традиционно, — хмыкает он. — А я-то думал, ты больше любишь приключения.

Но забирается следом, закрывая дверь багажника. Я тоже захлопываю, запирая нас внутри.

— Никаких львов.

Риз смеется, приоткрывая передние окна для вентиляции.

— Сюда им не пролезть.

— Вот и славно.

Я роюсь в сумке в поисках свитера и натягиваю поверх шелкового платья. Джип, конечно, большой, но вдвоем все равно тесновато.

— Замерзла?

— Совсем немного, — признаюсь я. — Не то чтобы я была одета по погоде.

Риз за чем-то тянется, и в мои руки ложится мягкая куртка.

— Накинь еще и это.

— Но ты же замерзнешь, — протестую я. — Ночь только начинается.

— Ну, в таком случае я отберу, — говорит он. — Давай, не я же щеголяю в шелковой комбинации.

Я принимаю куртку и поворачиваюсь на бок, лицом к нему, положив голову на сумку. Риз тоже устраивается поудобнее, вытягиваясь во весь рост.

— Тебе хватает места?

— Пойдет.

— У тебя ноги не помещаются.

Он фыркает.

— Не совсем, но я справлюсь.

Я пытаюсь прикусить язык, но ничего не могу с собой поделать.

— Значит, я сплю с парнем вторую ночь подряд.

Риз смеется.

— Стоит только начать, и тебя уже не остановить, отдаю должное.

— Кто бы мог подумать?

— Точно не я.

Он переворачивается на спину, и теперь его плечо находится всего в паре сантиметров от моего лица. Здесь не так много места, чтобы спать, как прошлой ночью — с целым океаном простыней между нами. От этой мысли по телу пробегает не поддающаяся описанию дрожь. Предвкушение. Возбуждение. Волнение.

— Я все еще жду, знаешь ли, — произносит он.

— Чего?

— Когда ты задашь первый из вопросов про секс, из-за которых так смущалась прошлой ночью.

Я со стоном утыкаюсь лицом в сумку.

— Не знаю, с чего начать.

— Лучший способ начать — просто начать.

— Звучит как слоган с мотивационного плаката.

— Черт возьми, — выдыхает Риз, — ты права. Дай еще попытку, и я выдам какую-нибудь цитату Хемингуэя.

— Момент упущен.

Он качает головой.

— Ты сурова. Уважаю.

— Спасибо.

— Тогда начну первым, потому что, можешь не сомневаться, у меня тоже есть вопросы.

Я подкладываю руки под голову и пытаюсь абстрагироваться от бурлящего клубка нервов в груди и животе.

— Давай.

— Ты когда-нибудь хотела переспать с мужчиной? Если не брать в расчет то, что попадались одни придурки, или что не хватало смелости попробовать.

— Да.

— Да? — он тоже подкладывает руку под голову. — То есть, тебя когда-нибудь возбуждал мужчина?

— Да, возбуждал, — я прикусываю губу, а затем решительно продолжаю. Если хочу получить билет до Сексвилля… — Ну, в смысле, я видела сексуальные сцены в фильмах, читала книги, видела на улице парней, которых считала привлекательными.

— Порно когда-нибудь смотрела?

— Господи Иисусе, Риз.

Я не могу этого видеть, но по голосу ясно слышу его волчью ухмылку.

— А что? Совершенно нормальный вопрос к коллеге по работе.

Я даже рада, что не вижу его лица, потому что сомневаюсь, что это бы облегчило задачу.

— Смотрела, да.

— Хм-м, — тянет он со звуком человека, глубоко погруженного в размышления. — И у тебя не было проблем с тем, чтобы кончить?

— Риз!

Он смеется.

— Ладно, ладно. Может, сначала нужно задать пару вопросов, прежде чем будешь готова отвечать.

Я лихорадочно перебираю в голове вопросы, но те, ответы на которые хочется узнать больше всего, кажутся слишком откровенными, чтобы произнести вслух. Смотрит ли он порно? Что нравится, когда женщины делают в постели? Оттолкнула бы его неопытность партнерши?

Я плотнее запахиваю куртку, прижимая руки к телу, чтобы сохранить тепло. Она пахнет Ризом, и воспоминание о мосте снова всплывает в памяти, как часто бывало в последние дни.

— Поцелуй в Париже, — произношу я, потому что, видимо, способность думать меня покинула. Слова просто срываются с губ. — Что он для тебя значил?

Риз тихо выдыхает, и напряжение между нами растет. Зря я спросила.

— Ты просила об одолжении, Айви. Я его сделал.

— Это так, — бормочу я. — Но я имею в виду… каково это было для тебя?

— Нет, ты спросила, что это для меня значило. Не нужно так глубоко копать. Это значило, что я нахожу тебя привлекательной.

У меня перехватывает дыхание.

— Ясно.

— Полагаю, было примерно так же, как и для тебя, — продолжает он. — То есть, потрясающе.

Я тянусь и толкаю его в плечо — должно было быть игриво, но я не убираю руку. Она так и остается там, на твердом изгибе мышц.

— Я никогда не говорила, что это было потрясающе.

— У тебя на лице все было написано.

— Так хорошо меня читаешь, да?

— Начинаю, да, — голос Риза становится тише. — Я очень хороший читатель.

Я открываю рот, чтобы ответить, но меня пробивает крупная дрожь. Не то чтобы здесь было так уж холодно, но ноги абсолютно голые, и уже несколько часов.

— Черт. Иди сюда, — говорит Риз, шевельнувшись.

Я придвигаюсь ближе, и он подсовывает одну руку подо меня, а вторую кладет на талию.

Он горячий. Это первое впечатление: Риз горячий, большой, и он повсюду, прижимается ко мне. Я кладу щеку ему на грудь и удивляюсь, насколько естественно это ощущается, хотя по идее дыхание должно было бы сорваться на галоп. Но я не нервничаю.

Его рука быстро поглаживает меня по спине вверх-вниз, пытаясь согреть.

— Я твой должник за то, что заставил ночевать здесь, одетую только в нелепую тряпку.

— Раньше ты говорил, что платье красивое.

— Я сказал, что оно будет хорошо смотреться на фото, — поправляет он.

Я улыбаюсь, уткнувшись ему в грудь.

— Что у тебя за проблемы с легкомыслием?

— Наверное, я просто ворчливый старик, который предпочел бы, чтобы мир читал книги, а не посты в соцсетях, и чтобы женщины носили обувь, в которой можно ходить, а не смертельные ловушки.

— Ты сбиваешь с толку.

— Я?

— Да. Я думала, ты такой… пафосный, богатенький бездельник, завсегдатай летних тусовок в Хэмптонсе. Который видел столько красоты, что к ней иммунитет.

Он фыркает.

— Хотел бы я стереть эти слова из твоей памяти.

— Но ты не такой, — говорю я и улыбаюсь. — Ну, по крайней мере, не только такой.

Его рука уютно устраивается на изгибе моей талии, пальцы чуть впиваются в кожу.

— Что ж, учитывая, что я считал тебя пустой и меркантильной, думаю, теперь мы квиты.

— Я заставила тебя передумать?

— Постарайся не звучать так злорадно.

Я тихо смеюсь, осмеливаясь вытянуть руку и тоже обнять его. Тело твердое на ощупь. В памяти всплывает картинка с прошлого вечера, когда Риз снимал футболку. Вот к чему я прикасаюсь: к рельефу мышц под загорелой кожей.

— Значит, ты хочешь заняться сексом, — говорит он. — Дело не в отсутствии желания.

— Верно, — отвечаю я. — Продолжаешь играть в психотерапевта?

— Возможно. Работает?

— Да, но мне интересно, не упиваешься ли ты властью.

— Можешь заткнуть меня, если это так. Я не обижусь.

Я снова фыркаю, пальцы мягко сминают ткань его рубашки. Риз и правда горячий.

— Знаешь, — говорю я, — раньше мне никогда по-настоящему не нравилось целоваться. До Парижа, я имею в виду. В большинстве случаев это были мужчины, которые… как-то торопились. Будто было совсем мало времени, и они считали нужным врываться как ракета — напролом и с языком наперевес.

— Ракеты используют язык?

Я смеюсь.

— Ну ты понял.

— Понял. То есть хочешь сказать, что поцелуй со мной был первым разом, когда тебе вообще понравилось? — я чувствую, как он запускает руку в волосы. — Черт, Айви, ты творишь с моим эго просто чудеса.

— Всегда пожалуйста.

— Но самоконтролю так же хорошо ты не способствуешь.

— Это еще почему?

Риз стонет, а рука на моей талии сжимается крепче.

— Слушай, я же только что сказал, что ты меня привлекаешь, так? А ты раз за разом повторяла, что привыкла к вниманию от мужчин. Более того, ты бы предпочла, чтобы они обращали меньше внимания.

Я моргаю. Дважды.

— Это… да.

— А еще потребовала, чтобы ответил на любые вопросы о сексе, и я согласился.

— «Потребовала» — наверное, слишком сильно сказано.

Он фыркает.

— Как ни назови, ты же понимаешь, к чему все это подталкивает? И я был бы куда более тонким и деликатным в этом вопросе, если бы не тот факт, что тебя до смерти бесят мужики, которые к тебе подкатывают.

Я облизываю губы, сердце вдруг начинает бешено колотиться в груди. Рядом с ним у меня тахикардия, и это вряд ли полезно для здоровья.

— Я думала, у тебя иммунитет к красивым женщинам.

— Нет. По крайней мере, не к тебе.

Приходится дважды сглотнуть, прежде чем заговорить.

— Я понимаю, к чему это тебя подталкивает. Думаю, меня подталкивает туда же.

Риз стонет.

— Мы обсуждаем это с таким ледяным спокойствием. Черт, как же это странно.

— Прости.

— Не извиняйся.

— Ладно, не буду.

Его рука поднимается и ложится сбоку на мою шею, большой палец гладит кожу. В темноте сложно что-либо разглядеть, но не невозможно. И я вижу достаточно хорошо, когда он поворачивает голову.

— Тебе нужен кто-то, с кем можно было бы исследовать новое.

— Да, — шепчу я.

— И тебе понравилось со мной целоваться.

— Угу.

Риз прислоняется лбом к моему, и рука на его рубашке сжимается в кулак.

— Тогда давай исследовать.

Я не знаю, он ли сокращает расстояние между нами, или я, но затем его губы накрывают мои — теплые и мягкие. Уверенные, но сдержанные.

Он помнит мое замечание о мужчинах, языках и ракетах. Это почти заставляет улыбнуться, но не выходит — губы заняты другим.

На секунду Риз отстраняется, губы в миллиметре от моих.

— Все еще хорошо? — шепчет он.

Я не отвечаю — вместо этого целую его, ловя нижнюю губу своими. Он тихо, утробно стонет и углубляет поцелуй. Его язык мягко скользит по моей нижней губе, прежде чем проникнуть внутрь, и это восхитительно; по позвоночнику скачет горячая дрожь.

Он снова приподнимает голову.

— Я могла бы привыкнуть, — шепчу я, и даже сама слышу, каким мечтательным стал голос.

— Продолжай, — шепчет он в ответ. — Мое эго все еще недостаточно раздуто.

Я посмеиваюсь, но смех обрывается, как только его губы снова прижимаются к моим. На этот раз я скольжу рукой вверх по его шее и зарываюсь в густые волосы. Его кудри ощущаются как грубый шелк меж пальцев.

Риз приподнимается на локте, нависая надо мной, но не отрываясь от губ. Так гораздо проще обхватить его обеими руками, и я пользуюсь обретенной свободой для исследований. Его волосы, плечи, шея. И вниз — к твердой силе груди.

Не знаю, как долго мы целуемся — время поцелуев течет по собственным часам, — но, когда Риз снова поднимает голову, я едва дышу.

— Это хорошо, — шепчет он. — Набираешься опыта.

— Угу, — соглашаюсь я. — Отличная практика. Отличное исследование.

— Определенно.

О чем мы вообще говорим?

Медленно он откидывает мою голову назад и прижимается губами к шее. Ох.

Ох.

— Я и не знала, что это будет… так.

Риз продолжает целовать мою шею. Куртка, которую он дал, отброшена в сторону, так что ничто не мешает спускаться ниже. Но он этого не делает.

Я смотрю в темный потолок джипа и пытаюсь собраться с мыслями. Найти тот страх, который по идее должна испытывать. Но его нет.

Я сгибаю ногу в колене, и он еще плотнее прижимается ко мне.

— Поцелуи в шею — это потрясающе, — говорю я. — И почему я не знала этого раньше?

— Какое упущение, — шепчет Риз, — но я рад это исправить.

Я провожу рукой по его руке, на которую Риз опирается. Бицепс твердый как камень, и я обхватываю его пальцами, не в силах обнять больше чем на треть.

— Риз?

— М-м? — его губы замирают на моей ключице.

Я нахожу его вторую руку, ту, что все еще лежит на талии, и сдвигаю выше.

— Пожалуй, мне стоит привыкнуть и к прикосновениям.

Он смеется прямо в мою кожу.

— Я буду только рад твоим командам.

— Это просто предложение.

Его губы снова приходят в движение, а большой палец правой руки скользит по нижней части груди. Я вздрагиваю, но уже не от холода. Кажется, с каждым его прикосновением, с каждым поцелуем тело накапливает электричество.

Его рука поднимается и полностью накрывает мою грудь. Сосок затвердел, и Риз наверняка чувствует это сквозь тонкий шелк, потому что тихо чертыхается.

— Айви…

— Да?

— Тебе придется со мной разговаривать.

— Окей, — я чуть выгибаю спину, потому что давление его руки на ноющий сосок — просто магия.

— Ты ведь не чувствуешь себя погребенной под грузом ожиданий?

— Нет. Вообще-то… — я тянусь вверх и сдвигаю тонкую бретельку вниз. Он подсовывает руку под ткань, и теперь между нами ничего нет — только кожа к коже.

Риз прижимается губами к моим, нежно лаская сосок пальцами. Я застряла между двумя ощущениями и третьим — тем, что нарастает между ног.

И мне не страшно.

Я тянусь к его рубашке, теребя пуговицы. Кожа под ней обжигает пальцы.

Риз снова прислоняется лбом к моему.

— Можешь сказать «стоп» в любую секунду, — говорит он. — Мы просто исследуем.

— Я знаю.

А затем отстраняется и опускает голову к моей груди. Его губы смыкаются вокруг соска, и, боже милостивый, я и понятия не имела, что это настолько приятно. Это так чувствительно и чувственно, что я молниеносно расправляюсь со второй бретелькой, тоже сдвигая ее вниз.

Риз понимает намек и переключается, уделяя внимание обеим, а я все так же держу руку в его волосах. Как мы вообще до этого дошли? Как я получила шанс это испытать?

И как сделать так, чтобы это не заканчивалось?

Риз проводит зубами по нижней части моей груди, а затем легонько прикусывает сосок. Я ахаю, и он тихо смеется.

— Хорошо?

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Риз, я хочу тебя.

Он закрывает глаза, и даже в почти кромешной тьме я вижу, как напрягаются его челюсти.

— Ты не это имеешь в виду. По крайней мере, не в том смысле, в каком обычно говорят.

Я тянусь к его плечам, к наполовину расстегнутой рубашке, все еще висящей на нем.

— Нет, именно это. И я никогда в жизни не говорила этого всерьез. Мы могли бы попробовать, правда?

Он качает головой.

— Я не буду спать здесь.

Я стараюсь, чтобы голос звучал беспечно.

— Тебе, возможно, придется, если только не планируешь спать на улице.

— Айви.

— Риз.

Его рука скользит по моей груди, по животу.

— У тебя кожа как шелк, — шепчет он. — Ты правда говоришь, что хочешь попробовать заняться сексом? Со мной?

Словам я не доверяю, поэтому прибегаю к проверенному методу — звукам.

— Угу.

— Черт.

— Если это не слишком наглая просьба.

Он смеется, и я подхватываю смех.

— Слишком наглая просьба? Нет. Я помогу тебе получить билет до Сексвилля, но не в джипе и не сегодня, — затем фыркает. — Господи, поверить не могу, что теперь я использую это дурацкое выражение.

— Оно прилипчивое. А чем тебе джип не угодил? Крепкий. Капот вон какой хороший.

Он устраивается рядом, рука продолжает блуждать по моему телу. Поглаживает живот, ласкает грудь, спускается к голым ногам. Я вздрагиваю, когда его пальцы скользят вверх по бедру.

— Не здесь, — повторяет он. — Нам нужно как следует подготовиться.

— Подготовиться?

— Да. Скажи, насколько высоки твои ожидания? Взращенные годами ожидания, чужими рассказами, книгами о сексе и порно, — спросив это, он целует меня, отчего соображать становится трудно, но я справляюсь.

— Ты хочешь сказать, что не справишься с задачей? — дразню я, но голос дрожит, когда его рука возвращается, чтобы погладить бедро. Перемещаясь с внешней стороны на внутреннюю.

— О, я более чем справлюсь, именно поэтому и знаю, что в тесноте не смогу выложиться на все сто.

— Трус, — бросаю я, но это пустая бравада. Мышцы расслабляются от его слов, от осознания того, что, как бы хорошо ни было, сегодня этого не случится. Но у нас будут и другие ночи.

— Мне никогда раньше не нравилось, когда меня унижают в постели, но сейчас это почему-то заводит. Прошу, продолжай.

Я смеюсь, утыкаясь лицом в его руку. Риз гладит меня по плечу.

— К тому же, — шепчет он, — нам некуда спешить. Если собираемся это сделать, мы поступим правильно. Подойдем постепенно.

Его рука возвращается к моей груди — теплое, дразнящее присутствие.

— Мне нравится, — шепчу я.

Я не вижу его улыбки, но чувствую ее.

— Я заметил, — говорит он. — И зубы тебе тоже нравятся.

— Угу.

— Мне интересно… — его рука скользит ниже, по животу. Бедное, прекрасное шелковое платье сбилось в кучу, но мне уже не холодно. Его пальцы скользят по кружевному краю белья, и по коже скачут мурашки. — Ты ведь иногда трогаешь себя, правда?

— Риз, — шепчу я, закрывая глаза, пока его пальцы продолжают поглаживать кружево.

— Слишком личное? — он снова целует меня, дразняще касаясь губ. — Я думал, мы это уже проехали.

Я киваю, уткнувшись ему в плечо, и благодарю темноту в джипе за то, что Риз не видит, как я покраснела. Похоже на переход невидимой черты; не то чтобы дискомфортно… но непривычно. Произносить эти слова, совершать действия.

Его рука дразняще близко к резинке белья. Мое тело, лишенное всяких мысленных блоков, само, без капли стыда, тянется к нему, а ноги беззастенчиво раздвигаются.

Риз низко, утробно мычит. Он наклоняется поцеловать меня в шею, и в тот же момент пальцы скользят под резинку.

— Тебе придется показать как, Айви.

Но я не могу, потому что не могу дышать — его пальцы ползут все ниже. Давая время отступить. Но я не отступаю. Огонь, который Риз разжег, пылает, и, может, я и нервничаю, но мне не страшно.

Его пальцы находят то самое место, на самом стыке бедер.

— Здесь? — шепчет он, мягко вырисовывая круги.

Мое дыхание прерывисто.

— Обычно я фокусируюсь именно там, да.

— Не сомневаюсь.

Риз снова наклоняется и берет в рот мой сосок, посасывая в том же ритме, в котором движутся пальцы. И то, что он делает пальцами, — я так не умею. Круговые движения, нажатия, легкие пощипывания и поглаживания. Дыхание становится пугающе громким, и я снова сминаю ткань его рубашки, желая, чтобы Риз был еще ближе.

— Жаль, что я тебя не вижу, — бормочет он, и пальцы проникают еще ниже. — Боже мой, Айви.

— Что?

Он что, тоже запыхался?

— Ты мокрая.

Я прикусываю губу, жалея, что не могу разглядеть выражение его лица.

— Разве не этого эффекта мы добивались?

— О да, — он цепляется за кружево трусиков. Я приподнимаю бедра, когда Риз тянет их вниз, стаскивает с ног и отбрасывает в темноту. И слава богу, что тут темно, думаю я, пока сердце колотится как сумасшедшее.

Риз посмеивается, будто вспомнил какую-то внутреннюю шутку.

— Что смешного?

Я чувствую, как он качает головой, но все равно отвечает:

— Я уже фантазировал о том, как стягиваю трусики с твоих ног, но никак не мог определиться, как они должны выглядеть. Какое белье ты носишь. И вот теперь, когда это сделал, я, черт возьми, не могу их разглядеть.

Я смеюсь, даже несмотря на то, что желание тугим узлом скручивается внизу живота. Он фантазировал? Обо мне? Я хочу расспросить об этом, но Риз снова вытягивается рядом и раздвигает мне ноги.

— Хорошо, — шепчет он.

Я вздрагиваю, когда пальцы возвращаются — умелые, сильные и не мои. И мы оба стонем, когда он вводит в меня длинный палец, сустав за суставом.

— Скажи, если будет больно.

Но мне не больно. Мне до одури хорошо, и я утыкаюсь лицом в его грудь, кожа к коже. Не зря все-таки расстегнула те пуговицы.

— Ты пользовалась игрушками? — спрашивает он; основание ладони давит на то самое ноющее местечко сверху. Он выводит палец и так же осторожно вводит обратно. Это ощущается в миллион раз лучше, чем когда я делала сама, потому что это он.

— Пользовалась, да.

Сестра подарила одну на день рождения пару лет назад — так в духе Пенни, и она… ну, она была у меня в любимчиках.

— Вибратором?

— Да.

Его пальцы продолжают двигаться.

— И ты вводила его внутрь?

— Да, но реже.

— Окей, буду знать.

Его голос звучит хрипло, привычной тягучей лени как не бывало. Он звучит так же, как на мосту в Париже, спросив, хочу ли я, чтобы он поцеловал меня в лунном свете.

Риз приподнимается и целует меня; язык движется в том же ритме, что и пальцы. Дразнит меня, скользит внутрь и наружу, возвращается к круговым движениям. Когда он с нажимом проводит тремя пальцами, приходится разорвать поцелуй, чтобы судорожно вдохнуть. Электричество прошивает бедра и поднимается к животу.

— Вот так?

Я не могу ответить, но он и сам все понимает, потому что издает низкий рык удовлетворения и продолжает. И продолжает. Переходя ту грань, за которой я бы уже сама сбавила темп, подталкивая все ближе к краю. И мне приходится уткнуться лицом ему в грудь.

Риз толкает меня за край, и я срываюсь вниз; ноги раскинуты, его рука безостановочно движется. Я чувствую сильный стук его сердца под своей щекой, пока рассыпаюсь на тысячу осколков, но моему сердцу он точно уступает.

Я прикусываю язык, но стон все равно срывается с губ.

Удовольствие не отпускает гораздо дольше самого оргазма, разливаясь по каждой клеточке тела. Риз продолжает ласкать меня, но медленнее, нежнее, поглаживая внутреннюю поверхность бедер.

— Это, — шепчет он, — было превосходно, Айви.

Дыхание все еще сбито, но его слова и откровенное удовлетворение в голосе прогоняют остатки смущения.

Я только что кончила в его руках.

— Мне тоже так показалось.

Он продолжает прикасаться ко мне, но теперь совсем легко.

— И тебе больше не холодно?

— Нет, вообще не холодно.

— Значит, миссия выполнена, — говорит он, и, если бы здесь было хоть немного света, я бы поклялась, что Риз подмигнул. — Думаешь, сможешь теперь уснуть?

— Думаю, стоит попытаться.

Но я не отодвигаюсь от его груди, а он не отталкивает. Рука мягко сдвигает мои ноги и ложится на талию. Я проглатываю страхи и придвигаюсь ближе, пока наши бедра не соприкасаются.

— А что насчет тебя? — спрашиваю я, гадая, хватит ли смелости опустить руку ниже. — У тебя же не было… ну, ты понимаешь.

— Я в этом уравнении не главное, как и мое… ну, ты понимаешь.

— Я бы сказала, что ты жизненно необходим для этого плана.

Риз смеется.

— Лишь косвенно, и я никуда не тороплюсь. Это был отличный первый шаг.

— Я подошла к билетной кассе?

— Подошла, — соглашается он. — Следующая остановка — Сексвилль.

Я устраиваюсь поудобнее, и его правая рука возвращается под плечи, прижимая ближе. Украдкой, будто может не заметить, я просовываю руку под наполовину расстегнутую рубашку и кладу ее на теплую кожу его груди.

— Пойми правильно, — шепчет он, — я абсолютно не против обнимать тебя, когда ты практически голая. Но ты не замерзнешь?

— В шелке изначально было не особо тепло.

Слышится шорох ткани, и он накидывает куртку на нас обоих.

— Если станет совсем холодно, я заведу машину на пару минут.

— Спасибо.

И хотя я думала, что ни за что не смогу уснуть — не в этой машине, не когда Риз так близко, — веки словно наливаются свинцом. Наверное, сказывается пережитое волнение и нахлынувшее расслабление.

— И спасибо, что помог, — бормочу я.

Голос Риза звучит тихо, где-то у самого уха. Его сердце бьется под ладонью.

— Я и себе одолжение делаю, Айви.

От этой мысли на губах появляется улыбка, но она не в силах остановить сон, тянущий меня в свои объятия. Не знаю, засыпает ли он следом, но Риз так и не выпускает меня из объятий до самого утра.

— Я думала, в Кении было жарко, — говорит Айви, вытирая влажную шею. Несколько светлых прядей прилипли к взмокшей коже.

— В Кении сухо, — поправляю я. — А в Сингапуре — влажно.

Она рассеянно кивает, вытягивая шею в поисках подъезжающей машины. Больше Айви ничего не говорит — похоже, уже успела меня раскусить. Знает, что в аэропортах, и уж тем более в самолетах, ко мне лучше не лезть с разговорами. Но и комментировать это тоже не стала.

Абсолютно не замечая взглядов, которые на нее бросают другие ожидающие машин пассажиры, Айви теребит пуговицы на платье и со вздохом выдает:

— И почему я не взяла одежду поудобнее?

— Потому что ты не умеешь планировать так далеко.

— Да, именно поэтому.

— И потому что спишь в шелковых платьях.

Она бросает на меня взгляд, который должен был бы испепелить, но эффект получается обратным. Это прекрасная смесь досады, смущения и чего-то еще… чего-то теплого.

— Только иногда, — парирует она. — И только когда приходится.

Я не могу удержаться. Делаю шаг ближе и обнимаю ее за талию, хотя знаю, что не должен делать этого на публике, но к черту все.

— Это была лучшая ночь в моей жизни, — говорю я.

Айви смотрит на меня снизу вверх.

— Ты же еле помещался. Нам пришлось открыть дверь посреди ночи, потому что внутри стало слишком душно.

— И все равно — лучшая.

Я говорю это, потому что обожаю видеть в ее глазах то выражение, которое появляется сейчас. Она вспоминает мои пальцы между своих ног, а я вспоминаю, какая Айви на ощупь. Звук ее стонов, приглушенных моей рубашкой.

Да, спал я отвратительно, но ночь все равно была фантастической.

— Сегодня у нас будет нормальная кровать, — шепчет она. Глаза широко распахнуты, золотистые крапинки вспыхивают в красивой синеве. — Твои ноги не будут свисать.

— Мой рост сильно выше местного среднего, так что я бы на это не рассчитывал.

— Высокого же ты о себе мнения, да?

— Именно — высокого. Ключевое слово.

Она улыбается, и я жалею, что нет под рукой камеры, чтобы это запечатлеть. Придется последовать ее совету и сделать снимок в уме. Ее плоские шуточки начинают мне нравиться.

И эта девушка начинает нравиться.

А то, что она решила довериться мне настолько, чтобы попробовать заняться сексом?

Да, я точно выше не только местного среднего роста, но и любого другого, потому что чувствую себя так, будто во мне, черт возьми, три метра.

Я замечаю группу туристов, которые пялятся на нас — обычный побочный эффект, когда путешествуешь с кем-то вроде Айви. Она притягивает взгляды повсюду: в самолетах, в ожидании у гейта, на улице, на стойке регистрации в отеле.

Моя рука на ее талии чуть напрягается. Это ребячество, но я ничего не могу с собой поделать. Смотреть могут, но не более того.

Мы заселяемся в отель, который настолько же роскошен, насколько элегантен. Расположенный в небоскребе средней этажности, он использует преимущества прекрасной природы, которую поддерживает сингапурский климат. Снаружи лобби цветут розовые трубные деревья, а стена за стойкой регистрации целиком увита тропической зеленью.

Надо отдать ему должное, Бен постарался на славу. Каждая локация красивее предыдущей, все продумано до мелочей: фирменные логотипы, безупречный сервис. Портье провожает нас с Айви к номерам — двум огромным люксам, соединенным одной дверью.

— В данный момент она заперта, — сообщает портье с дежурной улыбкой. — Нам не предоставили точной информации о статусе вашей поездки. Желаете, чтобы мы ее отперли, чтобы было удобнее проводить время вместе?

Невинный вопрос. Формально мы могли бы просто выпить по бокалу вина вечером — никто бы и глазом не моргнул.

— Да, пожалуйста, — отвечает Айви. — Так будет очень удобно.

— Я разблокирую замок, как только спущусь вниз, — говорит портье. — Ручной замок с обеих сторон, разумеется, по-прежнему работает.

Не проходит и пяти минут, как соединительная дверь открывается, и в проеме появляется голова Айви. Я сижу на гигантской кровати, вертя в руках камеру и проверяя оборудование.

— Это место просто потрясающее, — говорит она. — Лучшие номера за всю поездку.

Я откидываюсь на спину.

— Не знаю. К джипу я как-то больше прикипел.

Она смеется, обнимая себя руками.

— Соединительная дверь? Как будто они знали, что мы замышляем шалость.

Я приподнимаю бровь.

— И мы замышляем? Шалость?

Айви с решительным видом направляется ко мне. Я поднимаю руки, сдаваясь, когда она забирается на кровать, оседлав мои бедра.

— Это еще что?

— Я настроена на шалости.

Я кладу руки ей на бедра; тело ощущается теплым и тяжелым. Бесконечно более интересным, чем моя камера.

— Я вижу, — говорю я.

Она сцепляет руки у меня на затылке, словно все еще сомневается, можно ли прикасаться.

А это никуда не годится, учитывая, что именно мы планируем исследовать.

— Наверное, на лбу все было написано, — говорит Айви. — И он все понял.

— У тебя, возможно. Я бы никогда не был таким очевидным.

Она улыбается и прижимается губами к моим в поцелуе, полном мягкой решимости. Пальцы сжимаются на ее бедрах, а тело начинает откликаться.

Эта девчонка выворачивает меня наизнанку.

— Значит, теперь ты инициатор поцелуев?

Она улыбается как Чеширский кот.

— Я серьезно отношусь к тренировкам.

— Какая прилежность, — я отвечаю на поцелуй, углубляя его и встречая ее язык своим. Но лишь слегка — хочу, чтобы Айви всегда было мало. — Меня так ни разу и не назвали «сенсей». Ни единого раза.

И, черт меня дери, Айви хихикает, и это меня даже не бесит. Вместо этого грудь заполняет приятное тепло и чувство удовлетворения от того, что именно я вызвал этот тихий звук.

— Хочешь, чтобы я звала тебя «сенсей»? Это у тебя такой фетиш?

— О, нам еще слишком рано говорить о фетишах.

Руки скользят ниже и устраиваются на ее заднице. Как бы ни хотелось быть одним из тех мудаков, которые видят в ней лишь объект, отрицать бессмысленно — Айви чертовски хороша.

Я уже проклял себя за то, что был идиотом, впервые прикоснувшись к ней, когда впервые целовал ее тело в темноте, где не мог разглядеть ни сантиметра кожи.

Больше такой ошибки не совершу.

Она склоняет голову.

— Так значит, сегодня?

— И мы будем это планировать?

— Я люблю все планировать, — заявляет она, упираясь руками мне в грудь.

Я позволяю Айви повалить меня на спину, но тяну за собой, пока она не оказывается надо мной, опираясь руками по обе стороны от головы.

— А я нет, — говорю я. — Иногда строю планы только для того, чтобы намеренно их нарушать.

— Бунтарь, — дразнит она.

Я провожу руками по ее бедрам и талии.

— Когда нет настоящих революций, приходится устраивать собственные.

Айви закатывает глаза.

— Это объясняет твою постоянную войну с расписанием.

— И твою постоянную приверженность ему. Но не волнуйся, ты мне нравишься, даже несмотря на то, что такой… типичный достигатор.

Ее глаза расширяются, Айви резко вдыхает, а затем на губах появляется ухмылка.

— Пожалуй, это первый и последний раз, когда меня назвали достигатором.

— Да уж, ты подходишь под это описание только наполовину, — признаю я, а уж я-то знаю, о чем говорю. Видит бог, в семье их больше, чем нужно.

Она покачивает бедрами, и я стону, потому что Айви давит на ту часть моей анатомии, которую пытался игнорировать последние двадцать четыре часа. Если позволю мыслям вернуться к ее влажной мягкости на пальцах, то… все, приехали.

— Айви, — предупреждающе произношу я.

— Ты говорил о подготовке.

— Да, и я займусь ею.

На самом деле, многого и не нужно. Презервативы у меня есть, а смазку или детское масло планировал прикупить в аптеке. Не то чтобы она не была потрясающе мокрой в прошлый раз, и, черт возьми, теперь я окончательно возбужден.

Айви это тоже чувствует; лицо заливает восхитительный румянец, а в глазах вспыхивает азарт.

— А-а, — тянет она. — Вот это меня очень заинтриговало.

— Еще бы, — я крепко сжимаю ее талию. — Но мы не будем исследовать это сейчас.

Она умудряется просунуть руку вниз и проводит ногтями по бугру, и, боже правый, даже через плотную ткань джинсов…

Я переворачиваюсь, подминая ее под себя, и прижимаю руки к кровати.

— Прекрати.

— Почему?

— Потому что мы сделаем все правильно: медленно и осторожно. Я хочу, чтобы ты кончила как минимум дважды, прежде чем вообще подумаю о том, чтобы войти в тебя, а дразнилки сильно усложняют выполнение плана.

— Ты не любишь следовать планам, — шепчет она, глядя мне в глаза.

— Этому — последую.

Долгое мгновение мы смотрим друг на друга; ее губы приоткрыты, дыхание прерывистое. Как и мое, потому что, несмотря на всю решимость, я лежу на Айви сверху. На кровати. И мы одни.

Тихий стук прерывает противостояние. Я кошусь на дверь.

— Это не ко мне.

Айви начинает вырываться, и я отпускаю ее, наблюдая, как та слетает с кровати.

— Должно быть, визажист от агентства. А я должна была быть после душа и уже готова!

Я ухмыляюсь ей, так и оставшись лежать на кровати.

— Тогда лучше поторопиться.

— Черт, — она замирает, положив руку на ручку соединительной двери. — Перестань выглядеть таким самодовольным.

— У меня просто лицо такое.

Она закатывает глаза и закрывает дверь. Я закладываю руку за голову и смотрю в потолок, а мысли снова возвращаются к тому, от чего возбуждение не пройдет еще очень долго.

Да уж, эго точно где-то в небесах.

Айви идет рядом, как на иголках, хотя на ее лице — фирменная маска «я в образе». Как я об этом догадался? По тому, как она тихонько постукивает каблуком по стальному полу лифта, который мчит на высоту более ста этажей.

— Расслабься, — тихо говорю я.

Она бросает на меня взгляд.

— Я расслаблена.

— Угу.

Лифт плавно останавливается на вершине самого знаменитого здания Сингапура. Крышу легко узнать по фильмам, фотографиям, и, надеюсь, те, кто подумывает купить тур от «Рилер», тоже ее узнают.

Мы выходим в со вкусом оформленную зону ожидания и следуем за хостес.

— Мы приготовили для вас столик… — говорит она, подводя нас к самому краю бара под открытым небом. Сингапур расстилается перед нами: гигантский, раскинувшийся город-государство с одной стороны и бирюзовое море с другой. Прекрасная водная гладь усеяна контейнеровозами, ожидающими очереди зайти в порт или отбыть.

Айви садится на барный стул, что дается с трудом из-за слишком узкого платья. И что за пунктик у агентства — постоянно наряжать ее в самую непрактичную одежду?

Она заправляет за ухо идеально уложенную прядь и смотрит на меня глазами, обведенными черным карандашом. Визажист постаралась на славу — теперь Айви выглядит… ну, как чертова модель.

Эффект получается почти пугающий, будто передо мной другой человек. Не та женщина с румянцем на щеках и сонными глазами, рядом с которой проснулся на рассвете в кенийской пустыне.

Айви с благодарностью принимает бокал воды от официанта, но я замечаю, как ее пальцы вцепляются в край стола. Я делаю шаг ближе.

— Айви, что не так?

— Ничего.

— Ты не очень-то умеешь врать, — говорю я, опуская камеру на стол. — Рассказывай.

Она смотрит на вид перед нами, а затем снова переводит взгляд на меня.

— Я не фанат высоты, — признается она. — Не то чтобы до истерики, просто не люблю.

Я киваю, глядя поверх ее плеча на раскинувшийся город.

— Но с видами проблем нет? Через окно?

— Нет, когда я внутри — все нормально. Но я не внутри, мы снаружи, — она качает головой. — Знаю, звучит глупо.

Ну, если она ждет, что я начну судить, то сильно ошибается. Я не в том положении, чтобы кого-то осуждать, уж точно не с моей… неприязнью к перелетам.

— Все нормально, — говорю я, протягивая руку и касаясь ее обнаженного плеча. Кожа под пальцами теплая. — Все в порядке. Нам не обязательно здесь снимать.

Она смотрит на меня с раздражением.

— Конечно обязательно. Это же в списке.

— Только если не выматывает.

— Я снималась и в более выматывающих условиях, — заявляет она, словно пытаясь подбодрить саму себя. — У меня была подводная съемка. И еще одна, где лежала на ковре из роз, и у них были шипы.

— Серьезно?

— Я модель, — она пожимает плечами. — У нас бывают самые разные заказы.

Я хмурюсь.

— Ладно, тогда отснимем все как можно быстрее и свалим.

Она соскальзывает с барного стула.

— Мне просто нужно сосредоточиться.

— Просто смотри на меня, — говорю я, отступая на несколько шагов, чтобы в кадр попали и она, и вид. — Больше ни на что.

Она кивает, и медленно, почти неуловимо, лицо расслабляется. Айви снова надевает модельную маску, которую я уже видел, — ту, в которой невозможно прочесть выражение ее глаз.

— Отлично, — говорю я. — Просто смотри на меня.

Она едва заметно кивает и начинает позировать у столика с бокалом шампанского в руке. За спиной снуют гости, но я их игнорирую, полностью сосредоточившись на ней. И Айви отвечает тем же.

Съемка занимает не больше пятнадцати минут. Наверняка можно было бы попробовать другие ракурсы, но все это не имеет значения, потому что я вижу, как ее нога безостановочно отбивает ритм по полу.

— Пошли, — командую я, утягивая ее к лифтам. — Мы закончили.

— Но… разве тебе не нужно больше кадров?

— К черту кадры.

Я нажимаю кнопку вызова лифта и нахожу рукой ее поясницу. Прикосновения становятся чем-то вроде наркотика; руки ищут любой повод коснуться ее кожи. В лифте Айви прислоняется ко мне.

— Спасибо, — шепчет она.

— Не за что.

Если бы мог найти способ больше никогда не летать, я бы тоже это сделал, но страсть к путешествиям пока берет верх.

Люди провожают нас взглядами, пока идем через лобби, но к этому я уже привык. Айви одета с иголочки, ткань платья облегает фигуру, длинные ноги на шпильках выставлены напоказ.

Сев в такси, она с облегчением выдыхает и закрывает глаза.

— Прости. Это было непрофессионально.

— Не извиняйся.

Я называю таксисту адрес ресторана — одного из лучших заведений с дамплингами в Сингапуре — и снова поворачиваюсь к Айви. К ее лицу постепенно возвращаются краски.

— Мне стоит над этим поработать.

— Только не во время съемки.

Предательская рука находит очередной повод и берет ее за руку. Пальцы кажутся такими тонкими в моей ладони.

Какое бы заклятие Айви ни наложила, работает безотказно.

— Куда мы?

— Перекусим перед возвращением в отель.

Она чуть приоткрывает глаза, встречаясь со мной взглядом. И нам не нужны слова, чтобы понять друг друга.

— Только если хочешь, — шепчу я, сжимая ее руку.

Она сжимает мою в ответ.

— Хочу.

Я сглатываю. Прошли годы с тех пор, как я был так возбужден, так ждал первого раза с женщиной. И нужно не торопиться — помнить, какую роль я должен сыграть. Ей нужно безопасное пространство для исследований.

Когда мы заходим в ресторан, на Айви снова оглядываются. Она не обращает на это внимания, как и всегда, но наклоняется и бормочет:

— Замечаешь, как на тебя смотрят?

Я откладываю меню.

— На меня? Они смотрят на тебя.

Она с улыбкой изучает список дамплингов.

— Некоторые — да, но не все. Ты мог бы тоже быть моделью. Знаю, не комплимент, но это правда.

Я фыркаю.

— Ну да, конечно.

— Я серьезно.

Айви поднимает телефон и фотографирует меня — сидящего в рубашке и брюках с меню в руках. И с ухмылкой опускает.

— В эту игру можно играть вдвоем.

Я качаю головой, но разговор прерывается появлением официантки. Как только она отходит, Айви продолжает.

— Я думала об этом, — шепчет она. — Когда ты фотографировал нас с Паоло.

Это мелочно, но от одного упоминания об итальянском манекенщике портится настроение.

— О чем думала?

— О том, как мы могли бы поменяться ролями. Что это я могла бы сидеть и строить тебе глазки.

Ладно.

Я готов обсуждать Паоло, если речь идет об этом.

— Я тоже об этом думал, — признаюсь я.

— Правда?

— О, еще как.

Улыбка Айви становится чуть кривой, а затем я чувствую, как ее одетая в шелк нога прижимается к моей под столом.

— Ты сказал кое-что еще прошлой ночью… или это было позапрошлой?

— В поездке время не имеет значения, — отвечаю я. — Я уже сбился со счета, сколько раз переводил стрелки на часах.

— Ну, ты сказал, что фантазировал о том… как, — она оглядывается, но соседние столики пусты, — снимаешь с меня белье.

Я ухмыляюсь.

— Было дело.

— О чем еще ты фантазировал?

Я качаю головой.

— Мы не будем этого делать.

— Не будем?

— Нет, по двум причинам. Во-первых, — я указываю на нее китайскими палочками, — все это ради тебя, а не ради меня. Твои фантазии, не мои.

Ее щеки вспыхивают, но Айви не отводит взгляда.

— Я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо.

— Господи, Айви, сомневаться не придется.

— Хорошо, — она кивает. — А вторая причина?

Я подаюсь вперед через стол, наблюдая, как трепещут ее длинные темные ресницы. Как сила во взгляде сменяется неожиданной мягкостью.

— Нам нужно выбраться отсюда и вернуться в отель, сохранив хоть какие-то остатки приличия. А если начнем обсуждать мои фантазии…

Ее губы приоткрываются, взгляд опускается к моим губам и обратно. Черт возьми, Айви хочет, чтобы я ее поцеловал. Кажется, еще никогда не хотел исполнить чью-то просьбу так сильно.

— Ешь дамплинги, — говорю я, пытаясь сосредоточиться на собственной тарелке. — Как только закончим, сразу поедем.

Она улыбается, глядя в тарелку, и лишь изредка поглядывает на меня, пока мы расправляемся с едой. С волосами что-то не так — их выпрямили? Они длинным шелковистым каскадом обрамляют лицо, и от привычных игривых локонов не осталось и следа.

В голове всплывает картинка. Айви лежит на животе в кровати, абсолютно голая, с дерзкой улыбкой на лице, «одетая» лишь в длинные волосы. На монтаже я бы сделал этот кадр черно-белым.

Дорога до отеля кажется бесконечной. В машине Айви находит мою руку и крепко сжимает. Я уже давно ни с кем так не держался за руки, но с ней… Черт, это кажется правильным. Как и все остальное.

В лифте, пока мы летим наверх к номерам, она снова начинает отбивать ритм ногой. Я легонько толкаю Айви плечом, не обращая внимания на пару, стоящую рядом.

— Снова нервничаешь?

— Никогда, — шепчет она, но стук прекращается.

То ли по негласному соглашению, то ли просто из-за планировки коридора, мы останавливаемся перед дверью моего номера. Я открываю ее и пропускаю Айви вперед; она проходит мимо на высоких каблуках, излучая уверенность. За панорамными окнами раскинулся океан городских огней, а воздух гудит от предвкушения.

Я закрываю дверь.

— Знаешь, — говорю я, направляясь к мини-бару, — я не знаю, как делать тебе комплименты.

Айви садится на край гигантской кровати.

— Не знаешь?

— Нет, — я открываю холодильник и достаю бутылку шампанского, которую заказал, пока она собиралась.

— Довольно любопытная проблема.

Я откупориваю бутылку одним плавным движением.

— Ну, ты сама говорила, что устала от мужчин, которые пускают на тебя слюни. Уверен, тебе делают комплименты каждый день, постоянно, и чаще всего… неискренне. Это так?

Айви принимает бокал, который я протягиваю. Она медленно кивает.

— Пожалуй, да.

— И ты сказала, что именно поэтому некомфортно переходить с кем-то на этот уровень.

Она облизывает губы.

— Отчасти да. Не забывай об ожиданиях.

— Ожидания, точно, — я киваю. — Я об этом не забуду. Но, видишь ли, я действительно нахожу тебя невероятно привлекательной, и мне бы хотелось сказать, насколько именно. Но я воздержусь, если тебе это… некомфортно.

Айви медленно качает головой.

— Нет. Только не от тебя.

— М-м, — я делаю глоток, чтобы скрыть рвущуюся наружу улыбку. — А что насчет ожиданий, Айви?

Она кивает. Перекидывает ногу на ногу.

— А что с ними?

— Со мной забудь об этом. Говори, чего ты хочешь, чего не хочешь. И никаких глупых вопросов.

— Никаких глупых вопросов, — повторяет она, отодвигаясь дальше на кровать. Откидывается на локти, держа бокал шампанского в одной руке. — В таком случае, я хочу, чтобы ты сказал, насколько привлекательной меня находишь.

Теперь уже я улыбаюсь.

— Да неужели?

— Да.

Я ставлю бокал на барную стойку.

— Я много думал о том, как впервые увидел тебя танцующей, — признаюсь я. — На площади на Сен-Барте.

Ее пухлые губы приоткрываются, и я слежу за этим движением.

— Правда?

— Да. Наблюдая, как ты двигаешься… ну, мысль о том, что можешь оказаться девственницей, была последним, что пришло бы в голову.

Айви отводит взгляд, на ее щеках вспыхивает румянец. И я продолжаю:

— Не потому, что ты двигалась развязно, а потому, что полностью контролировала свое тело. Знала каждый ракурс, каждый изгиб. И тебе было так комфортно в собственном теле, что захотелось оказаться как можно ближе.

Она резко поднимает глаза, и затем очень аккуратно ставит бокал с шампанским на прикроватную тумбочку.

— Ты был таким высокомерным, — говорит она. — И это меня так раздражало… но меня еще никто никогда так не интриговал.

— А звук твоего оргазма той ночью, Айви? Лучшее, что я слышал в своей жизни.

Она сглатывает. Смотрит на меня. Я смотрю на нее.

Затем берусь за пуговицы рубашки и начинаю расстегивать одну за другой, наслаждаясь тем, как заставляет меня чувствовать ее взгляд. Это опьяняет.

— У нас впереди вся ночь, — говорю я. — Привыкнуть друг к другу будет не лишним.

Ее взгляд скользит по моей груди, по кубикам пресса, и каждый час, проведенный в спортзале, окупается в этот момент сполна — просто ради того, чтобы Айви так на меня смотрела. Каждая капля пота, каждое раннее утро.

— Хорошая идея, — выдыхает она.

Я позволяю рубашке упасть на пол.

— В ту ночь мы прикасались друг к другу, но ничего не видели.

— Нет, не видели, — она пододвигается к краю кровати и тянет меня к себе. Ее руки — мягкие и теплые — исследуют тело. Я обнимаю ее за талию, позволяя делать все, что хочется.

Она проводит ногтями по моей груди. Пожалуй, это самое невинное прикосновение, но оно разгоняет кровь по венам.

Тогда я целую ее — медленно и нежно. Айви углубляет поцелуй, и я поддаюсь, потому что сегодня она задает темп. Я повторяю это про себя снова и снова, даже когда чувствую, как она закидывает ногу мне на бедро.

— Платье довольно узкое, — шепчет она.

— Хочешь, расстегну молнию?

Айви кивает, убирая волосы с лица. Молния тянется до самой поясницы, и платье расходится под пальцами, обнажая мягкую, загорелую кожу. У нее две ямочки на пояснице, прямо над краем трусиков.

Нервы натянуты как струна, тело словно готовится к битве с самим собой. Терпение, Риз. Ни одного неверного движения.

Прошли годы с тех пор, как я спал с девственницей, да и тогда мне было… сколько, девятнадцать? Целую вечность назад. Сейчас я другой мужчина, другой любовник.

И постараюсь использовать весь опыт с Айви.

Она выпутывается из платья, оставаясь в трусиках и бюстгальтере. На губах играет улыбка.

— Что? — спрашиваю я, наклоняясь и проводя губами по ее шее. Мягкая, ароматная кожа.

— Просто подумала, — бормочет она, рука зарывается в мои волосы. — Наша первая совместная съемка была в купальнике.

— И правда, — я задерживаюсь у ее ключицы, улыбаясь в кожу, когда слышу, как Айви судорожно сглатывает. Рука выводит узоры на ее бедре. — Ты тогда нервничала?

— Конечно нервничала. Я не знаю ни одной модели, да и вообще женщины, которая бы не нервничала.

— Ты меня провела, — я спускаюсь поцелуями ниже, к мягким, манящим округлостям груди, скрытым под черным кружевом. — Ты такая красивая, Айви, — говорю я. Девушки вечно переживают, что что-то слишком большое или слишком маленькое, и я никогда не понимал почему, ведь они идеальны. Но знаю, что это нельзя игнорировать. — Ты лишаешь меня дара речи.

Она прикусывает губу, но улыбку скрыть не может.

— Лучше, чем антилопа гну?

Я ухмыляюсь — шутка неожиданная, и так в стиле Айви.

— Бесконечно лучше, — заверяю я, — но только никому не говори.

— Испорчу твою репутацию?

— Именно.

— Я унесу эту тайну в могилу, — шепчет она, и, не сводя с меня глаз, тянется назад и расстегивает бюстгальтер. Я стягиваю его и отбрасываю в сторону, не в силах сдержать стон от открывшегося вида.

Ее грудь выглядит в точности так, как я представлял себе в джипе.

Мягкая, но упругая, с розовыми сосками, манящая и податливая. Айви прерывисто смеется, когда я осыпаю ее поцелуями, губы скользят по гладкой коже.

— Ничего нового, — бормочет она.

— Раньше я не мог этого видеть, — отзываюсь я, беря сосок в рот. Он твердеет во рту, как и я бы затвердел, если бы уже не был твердым как камень.

Ногти Айви мягко царапают кожу моей головы. «Еще, — думаю я. — Сделай так еще».

И она делает, и на этот раз тихонько стонет, когда я легонько прикусываю сосок зубами, дразняще потягивая его.

— Я и не знала, что это может быть так приятно, — шепчет она.

Я переключаюсь на другой сосок, приподнимая бровь.

— Ты их не трогаешь, когда мастурбируешь?

Она судорожно выдыхает.

— Вау, Риз…

— А как еще это называть? — спрашиваю я с ухмылкой, приподнимаясь на руках. — И не думай, что я не представлял, как ты выглядишь, управляясь с вибратором.

Она обвивает руками мою шею, волосы рассыпаются вокруг головы.

— И почему мы обсуждаем мои привычки?

— Потому что они важны, — я целую ее, упиваясь сладостью. — Потому что чертовски меня заводят.

Айви вздрагивает, притягивая меня к себе, твердые соски прижимаются к моей груди.

— Мне нравится тебя заводить.

— Ну, у тебя это отлично получается.

— Вот это я и хочу исследовать.

Айви раздвигает ноги, и от этого движения я прижимаюсь к ней еще плотнее. Специально или нет, но ноющий член теперь покоится прямо между ее ног, отделенный лишь парой слоев ткани.

От этого контакта Айви резко вдыхает.

— Да, — говорит она. — Вот это я очень, очень хочу исследовать.

Ну, с этим я спорить точно не собираюсь.

Я скатываюсь с нее и начинаю расстегивать ремень, вытягивая из шлевок. Она садится рядом, и руки ложатся мне на живот.

Ее взгляд скользит к моему лицу, и то, что вижу в глазах, одновременно и смиряет, и будоражит.

— Ты не можешь сделать ничего неправильного, Айвс, — бормочу я. — Ничего такого, что бы меня не завело. И мы можем остановиться в любой момент.

Она коротко кивает и снова переключает внимание на мои брюки, помогая стянуть их. Бугор в боксерах выглядит практически непристойно, все тело натянуто как струна от возбуждения.

Это идет вразрез с моими планами. Я собирался долго и со вкусом наслаждаться ею, прежде чем избавиться от собственной одежды. Ее оргазмы — вот что важно.

Но если так Айви будет комфортнее, я готов пожертвовать планом.

Руки Айви ложатся на резинку моих боксеров.

— Придется показать, как тебе нравится, — говорит она.

— Покажу. Но что я только что сказал?

— Что я не могу сделать ничего неправильного.

— Вот именно.

Она стягивает боксеры, и член вырывается на свободу — болезненно твердый. От внезапного облегчения у меня вырывается вздох.

Айви смотрит на него, на меня, и под взглядом он нетерпеливо дергается. Она протягивает руку, и от прикосновения я шиплю. Она поднимает глаза с улыбкой на губах.

— Это потрясающе.

И черт меня дери, если это не самый странный и одновременно лучший комплимент, который я когда-либо получал. Я закладываю руку за голову и наблюдаю, как она начинает медленно гладить меня. Пальцы замирают, чтобы потанцевать на чувствительной головке, и я скриплю зубами.

Это настоящая пытка.

И заводит до безумия.

— Я и не знала, что он будет таким твердым. Это не похоже на обычную часть тела, он… просто невероятно твердый, — она фыркает, рука ускоряет темп. — Только послушай, как связно я излагаю мысли.

Это куда связнее, чем смог бы я.

— Я все правильно делаю?

Я заставляю себя сосредоточиться. Она хочет научиться. Поэтому опускаю руку и накрываю ее ладонь, заставляя обхватить крепче.

— Вот так, — бормочу я. — И быстрее, когда ведешь рукой вверх.

Она послушно выполняет, и вскоре ее рука начинает двигаться уже сама по себе. Я смотрю, как светлые волосы падают мне на бедро, как движется ее рука, на прекрасное, завороженное лицо…

Дрочка осталась в далеком прошлом моей сексуальной жизни. Обычно это было чем-то вроде быстрой прелюдии перед тем, как в дело шел рот. На определенном этапе ты просто это перерастаешь. И я не то чтобы скучал.

Но стоило бы, потому что это самое эротичное из всего, что я испытывал за… о, даже не вспомню, за сколько времени. Особенно когда тело ощущается так, словно под кожей пустили ток.

Айви тянется ниже, чтобы погладить яйца, не переставая двигать рукой, и из меня вырывается хриплый вздох.

— Так нормально?

— Да. Более чем.

Она смеется — тихий смешок, который почему-то бьет прямо по члену, и он снова дергается в ее руке. Исполняет трюки, как цирковое животное, и наслаждается каждой секундой.

Я смотрю в потолок и гадаю, сколько еще прекрасной пытки предстоит вынести. И тут ощущаю ее рот.

Она целует головку, глядя на меня снизу вверх, а затем приоткрывает губы и вбирает меня внутрь. Я судорожно сглатываю.

— Этого не было в плане. По плану мы должны были довести до оргазма тебя.

Айви не может улыбнуться, но я все равно вижу это в глазах. В них блестит решимость и торжество. Ей это нравится — более того, придает уверенности. А возможно, уверенность — это именно то, что ей нужно.

Язык выписывает круги, и я чертыхаюсь, отводя взгляд. Это самый медленный, самый дразнящий и самый неопытный минет в моей жизни, и, черт возьми, почему-то это делает его только лучше.

Айви выпускает меня с тихим чмокающим звуком.

— Всегда хотела это попробовать, — говорит она, тяжело дыша. — Я хочу стать профи.

— О, станешь, я не сомневаюсь, — я тянусь к ней и зарываюсь рукой в волосы. — Закончила с исследованиями?

Айви хмурится, глядя на мой член, и мягко поглаживает его.

— Не думаю, что когда-нибудь закончу.

— Ну, придется, если не хочешь, чтобы все закончилось.

И это не ложь. Жар уже разливается по бедрам, концентрируясь у основания позвоночника, а мне нужно продержаться чертовски долго. Речь идет не о моем удовольствии.

Айви театрально вздыхает и разжимает руку.

— Увидимся позже, — говорит она, и обращается явно не ко мне.

— Он никуда не денется.

Преуменьшение года.

Я переворачиваюсь, и ее ноги инстинктивно раздвигаются, принимая меня. Теперь нас разделяет только теплая ткань ее трусиков. Не торопясь, я крепко целую ее, прежде чем пальцы ложатся на кружевные края белья. Я сажусь на колени, теребя ткань в руках.

Айви смотрит на меня снизу вверх, грудь вздымается с каждым прерывистым вдохом.

— Я собираюсь их снять, — предупреждаю я. Даю ей время возразить.

Она кивает. Давай.

Медленно я стягиваю трусики, и на этот раз могу рассмотреть все в деталях. Простой черный хлопок с кружевной отделкой. Невыносимо сексуально.

Но даже близко не так сексуально, как то, что под ними.

Черт, она идеальна во всех отношениях, и я хочу ее так сильно, что готов взорваться без всякой стимуляции. Положив руки ей на колени, я удерживаю их раздвинутыми. Любуюсь видом.

И только когда Айви издает смущенный смешок, ко мне возвращается дар речи.

— Ты идеальна, Айви. Так чертовски идеальна.

— Льстец, — шепчет она.

— Нет. Я уже говорил, что не лгу.

Рука начинает поглаживать внутреннюю сторону ее бедер; нежная кожа ощущается как шелк под пальцами. Я прикасаюсь к ней, находя набухший центр удовольствия. Она вздрагивает, когда я начинаю выписывать там круги.

— Айви, — бормочу я.

— М-м?

— Просто преступление, что я не мог видеть этого в джипе.

Она смеется, задыхаясь.

— Это же тебя не остановило.

— Конечно не остановило.

Я устраиваюсь между ее ног, осыпая поцелуями внутреннюю сторону бедер. Продвигаюсь выше. Дразню, разогреваю, но пока не прикасаюсь губами или языком к тому месту, где, как я знаю, Айви меня ждет.

— Об этом я тоже фантазировал, — говорю я, зная, что девушки часто нервничают из-за этого, хотя никогда не понимал почему. Я просто не хочу, чтобы Айви нервничала.

В ответ я слышу лишь вопросительное:

— М-м?

Я улыбаюсь, уткнувшись в ее кожу, и принимаюсь за работу. Поддразниваю клитор языком, помогая себе пальцами. Ее тяжелое дыхание звучит как музыка, и когда Айви зарывается рукой в мои волосы… я полностью посвящаю себя ее удовольствию.

Изучаю, от каких прикосновений она извивается, где нужна более жесткая стимуляция, а где нужно действовать восхитительно медленно. Осторожно ввожу один палец. Она тут же сжимается вокруг него, и член пульсирует в ответ.

— Риз… — выдыхает она, но в голосе только удовольствие, никакой боли.

Я накрываю губами ее клитор и мягко посасываю, лаская языком. Ввожу в нее второй палец и сгибаю в такт движениям рта.

Вскоре она взрывается вокруг моих пальцев и под губами, выгибаясь на кровати так, словно ее потянули за невидимую нить. Я поднимаю взгляд: Айви сжимает в руке одну из грудей, рот полуоткрыт. Это самое сексуальное зрелище, которое я когда-либо видел.

И Айви едва не перекрывает мне кровообращение в пальцах своими спазмами.

Я целую ее на протяжении всего оргазма, не сводя глаз с лица. Ее кожа покрывается розовым румянцем.

Она тяжело дышит, приходя в себя после экстаза.

— О боже, — слабо произносит она. — Я не думала… правда не думала, что это случится.

Я приподнимаю бровь.

— Ты сомневалась во мне?

Она фыркает, но улыбается.

— Я сомневалась в себе.

— Глупо, — говорю я, поглаживая внутреннюю поверхность ее бедер. — Ты способна на все, Айви.

Я провожу руками по ее телу: по бокам, по подтянутому животу. Нет такой части ее тела, которую бы не хотел заклеймить своими прикосновениями, словно оставляя знак, изучая рельеф. Айви обнимает меня, и я прижимаю ее к себе, испытывая такое сильное желание, какого не знал никогда в жизни. И столько же нежности. От этой смеси опасно кружится голова, а ситуацию не улучшает член, который теперь упирается в мягкость ее живота.

Мы снова целуемся, отрываясь друг от друга только чтобы перевести дух.

— Ты задаешь темп, — шепчу я. — Решать тебе.

— Я хочу, чтобы ты был во мне, Риз, — она опускает взгляд, на лбу пролегает морщинка. — Правда, вибратор не такой большой.

— Мы будем действовать медленно, — обещаю я, хотя сам не представляю, как, черт возьми, смогу это выполнить. «Медленно» кажется чем-то недосягаемым, вычеркнутым из словаря. Что вообще значит это слово?

Есть только один способ гарантировать, что все пойдет медленно.

Я беру ее за бедра и переворачиваю нас, усаживая Айви сверху. Ее ноги оказываются по обе стороны от моих бедер.

— Ты будешь контролировать движение, — говорю я. — Так будет лучше.

Лучше, потому что я не уверен, смогу ли входить сантиметр за сантиметром, как ей необходимо. Потянувшись к прикроватной тумбочке, я достаю один из презервативов.

Айви с жадным любопытством наблюдает, как я вскрываю упаковку.

— Еще одна вещь, которой хочу научиться, — шепчет она. — Я видела обучающие видео.

Я фыркаю.

— Кто бы сомневался.

— Я, наверное, самая теоретически подкованная девственница в истории, — ее голос срывается, когда Айви сдвигается ниже, открывая доступ. Я обхватываю член одной рукой, а другой раскатываю презерватив.

Он дергается в моей руке, прекрасно осознавая, что за ним наблюдает благодарная публика.

— Теоретически подкованная, значит?

— То, что у меня не было секса, не значит, что я не прочитала о нем тонну всего, — Айви снова сдвигается вверх и устраивается на моем члене, пригибая его так, чтобы он касался живота.

— Читать — это не то же самое, что делать.

— Вот я и учусь.

Она прикусывает губу и начинает покачивать бедрами, скользя по моему стволу. Черт подери, эта девушка убьет меня еще до того, как в нее войду.

— Неплохо, — комментирую я, что смело претендует на звание главного преуменьшения года. Я опускаю руки и раздвигаю ее складки, так что теперь она скользит по всей длине. Айви вздрагивает, прижимаясь сильнее, используя меня, чтобы стимулировать тот самый нужный центр.

«Неплохо» — очень мягко сказано.

Я сжимаю ее бедра, затем скольжу руками выше, взвешивая грудь в ладонях. Прядь ее волос касается моей руки.

— Как только будешь готова, — говорю я.

Она снова прикусывает губу — привычка, как я успел понять, бессознательна, прекрасна, и каждый раз вызывает желание ее сфотографировать. Айви приподнимается, и я перехватываю член, направляя головку к ее входу. И, черт возьми, если бы сейчас все не крутилось вокруг нее, я бы подался бедрами навстречу и вошел на одних лишь инстинктах.

Ее глаза широко раскрыты, в них читается решимость, руки опираются на мою грудь.

— Опускайся, — командую я.

Она не сводит с меня глаз, начиная медленно садиться, и сейчас Айви красивее, чем когда-либо. Дикая и свободная, неуверенная и осторожная, сильно сосредоточена на ощущениях. Она прислушивается к себе, но при этом ощущения, которые ищет, исходят от меня.

Головка мягко проникает внутрь, и мы оба с наслаждением выдыхаем. Сдержаться просто невозможно. Ее губы складываются в букву «О», брови на мгновение сходятся на переносице.

— Дыши и расслабься, — говорю я. — Все поместится.

Она прерывисто дышит, но продолжает. С каждым новым сантиметром удовольствие растекается по телу, расходясь волнами от места нашего соединения. Каждая клеточка тела напряжена — все внимание приковано к этой единственной точке.

— Ты ощущаешься просто невероятно, — говорю я. — Так, так хорошо.

Айви смеется, задыхаясь, но смех обрывается, стоит прижать большой палец к ее клитору.

— Так лучше?

— Не знаю, — шепчет она, — но не останавливайся.

Хорошо, что я в презервативе, иначе бы не продержался.

— Я чувствую тебя, — говорит она, и в голосе звучит неподдельное удивление. — Я и не думала, что будет так.

Я вообще сейчас с трудом соображаю, но все равно киваю; палец продолжает ласкать ее клитор.

— Становится лучше?

Айви кивает, опускаясь до самого конца. Я в ней полностью, и это самое восхитительное чувство, которое когда-либо испытывал.

Она судорожно выдыхает.

— О боже.

Я закрываю глаза от пронзительного удовольствия, от ее обжигающей тесноты. И от муки неподвижности.

— Это не больно.

Я открываю глаза. На ее лице читается лишь осторожное удовольствие.

— Правда не больно. Я чувствую себя… растянутой. Но в хорошем смысле.

А затем начинает двигаться, и зрелище, как она кончала, смещается с первого места в списке самых сексуальных вещей, которые я когда-либо видел. Потому что Айви, покачивающая бедрами, осторожно вбирающая меня в себя и отпускающая, с руками на груди, будто я — единственное, что удерживает ее на земле…

С волосами, образующими светлый нимб, с обнаженным, гибким телом, двигающимся на мне… Я мог бы наблюдать за этим вечность. Мог бы делать вечность.

А потом кончает снова, пока мой палец ласкает ее клитор, и я поражаюсь, насколько легко это дается по сравнению с ее прежними страхами. Дыхание срывается и учащается, движения становятся быстрее.

— Твою ж мать, — бормочу я, не в силах сдержаться, и выгибаюсь навстречу; удовольствие пронзает меня, когда ее обжигающие стенки сжимаются. Сдерживаться становится практически невыносимо.

Она падает на меня, сердце бешено колотится в груди. Я обнимаю Айви за талию и тяжело дышу, оставаясь внутри нее, твердый как камень.

— Вау, — шепчет она. — Это было не… ты… хорошо.

— Изящно сформулировано.

Она смеется, уткнувшись мне в грудь, и тянется поцеловать. С каждой ее пульсацией член дергается в ответ. Самоконтроль, который требуется, чтобы не двигаться, кажется, стоит нескольких лет жизни.

Но оно того стоит.

— Я была слишком быстрой? — спрашивает Айви. — Ты так и не кончил.

Я фыркаю.

— Говоришь так, будто это что-то плохое.

Она отбрасывает волосы назад, и они ложатся на меня шелковым одеялом.

— И как нам это исправить?

— У меня есть парочка идей.

Начать двигать бедрами — главная из них, но я держу их неподвижно.

— Готова попробовать новую позу?

Айви кивает и приподнимается. Я резко втягиваю воздух, когда она внезапно покидает меня, оставляя без своей влажной, обжигающей тесноты. Окружающий мир кажется куда менее гостеприимным.

Она ложится на спину, я нависаю над ней на руках и глубоко целую. Она обхватывает меня за спину, отвечая на поцелуй так, словно никогда в жизни не делала ничего другого. Словно и не хочет делать ничего другого.

Я раздвигаю ее ноги коленями, не разрывая поцелуя. А затем медленно вхожу в нее, не сводя глаз с лица. Она прикусывает губу, но, как и обещала, в глазах нет ни капли боли.

Я задаю темп быстрее, чем это делала она, тут уж глупо отрицать, но и Айви теперь стала куда податливее. Настолько невероятно узкая и горячая вокруг моего члена, что мысли путаются.

Я провожу рукой по мягкой коже внешней стороны ее бедра, приподнимая ногу. Айви понимает намек и обхватывает меня ногами за поясницу, и да — именно так я ее и хочу.

Огненная и нежная.

Бедра начинают двигаться сами по себе: быстрые, уверенные толчки, проталкивающие все глубже и глубже. Айви не сводит с меня глаз, руки обвивают шею.

Ее губы складываются в букву «О» от удовольствия, и я понимаю, что долго не протяну. Это уже и так самый ожидаемый, самый долгий сексуальный опыт в моей жизни. Ее рука скользит вниз и сжимает бицепс, она опускает взгляд. Смотрит туда, где мы соединены.

— Нравится смотреть?

Айви кивает, приподнимая бедра мне навстречу. Я утыкаюсь лицом ей в шею и стону, потому что это слишком хорошо, так хорошо больше не будет никогда.

Айви крепко прижимает меня к себе.

— Ты такой большой.

Ее слова становятся последней каплей для и без того наэлектризованного тела. Удовольствие зарождается у основания позвоночника и расходится волнами, простреливая насквозь; все тело сводит судорогой. Бедра двигаются уже рефлекторно, пока из меня вырывается оргазм.

Я так и не поднимаю лица от ее шеи, тяжело дыша и переживая интенсивность разрядки. Возможно, раздавил Айви своей тяжестью. Возможно, стоит сдвинуться. Но я не могу, не сейчас, когда бедра все еще вжимаются в нее.

— Господи Иисусе, — бормочу я.

Айви не отпускает. Она просто крепко держит меня, и я задаюсь вопросом, найду ли когда-нибудь в себе силы отстраниться. Не могу представить, что когда-нибудь этого захочу.

— Я чувствовала тебя, — говорит она, в голосе звучит смесь удовольствия и удивления. — Когда ты кончил, я это почувствовала.

Я устало посмеиваюсь.

— Не удивлен. Черт, я сто лет так сильно не кончал.

Я приподнимаюсь на локте; ее улыбка выглядит одновременно триумфальной и застенчивой. Айви убирает прядь волос с моего лба.

— Вот такой комплимент мне по душе.

— Грязно.

— Угу, с тобой — да.

Она приподнимает голову, и я охотно поддаюсь, прижимаясь к ее губам. Поцелуй выходит нежным, но я понимаю, что нужно пошевелиться. Снять и выбросить презерватив, пока не возникли проблемы иного характера.

Она хмурится, когда я отстраняюсь, но быстро возвращаюсь, откидывая одеяло, чтобы Айви могла забраться под него.

— Ну так что? — спрашиваю я, вытягиваясь рядом с ней. Тело горит и ноет от усталости, словно я только что пробежал марафон. И в каком-то смысле, думаю, так оно и есть. — Отчет предоставлять будешь?

— Отчет?

Темный макияж вокруг глаз немного размазался, но это ничуть не портит ее красоты. Если уж на то пошло, делает Айви еще более дикой.

— У тебя только что был секс, — напоминаю я. — Придется рассказать, как все прошло.

Она смеется и тянется, чтобы погладить волосы у меня на груди.

— Слишком личный вопрос. Не уверена, что мы уже на этой стадии отношений.

Я стону с притворным разочарованием.

— А я-то думал, мы становимся друзьями.

— Друзьями? Как самонадеянно, мистер Маршан.

Я закрываю глаза.

— Фу.

— Что?

— Так называют моего отца. Или старшего брата.

Она хихикает, перебирая пальцами по моим кубикам пресса.

— Риз.

— Гораздо лучше. А теперь выкладывай. Как прошел первый раз? И прежде чем ты ответишь, — говорю я, подсовывая руку ей под голову, — помни, что я мужчина. Мое эго очень хрупкое.

— В тебе нет ничего хрупкого, и уж тем более — эго, — заявляет Айви. — И прежде чем отвечу, я хочу знать, как это было для тебя.

— Отвечать вопросом на вопрос — дурной тон.

Она закатывает глаза.

— Рассказывай.

— Чертовски хорошо, — отвечаю я. Айви, голая и нежная, прижимается к моему боку. Гигантская кровать в отеле. Чужой город прямо за порогом. — Просто чертовски хорошо.

Айви кладет голову мне на плечо.

— Я боялась, что тебе не понравится. Учитывая, что понятия не имею, что делать.

— Уж поверь, ты отлично знаешь, что делать.

Она снова смеется, и совершенно иное удовольствие разливается в груди.

— А я хорошо справился со своей работой? — спрашиваю я.

— Очень. И сдержал слово, — она смотрит на мою челюсть. — Я кончила дважды.

— Да, кончила, — слышит ли она удовлетворение в моем голосе? — Ты легко кончаешь, — добавляю я. — Это отличное качество.

Айви вздыхает и уютно устраивается в моих объятиях.

— Чувствую себя так, будто отпахала полноценную тренировку, — бормочет она.

Похоже, мы спим в одной кровати. Я на секунду задумываюсь, хорошая ли это идея — и, конечно же, идея плохая, — прежде чем отмести сомнения. Я ни за что не выгоню ее, не после того, что мы только что сделали. Не после того, как у нее впервые был секс.

«Да и к тому же, — добавляю я про себя, дотянувшись до выключателя, — не то чтобы я был против».

Я моргаю, открывая глаза, но вокруг ни лучика света. Комната, в которой я нахожусь, погружена в такую абсолютную темноту, что просто обязана быть искусственной. Где я?

Требуется секунда, чтобы вспомнить. Сингапур. Кровать подо мной уютная, одеяло мягкое, а мужчина рядом — теплый.

Риз глубоко дышит у меня за спиной, его рука лежит на талии. Мы вчера переспали.

Я переспала с кем-то.

По сути, это ничего не должно менять, но по ощущениям самое грандиозное событие в жизни. Я отправлялась в поездку с уверенностью, что никогда не найду подходящего случая, подходящего мужчину, ситуацию, в которой попробовать будет легко и естественно. Но нашла.

Темнота надежно скрывает мою широкую улыбку. Я опускаю руку и осторожно провожу пальцами по обнимающей меня руке, по темным волоскам на коже. Все оказалось намного лучше, чем я себе представляла, наслушавшись историй о том, что первый раз чаще всего приносит разочарование.

Здесь разочарованием и не пахло.

Хотя это, наверное, объяснимо: я не неуклюжий подросток, а у Риза, вероятно, столько опыта, что даже думать об этом некомфортно.

Я бросаю на него взгляд, но ничего не вижу. Видимо, ночью задернул плотные шторы.

Что теперь будет?

Та часть меня, которая всегда думает наперед, которая копит каждый заработанный цент и следует расписанию от и до, взирает на внезапную вспышку спонтанности со свирепым возмущением. Переспать с фотографом? О чем ты вообще думаешь, Айви?

Но заставить ее замолчать очень легко, потому что правда в том, что… я бы рискнула и многим бóльшим ради одной ночи с Ризом. Ради того, чтобы испытать, как удовольствие прошивает тело, и почувствовать, как его руки касаются меня так, словно им это до одури нравится. Будто ему не терпится оказаться внутри меня, будто я ему необходима.

Улыбка становится еще шире.

И ну и что, что я уже несколько дней не заглядывала в учебники по физиотерапии? На это еще будет время. Риз ездит, куда хочет, и делает, что хочет. Возможно, стоит поучиться у него легкости.

Я кошусь на будильник на прикроватной тумбочке и едва не подпрыгиваю от ужаса. Мы проспали почти десять часов.

Риз рядом шевелится и тихо стонет. Рука на талии сжимается крепче, его нога прижимается к моей, и я снова улыбаюсь. Оно того стоило.

Однозначно.

Он прижимается губами к моему плечу.

— Утро, — невнятно бормочет он.

— Доброе утро.

Его рука скользит по моему животу и поднимается выше, накрывая грудь. Прикосновение небрежное, но оно говорит о том, что близость никуда не делась. Никакой утренней неловкости.

— Как спалось?

— Как убитый, — отвечает он хриплым голосом. — А тебе?

— Так же. Мы, должно быть, жутко вымотались.

— Очевидно.

Я пытаюсь повернуться, чтобы посмотреть, как он выглядит только что проснувшимся, но в темноте не могу разобрать ни черта.

— Уже поздно, — говорю я.

— Поздно?

— Угу.

— Забудь про расписание, Айви.

Я упираюсь руками ему в грудь.

— Не могу, когда это наша работа.

Риз вздыхает, тянется к прикроватной тумбочке и щелкает выключателем. С тихим жужжанием в дело вступает мотор, и гигантские портьеры начинают раздвигаться. Мы оба щуримся от резкого света, который заливает комнату.

— Насколько поздно? — спрашивает он.

— Настолько, что через двадцать минут я должна быть у визажиста.

— Ну, это легко исправить, — он устраивается поудобнее, притягивая меня в свои объятия, так что я ложусь поперек его широкой груди. — Забей. Тебе это все равно не нужно. Мне нравится снимать тебя а-ля натюрель.

Я провожу рукой под глазами.

— Я так и не смыла вчера макияж. Ты меня отвлек.

— Виновен, — его губы изгибаются в кривой улыбке.

— Я похожа на енота?

— Нет, — говорит он, приподнимая бровь. — Скорее на панду. Они милее.

— Как любезно с твоей стороны.

Риз убирает волосы с моего лица.

— Стараюсь как могу.

Мы долго смотрим друг на друга. Глубокая зелень его глаз задумчива и мягка в лучах утреннего света. Я первой отвожу взгляд, не в силах сдержать улыбку.

— Что?

— Ничего. Я просто… поверить не могу, что мы сделали это прошлой ночью.

На губах Риза играет кривая ухмылка.

— А я могу.

Я прячу лицо у него на груди.

— Наверное, скоро я тоже к этой мысли привыкну.

— Привыкнешь? — его рука собственнически сжимает мое голое бедро. — Ты ранишь меня в самое сердце.

— Невозможно.

— Почти.

Я снова поднимаю глаза и вижу, как его взгляд скользит по моему телу — внимательный, сфокусированный. Я вкладываю в голос больше бравады, чем чувствую: быть настолько открытой — это делает тебя уязвимой.

— Значит, хочешь поснимать меня голой?

Но его ответ звучит совсем не в тон шутке.

— Абсолютно.

Я приподнимаюсь, опираясь рукой о его грудь.

— Серьезно?

— Конечно, — он проводит большим пальцем по моей нижней губе. — Я уже продумал, какой свет нужен, зная, какие позы ты предпочитаешь.

Мне нечего ответить, в голове звенящая пустота. Он констатирует это как факт, как истинное признание. Без пошлости или похоти. Это не фотограф, пользующийся моментом. Это взгляд одного художника на другого.

И трогает сильнее, чем я могла предположить.

— Ну так что? — спрашивает он. — Никаких сожалений о вчерашнем?

— Ни малейших.

Интересно, могу ли я озвучить вопрос, который вертится на языке. Что теперь? Мы не установили рамок. Но Риз приподнимает бровь и продолжает — у него-то наверняка нет ни сомнений, ни вопросов. В конце концов, когда он там целовался в последний раз до меня? Пару недель назад?

Сомневаюсь, что та встреча ограничилась одними поцелуями.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает он, опуская взгляд. И это глупо, ведь Риз сам там был, но я все равно краснею.

Он тихо смеется.

— Ты так непоследовательна в том, что заставляет тебя смущаться. За тобой не уследишь.

— Извини.

— Не извиняйся. Это очень интересно.

Я закатываю глаза.

— Значит, меня повысили с «не скучной» до «интересной»? Спасибо.

— В моей системе координат это настоящий комплимент, — говорит он. — Тебе стоит принять к сведению.

— Да неужели?

Риз кивает, переворачивая нас. Одеяло соскальзывает, темные пряди падают на лоб, пока он нависает надо мной.

— Не сильно болит?

— Возможно, у меня вообще ничего не болит, — парирую я.

Риз качает головой.

— Даже не знаю, радоваться мне или оскорбиться.

— Определись, а потом я скажу правду.

Его глаза расширяются.

— Ах ты коварная…

Его слова обрывает громкий звонок телефона. Рингтон раздается из недр безразмерного номера — туда, куда я вчера забросила сумку.

Холодное подозрение сковывает меня.

— Какое сегодня число?

— Должно быть, двенадцатое, — отвечает Риз. — А что?

— Черт! — я выскальзываю из-под него и мчусь через комнату в ванную. Закутываюсь в один из гигантских, пушистых банных халатов. — Звонят папа и сестра. Мы планировали созвониться по видеосвязи.

— Договорились? — доносится с кровати голос Риза.

— Да, договорились! — я лихорадочно расчесываю волосы, пока звонок не обрывается. Знаю, у меня есть не больше минуты, прежде чем они перезвонят. — Мы знали, что я буду постоянно в разъездах, поэтому заранее выбрали день и время, удобные для всех с учетом разницы часовых поясов.

Не говоря уже о том, что папа — ходячая иллюстрация к слову «пунктуальность». Глядя в зеркало, я поспешно стираю размазавшуюся под глазами тушь. Вышло не идеально, но сойдет.

Телефон звонит снова. Риз, прислонившись к изголовью кровати, с приподнятой бровью наблюдает, как я мечусь в поисках мобильника.

— Интересно, — комментирует он, когда я подбегаю к соединительной двери.

— Ни слова, понял?

— Могила, — отзывается он, пренебрежительно махнув рукой.

Я принимаю вызов, и экран заполняет папин подбородок.

— Айви? — спрашивает он. — Айви, ты меня слышишь?

— Пап, не так близко, — ворчит Пенни, и телефон отодвигается.

Вот они: папа в очках для чтения и с сединой в волосах, а рядом Пенни.

Она улыбается, он хмурится.

— Где же… о! Привет, милая, — говорит папа. — Ты что, в отельном халате?

— Да, сразу после звонка нужно в душ, — отвечаю я. — Я в Сингапуре.

— Мы знаем, — Пенни поднимает распечатанный маршрут поездки, который я скинула обоим на почту. Напротив каждого города, где уже побывала, стоит аккуратная галочка. — Мы следим за твоими перемещениями!

— И как тебе Сингапур? — спрашивает папа.

Я пускаюсь в рассказ о городе, фокусируясь на архитектуре и новых стройках. Ему это интересно, но Пенни на середине монолога закатывает глаза.

— А что насчет еды? А люди какие? — перебивает она.

— Я здесь меньше суток!

— Но ты же должна была что-то есть?

Со смехом я рассказываю о дамплингах, которые мы с Ризом ели прошлым вечером.

— О, а вы видели фотографии, которые я прислала? Стараюсь снимать как можно больше.

— Да, и мы это очень ценим, — говорит Пенни. За ее спиной я узнаю знакомые очертания окон гостиной. Они в моей квартире — а значит, папа приехал в город к Пенни ради этого звонка, а не наоборот.

Впечатляет. Он старается избегать больших городов при любой возможности.

— Я скучаю по вам, — признаюсь я. — Знаю, меня нет всего полторы недели, но мы так много летаем, что кажется, прошел уже месяц.

— Скоро будешь дома, — утешает Пенни.

Папа кивает.

— Осталось всего две остановки. Бали, а потом Сидней.

— Я привезу миллион фотографий.

— Как идут дела с фотографом, с которым ты путешествуешь? Он прилично себя ведет?

Я кошусь на открытую дверь между номерами. Риз наверняка слышит каждое слово.

— Вполне, — отвечаю я. — Оказывается, он, вообще-то, довольно милый.

— А что с учебой? Успеваешь?

Пенни толкает папу локтем, но он игнорирует ее, глядя прямо на меня.

— Времени на это почти не остается, — признаюсь я, — но не думаю, что понадобится больше пары дней, чтобы нагнать все по возвращении.

Прошло совсем немного времени, и я в восторге от поездки, но когда мы прощаемся — а до прихода парикмахера остаются считанные минуты — грудь щемит от тоски по дому.

Риз появляется в проеме между номерами, одетый только в брюки. На голове творческий беспорядок, кубики пресса выставлены напоказ.

Он прислоняется к косяку.

— Фотограф, «вообще-то, довольно милый»?

Я стону.

— Ты слышал.

— Еще как. Даже не знаю, что из этого оскорбительнее: «вообще-то, довольно» или «милый».

— Не нравится, когда тебя называют милым?

Он качает головой.

— Погода может быть милой. Чашечка кофе может быть милой. Людей так описывать нельзя, а меня уж тем более.

— Прошу прощения, — говорю я, склонив голову. — Не соблаговолите ли предоставить список предварительно одобренных прилагательных, применимых к вашей персоне?

Он ухмыляется, вытягиваясь на кровати, в которой никто из нас так и не спал.

— Скину на почту, — обещает он. — К Бали готова?

— Пока не знаю, — отвечаю я, ложась рядом. — Понятия не имею, чего ожидать.

Риз заправляет выбившуюся прядь мне за ухо.

— Тебе понравится, — говорит он. — Возможно, я попросил агентство дать дополнительный день.

— Ты сделал что?

— Хороший сюрприз? — спрашивает он, приподняв бровь. — Подумал, нам не помешает день передышки после перелетов и джетлага.

Моя улыбка становится шире.

— Отличный сюрприз. Кто-то даже мог бы назвать его… милым.

Он стонет.

— Только не это слово.

— Ничего не могу поделать, список одобренных прилагательных еще не прислали!

— Ты безнадежна.

Но когда Риз закладывает руку за голову, и мы улыбаемся друг другу, я чувствую себя более полной надежд, чем когда-либо прежде.

— Знаешь, — говорю я Ризу, пока мы следуем за индонезийским портье, — я все жду, когда же «Рилер Трэвелс» перестанут прыгать выше головы. Ну не может каждое следующее место быть лучше предыдущего.

Риз рядом фыркает.

— Ты что, им теперь рекламные слоганы придумываешь?

— А стоило бы. Но ты только посмотри на это место!

Отель кажется вросшим в джунгли на склоне холма благодаря буйству зелени вокруг. От влажного воздуха волосы уже начинают виться, но какая разница, когда нас ведут мимо темно-синих бассейнов?

— Мы подготовили одну из лучших вилл в отеле, — щебечет портье, распахивая перед нами входную дверь. — На патио есть собственный бассейн с видом на лес. К фотосессии его усыпали лепестками роз.

— Спасибо.

— Не за что, — она слегка кланяется. — Приятного отдыха, и не забудьте: мартышек не кормить.

— Мартышек?

Она одаривает меня улыбкой и направляется по дорожке. Мы с Ризом остаемся одни на светлой, роскошной вилле с двумя спальнями.

Словно в трансе, я выхожу на личное патио.

— Как думаешь, можно умереть от переизбытка впечатлений? От слишком большого количества новых эмоций за такое короткое время? Это смертельно?

Рядом тихо смеется Риз. Я слышу щелчки затвора, но не оборачиваюсь — уже усвоила правила. Вместо этого просто закрываю глаза и вдыхаю густой, пряный воздух.

Щелк, щелк, щелк.

Он обнимает меня за талию и указывает на бассейн.

— Видишь лепестки?

— Да, — они полностью покрывают поверхность воды, выложенные причудливыми узорами. Настоящее произведение искусства.

— Сначала подниму дрон и сделаю пару кадров без тебя, а потом уже с тобой.

— Окей, отлично.

Риз наклоняется и целует меня в висок. Как бы приятно это ни было, я со смехом отталкиваю его.

— Ты чего?

— Скоро придет визажист. Я не хочу прослыть той самой моделью, которая спит с фотографом.

Он закатывает глаза.

— Значит, я снова просто фотограф. Буду знать. Опять понижен до рабочего статуса.

Со смехом я беру его за руку и тяну в виллу.

— Не говори глупостей.

— Этого слова нет в моем списке одобренных прилагательных, — он останавливается у гигантского чемодана и небрежно пинает его сбоку. — Какие нелепые наряды агентство приготовило на сегодня?

— Сейчас посмотрим.

Я сажусь на пол, открываю чемодан и ловко выуживаю чехол с биркой «Бали». Достаю красный слитный купальник с высокими вырезами на бедрах и глубоким вырезом на спине.

— Что ж, этот мне нравится, — комментирует Риз.

Я смеюсь, прижимая купальник к груди.

— Какой ты предсказуемый.

— И этого слова тоже нет.

— Извините, — говорю я, поднимаясь. — Пойду в душ и переоденусь до прихода визажиста. И помни: при посторонних веди себя прилично.

— Не забуду, — клянется Риз. И, начиная распаковывать дорогущее оборудование для дрона, пока часы сверкают на солнце, он фыркает. — Предсказуемый.

Час спустя, когда наконец приходит время погрузиться в личный бассейн, усыпанный лепестками роз, я все еще улыбаюсь. Никогда не участвовала в подобных съемках и изо всех сил стараюсь запомнить каждую деталь: эйфорию от того, что я здесь, красоту вокруг, мягкость воды на коже.

Эти воспоминания я пронесу через всю жизнь.

— Айви, — зовет Риз, — как бы я ни любил твою улыбку, для кадра ее придется приглушить.

Я возвращаю лицу тщательно выверенное нейтральное выражение — элегантно-небрежное, то самое, которое от меня ждут.

— Прости. Просто я в восторге.

— Знаю, — бормочет он. — И это очаровательно.

Улыбка снова возвращается на лицо.

— Эй, это слово из моего списка одобренных прилагательных!

Он тихо смеется.

— А я твой даже не читал.

— И о чем это говорит?

— О том, что у меня отличная интуиция. А теперь перестань улыбаться.

— Слушаюсь.

Но держать лицо серьезным тяжело, и я с облегчением выдыхаю, когда Риз командует «снято», и я могу наконец расслабиться.

— С отелем закончили?

— Да, — Риз закатывает рукава льняной рубашки. — А теперь у меня есть вопрос.

— О?

— После маленького… инцидента в Кении, ты доверяешь настолько, чтобы снова сесть со мной в машину?

Я прикусываю губу.

— Мы не поедем ни в какие пустыни?

— Никаких пустынь.

— Тогда да, я сяду с тобой в машину.

Риз прижимает руку к сердцу.

— Слава богу. Мое эго не вынесло бы отказа.

На этот раз он арендовал джип через отель. Настоящий полноприводный монстр, без окон и без крыши.

— Казалось, — замечаю я, — ты как-то говорил, что предпочитаешь старые машины.

Губы Риза искривляются в ухмылке.

— В них больше души, — поправляет он. — Но я не против лишних лошадиных сил время от времени.

Он везет нас по острову, следуя указаниям навигатора. Не требуется много времени, чтобы понять: здесь он тоже уже бывал, и не раз.

Разгадать Риза Маршана становится все сложнее.

Мы снимаем по всему острову: и в купальнике, и в платье, которое я взяла с собой. Балийские качели, рисовые террасы — мы повсюду. Он снимает фото и видео, где я, кажется, просто отрываюсь по полной.

И это не игра.

Риз улыбается, сворачивая на грунтовую дорогу.

— Последняя остановка, — объявляет он. — Чувствую, тебе понравится.

Я вцепляюсь в поручень, когда машину опасно кренит на ухабе.

— Джунгли?

— Исследовать джунгли будем завтра. А сегодня… — Риз косится на меня, — как насчет того, чтобы поплавать под водопадом?

— Ты серьезно?

— Я никогда не шучу о водопадах.

— Конечно я хочу!

Миновав особенно грязный поворот, он паркует джип у тропинки.

— Сразу за теми деревьями, — говорит он.

И правда — это место открывается перед нами, словно спрятанный в зелени изумруд. Прекрасный водоем с бирюзовой водой, в который с каменного уступа с ревом обрушивается двадцатифутовый водопад. Идеальное место для купания.

И, кроме нас, ни души.

— Риз, — шепчу я, потому что слова меня покинули. Да и никакими словами это место не описать.

Он отвечает так же тихо.

— Потрясающе, да?

— Не верится, что это по-настоящему.

— Зайди в воду. Сразу поверишь.

— Хорошо, что я надела купальник.

Я стягиваю платье через голову, бросаю его в джип и подхожу к кромке воды. Она плещется о гладкие, отполированные камни. Я делаю глубокий вдох и понимаю: это не может быть концом путешествий. Поездка не может остаться единственной в своем роде.

Мне нужно будет повторить это.

Я смутно осознаю, что Риз снимает, но, когда захожу в воду, это отходит на второй план. Он не комментирует и не дает указаний, просто делает кадры, пока я стою по пояс в теплой воде, прямо напротив водопада.

— Как только закончишь, — кричу я Ризу, — ты присоединишься ко мне!

И он присоединяется, заходя в воду в одних плавках. Риз выглядит естественно — на фоне джунглей и неба, отражающегося в воде. Будто рожден для приключений, для путешествий, для неизвестности.

Рожден, чтобы подчинять мир своим прихотям.

— На сегодня со съемками закончили? — спрашиваю я.

Он приподнимает бровь, угадывая мои намерения.

— Валяй.

Я ныряю и плыву к нему, не заботясь о том, что волосы намокнут, а тщательно нанесенный «макияж без макияжа» смоется. Я выныриваю прямо перед ним, и его руки тут же находят меня под водой.

— Откуда ты знаешь об этом месте?

— Был здесь пару лет назад с друзьями, — отвечает он.

Обхватить его ногами за талию, стоя посреди водоема под шум водопада, кажется самой естественной вещью в мире.

— Ты много путешествуешь, да?

— Практически постоянно, — говорит он, приподняв бровь. — Начинаешь втягиваться в такой образ жизни?

— Начинаю, — признаюсь я, сцепляя руки у него на шее. — Не знаю, как бы я смогла его поддерживать, но да.

Он склоняет голову.

— А на кого ты учишься?

Я откидываюсь назад в его руках, так что теперь плыву на спине. Риз продолжает придерживать меня за талию, а ноги все так же обхватывают его.

Небо над нами густо-синее.

— Физиотерапия, — говорю я. — Мне нужно чем-то заниматься, когда закончу с моделингом. Нужен… смысл.

— Смысл?

— Да, — я смотрю на него, на густые волосы, на необычный зеленый цвет глаз. В этом тропическом раю он кажется еще ярче. — Людям нужна цель в жизни. Нужно чувствовать, что их дни имеют значение. У меня это было, когда танцевала. И хотя моделинг бывает веселым, такого чувства он больше не приносит.

— Но ты думаешь, что оно появится, когда начнешь работать физиотерапевтом?

— Надеюсь, — отвечаю я. — После травмы колена я много работала с физиотерапевтами. А сейчас постоянно занимаюсь с тренерами. В этом есть какая-то магия — способность оттачивать тело… помогать работать на пределе возможностей. Снимать боль и укреплять мышцы.

Я отвожу взгляд, проводя рукой по воде.

— Движение стало подарком в моей жизни. Думаю, я бы хотела помогать другим тоже это почувствовать.

— Но не уверена.

— А кто-нибудь бывает уверен до конца?

Он ведет нас на глубину.

— Ты невероятная, — говорит он.

— Из-за того, что хочу стать физиотерапевтом?

— И из-за этого тоже, — отвечает Риз с улыбкой, и ясно, что он имеет в виду не только это. Большими пальцами он поглаживает мои бедра, цепляясь за резинку плавок. — Отец хочет, чтобы ты получила диплом?

— Да. Ему никогда не нравилось, что я модель. Это было так заметно во время нашего разговора?

— Немного, — с кривой улыбкой отвечает Риз. — Знакомые нотки.

— Сам такое слышал?

Его улыбка становится скорее насмешливой, чем веселой.

— Ну, когда-то слышал. Но я не общался с отцом уже лет десять.

Я крепче сжимаю его руки на своей талии.

— Десять лет?

— Да, — говорит он. — Один на один. На семейных ужинах и мероприятиях, где идет общая беседа? Да. Но мы не разговаривали уже больше десяти лет.

Я сглатываю.

— Это, должно быть, тяжело.

— Привыкаешь.

— А что говорит остальная семья?

Его кривая ухмылка возвращается.

— В этом прелесть натянутых отношений с отцом. Воспринимается как норма.

— Вау, — бормочу я, откидываясь на воду. Что-то в этом месте, в его тоне… оно создано для секретов, для откровений и для того, чтобы ступать осторожно, боясь все разрушить. — Ты скучаешь по общению с ним?

Риз фыркает.

— Не особо. Мы оба знаем, что если бы заговорили, то это превратилось бы в соревнование по крику и вываливанию всего того, что годами заметали под ковер. Поэтому мы и молчим.

Я накрываю его ладони своими, сжимая так же крепко, как они сжимают меня.

— Мне жаль.

Он моргает.

— Не стоит. Это не приносит боли.

Ну да, конечно.

— Хорошо, — шепчу я. — Но мне все равно жаль.

Наши глаза встречаются: я смотрю на него снизу вверх, он на меня сверху вниз. Риз стоит, я парю на воде. Кажется, я разобьюсь, если он меня отпустит.

— Риз?

— Я здесь.

— Прошлая ночь была разовой акцией?

В его глазах что-то вспыхивает.

— Это зависит от многого, Айви.

— От чего?

— От тебя. Ты просто хотела получить свой билет? — его пальцы цепляются за мои плавки. — Или желаешь продолжить исследования?

Я облизываю губы. Подтягиваюсь, так что снова обхватываю его и руками, и ногами. На его ресницах блестят капли воды.

— Я хочу продолжить исследования, — шепчу я.

Его улыбка ослепляет.

— Я бы умер, скажи ты, что хватит.

— Какой драматизм, — я провожу пальцем по резкой линии его челюсти, и руки крепче сжимают мои бедра.

— Это я умею лучше всего.

И целует меня — в джунглях на Бали, стоя в водоеме рядом с водопадом. И я отвечаю на поцелуй, зная, что, чем бы все это ни закончилось, я никогда не пожалею.

Вилла состоит из общей гостиной, двух спален и двух ванных комнат. Миниатюрный дворец, слишком роскошный, чтобы к нему можно было по-настоящему привыкнуть. И это хорошо, потому что меньше чем через неделю я вернусь в студию-коробку на Манхэттене.

Но до тех пор собираюсь выжать максимум из напора воды в душе — кабине настолько огромной, что я могу раскинуть руки не касаясь стен. Закончив, я заворачиваюсь в полотенце и разглядываю себя в зеркале. Волосы чистые. Кожа чистая. А мысли? Совсем не чистые, особенно когда я выхожу в общую гостиную в одном только полотенце.

Риз сидит на диване, волосы тоже влажные после душа. Он держит в руках камеру и пролистывает фотографии.

Увидев меня, он опускает ее.

— Этот образ, — произносит он, — мне по душе.

— Правда? Писк моды, — я поворачиваюсь, чтобы он мог оценить пушистое полотенце со всех ракурсов.

— Иди сюда, — отложив камеру, он протягивает руку. Я сажусь на диван, прижимаясь к его боку.

— Что смотрел?

— В основном тебя.

— Серьезно?

Риз фыркает.

— Учитывая, что почти шестьдесят процентов всех моих кадров — это ты, то да.

— Покажи.

Левой рукой он берет камеру и начинает листать снимки. На них я стою под водопадом в том самом секретном озере.

— Выглядит как страница из журнала о путешествиях.

Его губы изгибаются в улыбке.

— Отлично, потому что именно для этого мы и снимали.

— Жаль только, что какая-то пустоголовая модель все портит.

Риз откладывает камеру.

— Ты мне теперь этот комментарий до конца жизни будешь припоминать?

— А как иначе? — я провожу пальцами по его щеке, по едва пробивающейся щетине. — Расскажи, как бы выглядела твоя идеальная поездка для съемок.

Он мягко толкает меня на спинку дивана, нависая сверху и опираясь руками по обе стороны от лица. Влажная прядь падает на загорелый лоб, и я заправляю ее назад.

— Документалистика, — отвечает он.

— Документалистика?

— Да, — он наклоняется ниже, наши дыхания смешиваются. — Для этого понадобилась бы команда, которую я бы сам финансировал и которой руководил. Это проект мечты.

Я скольжу руками вверх по его предплечьям, наслаждаясь силой.

— И ты до сих пор ничего такого не снял?

Он качает головой.

— Чтобы наработать подобные связи, требуется время.

Пальцы забираются под рукава его футболки, поглаживая кожу. В его ответе чувствуется какая-то глубокая правильность, и все же я задаюсь вопросом, со многими ли Риз это обсуждал. Не является ли его небрежность просто маской.

— А как же издательство?

— Его можно расширить. Превратить в мультимедийную компанию.

— Масштабно мыслишь. Мне нравится.

Он наклоняется и целует меня, нежно, словно проверяя почву. И я даю ему ответ, обвивая руки вокруг шеи и притягивая ближе.

Поцелуи спускаются по шее, к груди, останавливаясь у самого края полотенца.

— У тебя следы от загара, — шепчет он.

— На солнце без этого никак, — я зарываюсь рукой в его густые волосы.

Потянув за край полотенца, Риз сдвигает его чуть ниже, прокладывая губами дорожку по линии загара на моей груди.

— Это как карта, — говорит он. — Подсказывает, куда двигаться дальше.

— Потому что сам бы ты дорогу не нашел, — дразню я, и наградой становится резкий рывок. Полотенце распахивается, и моя грудь оказывается полностью обнаженной.

Риз криво ухмыляется.

— Ты нарываешься.

— Ой?

Покачав головой, он спускается поцелуями ниже, уделяя пристальное внимание каждому соску. Вторая рука скользит по моим ребрам к местам, все еще скрытым полотенцем.

И то, что я делаю потом, невозможно объяснить логически. Меня захлестывает опьяняющее чувство момента: ощущение того, что я желанна, и что наконец-то отчаянно желаю в ответ, осознание того, что тело — это инструмент удовольствия, которым управляю я.

То, как он смотрит на меня, — чистая магия, и я хочу сохранить этот взгляд. Поэтому отталкиваю его.

Риз приподнимается, оставаясь на коленях на диване.

— Айви?

Я запахиваю полотенце и вручаю ему камеру.

— Пошли, — командую я, направляясь к личному патио. Джунгли плотной стеной обступают приватный бассейн и шезлонги. Нас никто не увидит, разве что заблудившиеся мартышки на деревьях.

Риз замирает в нескольких шагах от меня с камерой в руках, не сводя глаз.

Я позволяю полотенцу упасть.

Ему требуется долгая минута, чтобы заговорить.

— Уверена?

И я обожаю то, что не нужно ничего объяснять. Что Риз все понимает, что он здесь, со мной. Меня фотографировали в бикини и белье — а какую модель нет? — но никогда вот так.

И это не для съемки. Не для чего-то еще. Это для меня и для него. Для нас.

— Уверена.

Его глаза горят, но руки абсолютно тверды, когда Риз прячет крышку от объектива в карман.

— Все, что пожелаешь.

И я позирую. Сначала обычно, как если бы была в одежде. Из-за влажности кожа горит, а может, дело в его взгляде, обжигающем даже сквозь линзу. Я прислоняюсь к перилам, ограждающим патио. Прикрываюсь огромным пальмовым листом, и мы оба смеемся над абсурдностью ситуации.

— Я — Ева, — заявляю я.

Он качает головой, но снова поднимает камеру, не переставая улыбаться.

А когда Риз подходит ближе, когда просит меня сесть, закинуть ногу на ногу… я делаю это. Подпираю голову руками и закрываю глаза, полностью отдаваясь моменту.

Одетая лишь в его взгляд.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он протягивает руку и берет мою.

— Идем, — шепчет он, увлекая меня внутрь. Растянувшись на кровати, я ложусь на живот и смотрю на него. Потому что, даже глядя в объектив, я знаю, что по ту сторону — Риз.

Повернувшись и наполовину укрывшись одеялом, я спрашиваю:

— Ты скоро присоединишься?

Его палец замирает на кнопке затвора.

— Думал, ты уже не предложишь, — отвечает он, и в голосе нет ни насмешки, ни сухости, ни веселья. Он хриплый от эмоций.

Я раскидываю руки, и Риз нависает надо мной, стягивая футболку.

— Такая красивая, — шепчет он прямо в мою кожу, покрывая поцелуями, поклоняясь своими прикосновениями так же, как только что поклонялся через объектив камеры. — Невероятная.

И, как и в первый раз, его комплименты согревают. Заполняют меня изнутри, разрастаясь, пока не начинает казаться, что я взорвусь от жара.

— Иди сюда, — прошу я, притягивая его лицо к своему. — Ты мне нужен.

Риз опускает руку и начинает выписывать круги на том самом ноющем местечке между моих бедер.

— Ты, — уточняю я, и Ризу повторять не надо: он сдавленно ругается мне в шею. Стягивает брюки, и я чувствую, как его плоть прижимается к моему животу. Руки и губы отчаянно хотят исследовать дальше, узнать, как лучше всего доставить ему удовольствие, но этому придется подождать.

Сначала нужно утолить другую жажду.

Риз отточенными движениями надевает презерватив, а затем мягко раздвигает мне ноги, не отрывая взгляда от глаз. Его большой палец выписывает круги, пока он медленно, мучительно медленно, сантиметр за сантиметром, входит в меня.

Потемневшие глаза встречаются с моими, и я киваю, хотя Риз ничего не спрашивал. Тело слегка ноет после той ночи, но боли нет. Это тихая, приятная тяжесть — доказательство того, что он во мне. Того, что мы сделали.

Риз входит до самого конца. Его взгляд скользит по моему лицу, груди, бедрам, замирая там, где мы соединены. Я тоже смотрю туда. Завороженно.

Поражаясь тому, как легко это с ним, хотя всегда представляла себе процесс полным трудностей. Как только страхи растворяются, исследование становится захватывающим приключением.

Жар внутри меня нарастает с каждой секундой его неподвижности. Риз растягивает меня, и я делаю глубокий вдох, расслабляясь и отдаваясь ощущению.

— Риз, — умоляю я, приподнимая бедра.

Он берет меня за бедра, подтягивая ноги так, чтобы они легли по обе стороны от его груди. И начинает двигаться.

Мои руки комкают одеяло.

— О боже, — выдыхаю я снова и снова, потому что так он проникает еще глубже, словно затрагивая самую мою суть.

Риз ритмично двигает бедрами, раз за разом, и, повернув голову, целует меня в лодыжку.

— В тебе хорошо, — говорит он. — Черт, невероятно хорошо.

Ответить на это нечего, да я бы и не смогла. Тело сосредоточено там, где мы слиты воедино, и на чистой интенсивности происходящего. Я и не подозревала, что чувствовать кого-то внутри себя — настолько всепоглощающе.

Но, конечно, должна была. Разве может быть иначе?

Когда он ускоряется, я вцепляюсь в изголовье кровати. Риз двигается быстрее и глубже, словно мы участвуем в какой-то гонке, и, возможно, так оно и есть, потому что собственное удовольствие растет в такт его движениям.

— Дотронься до себя, — командует он; руки крепко сжимают мои бедра. Ноги все еще упираются в его тело.

Мимолетная вспышка смущения исчезает без следа. Я начинаю ласкать пульсирующую точку между ног, прямо над тем местом, где двигается он, и наслаждение вспыхивает с новой силой.

— Да, — рычит Риз, — вот так, Айви. Вот так.

Он подается вперед, сгибая меня пополам, упираясь руками по обе стороны от головы.

Глубина, которой Риз достигает, вырывает из меня стон.

— Слишком сильно?

— Нет, нет, нет, — для убедительности я еще и мотаю головой. — Хорошо.

Призрак улыбки касается его губ.

— Хорошо, — эхом отзывается он. А затем полностью отдается процессу, а я отдаюсь ему. Апогей удовольствия — вершина, которую так легко покорить, когда он так глубоко внутри; я ломаюсь и рассыпаюсь на куски со стоном. Отбрасываю любые остатки контроля.

— Черт, Айви, — рычит Риз, и тоже кончает. Я смотрю на его лицо: как закрываются глаза, как он стонет, как толчки становятся беспорядочными.

Самое эротичное зрелище в жизни.

Я тянусь к нему, чтобы обнять, чтобы он остался со мной, но Риз тут же скатывается в сторону.

— Презерватив, — коротко поясняет он, выбрасывая его. Но тут же возвращается, вытягиваясь голым на кровати.

Мы оба тяжело дышим.

— Это было быстрее, чем я планировал, — говорит он.

— Правда?

Риз проводит рукой по лицу.

— Тебе еще столько всего предстоит исследовать. Столько всего, что я ждал возможности показать. Но, как выяснилось, ждать я не умею.

— Как и я, — отзываюсь я. — И у нас ведь еще есть время на исследования, правда?

Он косится на меня, приподняв бровь.

— Ты можешь пожалеть об этих словах.

— Да неужели?

— Да. Потому что нет роли, которая нравилась бы мне больше, чем роль наставника.

Я переворачиваюсь на живот и прячу руки под взбитую подушку.

— Это позволяет быть в меру пафосным и язвительным.

— Наконец-то кто-то меня понимает.

Я смеюсь, протягивая руку и проводя пальцем вдоль его руки.

— Ты часто этим занимаешься?

— Дай определение слову «этим», — просит Риз, закладывая руку за голову. В профиль, с его прямым носом, полными губами, волевым подбородком… моделью должен быть он.

— Наставничеством впечатлительных юных девственниц.

Риз громко смеется, и я подхватываю. Палец продолжает вычерчивать линию на его бицепсе. От солнца и соленой воды появилось несколько веснушек.

— Нет. Я уже очень давно не спал с девственницами.

— Два дня назад, — поправляю я.

Он выгибает бровь.

— Умница.

— Учусь у лучших, — я веду палец в другую сторону. Поперек его плеча. — А что насчет секса в целом?

Он закрывает глаза, на губах играет улыбка.

— Обычно такие вопросы задают мужчины.

— Да?

— Требуют списки бывших партнеров, выстраивая стратегию, как превзойти каждого из них.

— И ты бы так сделал? Если бы у меня был список?

Он фыркает.

— Не знаю. В данной ситуации я просто рад, что его у тебя нет.

В голове роится рой вопросов, на которые нет ответов. За несколько дней многое изменилось, но стали ли мы кем-то бóльшим, чем просто друзьями, которые переспали? Хочу ли я этого?

— У меня есть право задавать любые вопросы о сексе.

— Разве я на это подписывался? Что-то не припоминаю.

— О, еще как подписывался.

Риз поворачивает голову.

— И в чем именно заключался вопрос? Часто ли я занимаюсь сексом?

— Да. Могу уточнить, если нужно, — я опускаю голову, глядя на него. — Когда у тебя в последний раз был секс до меня?

— Недели две назад, кажется? Ну, теперь уже три с половиной, получается.

— С той же девушкой, с которой ты целовался?

— С ней самой.

Ответ не тот, который хотелось бы услышать, и, возможно, он это замечает, потому что улыбка становится чуть кривой. Риз проводит рукой по моей голой спине, и от этого простого прикосновения я жмурюсь от удовольствия.

— Это были не отношения. Просто подруга для секса.

— И много у тебя таких подруг?

— У меня только такие подруги, — отвечает он, поглаживая мой позвоночник.

— Почему? — спрашиваю я. — Ты знаешь, почему у меня не было серьезных отношений, а у тебя какое оправдание?

— Отсутствие интереса, — говорит Риз, и рука продолжает движение по моей спине. Его пальцы слегка мозолистые, что в очередной раз напоминает, насколько Риз отличается от того человека, которым я его считала.

— Ни за что не поверю.

Он приподнимает бровь.

— Не поверишь?

— Нет. Я думаю, каждый человек хочет глубокой эмоциональной связи. Это потребность, как жажда или голод.

Он тянется ко мне и прижимается лбом к моему. Я закрываю глаза.

— Кажется, ты, — произносит он, — начинаешь слишком много думать.

Я выдыхаю.

— Это так заметно?

— Немного. Но это нормально. Совершенно естественно, — его рука ложится мне на бедро. — Я сам разрешил задавать любые вопросы, и эти — не исключение.

— Наверное, просто интересно, что будет, когда мы вернемся в Нью-Йорк.

— В смысле, продолжим ли мы исследования?

— Наверное, да. Или останемся ли вообще друзьями, — меня внезапно осеняет. — Ведь теперь мы действительно друзья, правда?

Губы Риза изгибаются в улыбке.

— Мы друзья. А что касается вопроса — я не знаю, Айви. Давай жить настоящим и посмотрим, куда это приведет.

Жить настоящим. То, в чем закоренелая любительница все планировать абсолютно не сильна. Но я расслабляюсь под его прикосновениями и закрываю глаза, полная решимости попробовать. В конце концов, предстоит еще столько всего исследовать, и я не хочу потерять ни минуты.

Риз сидит в соседнем кресле первого класса с закрытыми глазами и дышит сквозь стиснутые зубы. Я заметила его нелюбовь к перелетам еще во время первого рейса — и последующее скверное настроение, — но тогда я понятия не имела, как помочь. Да и сейчас не знаю, но мы уже не чужие люди.

Поэтому осторожно кладу руку поверх его ладони на разделяющем нас подлокотнике.

— Я могу чем-то помочь?

Он смотрит на меня пустым взглядом; черты лица напряжены. Но затем в выражении мелькает что-то похожее на смущение, и сведенные скулы расслабляются.

— Нет, — отвечает он.

— Жаль, — я не убираю руку, большой палец вычерчивает маленькие круги на его коже. — Моя сестра тоже не любит летать.

— Хм, — его рука все еще напряжена, но Риз хотя бы смотрит на меня.

— Она на два года младше.

— А моя на четыре.

— Сестра младше тебя на четыре года?

— Почти, — под моей ладонью его мертвая хватка на подлокотнике немного слабеет. — Расскажи о своей.

— Ее зовут Пенни, — шепчу я. — Она совершенно бесстрашная, совсем не такая, как я. Бросается с головой в любую авантюру, уверенная, что со всем справится. И чаще всего так и выходит, но я до сих пор не понимаю, дело в ее подходе или в везении.

Риз тихо фыркает.

— Похоже на мою сестру.

— Да? — я откидываюсь на спинку кресла и осторожно провожу пальцами по его руке, а затем возвращаюсь к ладони. — Мы очень близки. Всегда были, но, думаю, уход мамы только сблизил. В том смысле, что мы стали опорой друг для друга.

Он кивает, не сводя с меня глаз.

— М-гм.

Я поворачиваюсь в кресле, поджимая под себя ноги, и переплетаю наши пальцы.

— А что твои братья и сестра думают о вашем отце? — спрашиваю я. — Раз уж ты с ним не общаешься, у них-то наверняка есть свое мнение на этот счет.

Риз коротко качает головой.

— Давай не будем делать полет еще более невыносимым, добавляя разговоры о моем отце.

— Ты прав. Моя вина, — большой палец снова выписывает круги на тыльной стороне его крупной ладони. — Продолжать тебя отвлекать?

— Да.

Я киваю, обдумывая варианты, и скольжу взглядом по его фигуре. Длинные ноги полностью вытянуты вперед.

— Ты очень высокий, — замечаю я. — И как помещаешься в экономе?

На его лице появляется знакомая ухмылка.

— Никак.

Я фыркаю.

— Ах да. Я и забыла, что ты богаче федерального правительства.

— Ой, да не настолько уж мы богаты, — он пренебрежительно машет свободной рукой и снова опускает ее на подлокотник. — Люди обожают преувеличивать чужие состояния.

— Просто после определенной суммы слово «богатый» для нас, простых смертных, означает просто «богатый», — дразню я. — Нюансы важны только для самих богачей.

— Тут не поспоришь, — Риз теребит верхнюю пуговицу рубашки, но не выпускает мою руку.

— Спасибо за лишний день на Бали.

Его взгляд останавливается на мне.

— Возможно, прося о нем, я преследовал исключительно эгоистичные цели.

— А мне понравилось. Понравились джунгли… — я наклоняюсь и целую его руку. — Понравился пляж… — я целую его в щеку. — И понравились твои уроки.

Для третьего поцелуя он поворачивает голову. Это медленный, нежный поцелуй, от которого внутри все плавится.

— Вот это, — шепчет он, — отличный способ отвлечь.

Я улыбаюсь.

— Так я и думала.

Он крепче сжимает мою руку.

— Расскажи, какие еще уроки ты хочешь исследовать в Сиднее.

И вот, на высоте тридцати пяти тысяч футов, перекрывая гул двигателей, я шепчу на ухо свою фантазию о нас двоих и просторной душевой кабине, пока Риз не чертыхается мне в губы и не просит отвлечь от отвлечений.

— Поверить не могу, что мы в Австралии и у нас всего два с половиной дня. Это просто преступление.

— Ты еще вернешься, — Риз, не убирая руки с моей спины, идет рядом по коридору отеля.

— Думаешь?

— Абсолютно. Да брось, — говорит он, наклоняясь, чтобы пощекотать губами мое ухо, — ты можешь честно сказать, что готова вернуться в Нью-Йорк, осесть насовсем и больше никогда не путешествовать?

По спине пробегает дрожь, имеющая мало общего с его словами и много — с теплым дыханием на моей мочке.

— Нет, — шепчу я. — Не готова.

Риз нажимает кнопку вызова лифта. После целого дня в пути мы жаждем только одного: погулять по вечернему Сиднею и найти местечко для ужина. В отелях «Рилер» может быть отличная кухня, но мы единодушно решили, что хватит отельной еды. Городские улицы манили куда сильнее.

— Я тут думала о разговоре про соцсети, — говорю я, прижимаясь к его плечу в лифте.

— Да?

— Да. И собираюсь стать более настоящей. Больше закулисья, больше рассказов о том, что для меня действительно важно. И меньше постановочных, вылизанных фото.

Рука Риза ложится мне на талию.

— А как же агентство?

Глядя ему прямо в глаза, я улыбаюсь.

— Да пошло оно к черту.

Риз расплывается в широкой ухмылке.

— Айви, неужели я на тебя так плохо влияю?

— Возможно. Но мне это начинает нравиться.

Он приподнимает мой подбородок и целует. Я краем сознания отмечаю, что двери лифта открылись, но это совершенно неважно по сравнению с ощущением его губ на моих.

— Правильные мысли, — наконец произносит он, выводя меня из лифта.

Но там кто-то ждет. Кто-то в костюме.

Бен Рилер, если быть точной.

И он ухмыляется.

— Приветствую, голубки, — говорит он. — Идете ужинать или я нарушил планы?

Я выскальзываю из объятий Риза. Он лишь коротко кивает.

— Бен.

— Я решил присоединиться на финальном этапе поездки, — в глазах пляшут смешинки, пока он переводит взгляд с одного на другую. — Рад видеть, что вы поладили.

Меня сейчас стошнит.

Этот человек нанимает мое агентство, а значит, и меня. И только что видел, как я лобызаюсь с фотографом. В этом нет ничего нового, сплошь и рядом происходит в модельном мире, но никогда не касалось меня. Я никогда не играла эту роль.

Я так старалась не быть такой моделью.

Бен обнимает Риза за плечи — привычный жест мужчин, которые хорошо друг друга знают.

— Ты прилетел в Сидней только ради нас? — спрашивает Риз. В голосе чувствуется напряжение. Его явно тоже не радует, что работодатель застукал нас.

Бен фыркает.

— Нет, я о вас лучшего мнения. Мы расширяемся за пределы Сиднея, поэтому приехал ради встреч и осмотра объектов в Квинсленде. Подумал, заодно повидаюсь с любимым дуэтом фотографа и модели, — он улыбается. — Как дела, Айви?

Я стискиваю руки в замок.

— Отлично. Ваши отели и персонал просто чудесны.

Лесть. И это правда. И я просто рада, что смогла выдавить из себя эти слова сквозь ледяной ком ужаса в животе от того, что он видел нас с Ризом.

— Рад слышать, — отвечает Бен. — Я дал компании строгие указания обеспечить лучший сервис из возможных.

— Что ж, вам это удалось, — тон Риза не поддается расшифровке.

Мы идем в ближайший ресторан — судя по словам Бена, один из лучших в Сиднее. На кроссовках все еще налипла красная кенийская глина, а джинсы вряд ли подходят для заведения со скатертями из натурального льна. План прогуляться к Оперному театру потерпел неудачу.

Может, Ризу в компании Бена и комфортно, но мне — ни капли.

Я улыбаюсь официанту, который отодвигает для меня стул. Мужчины тоже садятся, и вскоре Бен заказывает бутылку австралийского белого вина.

— Здесь есть неплохие варианты, — сообщает он, и Риз неопределенно хмыкает. — Да-да, я знаю, что ты не согласен, — продолжает Бен. — Иногда в тебе говорит сноб-француз.

— Должно же было хоть что-то передаться, — комментирует Риз, просматривая меню.

Я смотрю в свое невидящим взглядом, теребя край страницы. Глаза цепляются за цены. Это намного больше тех суточных, что выделил «Рилер», но сейчас проблема кажется каплей в море совершенных ошибок.

Мы делаем заказ. Бен откидывается на спинку стула, закинув руку на соседний, и с улыбкой смотрит на меня.

— Айви, как тебе путешествовать с Ризом? Он прилично себя вел?

Риз качает головой, бормоча что-то подозрительно похожее на «господи Иисусе, Бен».

— Все было отлично, — выдаю я самый уклончивый ответ из возможных. — Он очень хорошо знает места, в которых мы были, и, думаю, благодаря этому сделали потрясающие кадры. На Бали, например, знал место с водопадом, где не было ни одного туриста.

Бен переводит взгляд на Риза.

— Твои бесконечные поездки наконец-то окупились.

— Как и опыт съемок. Мы отсняли отличный материал.

— Жду не дождусь, чтобы на него взглянуть.

Я делаю глоток вина.

— Вы хорошо знакомы?

Риз открывает рот, но Бен опережает его.

— О да. Вместе учились в колледже.

— Правда? — Я смотрю на Риза. — В каком?

— В Йеле, — отвечает Бен, благодаря официанта за принесенную еду. — Хотя отучились вместе только первые два года.

Пальцы Риза до побеления костяшек сжимают вилку.

— Обстоятельства изменились.

— Да, изменились. Но, отвечая на твой вопрос, Айви: мы продолжали общаться, — он приподнимает бровь, глядя на Риза. — А потом он раскритиковал мои туристические брошюры и промо-материалы на один раз больше, чем следовало, назвав их бездушными… ну я его и нанял.

— Звучит очень в его духе, — замечаю я.

Бен смеется, а Риз бросает на меня взгляд, в котором в равных пропорциях смешаны веселье и раздражение. Но, думаю, не на меня.

Нет, никто не планировал делить ужин с кем-то еще.

У Риза звонит телефон, он тянется в карман, чтобы сбросить вызов. Но затем видит имя на экране — я тоже успеваю его заметить. Лили.

— Мне нужно ответить, — говорит он, глядя на нас с Беном. — Я быстро.

— Без проблем, — добродушно машет рукой Бен.

Оставшись со мной наедине, он кивает на тарелку с ягненком.

— Вкусно?

— Очень. Отличный выбор ресторана.

Он кивает и тянется за вином.

— Я рад, что выпал шанс поужинать. Твое лицо — возможно, то, что я буду видеть годами, когда будем верстать новые брошюры или монтировать видеорекламу. Приятно узнать чуть больше о человеке, стоящем за картинкой.

— А я, увидев ваши отели, рада быть частью проекта, — отвечаю я. — У вас потрясающий персонал. Они сделали поездку невероятно приятной.

— А ты хороша, — кивает Бен. — Очень хороша.

— Простите?

— Вышел бы отличный отзыв для рекламной кампании.

Я вежливо смеюсь.

— Ну, это правда.

— И все равно приятно слышать. Если честно, я впечатлен тем, что вы делаете. Столько перелетов за такое короткое время — это выматывает, — он поднимает вилку, жуя. — Уж поверь, я знаю, о чем говорю. Сам постоянно в разъездах.

— Не поспоришь, — признаю я. — Но это было настоящее приключение.

— А ты не из тех, кто жалуется, — отмечает он, откидываясь на спинку стула. — Уважаю. И, судя по тому, что я видел ранее, теперь вы отлично ладите.

Щеки обдает жаром, но я не отвожу взгляд.

— Да, успели узнать друг друга получше.

— О, не стоит смущаться. Он обаятелен, — говорит Бен, отрезая кусок мяса. — Бывает.

— Да, конечно. Уверена, что бывает.

— К тому же, никогда не мог устоять перед моделями, — Бен тихо смеется.

Я тянусь к бокалу с вином, не зная, что ответить. Пальцы до побеления сжимают тонкую ножку. В поездке время текло по своим, странным законам. Вдвоем, в бесконечной череде перелетов и новых мест, стало казаться, что я знаю Риза уже много месяцев. Но близость — иллюзия. Прошло всего две недели, и в присутствии Бена это осознание вонзается как лезвие.

Владелец и гендиректор «Рилер Трэвелс» даже не смотрит на меня, чтобы проверить реакцию на свои слова. Интересно, он тоже «не может устоять перед моделями»? Как будто мы — отдельный биологический вид, а не профессия.

— Извините, — глубокий голос Риза раздается у меня над ухом; рука ложится на спинку стула, пока он садится.

— Ничего страшного, — отзывается Бен. — У меня была отличная возможность узнать Айви поближе.

Он поднимает бокал, и я делаю то же самое. Риз присоединяется, но бросает на меня вопросительный взгляд. Кажется, ответная улыбка его не обманула.

Солнце давно село, когда мы с Ризом в молчании возвращаемся в сиднейский отель «Рилер». Учитывая, что половина интерьеров еще в процессе стройки, мы — одни из первых гостей.

— Не знала, что вы двое так хорошо знакомы, — произношу я. Звучит как обвинение. Я обхватываю себя руками.

Рука Риза ложится мне на поясницу, второй он отпирает дверь в номер. Зеркальное отражение моего собственного; он выглядит в точности как все остальные люксы «Рилер», в которых останавливались эти недели. Та же цветовая гамма. Та же мебель.

— Мы в приятельских отношениях, — признает он, прислоняясь к стене. — Айви, он не будет раздувать из мухи слона из-за того, что увидел, как мы целуемся. Я обещаю.

Я меряю шагами комнату; каблуки утопают в мягком ковре.

— Ты не можешь этого обещать. Никто не может. Риз, именно из-за таких вещей у моделей появляется дурная репутация. Спят с фотографами.

Его желваки напрягаются.

— Я в курсе. Уж поверь. Если бы хоть на секунду мог предположить, что он будет здесь…

— Это унизительно, — я со вздохом опускаюсь на край огромной отельной кровати, скидывая кроссовки. — Он — глава компании, которая меня наняла. Нанял мое агентство.

Риз стягивает куртку. Запускает руку в волосы и садится рядом— так близко, что наши плечи и бедра соприкасаются.

— То, что Бен знает, ничего не меняет, — говорит он.

Я беру его за руку. Риз позволяет мне это сделать; я держу его ладонь в своих на коленях.

— Я ведь не первая модель, с которой ты спал, верно?

Его пальцы сжимают мои.

— С чего ты взяла?

— Бен обронил пару слов на эту тему.

Риз стонет.

— Тактичность никогда не была его сильной стороной.

В животе появляется свинцовая тяжесть. Значит, правда. Это не должно иметь значения. Мы никто друг другу, по сути. И все же почему-то это важно.

— Айви, — говорит Риз, поворачиваясь. Его свободная рука ложится мне на щеку. — Ты же понимаешь, что я не был девственником до встречи с тобой.

Щеки снова вспыхивают — на этот раз от унижения.

— Я знаю. И не ожидала этого. Но учитывая то, как ясно ты дал понять, насколько низкого мнения о моделях…

Он начинает качать головой еще до того, как я заканчиваю фразу; между темных бровей залегает морщинка.

— Да, я встречался с девушками из модельного бизнеса. И честно признаюсь, что то, что я видел в этой индустрии, или то, чем девушки были озабочены, не… ну, в общем. До встречи с тобой я был не слишком высокого мнения обо всем этом.

— То есть ты спал с моделями, но не уважал их?

— Господи, Айви, — он выдергивает руку и встает, начиная мерить шагами пространство перед кроватью, на которой я сижу. От Риза так и везет напряжением. — Да, у меня было достаточно секса без обязательств. По правде говоря, большая часть сексуального опыта — секс без обязательств. Но я никогда никого не обманывал. Все всегда было предельно честно. Те модели, о которых ты говоришь? Они тоже получали то, что хотели.

Я слежу за его знакомыми чертами. За густой, темной копной волос. За загорелой кожей и широкими плечами. За руками с длинными пальцами и широкими запястьями, созданными для того, чтобы ставить палатки, делать фотографии и пить вино.

— Я понимаю, — тихо произношу я. — Правда понимаю, Риз.

Он останавливается передо мной; в темно-зеленых глазах плещется целый океан эмоций.

— Прошлое не имеет никакого отношения к тому, что произошло между нами.

— Я знаю, — говорю я, протягивая к нему руки. Риз подходит ближе почти неохотно, уступая лишь тогда, когда я тяну его на кровать. Мы ложимся бок о бок, как делали на прошлой неделе.

— Я бы предпочел, чтобы ты спрашивала прямо, — говорит он. — Обо всем, что приходит в голову. Даже если звучит нелепо. Особенно если звучит нелепо.

— Жестокая честность, — бормочу я.

Риз кивает, приподнимаясь на локте. Изучает меня непроницаемыми глазами — теми самыми, что заинтриговали меня в самом начале. Теми, что бесили своей нечитаемостью.

Теперь это моя любимая деталь.

— Тебе звонила сестра во время ужина?

— Да, — отвечает он. — Включила режим пилы.

Это звучит так неожиданно в контексте нашего разговора, что я тихо смеюсь. Его губы изгибаются в теплой улыбке.

— И о чем она тебя пилит?

— День рождения отца — на следующий день после возвращения в Нью-Йорк. Это будет «грандиозное светское событие», — произносит он с явной насмешкой.

— И ты не планируешь идти, — догадываюсь я.

— Нет.

Я протягиваю руку и пропускаю его волосы сквозь пальцы. Страх перед этими случайными прикосновениями исчез несколько дней назад, сменившись уютной близостью.

— Ты учился в Йеле.

— Учился, — подтверждает он. — Два года.

Мы смотрим друг на друга, и напряжение от внезапного появления Бена окончательно отпускает. В конце концов, Риз прав. То, что он знает, ничего не меняет.

Он сокращает расстояние между нами и целует меня, и от прикосновения его губ в груди разливается сладкая ноющая боль. Мои руки обвивают его шею.

— У нас еще есть два дня, верно?

Он кивает, рука забирается под мою футболку, находя изгиб талии.

Я прижимаю его к себе крепче.

— Значит, мы проведем их с пользой.

— Айви, — шепчет он мне в шею, от губ по коже бегут мурашки. Я вытягиваю шею, давая полный доступ к чувствительной коже. Но Риз замирает, приподнимаясь на руке, словно его только что осенило. — Я уважаю тебя, — говорит он. — И не думаю о тебе хуже из-за того, что работаешь моделью.

Я снова притягиваю его к своим губам; слова вызывают ту же самую ноющую боль в груди. Ту самую, которая предупреждает о том, что я увязла слишком глубоко.

Мы приземляемся в Нью-Йорке после такого количества часов полета, что я сбилась со счета. Мы оба притихли и зверски устали. Здесь середина дня, но внутренние часы устроили настоящий Дикий Запад. Понадобится неделя-другая, чтобы полностью оправиться от джетлага.

— Добро пожаловать домой, — говорит офицер на паспортном контроле. Тон у него профессиональный, но слова звучат как музыка. Жду не дождусь, когда рухну в собственную кровать.

Риз катит мой гигантский чемодан вместе со своим. Агентство не организовало трансфер из аэропорта, но я решила шикануть и взять такси.

— Твердая земля, — бормочет он.

— Приятно, да?

— Я больше никогда не сяду в самолет.

— Еще как сядешь, — возражаю я, — просто не в ближайшее время.

— Ты знала, что я хожу под парусом?

Я качаю головой.

— Нет.

— Что ж, теперь я буду путешествовать только так.

Мы сворачиваем за угол и выходим в зал прилета, минуя толпы людей, ожидающих близких. От этого зрелища я невольно улыбаюсь.

Но Риз внезапно замирает как вкопанный.

— Твою ж мать.

— Что стряслось? — я прослеживаю за его взглядом и вижу мужчину. Мужчину, который в упор смотрит на Риза, а Риз смотрит на него в ответ. — О. Твой друг?

Его голос звучит резко.

— Брат.

Мужчина подходит к нам. Почти такой же высокий, как Риз, с такими же волосами и похожими чертами лица, они кажутся почти ровесниками. Выражения их лиц — идеальные копии друг друга. Они выглядят как зеркальные противоположности: высечены из одного камня, но разными скульпторами.

— Ты скинул Лили маршрут, — вместо приветствия бросает брат. — Я еду в Парадайс, и ты едешь со мной.

Риз приподнимает бровь, но в этом нет ни капли лукавства.

— Да неужели?

— Да.

Температура между ними падает до арктической. Это из тех разговоров, при которых не следовало бы присутствовать и уж тем более их подслушивать.

Но затем его брат устало выдыхает.

— Сестра скучала по тебе. Мама скучала. Просто останься на ночь, парень. Коттедж в твоем распоряжении.

Я по одному лишь напряженному телу Риза понимаю, что он готовится отказаться. Я сжимаю его руку и смотрю на брата.

— Оставите нас на минутку?

Он впервые переводит на меня взгляд, словно только сейчас заметив присутствие.

— Да, конечно. Машина прямо на выходе.

И исчезает за раздвижными дверьми, расправив плечи и держа спину прямо.

Так невероятно похожий на Риза.

Это был Генри? Тот самый старший брат, который проектирует оперный театр?

Я поворачиваюсь к Ризу. Он запускает руку в волосы и смотрит на меня. Ждет, что я скажу.

Поэтому легонько толкаю его плечом, заставляя голос звучать непринужденно.

— Как насчет еще одного приключения? Я за, если ты не против.

Его глаза расширяются.

— Ты поедешь со мной? В Парадайс-Шорс?

— Почему бы и нет? Я уже один раз поработала буфером для твоей семьи. Могу и повторить.

— В прошлый раз ты справилась блестяще.

— Тогда все, что от меня требовалось — это хлопать ресницами. Публика может оказаться посложнее, но пока обойдется без джипов и пустынь — я в деле.

— Никаких джипов, — Риз долго смотрит на меня темными глазами. А затем губы растягиваются в кривой улыбке. — Пока мы там, я покатаю тебя на яхте.

— Я бы очень этого хотела.

— И займет не больше пары ночей.

— Звучит отлично. В выходные я все равно не работаю.

Риз подхватывает один из моих чемоданов вместе со своим.

— Парадайс-Шорс к северу от Нью-Йорка. Два часа езды.

— Значит, поедем с твоим братом?

Он снова кивает, и мы направляемся к раздвижным дверям.

— Поедем, — соглашается он.

И вот так просто меня усаживают на заднее сиденье огромного автомобиля, пока Генри и Риз Маршаны тихо переговариваются спереди. Будто я свернула на другую тропинку, приняла предложение, и жизнь неуловимо изменилась. Выходные, которые должны были быть забиты стиркой и учебой, разворачиваются перспективой новых впечатлений.

Возбуждение пульсирует в венах, как второе сердцебиение, и я задаюсь вопросом, всегда ли жизнь рядом с Ризом такая, всегда ли он перекраивает правила нормальности.

И интересно, насколько далеко я готова зайти вместе с ним.

— Мы остановимся здесь?

Риз закрывает дверь и катит мой чемодан к стене. Гостиная обставлена со вкусом, а из панорамных окон открывается вид на океан.

— Ага, — отвечает он. — Коттедж предназначен для гостей.

— И вы называете это коттеджем?

Он ухмыляется.

— Можешь переименовать, если хочешь. А теперь идем.

— Куда мы идем? — но его рука уже накрывает мою, и Риз тянет меня к одной из спален. Перед нами предстает гигантская хозяйская кровать. — Риз…

Но он направляется прямиком в ванную, кивая на огромную душевую кабину.

— Мы только с дороги, — говорит он. — Мне нужен душ. Составишь компанию?

Я кладу руку на гигантскую кровать, погружая пальцы в мягкий матрас. Невозможно оторвать взгляд от воздушных подушек и пухового одеяла. С каждой секундой веки наливаются свинцом.

— Это похоже на рай, — говорю я.

В голосе Риза слышится улыбка.

— Уже довольно поздно, — произносит он. — Отсыпайся после джетлага. Завтра впереди целый день.

Сделать выбор трудно, особенно когда перед глазами маячит его высокий силуэт в дверях ванной. Но усталость борется за каждый шаг, и тех нескольких часов сна, что удалось урвать в самолете, явно недостаточно.

— Больше двадцати часов, — бормочу я. — Мы были в пути больше двадцати часов.

Он опирается рукой о дверной косяк.

— Спи, Айви.

— Когда вечеринка твоего отца? — я уже сажусь на кровать и стягиваю носки.

— Завтра вечером.

— Угу, — я откидываюсь на спину с твердым намерением снять штаны для йоги, но сначала нужно протестировать эту кровать, как Златовласке. Та ли самая эта кровать?

Она больше, чем та самая, и я закрываю глаза, просто чтобы прочувствовать весь эффект.

Следующее, что я осознаю, — это темная комната и кто-то большой, ворочающийся на кровати рядом со мной.

— Риз?

— Я здесь, — его глубокий голос доносится из темноты, с левой стороны. Я расслабляюсь на простынях.

— Мы спим в одной кровати, — бормочу я.

В темноте повисает пауза, вопросительная тишина.

— Тут есть гостевая спальня. Хочешь, чтобы я ушел?

Из-за зевка ответ звучит почти неразборчиво, поэтому приходится повторить, одновременно пытаясь стянуть через голову свитер.

— Нет.

— Хорошо.

Я наконец-то избавляюсь от свитера и забираюсь обратно под одеяло в одних штанах для йоги и майке.

— Я выйду за эту кровать замуж, — бормочу я.

— Только если не сделаю ей предложение первым.

— Чур моя, — невнятно отзываюсь я, протягивая руку и находя теплую кожу, которая скользит под моими пальцами, когда он придвигается ближе.

Его голос — последнее, что я слышу.

— Спасибо, что поехала со мной.

Я не отвечаю, проваливаясь сквозь слои сна туда, куда манит полное забытье.

Океан за окном коттеджа спокоен, а небо над ним — неуверенно-голубое. Редактируя каждую фотографию, я то и дело поднимаю взгляд на бескрайнюю синеву, словно проверяя, не сплю ли.

Я действительно в Парадайс-Шорс, и Айви здесь.

Еще неделю назад такое казалось немыслимым. Но вот мы в старом доме моей сестры, живущей по соседству. Готов поспорить, Генри прошлым вечером уже доложил, что я приехал не один. И не сомневаюсь, что Лили примчится при первой же возможности и постучит в дверь, сгорая от любопытства.

Оставив гудящий внешним диском ноутбук, я заглядываю в еще темную спальню. Айви нет на том месте, где я ее оставил, а из ванной доносится шум воды.

Я наливаю ей кофе и возвращаюсь к экрану, к фотографии, которую редактировал. Она стоит на пляже Сен-Барта, подставив лицо лучам солнца, а ноги утопают в бирюзовой воде.

Пейзаж великолепен, и я скрепя сердце выкручиваю насыщенность и глянец, пока снимок не становится похожим на типичное фото из журнала о путешествиях. Если хочу выиграть пари, придется пойти Бену навстречу.

Айви появляется в гостиной в пушистом халате, мокрые волосы спадают на спину.

— Не помню, когда в последний раз так долго спала.

— Джетлаг в нокауте.

— Абсолютно.

Я усаживаю ее к себе на колени, и Айви грациозно устраивается, откинувшись мне на грудь.

— Редактируешь?

— Да, — я пролистываю несколько кадров с Сен-Барта, и почти на всех — она. Идет мимо разноцветных домиков, танцует на площади. Снимки показывают лучшее, что есть в этом месте, и везде она — главная героиня.

— Вау, — выдыхает она. — Я и не знала, что ты снял, как я танцую.

— Конечно снял.

— Это и отправишь мистеру Рилеру?

— Скорее всего, да. Правда, на отбор и ретушь уйдет какое-то время, — я качаю головой, бормоча: — Мистер Рилер.

— Я не могу называть его Беном только потому, что он твой друг, — отзывается Айви, толкая меня локтем. Я обнимаю ее крепче, и она снова кладет голову мне на плечо. Я целую ее в шею.

— Какие планы? — спрашивает она.

— У нас впереди весь день, — полы ее халата разошлись, открывая загорелое бедро, и рука ложится туда, поглаживая кожу. — Сейчас еще очень рано, знаешь ли. Город спит. Это мы живем по другому расписанию.

— Точно, — мурлычет она.

— Давай я покатаю тебя утром на яхте.

Океан всегда манил, когда я был здесь, как зов сирены. К тому же, в море сестра точно не сможет донимать нас расспросами.

— А ты уверен, что знаешь, как ей управлять?

Я фыркаю.

— Уверен. Это тебе не инцидент с джипом в песках.

Она соскальзывает с моих колен и оборачивается с широкой улыбкой.

— Я никогда раньше не ходила под парусом.

И вот так просто Айви выбивает у меня почву из-под ног, как делала бесчисленное количество раз за поездку. Ее искренность и энтузиазм настолько неподдельны, что просто обезоруживают.

— Тебе понравится, — говорю я, улыбаясь в ответ.

Парадайс-Шорс тих и безлюден, пока мы едем по Оушен-Драйв и паркуемся у марины. Это место знакомо как линии на собственной ладони; место, куда сбегал и откуда убегал.

«Фрида» мирно покачивается на воде, и вид ее гордой мачты — самое настоящее возвращение домой.

Айви никогда раньше не ходила под парусом, но выполняет команды так, будто была для этого создана; руки ловко вяжут самые простые узлы. Мы выходим из марины на моторе, оставляя позади пустынные причалы и берег. В джетлаге есть хотя бы один плюс: он напоминает, что жизнь может начинаться рано утром, если у тебя хватит дисциплины ей это позволить.

— А у тебя неплохо получается! — кричу я; она сидит на носу лодки. — Точно раньше не ходила под парусом?

— Точно! — кричит Айви в ответ, широко улыбаясь. — Но я привыкла выполнять команды отца в походах. Это не сильно отличается.

Я качаю головой, удерживая ровный курс.

— Сравнить лодку с палаткой! За такое тебя полагается пустить по доске.

— А она у тебя есть?

Выбившиеся из косы светлые пряди вьются вокруг лица на ветру.

— Где-то валялась, — отвечаю я. — Никуда не уходи, пока я ее готовлю.

Звук смеха на ветру сливается с криком птиц и шумом волн, и я закрываю глаза, вдыхая это. Запах соли, моря и жизни.

Мы бросаем якорь в безлюдной бухте, и Айви достает сэндвичи, купленные на заправке. Утреннее солнце светит ярко, но не обжигает, позволяя лежать на палубе с закрытыми глазами без солнцезащитных очков.

— У тебя всю жизнь приключения были прямо за порогом, — говорит она, и в голосе слышится улыбка. — Неудивительно, что ищешь их и во взрослой жизни.

Я подкладываю руку под голову.

— Никогда раньше об этом не думал.

— Эй, так вот почему ты нырнул за нами? За Джордан и мной тогда, в Хэмптонсе. Ты же вырос на воде.

— Я нырнул, потому что вам нужна была помощь.

— Ну, и поэтому тоже.

Какое-то время мы едим в уютной тишине, лодка мягко покачивается на волнах. Я скучал по этому ощущению.

— Как ты представишь меня семье?

Я смеюсь.

— Об этом ты думаешь?

— Ну, это важно, — пауза, пока она откусывает еще кусок. — Просто чтобы знать, как лучше играть роль буфера.

— А как бы хотела, чтобы я тебя представил? — спрашиваю я, улыбаясь небу. Жду ее ответа, жду, чем же Айви шокирует на этот раз.

У нее это хорошо получается.

— Кем угодно, лишь бы это сделало мою работу буфера максимально эффективной.

Я хихикаю.

— Какая преданность делу.

— Это про меня, — заявляет она. — Я серьезно отношусь к обязанностям.

— В отличие от меня?

— Я — девочка-расписание, — говорит она, и в голосе слышится пожатие плечами. — А ты… мальчик-хаос.

— Ужасные имена для супергероев, — протестую я. — Отказываюсь принимать оба. Сексвилль — ладно, но не эти два.

Голос Айви становится дразнящим.

— Ты так и не ответил на вопрос.

— Подруга, — предлагаю я. — Коллега. Разве и то, и другое не правда?

— Правда, полагаю.

— Но, думаю, я остановлюсь на «девушке».

В ее голосе слышится улыбка.

— Этот вариант мне нравится больше всего.

Я наблюдаю, как она сладко потягивается, вскинув руки к небу. Айви грациозна даже сидя, словно изгибы ее тела навсегда сохранили память о танце.

— Когда-нибудь я сфотографирую, как ты танцуешь, — говорю я. — В студии, только мы вдвоем.

Ее взгляд встречается с моим, в глазах вспыхивают удивление и теплая радость.

— Я бы этого хотела, — отвечает она.

— Отлично, потому что ты от меня еще не избавилась.

— И не пытаюсь.

Что-то теплеет в груди, и дело не только в солнце или волнах, хотя я и скучал по качке. Дайте мне хорошую лодку вместо самолета в любой день недели. Если уж суждено умереть, пусть это будет океан, а не небо.

— Я когда-нибудь узнаю, что за ссора произошла у вас с отцом?

Я закрываю глаза.

— Напои как следует, и, возможно, узнаешь.

Она стонет.

— Риз.

— Не могу быть серьезным дольше секунды, — говорю я. — Не моя вина. Наверное, это в генах.

— Почему лодка называется «Фрида»?

— Сколько же у тебя вопросов, — я открываю глаза и вижу, что она сидит у края ограждения, свесив ноги за борт.

Айви ухмыляется.

— У меня всегда была куча вопросов, — сообщает она. — Просто больше не боюсь их задавать.

Я приподнимаю бровь.

— Находясь на лодке наедине со мной? Опрометчиво.

— А я никогда и не утверждала, что в отношениях с тобой руководствуюсь здравым смыслом.

— Понятия не имею, почему она называется «Фрида». Отец назвал ее так много лет назад, и никто так и не понял почему.

— В честь твоей бабушки?

— Ее зовут не Фрида.

Айви снова смотрит на море, покачивая свешенными за борт ногами; волосы распущены. Они падают на спину золотистыми волнами, растрепанными ветром.

Руки чешутся взять камеру. Запечатлеть ее в океане, на лодке, кажется физической необходимостью. Мне это нужно как воздух.

Но камеры нет, так что придется привезти ее сюда еще раз.

— Айви, — зову я, приподнимая край футболки.

— Да?

— Хочешь искупаться?

Она оборачивается и, увидев мои руки на ширинке брюк, широко раскрывает глаза.

— Почему бы и нет.

— Давай без купальников.

Ее брови ползут вверх.

— Ты же не серьезно.

— Почему нет? — я развожу руками. — Прекрасный летний день. Вокруг ни души.

Она прикусывает губу, но не отводит взгляд, пока я скидываю обувь. Решение уже принято, я вижу это в светлом блеске ее глаз, в том, как она отдается приключению.

Айви берется за край футболки.

— Никак не пойму: ты на меня ужасно влияешь, — говорит она, — или лучше всех на свете?

— Лучше всех, — заявляю я, наблюдая, как она расстегивает бюстгальтер. Айви великолепна, и тело реагирует на одних инстинктах.

Она замечает это, когда я скидываю боксеры. Ее щеки заливает нежно-розовый румянец, а улыбка сияет, как рассвет.

— А я-то думала, мы просто купаемся голышом.

Я киваю на ее тело, ослепительное в лучах солнца. Море ей к лицу.

— Ничего не могу с собой поделать, — говорю я. — Но не переживай, вода все исправит.

Она смотрит за борт, зацепив большими пальцами края трусиков.

— А вода холодная?

Я приподнимаю бровь.

— Передумала?

Она смотрит мне прямо в глаза, стягивая последний клочок ткани и пятясь к краю. Последний торжествующий взгляд — и она рыбкой ныряет с лодки, обнаженной вспышкой уходя в глубокую синеву океана.

И пока я ныряю вслед, в памяти всплывают ее слова — о том, что приключения всегда были у меня за порогом. Возможно, с Айви они будут ждать и в будущем.

После купания мы лежим на палубе «Фриды» под теплым летним солнцем. Говорить нет нужды, но слова все равно всплывают на поверхность.

— У меня очень давно не было планов, — бормочу я, поглаживая ее по спине. — Долгое время планом было делать то, чего не хотела семья.

— Звучит хотя бы как направление, — отзывается она, гладя меня по груди. Голос у нее сонный. — Знаешь, заранее спланированный бунт — это какой-то оксюморон.

Я фыркаю.

— Ты слишком умная.

— Тебе же нравится, когда бросают вызов.

— Ничего подобного. Не могла бы ты быть чуть более подобострастной?

— Подобострастной?

— То, что я бросил колледж, не значит, что мало читаю, — я целую ее в лоб. — Это очень элитарное суждение с твоей стороны.

— Я ничего подобного не говорила.

— У тебя такой тон был, — дразню я.

Айви сверлит меня взглядом, но в глазах прячется смех. Я провожу рукой по ее спине, желая, чтобы мы могли остаться так навсегда. В приключении без начала и конца, где она — самая большая загадка.

— Думаю, в школе я бы тебя ненавидела, — говорит она.

Это настолько неожиданно, что я начинаю хохотать, да так, что приходится сесть, и я едва могу смотреть на нее, боясь снова разразиться смехом.

— Айви, возможно, это самое правдивое из всего, что ты когда-либо говорила.

На ее лице цветет широченная улыбка.

— Представь, как бы мы ругались.

Продолжая посмеиваться, я снова притягиваю Айви к своему боку, туда, где тело уже привыкло к ее присутствию.

— Я бы дразнил тебя за манию все планировать. Ты бы ненавидела меня за полное отсутствие планов.

Она сворачивается калачиком в моих объятиях.

— Как хорошо, что мы встретились уже взрослыми.

— Действительно очень хорошо, — соглашаюсь я, прижимая ее к себе.

Рука Риза лежит у меня на пояснице, словно оберег.

— Не нервничай, — шепчет он на ухо.

— Я не нервничаю, — я одариваю его фирменной, отточенной годами модельной улыбкой. Судя по приподнятой брови, его это не убеждает. — По крайней мере, на вечеринке мне разрешено разговаривать.

Его губы изгибаются в кривой улыбке, но напряжение никуда не исчезает.

— Значительный прогресс по сравнению с предыдущей вечеринкой, на которой мы были вместе.

— Как думаешь, на этой тоже окажемся в бассейне?

— Это было бы настоящим преступлением, — говорит он, рука собственнически сжимает мою талию. — Ты выглядишь сногсшибательно.

Риз тоже: высокий, в идеально скроенном сером костюме, без галстука, с дорогими часами, поблескивающими на запястье. Он совершенно не похож на того мужчину, с которым я путешествовала: дразнящий блеск в глазах стал еще ярче.

— Хочешь сказать, хорошо, что агентство упаковало непрактичную одежду.

— Признаю, выглядит она действительно красиво.

— А что касается непрактичности… — я разглаживаю красный шелк платья — того самого, в котором гуляла по Сен-Барту. Надевать его сегодня — риск, ведь придется вернуть. — Ну, не думаю, что придется убегать от львов.

— Я бы не был так уверен, — бормочет Риз.

Мы останавливаемся перед огромным трехэтажным белым домом со ставнями и террасой по всему периметру. Он расположен прямо на берегу океана, так близко, что могу разглядеть частную береговую линию.

До нас доносятся звуки живой музыки — мягкие ноты и переборы гитарных струн. Со стороны газона доносится смех.

— Ты здесь вырос?

Риз кивает.

— Удивлен, что он согласился устроить вечеринку.

— Правда?

— Да. Будет делать вид, что внимание ему в тягость, но на самом деле станет пересчитывать каждую поздравительную открытку, которую получит.

Я сжимаю его руку и тяну в сторону манящей музыки. Подумать только, Риз вырос на берегу океана, среди старых денег этого городка…

— Но братья и сестра будут здесь?

— Будут. Не говоря уже о горах отличной еды и открытом баре.

— Серьезно?

— Мать нанимает только лучших кейтеринговых специалистов.

Он ведет нас сквозь толпу, не утруждая себя приветствиями и игнорируя любопытные взгляды. Я же одариваю всех вежливой, чуть виноватой улыбкой. Внутри все сжимается от страха. Из всех приключений, в которых мы с Ризом побывали за последние две недели, это, пожалуй, самое пугающее.

Красивая женщина с каштановыми волосами замечает нас, и усыпанное веснушками лицо озаряет ослепительная улыбка. Она направляется к нам, слегка прихрамывая. Шаг Риза тоже ускоряется.

— Ну ты и призрак! — отчитывает она его. — Я слышу, что ты приехал в коттедж, но даже не заходишь поздороваться. Прихожу утром — а тебя уже и след простыл!

Ухмылка Риза не выражает ни капли раскаяния.

— Упс.

— Это что, наказание? — спрашивает она. — За то, что я отправила Генри твой маршрут?

— Я об этом не думал, но если хочешь — считай, что так.

Она закатывает глаза и поворачивается ко мне.

— А еще я слышала, что ты привел подругу. Привет!

— Привет, — я пожимаю протянутую руку. — Я Айви.

Ее улыбка становится еще шире.

— А я Лили. Нас обеих назвали в честь растений.

— Только одна ядовитая[5], — замечает Риз.

Сестра бросает на него уничтожающий взгляд.

— Ну, это было не очень-то любезно.

— Не переживай, — говорю я, чувствуя, что она мне уже нравится. — Я уже привыкла.

Риз рядом фыркает.

— Она преувеличивает.

— Совсем немного.

Лили переводит взгляд с меня на брата и обратно.

— Судя по тому, что я слышала, вы отправились в кругосветку. Хочу услышать все подробности. Риз не прислал ни одной фотографии.

— А сам сделал тысячу, — сдаю я.

— Эй, — возмущается Риз. — Ты вообще на чьей стороне?

Я смеюсь, как и его сестра, которая бросает на брата еще один оценивающий взгляд. Нашу небольшую компанию прерывает Генри.

— Спасите, — молит Генри; на нем безупречный костюм, а на лице — выражение глубокого страдания.

— Инвесторы? — спрашивает Риз.

Брат морщится.

— Легионы инвесторов. Это день рождения или конференция?

— И то, и другое, — отвечает Лили. — Как всегда.

— Нам нужно организовать подпольную вечеринку, — предлагает Риз. — Как в старые добрые.

Генри стонет, а Лили радостно вскрикивает. Я перевожу взгляд с одного на другого.

— Подпольную вечеринку?

— Это когда крадешь пару бутылок из открытого бара и находишь пустую комнату, — поясняет Риз. — Очень выручает в критических ситуациях.

— И очень по-детски, — добавляет Генри. — Айви, рад снова тебя видеть. Как поплавали под парусом?

— Изящно, — замечает Риз. — И ни разу не очевидно, что ты перевел тему.

Брат отвечает ему ровным взглядом.

— Обращайся.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

— Отлично поплавали, да. Городок очень красивый. И спасибо, что позволила остановиться в коттедже, Лили, и за гостеприимство. Понимаю, что я тут неожиданный плюс один.

Риз качает головой, беря бокал с одного из проплывающих мимо подносов.

— Я тебя пригласил, — говорит он.

— Да, но это все-таки семейное мероприятие.

Оба родственника Риза смотрят на меня так, будто сказала что-то несусветное: Генри с приподнятой бровью, точь-в-точь как его младший брат, а Лили с широкой улыбкой.

— О, — говорит она, — это не только семейное мероприятие. У нас и семьи-то такой нет.

— По крайней мере, по эту сторону океана, — бормочет Риз.

— Это конференция, замаскированная под коктейльную вечеринку, — она поднимает бокал с шампанским. — Добро пожаловать в Парадайс, Айви. Мы рады тебя видеть.

Я чокаюсь с ней.

— Я рада быть здесь.

— Где Хейден? — спрашивает Риз. — Не говоря уже о Фэй?

— Она очаровывает старика, — отвечает Генри, кивая в сторону толпы на другом конце газона.

Риз ухмыляется.

— И каково это — когда собственная невеста отбирает у тебя статус любимчика?

Генри закатывает глаза — знакомый жест. Они и держатся одинаково, с улыбающейся сестрой посередине.

— Потрясающе, — говорит он. — А то у меня уже спина болела нести это бремя.

Риз фыркает.

— Охотно верю.

— Хейден где-то бродит с Паркером. Это мой муж, — поясняет она, беря меня под руку. — Паркер — третий брат. Уверена, все это очень запутанно, и тебе не обязательно запоминать всех за один вечер.

— Обязательно, — возражает Риз. — Позже я устрою внезапную проверку по семье Маршан.

— Скорее уж квиз по семье Маршан, — предлагает Генри. — Так солиднее.

— Если нужна солидность, лучше достать «Маршанскую монополию».

Лили со вздохом выдыхает.

— Вы оба невероятно остроумны, но ослепите нас интеллектом позже. Ризу нужно засвидетельствовать почтение.

Он делает большой глоток из бокала.

— Ненавижу унижаться, — бормочет он. Но улыбка, которую мне дарит, абсолютно искренняя. — Готова к встрече со львами?

— Как никогда, — бабочки в животе снова расправляют пестрые крылья.

— Идем, — говорит он, не сводя с меня глаз. — Генри, дружище, начинай работать над подпольной вечеринкой.

— Ты же знаешь, я не стану.

— Лентяй, — бросает Риз через плечо, его рука снова находит мою поясницу. — Я ожидал большего!

Позади раздается смех, но мы уже отдаляемся, лавируя сквозь толпу на газоне. По мере того как приближаемся к небольшой группе музыкантов, играющих старую добрую классику, звуки музыки становятся громче.

— Крабовый пирожок? — предлагает официант.

Я с улыбкой качаю головой, влекомая Ризом в противоположном направлении.

Я кладу руку ему на предплечье.

— А как ты с ним разговариваешь? — спрашиваю я. — Ну, если не разговариваешь?

— Учись, — бормочет он в ответ, останавливаясь перед женщиной с аккуратной укладкой. Она отворачивается от собеседниц, и лицо озаряет радостная улыбка.

— Риз, дорогой.

Он наклоняется и целует ее в щеку.

— Рад тебя видеть, maman.

— Я счастлива, что ты приехал, — искренность в ее голосе неоспорима; рука сжимает предплечье Риза. — Генри сказал, что ты… о, здравствуйте.

— Здравствуйте, — говорю я. — Очень приятно с вами познакомиться.

Рука Риза возвращается на мою поясницу.

— Это Айви. Мы недавно вместе работали над кампанией.

Моя улыбка становится шире. Слово «недавно» кажется легким преуменьшением.

— Я Элоиза, мама Риза. Добро пожаловать, — говорит она, но взгляд, который бросает на Риза, тяжелый, с ноткой материнского укора. — Твой отец с Фэй пошли в погреб за бутылкой виски.

— Он открывает одну из коллекционных?

— Это его день рождения, — отвечает она. — Если не сейчас, то когда?

Риз делает еще один глоток из бокала.

— Какая жалость, — говорит он. — Передай от меня «С днем рождения».

Его мать вздыхает.

— Он бы очень оценил, если бы ты сказал это лично.

— О да, конечно.

— Он не идеален.

— О, я в курсе.

Его мать качает головой, пальцы с безупречным маникюром сжимают бокал с шампанским.

— Я умываю руки, — говорит она. — С сестрой уже поздоровался?

— Разумеется.

Его мать снова переводит взгляд на меня.

— Отдыхайте, Айви. Особенно рекомендую устрицы на льду у бара.

— Спасибо, обязательно попробую.

Свободная рука ложится на руку Риза, она ласково похлопывает высокого сына.

— Рада, что ты приехал, сынок.

Риз делает еще глоток и наблюдает, как она отходит к другой группе людей, которые с широкими улыбками принимают ее в круг.

— Именно то, чего и следовало ожидать, — комментирует Риз.

— Она не одобряет мое присутствие?

Он приподнимает бровь.

— Понимает, зачем ты здесь.

— Что я буфер?

— Да.

— Хм, — тяну я. — А ты часто приводишь девушек на такие вечеринки?

От его привычной надменности или ухмылки не остается и следа.

— Нет. Было пару раз, скрывать не стану. Но чаще всего меня здесь вообще не бывает, когда дело касается отца или его компании. Не был здесь много лет.

Я сглатываю.

— О.

— Но, — шепчет он, наклоняясь и целуя меня в щеку, — мне очень нравится, что ты рядом.

Я вздрагиваю от легкого прикосновения губ, взгляд возвращается к его глазам. И я не представляю, как смогу когда-нибудь отвести взгляд; ноющая боль в груди возвращается с новой силой. На губах появляется улыбка.

— Я рада, — говорю я. — И если…

— Риз! — окликает мужской голос. — Помоги-ка!

Я оборачиваюсь и вижу двоих мужчин, идущих от пляжного домика неподалеку; они вдвоем тащат какой-то ящик.

— Братья, — бормочет Риз. — Сейчас вернусь.

Он легкой трусцой направляется к ним и помогает нести тяжелую ношу. Подкрепление. Они уносят ящик в дальний конец поляны, скрываясь за гостями. Устанавливают какую-то игру.

Я делаю глоток шампанского и подставляю лицо вечернему солнцу. В воздухе густо пахнет солью и океаном. В детстве мы жили в сотнях миль от побережья, и ближайшим водоемом для купания было мутное озеро. Каково это — вырасти здесь?

Голоса поблизости заставляют меня открыть глаза: по ступеням задней веранды спускаются мужчина и женщина. Она — ослепительная брюнетка, шелк платья мягко облегает округлившийся живот. Седовласый мужчина рядом несет бутылку виски.

— Жаль, что тебе нельзя, — говорит он.

— Ничего, я еще дорвусь, — отвечает она. — Зато теперь знаю, где погреб.

— Придется повесить замок?

— На вашем месте я бы установила сканер отпечатков пальцев, — она улыбается, кладя руку ему на плечо. — Скажу официантам, чтобы принесли стаканы.

Он издает неопределенный звук в ответ и, когда она отходит, начинает разглядывать бутылку в своих руках.

У меня нет ни малейших сомнений в том, кто он такой. Сходство, несмотря на разницу в возрасте, поразительно.

Майкл Маршан поднимает голову, перехватив мой взгляд. Мужчина, управляющий империей недвижимости, приподнимает бровь до боли знакомым жестом.

— Да? Чем могу помочь?

Именно эту фразу Риз сказал на той роковой вечеринке в Хэмптонсе.

— Извините, сэр, мы не знакомы.

— Не знакомы. Иначе бы я запомнил.

— Айви Харт, — говорю я, протягивая руку. Он пожимает ее с твердостью человека, привыкшего к рукопожатиям. — Я с Ризом.

В его темно-зеленых глазах вспыхивает искорка веселья.

— А. Разумеется. Я Майкл, его отец.

— Я так и поняла. Семейное сходство налицо.

Уголок его губ дергается.

— Верно.

— На самом деле, мы недавно работали вместе над кампанией. Вернулись только вчера.

Не имею понятия, стоило ли это говорить. Я прекрасно осознаю, что он не общался с сыном напрямую уже десять лет, но вот она я, и слова льются сами собой.

— Над кампанией, — повторяет он. — Да, ну, я бы предпочел, чтобы он сосредоточился на развитии издательства. Ничего личного, разумеется.

В горле пересыхает.

— Да. Ну, его фотографии производят впечатление.

— Хм, — Майкл смотрит мимо меня на гостей, но молчание тяжело от ожиданий. Он хочет услышать больше.

И я даю это.

— Мы только что завершили съемки кампании в восьми разных странах, и он идеально запечатлел каждую локацию. Понимание оборудования, света, композиции… это одновременно искусство и наука, и он невероятно талантлив.

Майкл коротко кивает.

— А вы, полагаю, были главной звездой?

— Я была только для того, чтобы оживить пейзаж, — отвечаю я. — Настоящими звездами были сами локации.

— И он летал во все эти места?

Я облизываю губы, по спине бежит холодок.

— Да, летал.

Еще один неопределенный звук, еще один взгляд поверх плеча. Но я завладела его вниманием. Поэтому делаю шаг ближе, гадая, не перехожу ли все границы или просто выполняю работу буфера — что бы это ни значило на самом деле. Не уверена, что Риз и сам это знает.

— Он блестящий фотограф. А сегодня утром впервые взял меня на яхту.

— И пришвартовался нормально?

— Да, отлично.

Отец Риза расправляет плечи и кивает. Напряженно сжатые губы немного расслабляются.

— Хорошо, что вы приехали, — говорит он.

Не думаю, что он имеет в виду яхту.

— Замечательная вечеринка, — говорю я. — С днем рождения.

— Спасибо, — он проходит мимо, качая головой. — Хотя после сорока считать уже не стоит. Отдыхайте.

Как только он уходит, я судорожно выдыхаю. Вскоре появляется Риз и приподнимает бровь — так похоже на отца. Но беспокойство в его голосе — целиком и полностью собственное.

— Все в порядке?

— Да-да. Абсолютно.

Он кладет руку мне на талию и целует в лоб.

— Идем, — говорит он. — Устрицы и правда великолепны.

Уже поздно, когда мы наконец добираемся до дома его сестры, расположенного по соседству с коттеджем, чтобы поиграть в карты с его братьями и сестрой.

Они все здесь — и те, кого я знаю, и те, кого нет. Младший брат Риза, Паркер, стойко сносит добродушные подколки по поводу покупки городского яхт-клуба. А я про себя поражаюсь тому, как мимоходом об этом упоминается. Как ведерко со льдом и устрицами посреди летней жары, их богатство очевидно и не требует подтверждений.

— Смысл в том, чтобы вырваться из города, в котором ты вырос, — поучает Риз. — А не искать новые причины остаться.

Паркер добродушно ворчит в ответ, но Генри поднимает бокал в честь младшего брата.

— Не слушай Риза, — говорит он. — Если ничего не пробовать, то и не ошибешься, но разве это жизнь?

Риз хрипло смеется, но я к нему не присоединяюсь, переводя взгляд с одного брата на другого.

Лили и Фэй спускаются со второго этажа, где проведывали сына Лили. Его зовут Джейми, хотя я с ним еще не знакома. Когда мы вернулись в дом, он уже спал.

— Все отлично, — говорит она мужу и присаживается на подлокотник кресла. — Итак, если все готовы, я планирую разгромить вас в карты.

Братья дружно стонут, а Фэй и Хейден смеются.

— Ее очередь, — добавляет муж Лили.

— И я настроена решительно, — заявляет Лили.

В итоге она выигрывает два раунда из четырех и объявляется победительницей. Риз выигрывает один, а Фэй — последний, победно поднимая безалкогольный мохито.

Они машут на прощание, бросая вслед «до скорого», когда мы с Ризом выходим на улицу под темное ночное небо. Они бросали на меня любопытные взгляды, но никто так впрямую и не спросил о наших отношениях. Интересно, не осмелились или он заранее их предупредил?

Глаза слипаются от усталости, тело расслаблено алкоголем, но я еще не готова идти спать. Только не тогда, когда шум волн манит.

Риз смеется, когда я об этом говорю.

— Ты выпила слишком много шампанского.

— А ты — слишком много виски. Видишь? Мы оба умеем бросаться необоснованными обвинениями.

Я тяну его через дорогу к пляжу, скидываю туфли и зарываюсь ногами в прохладный песок. Волны ласкают берег, как прикосновения любовника, летний воздух нежно обволакивает кожу.

Этот город не зря носит свое название.

Еще одно место, которое теперь увидела, пусть оно и не так далеко, как Кения или Австралия. Но, глядя на полную луну над головой и слушая шум близкого океана, я не уверена, что оно уступает по красоте только потому, что находится ближе к дому.

Я сажусь на песок.

— Давай, — зову я. — Посиди со мной.

Риз без возражений садится рядом, вытянув длинные ноги в потертых топсайдерах.

— Это тебе не пустыня в Кении, — замечает он.

— Почти, — отвечаю я, пропуская горсть песка сквозь пальцы. — Твоя семья замечательная. Я понимаю, как можно быть таким искателем приключений и столько путешествовать, когда есть куда возвращаться.

— Я сам недавно это осознал, — он ложится на песок, глядя в небо. — Звезды вышли. Помнишь те, что мы видели в Кении?

— Да, — я ложусь рядом. — Созвездия, которых я никогда раньше не видела.

Он хмыкает.

— Я всегда любил смотреть на звезды.

— А я, кажется, никогда не уделяла этому достаточно времени.

Песок подо мной мягкий, я зарываюсь в него ногами и устраиваюсь поудобнее. Волосы придется отмывать, но я ни за что на свете не откажусь от этого момента.

— Знаешь, ты меня удивила.

— Да?

Голос Риза становится глубже.

— Да. Тем, что приехала. Что провела время с моей семьей. И за все это время ни разу не пожаловалась.

— Ну конечно не пожаловалась. Что бы я была за подруга после этого?

В его голосе слышится улыбка.

— В нормальном мире ты была бы обычным человеком, Айви. Мало кто готов пожертвовать комфортом ради других.

Я хмуро смотрю на ночное небо.

— Я не хочу быть частью такого «нормального мира».

— Я это уже понял, — он тянется и привычным жестом, от которого щемит сердце, закладывает руку за голову. — Спасибо, что уговорила приехать на выходные.

Я сглатываю.

— Я разговаривала с твоим отцом.

— Да? — он не звучит удивленным.

— Да. Пока ты помогал братьям.

— И каково впечатление?

— Показалось, ему было приятно слышать о тебе, — говорю я. — Все, что я рассказывала: о поездке, о твоих фотографиях, даже о том, как ходили под парусом — он хотел услышать все.

В молчании сквозит скептицизм, поэтому я спрашиваю прямо. Алкоголь стер все границы.

— Что между вами произошло?

Риз долго молчит, лежа рядом и глядя на звезды. Но потом все же начинает говорить.

— Я рано усвоил, что большинство людей заботятся только о себе, и отец всегда был тому главным примером. Ему были важны статус и престиж — когда это выгодно. Деньги он считал мерилом ценности, а детей — породистыми скакунами на выставке. Наши достижения значили очень много, как и то, как отражались на нем самом.

Я боюсь повернуть голову и посмотреть на него, чтобы не спугнуть слова. Поэтому просто киваю.

— Понимаю.

— И как только я это понял, осознал и обратное. Любую оплошность, любой слух, любой проваленный экзамен он воспринимал как личное оскорбление. Считал, что это бросает тень, — Риз качает головой. — Я пользовался этим годами. Получал «двойку» и не испытывал ничего, кроме мстительного удовольствия. Учителя задавали вопрос, ответ на который знал, а я специально отвечал неправильно. Чем скандальнее, тем лучше.

— Чтобы шокировать их?

— Полагаю, да. Я ненавидел любые ожидания. Пытался их разрушить, — Риз делает паузу. — Вплоть до колледжа.

— Йеля?

— Да. Ты этого не видела, но в доме висят четыре диплома. По одному от каждого из детей, из Йеля. А над ними — диплом отца.

— Но твоего там нет?

— Нет, — отвечает он.

Снова повисает молчание, но оно не тяжелое. Я кладу руки на живот и закрываю глаза.

— Кажется, это место тебе бы подошло. Прямо вижу в вязаной жилетке, сидящим на подоконнике и читающим Фолкнера на фоне увитого плющом кирпича.

Шутка снимает напряжение, и Риз тихо смеется.

— Я бы в жизни не надел вязаную жилетку.

— А клетчатый пиджак?

— Возможно, — он вздыхает — мягко, как волны, набегающие на берег. — На втором курсе младшая сестра попала в автокатастрофу.

— Лили?

— Да. Из-за этого теперь немного хромает. Она пролежала в больнице… ну, в общем, — Риз прочищает горло. — Это все изменило, для каждого по-своему. За рулем был ее муж.

— О, боже.

— Он сбежал и разбил сестре сердце. Я ненавидел его за это годами, хотя и понимал, что к решению его подтолкнули родители. Конкретно — отец.

Я облизываю губы.

— Ох.

— Она месяцами лежала в больнице, восстанавливаясь, мучаясь от боли — и физической, и от внезапного исчезновения Хейдена. А все, что говорил отец, — это как он счастлив, что мальчишка исчез из нашей жизни, и что скоро она вернется в Йель. И тогда все рухнуло. С какой стати я должен плясать под его дудку, тешить тщеславие? Если это доводит семью до слез, до отчаяния, до боли? Если уж на то пошло, я стану его полной противоположностью. Хватит полумер. И я бросил учебу, — он издает самоироничный смешок. — Какое-то время с полной самоотдачей предавался разврату, Айви. Уехал так далеко от Парадайс-Шорс и амбиций братьев, как только смог. Подальше от влияния отца. Месяцами не притрагивался к трастовому фонду, проверяя, как долго смогу продержаться без денег.

Я переворачиваюсь на бок, подпирая голову рукой.

— И как долго смог?

Он проводит рукой по лицу.

— Я так и не приехал на выпускной сестры, — говорит он приглушенным голосом. — Застрял на богом забытом острове в Тихом океане, со старой камерой в одной руке и твердым решением не трогать наследство — в другой.

В его голосе явственно слышится стыд за то решение. В тот день гордость победила, но и цена оказалась высока.

— Почему фотография?

Риз переводит на меня взгляд, опуская руки на грудь.

— Это одна из немногих сфер, где деньги не имеют значения. Я либо достаточно хорош, либо нет. И если хочу снимать то, что мне нравится, если хочу издавать фотокниги и рассказывать истории, мне нужно имя. А его не получить ни за деньги, ни за статус.

— И отцу это не нравится? — осторожно уточняю я.

Риз фыркает.

— Еще как не нравится.

Я облизываю губы, гадая, не совершаю ли ужасную ошибку, собираясь сказать следующие слова. Но что-то в Ризе подсказывает, что с ним это сделать очень трудно.

— Ты как-то сказал, что предпочитаешь жестокую честность.

— Было дело, — отзывается он, приподнимая бровь. — Говори все, что думаешь, Айви.

— Ну, просто кажется, что строить жизнь на том, чтобы досадить кому-то другому, — ужасный способ сделать счастливым самого себя.

Риз качает головой, но, кажется, не в ответ на мои слова. Он снова смотрит в небо, поэтому поворачиваю голову и делаю то же самое; над нами раскинулся звездный купол. Интересно, был ли у меня когда-нибудь разговор честнее этого.

— Прости, Айви. За то, что назвал тебя пустоголовой и тщеславной.

Я улыбаюсь.

— Ну да, я тебя за это уже простила.

— Да. Ты и в этом мудрее. Я видел, как легко ты готова менять направление в жизни. Идти за мечтами или переоценивать их. Как то, что отцу не нравится твоя работа, не выбило тебя из колеи.

— В конце концов, это моя жизнь, — бормочу я. — Папа не всегда понимает, но его мнение говорит лишь о том, что он заботится обо мне. Это не отдаляет нас друг от друга.

— Для меня это просто откровение, — говорит Риз, но в голосе слышится легкая насмешка. — Сама мысль о том, что с родителями могут быть несложные отношения.

Я смеюсь.

— Революционно.

— Ты помогла и в другом.

— О?

Его голос становится глубже, и от этого по коже бегут мурашки.

— Ты была со мной открыта. Ничего не скрывала, даже то, из-за чего, по твоим же словам, комплексовала больше всего.

— Хм. Вообще-то я не планировала этим делиться.

— И, тем не менее, поделилась, — шепчет Риз. — И, к слову, я очень этому рад. Последствия оказались весьма приятными.

Сердце пускается в пляс, невысказанные слова вертятся на кончике языка. Я открываю рот, чтобы произнести их, но Риз опережает.

— Я рад, что встретил тебя, — говорит он.

— Я тоже рада, что мы встретились, — шепчу я.

Он протягивает руку и притягивает меня к своему боку, прямо на влажный песок. Стоило бы побеспокоиться о влаге на одолженном платье, о песке в волосах, о позднем часе. Но все это кажется пустяком по сравнению с важностью самой жизни.

— У тебя уже есть билет, — говорит он; рука скользит по моей руке, оставляя за собой дорожку мурашек.

— Выражение все-таки прижилось, да?

— К сожалению.

— Ты спрашиваешь, хочу ли я продолжить исследования?

— Я бы никогда не выразился так грубо, — он переворачивается, нависая надо мной и заслоняя собой звезды. — Помнишь, как ты покраснела, когда заказывала коктейль в Австралии?

Я качаю головой.

— Риз…

— Как он назывался?

— Секс на пляже, — признаюсь я, и нога скользит по его бедру. — Но это же безумие.

— Разве? Здесь темно, и вокруг ни души, — он наклоняется, губы накрывают мои, прогоняя все страхи, возражения и мысли, пока чувства не превращаются в ленты, трепещущие на ветру. — Я хочу быть частью всех «в первый раз».

— Ты уже им стал, — шепчу я, обвивая руками его шею.

Его губы скользят по шее, спускаясь все ниже. Я оглядываюсь по сторонам, но узкая полоска пляжа безлюдна, набережная пуста, и ночь укрывает все покрывалом темноты. В свете полной луны я едва различаю его силуэт.

Поэтому направляю его руку к своему бедру, под подол платья, потому что бывают в жизни моменты, когда все, что тебе остается, — это просто жить.

Я просыпаюсь в море подушек, одеял и мягкого матраса. Здесь тепло, уютно, и вставать не хочется совершенно. Поэтому отправляюсь в плавание по морю в поисках Риза, но в постели его нет, а сторона пуста и уже остыла.

Зевнув, я сажусь. Судя по свету, льющемуся из окон, я проспала гораздо дольше, чем вчера; организм медленно подстраивается под восточное стандартное время.

Накинув халат, я иду на кухню. В макушке пульсирует легкая головная боль, и я залпом выпиваю стакан холодной воды. Но оно того стоило — ради вчерашнего вечера, ради знакомства с его братьями и сестрой.

При воспоминании о том, что было потом, я улыбаюсь. Шуршание его голоса на пляже. Я рад, что встретил тебя, сказал он перед тем, как мы занялись любовью под звездами. Потому что именно так это и ощущалось: только мы вдвоем, шум волн и медленно нарастающая уверенность в том, что я влюбляюсь.

Я провожу пальцем по губам, удивляясь тому жару, который вспыхивает с такой легкостью. Желание очевидно, неоспоримо, хотя раньше с таким количеством мужчин я его не испытывала. Оно возникает без малейших усилий, и кажется, что построено на нерушимом фундаменте. Доверии, дружбе и совместном приключении.

Взгляд цепляется за листок бумаги на обеденном столе, лежащий рядом с его закрытым ноутбуком.

Я делаю, как сказано. Ноутбук оживает, открывая снимок, от которого замирает сердце.

Это я, и в то же время не я.

Я сижу на патио виллы на Бали. За спиной раскинулись бескрайние зеленые джунгли. Я обнажена, сижу, закинув ногу на ногу и наполовину откинувшись назад, опираясь на руки. Глаза закрыты, я смотрю в небо с улыбкой на губах. Лепестки роз, плавающие в бассейне рядом, лишь усиливают магию, иллюзию того, что я полностью слилась с природой. Часть ее, рожденная ею.

Возможно, это лучшая фотография из всех, что у меня есть.

Я почти на себя не похожа: какое-то эфирное, неземное создание природы.

Я думала, что сгорю со стыда, глядя на снимки, но сейчас понимаю: это искусство. Без Риза я бы никогда не осмелилась стать частью его создания.

На ноутбуке звякает уведомление — в правом верхнем углу всплывает сообщение. Глаза инстинктивно пробегают по тексту.

Пари? Сразу за первым сообщением следует второе, тоже всплывая в строке уведомлений.

Мир слегка накреняется, уходит из-под ног, слова режут насквозь, как острый нож масло. Первый вопрос порождает тысячу других, разум дробится на осколки, как в калейдоскопе. Я сижу застывшая перед экраном, пока уведомления исчезают, оставляя меня наедине с портретом — голой и счастливой на Бали.

Та модель с вечеринки в Хэмптонсе.

Неужели Риз попросил, чтобы наняли меня?

Я отметаю эту мысль в ту же секунду, как она приходит в голову. Его шок, когда увидел меня в переговорной «Рилер Трэвелс», был слишком искренним. А это значит…

Вечеринка в Хэмптонсе.

Я тогда не обращала внимания на других мужчин, сидевших вокруг Риза и ловивших каждое его слово… но Бен, должно быть, был среди них. Разве они не обсуждали Сидней? Он выбрал меня. Он выбрал меня через агентство не за навыки, не за портфолио, не потому, что я идеально подходила для «Рилер». Он выбрал меня в качестве изощренной шутки над старым другом — из-за перепалки и падения в бассейн. Игры богачей, извращенный спорт.

Я кладу палец на клавиатуру и начинаю пролистывать снимки, прочь от красивой фотографии, которую он хотел показать. И там сплошь мои снимки — все обнаженные, с отредактированным светом. Собственное лицо смеется надо мной в счастливом, расслабленном неведении.

С каждым кадром щеки вспыхивают все ярче, стыд становится глубже. Бен выбрал меня ради шутки, а Риз знал об этом и молчал. Ты же любишь блондинок.

Пока не натыкаюсь на снимок, где вообще не я. Другая женщина, сексуально позирующая на кровати, завернутая в простыни. Она смотрит в камеру так, словно это все, чего когда-либо желала.

Будто видит не линзу, а мужчину за ней.

В точности как делала я.

Тошнота подкатывает к горлу, но я все быстрее и быстрее пролистываю фотографии еще нескольких моделей. Другие локации. Никакой одежды. Ничего порнографического, признаю, и, возможно, я бы даже оценила красоту портретов ню, если бы меня не душило собственное яростное унижение.

Я никогда не чувствовала себя такой дешевой, как в этот момент.

Он никогда не мог устоять перед моделями.

Я выделяю все свои фотографии без одежды, каждую дурацкую фотку, и жму на кнопку «Удалить». А потом для верности еще и очищаю корзину. Все старые страхи сплетаются с новыми доказательствами, образы других моделей пляшут перед глазами. Его честный ответ о том, когда спал с кем-то в последний раз. То, как описывал связи на одну ночь.

Образ, который я себе нарисовала, — кем могла бы быть рядом с ним: беззаботной, легкой женщиной, которая берет от жизни то, что хочет, — рушится, как карточный домик. Женщиной, которая спит с мужчиной, не ожидая, что влюбится. Которая просто хотела «исследовать».

Потому что я все еще та самая девочка, которая бы возненавидела Риза в школе. Которая все планирует и пишет списки дел. Которая хочет мужчину, который будет ее любить, хочет отношений, хочет быть чем-то бóльшим, чем просто партнером для секса.

И хуже всего то, что он ничего не обещал, всегда был абсолютно честен, и все же я чувствую, что он солгал.

Что заставил меня почувствовать себя более особенной, чем я есть на самом деле.

Но ведь я сама это придумала — я лгала.

Я все так же сижу за столом с бешено колотящимся сердцем и комом в горле, когда возвращается Риз. В шортах и футболке, он несет бумажный пакет и кофе. Влажная от пота прядь темных волос прилипла ко лбу.

Заметив меня, он замирает.

— Айви?

— Бен был на той вечеринке в Хэмптонсе, где мы… встретились. Поэтому он выбрал меня для кампании «Рилер»?

Риз ставит еду на журнальный столик с преувеличенной медлительностью, и от этого движения по сердцу ползут тонкие трещины.

— Да, поэтому.

— Я не узнала его на той встрече. Я не… я думала… — я отодвигаюсь от стола и плотнее запахиваю халат. — Так кем я была для вас? Шуткой? Розыгрышем? Способом что-то доказать?

Его глаза полны боли. И это, пожалуй, ранит сильнее всего.

— Поначалу все так и задумывалось, Айви, по крайней мере, с его стороны. Мне жаль, что тебя в это втянули.

— Как ты мог не рассказать? — я делаю шаг назад в ответ на его шаг вперед; кадык дергается, когда Риз сглатывает. — В своем сообщении он упоминает пари. Какое пари?

Он запускает руку в волосы.

— Расскажи, Риз.

— Я как-то высказал все, что думаю о его рекламных кампаниях. О том, какие они пошлые. Какие постановочные. И он предложил пари. Проверить, смогу ли я снять кампанию лучше, чем профессиональное маркетинговое агентство, которому он платит. Он сравнит результаты, когда обе будут готовы, и выберет лучшую.

Я смеюсь. Смех выходит пронзительным.

— Ясно. Значит, вся эта поездка — какое-то странное мерянье мужскими эго? Кто вообще в здравом уме швыряется такими деньгами ради спора?

— Все началось именно так. Это было глупое и расточительное пари, чтобы проверить, чья правда. Ты не должна была оказаться втянутой.

— Но оказалась, — отвечаю я. — А это значит, что ты с самого начала знал, почему мы путешествуем без единого стилиста или ассистента?

— Да, — он признает просто и прямо. Это читается и на лице: никаких ухмылок или изогнутых бровей.

— Как ты мог промолчать, Риз? Как?

— Этому нет оправданий, — говорит он хриплым голосом. — Я знаю, что нет.

— И вот она, хваленая жестокая честность.

— С тобой я не могу быть жестоким, Айви. Это единственное, чего я не могу.

— Зато ты можешь врать, — я указываю на ноутбук, теперь уже закрытый. Злые слезы грозят прорваться наружу. — Кстати, я там видела кучу других фотографий. И, как очаровательно выразился Бен, ты не можешь устоять перед моделями и любишь блондинок. Кем была я? Призом? Трофеем? Инструментом, чтобы наверняка выиграть пари?

— Ничем из этого, Айви. То, что произошло между нами, не имело никакого отношения ни к нему, ни к кампании, ни к каким-либо другим женщинам.

Я обхватываю себя руками.

— Ты уверен? Потому что если бы это было правдой, ты бы мне все рассказал.

На свете много неприятных чувств, но я не уверена, что есть что-то хуже, чем чувствовать себя дурой. Знать, что у тебя были подозрения, и они оказались верны, но ты позволила сердцу принимать решения вместо разума. Я отворачиваюсь, не в силах вынести его взгляд. Агентство в меня не верило. Они выбрали меня не за работу.

Меня выбрали потому, что случайно повздорила с богатым гостем на вечеринке в Хэмптонсе. У меня иммунитет к красивым женщинам, сказал он тогда. Судя по фотографиям в компьютере, все с точностью до наоборот.

— Айви, все, что я тебе говорил, — правда. То, что было между нами, то, чего я хочу в будущем… Я ни в чем не лгал.

Я качаю головой, не видя ничего из-за пелены слез.

— Нет. Я не хочу этого слышать.

— Ты была последним человеком, которому я хотел причинить боль. Самым последним. Ты слышишь?

— Твои поступки говорят об обратном. Господи, какая же я идиотка. Просто еще одна красивая женщина, да? Очередная интрижка, чтобы было чем развлечься. А я большего и не просила, — грудь разрывается от боли. — Я не могу с тобой говорить.

— Айви, прошу, позволь…

Я снова пячусь.

— Пожалуйста, Риз. Оставь меня в покое.

Он останавливается у двери коттеджа; выглядит так, будто хочет сказать еще столько всего, но не знает как. Его тяжелый взгляд давит, но я не отворачиваюсь, даже сквозь пелену слез.

— Я вернусь через час, — тихо произносит он. — Пожалуйста, Айви. Позволь попытаться все объяснить.

Я не киваю. После короткой паузы Риз выходит за дверь, закрыв ее за собой.

И только тогда я позволяю себе разрыдаться. Мечусь по дому, собирая вещи, слезы застилают глаза и беззвучно катятся по щекам. В голове бьется только одна мысль: сбежать. Руки даже не дрожат, когда я запихиваю обратно те немногие вещи, что успела достать из двух огромных чемоданов. Красное шелковое платье от агентства выглядит испорченным. Придется сдать в химчистку в Нью-Йорке, прежде чем вернуть.

Как же жалко, что именно эта мысль окончательно меня ломает, и я оседаю на пол в спальне. Я больше никогда не смогу смотреть на это платье, не вспоминая о нас на том пляже.

И это не те воспоминания, которым я готова предаваться.

Требуется несколько минут, чтобы взять себя в руки, запихнув обиду на его ложь глубоко внутрь. Я работала и в более стрессовых условиях; с этим тоже справлюсь. Я выношу один чемодан на обочину, затем возвращаюсь за вторым. В Парадайс-Шорс вообще есть такси? Если доберусь до вокзала, то найду способ доехать до Нью-Йорка. Я еще никогда так сильно не скучала по крошечной квартирке на Манхэттене, как сейчас, даже несмотря на то, что океан в двух шагах, а солнце светит ярко.

— Айви?

Сердце подскакивает к горлу, прежде чем я понимаю, что это не он.

— Привет, Лили.

Она улыбается со своей лужайки, держа за ручки крошечного малыша. Он стоит на ножках, хотя и с изрядной долей маминой помощи.

— С годовалым ребенком особо не поспишь, — говорит она, с улыбкой глядя на густые каштановые волосы Джейми — такие же, как у его отца. — Ты куда-то уезжаешь?

Возможно, ответ кроется в молчании. Возможно, в выражении моего лица. Но она подхватывает Джейми на бедро и подходит к обочине.

— Айви, все в порядке?

— Мне нужно вернуться в Нью-Йорк.

— Окей, — протягивает она. — У тебя есть билет на поезд?

— Нет, пока нет.

— Окей, — повторяет она. — Уверена, Риз может отвезти тебя на…

Я качаю головой.

— Мне нужно уехать прямо сейчас.

— Понятно. Что ж, — говорит она, покачивая маленького Джейми на бедре, — как насчет того, чтобы я отвезла тебя в Бриджпорт? По пути захватим кофе в каком-нибудь драйв-ин, и — нет-нет, не дергай маму за волосы — а там сядешь на любой поезд до Центрального вокзала.

В горле встает ком.

— Я не могу просить тебя об этом.

— Ты и не просишь, это я предлагаю, — отвечает она. — Дай только сбагрить этого хулигана отцу, и я мигом.

— Хорошо. Спасибо.

Через пять минут я уже сижу на пассажирском сиденье в машине Лили, а сверкающий океан остается далеко позади в зеркале заднего вида. Она включает радио, приглушив звук, и барабанит пальцами по рулю.

— Мне правда очень жаль, — снова извиняюсь я.

— Ой, перестань. Это вообще не проблема. Да даже если бы и была, я бы все равно это сделала.

Я сглатываю, прежде чем произнести его имя — оно все еще горчит на языке.

— Вы с Ризом… близки?

— Думаю, да, — отвечает она, и ее лицо смягчается. — Мы оба в каком-то смысле бунтари. Я руковожу арт-галереей, у него — издательство. Это не строительство и не недвижимость, и в список «Форбс» мы не попадем.

— А для отца эти две вещи очень важны, — бормочу я.

— Были, — поправляет она. — Сейчас уже меньше, но все равно нависают над нами, как туча. А что насчет тебя? Ты всегда хотела быть моделью?

— Нет. В детстве я хотела танцевать, но повредила колено, и пришлось бросить. Потом много работала с физиотерапевтами. Сейчас я учусь на физиотерапевта, заочно. А моделинг — способ оплатить учебу.

Лили кивает.

— Что за травма?

— Порвала связку, восстановление было довольно тяжелым. Сейчас колено выдерживает многое, но ежедневные многочасовые тренировки — уже нет.

— Очень жаль, — мягко произносит она. — Риз рассказывал о моей травме?

— Немного, да.

— Ну, с одной ногой тоже все довольно печально. Не то чтобы совсем кошмар, но о танцах можно забыть, — она косится на меня и ухмыляется. — Если честно, о них можно было забыть еще до аварии.

Я улыбаюсь в ответ, хотя сердце все еще разрывается на части. Они так добры, а я сбегаю.

— Так вот, — продолжает она. — Если хочешь рассказать, чем братец тебя так выбесил, я готова выслушать. Видит бог, он бесил меня столько раз, что и не сосчитать.

Я опускаю взгляд на свои руки.

— Тут все немного иначе.

Она фыркает, прозвучав до боли похоже на Риза.

— Наверняка. Но я умею слушать и не сплетничаю.

Я смотрю на проносящийся мимо пейзаж и пытаюсь подобрать слова. Как сказать правду, не вдаваясь в неприятные подробности? В горле все еще стоят невыплаканные слезы.

— Ну… думаю, мы на разных этапах. В плане того, насколько серьезно относились к происходящему и к чему все шло.

Лили долго молчит, а когда я поворачиваюсь, вижу, что она хмурится.

— Это было слишком откровенно?

— Нет, — отвечает она. — Просто я никогда не замечала за Ризом ничего, кроме абсолютной честности. Неприятно думать, что он ввел тебя в заблуждение.

— Он твой брат, — тихо говорю я. — Я не хочу становиться между вами.

Она качает головой с доброй улыбкой.

— Не переживай, не станешь. И я прекрасно пойму, если ты не захочешь рассказывать больше. Но мозг ему все равно потом вынесу.

Несмотря ни на что, я не могу сдержать смешок.

— С ним часто бывает непросто, — продолжает Лили. — Он всегда идет своей дорогой. Прокладывает собственный путь. Утверждает, что обожает споры и правду, но это не значит, что он умеет ставить себя на место других. Но если у него и есть какое-то безусловное качество, так это верность. До мозга костей.

Она замолкает, и мы подъезжаем к железнодорожной станции Бриджпорта. Лили паркует машину и глушит мотор.

А затем поворачивается ко мне.

— Я только что познакомилась с тобой, Айви, но, учитывая, что нас назвали в честь растений… — на ее губах появляется улыбка. — Позволь сказать: я никогда не видела, чтобы брат смеялся с женщиной так, как он смеялся с тобой. И не думаю, что приехал бы на вечеринку к отцу, если бы тебя не было рядом.

Во рту пересыхает, сердце сжимается от тяжести.

— Ох.

— Вчера, когда мы играли в карты, ты сказала, что жизнь становится все лучше и лучше. Помнишь?

Я роюсь в воспоминаниях сквозь туман алкоголя и игр.

— Смутно.

— Он не возразил, — Лили улыбается. — Риз был циником с восьми лет, а тут даже глазом не моргнул, просто поднял бокал и чокнулся.

Я опускаю глаза на сумку. В кармане жужжит телефон, но я игнорирую звонок.

— Ясно.

— Прости, если я сказала лишнее, — произносит Лили. — Делай то, что считаешь нужным, и не стесняйся послать его куда подальше, если Риз того заслуживает. Все, что я хочу сказать… он сложный человек.

— Я уже заметила, — отвечаю я, и мы обе сухо смеемся. — Спасибо, что подвезла.

— Не за что, — говорит она. — Надеюсь, мы еще увидимся, Айви.

Я замираю с рукой на ручке дверцы. На это легко ответить, и неважно, будет ли в этой картине присутствовать ее брат.

— Я тоже.

О том, куда делась Айви, сообщает младшая сестра, постучав в дверь своего же коттеджа. Она открывает ее и смотрит на меня — я как раз меряю шагами гостиную.

— Я отвезла ее в Бриджпорт, — объявляет Лили.

— Ты сделала что?

— Она сама попросила, Риз. И поверь, судя по настроению, ей нужно было отсюда убраться.

Я запускаю руку во все еще влажные от пота волосы; вина и злость накатывают волнами. Она увидела дурацкое сообщение от Бена, мать его, Рилера, и шанс все рассказать самому был упущен.

— Полагаю, ты знаешь, почему она уехала? — спрашивает Лили. — Мне не сказала.

Я бормочу что-то неразборчивое и иду на кухню собирать вещи.

— Что?

— Я сказал: да, знаю, почему она уехала.

— Но мне не расскажешь.

— Нет, — отвечаю я, резким движением открывая чемодан. — Я сам себе противен, и не нужно, чтобы ты подливала масла в огонь.

— Ладно, — Лили расцепляет руки и подходит к столу, где лежит нетронутый завтрак, который я принес. Порывшись в пакете, она находит сэндвич с ветчиной и сыром. — Хотя сказала кое-что интересное.

Она откусывает кусок остывшего сэндвича, и я изо всех сил стараюсь не взорваться, пока она медленно жует.

— Говори.

— Ну, — наконец произносит она, — сказала, что начала верить, будто то, что между вами было, — это нечто большее, чем просто интрижка, как ты, по всей видимости, считал. Я ответила, что никогда не замечала за тобой ничего, кроме абсолютной честности, — продолжает Лили, и доверие ко мне, звучащее в ее голосе, бьет под дых похлеще любого удара. — Но я также знаю тебя. И ты не славишься сентиментальностью.

Я тяжело опускаюсь на один из кухонных стульев, вытягивая ноги. Прячу лицо в ладонях.

— Я не был с ней честен.

Лили перестает жевать.

— Ох.

Я рассказываю все, без прикрас. Пари с Беном, как мы с Айви познакомились. Как она все узнала. Интимные подробности опускаю, но все ошибки выложены как на ладони.

Она садится напротив.

— М-да, — бормочет она наконец. — Звучит паршиво.

— Не то слово.

— Тебе следовало ей рассказать.

— Следовало, — соглашаюсь я. Поднимаю взгляд и встречаюсь с ее безмятежным взглядом. В глазах нет осуждения, хотя я ожидал его получить сполна.

— Риз, она тебе нравится. Это было очевидно по тому, как разговаривал с ней вчера, по тому, как вы смотрели друг на друга.

— Думаю, да, нравится, — шепчу я. Это звучит как признание.

— И ты ей тоже нравишься. Нравился, по крайней мере, до всего этого. Тебе придется вымаливать прощение.

— Я к этому готов.

— И делать это нужно правильно, — говорит Лили, снова берясь за сэндвич. — Потому что у того, почему ты скрыл правду, была причина, и если хочешь вернуть Айви, сработает только она.

Я резко отодвигаюсь от стола и иду в спальню. Лихорадочно запихиваю вещи в чемодан.

Как она могла не понять, что это было серьезно? Для меня это была самая глубокая связь с женщиной за всю жизнь. Из другой комнаты доносится голос сестры.

— Возможно, понадобится несколько дней, прежде чем она вообще захочет с тобой говорить.

— Я должен попытаться.

— Пытайся, только не сдавайся, — она заходит в комнату, глаза широко раскрыты и серьезны. Лили смотрит на меня так же, как когда была маленькой, когда мы вдвоем противостояли всему миру. Когда поддерживал ее увлечение искусством, а она поддерживала меня. Она вернулась в Парадайс-Шорс, чтобы встретиться с отцом и начать собственную жизнь — жизнь, пустившую корни в прошлом, но не зависящую от него.

Она всегда была смелее.

— Риз?

— Да?

— Прошло очень много времени с тех пор, как ты по-настоящему за что-то боролся, — говорит она. — Я помню, как это выглядит, и это восхитительно.

В голове всплывают вчерашние слова Генри.

— Если за что-то борешься, всегда есть риск проиграть, — отзываюсь я.

Она приподнимается на цыпочках и целует меня в щеку.

— Но есть шанс и выиграть, и, если бы я делала ставки, поставила бы на тебя.

Два сообщения и три звонка — и ни одного ответа от Айви за следующие несколько дней. Никаких признаков жизни и в соцсетях. Я скачал приложения специально, чтобы проверять.

Она словно выбросила телефон в Гудзон.

Взгляд цепляется за огромную стопку книг в мягких обложках, выстроенную вдоль стены моей нью-йоркской квартиры. Книги, которые не читал. Книги, которые еще предстоит прочесть. Книги, которые начал и бросил. И рукописи — бесконечные рукописи, которые я просматриваю, чтобы решить, издавать их или нет.

Прошло очень много времени с тех пор, как ты по-настоящему за что-то боролся.

Я набираю номер модельного агентства Айви, иду ва-банк.

— «Стар Моделс», Мария слушает.

— Риз Маршан, — представляюсь я. — Я недавно работал с Айви Харт, одной из моделей. Мне нужно передать ей кое-какие материалы.

— А, — тянет голос. — Айви.

— Да. Можете продиктовать ее адрес из базы данных?

— Ну, она больше не работает в нашем агентстве.

— Что?

— Она больше не работает в агентстве, — повторяет женщина.

— У вас есть какие-нибудь…

— Я не могу разглашать информацию о бывших сотрудниках, — чеканит она. — Извините. Хорошего дня, мистер Маршан.

Я таращусь на телефон в руке дольше, чем готов признать. Они ее уволили? Что стряслось? «Рилер Трэвелс» еще не определились с выбором рекламной кампании, до вечеринки в честь запуска еще несколько недель.

Я пытаюсь с головой уйти в работу, но и это не приносит плодов, потому что на всех снимках только один человек.

Ее силуэт на фоне водопада на Бали.

Она, улыбающаяся под Эйфелевой башней.

Она, кружащаяся на улочке Сен-Барта.

Только сейчас, пересматривая эти фотографии, я все понимаю. Во мне не осталось ни капли отвращения к маркетинговой концепции, потому что теперь дошло. Айви — портал во все эти места. Она наслаждается ими: с широкой улыбкой на губах и искренним восхищением в глазах, и через нее эти локации оживают.

Я замираю на кадрах из римской траттории. Айви смотрит на Паоло так, будто влюблена в него. Пальцы до побеления костяшек впиваются в край ноутбука. Иррациональная ревность никуда не делась — видеть этот взгляд, направленный на кого-то другого.

Потому что я хочу, чтобы она смотрела так на меня. Всегда только на меня.

Фотографий, которые я сделал на Бали, больше нет. Тех самых, что мы снимали для себя, когда воздух был густым от влаги, а время остановилось. Только она, я и блики света, танцующие на обнаженной коже.

Их нет.

Я пролистываю снимки, которые видела она, пытаясь взглянуть на них ее глазами. Модели или просто женщины, которые просили сфотографировать их обнаженными. Для портфолио или просто ради красивых портретов. Ради того, чтобы запечатлеть момент.

И что же видела Айви…

Я вспоминаю выражение ее глаз в Кении, когда впервые призналась, что у нее никогда не было мужчины. То робкое, тлеющее доверие, за которым я наблюдал, пока оно не разгорелось в пламя.

Неужели сам его потушил?

С отвращением я отодвигаю ноутбук. Одна мысль о том, что эти фотографии из прошлой жизни могли заставить Айви почувствовать себя хоть в чем-то неполноценной, вызывает тошноту.

Она всегда была до боли настоящей.

Я опускаю голову на руки и сижу на диване, снедаемый болью и яростью на самого себя. За то, что не был честнее. За то, что не сказал о своих чувствах.

Маршрут. Она же всегда следовала ему от и до. Я почти не заглядывал, но разве там не было?.. От адреналина трясутся руки, когда я выуживаю из сумки скомканный лист бумаги. Ее адрес указан в самом начале — туда, куда заезжала машина по дороге в аэропорт.

Спустя несколько минут я уже выбегаю за дверь и ловлю такси. Шансы на то, что она откроет дверь, ничтожно малы. Шансы на то, что захочет говорить, — и того меньше. Но, возможно, пора начать по-настоящему рисковать в этой жизни.

Жилой комплекс в Мидтауне ничем не примечателен, но когда я останавливаюсь перед входом, кажется, что это самое важное место на земле. Мы мало знаем о реальной жизни друг друга.

Я отправляю еще одно сообщение.

И жду. Десять минут. Двадцать. Прислонившись к холодному кирпичу, закрыв глаза, скрестив руки на груди. Люди входят и выходят, но это все не она. Пока я почти не теряю надежду, пока ноги не начинают ныть от долгого стояния.

Она выходит из дверей подъезда. Волосы заплетены в золотистую косу, перекинутую за спину, на лице ни грамма косметики. Она обхватывает себя руками.

— Привет.

Я отталкиваюсь от стены и делаю шаг навстречу.

— Привет, Айви. Спасибо, что вышла.

Она кивает, глядя мимо меня на оживленную улицу. Все тело натянуто, как скрипичная струна. Если бы я только знал, какие ноты взять.

— Джетлаг еще мучает?

— Немного, — отвечает она. — Но уже лучше.

— Последняя неделя без тебя выдалась тихой.

— А я думала, я слишком много болтаю, — произносит она, но без особой уверенности. — Раздражаю твой цинизм.

— Ему не помешает немного раздражения, — признаю я. — Ты ушла из агентства?

Она опускает взгляд на руки, нервно переплетая пальцы. Как и вся ее кожа, они сохранили золотистый оттенок после Бали. На этот раз — настоящий загар.

— Я уволилась.

— Молодец.

Ее губы кривятся в саркастичной усмешке.

— Не потому, что вдруг возненавидела быть моделью.

— Разумеется, нет.

— Просто… им никогда не нравилось, что я пытаюсь совмещать работу и учебу, а я не хочу работать на агентство, которое при каждом удобном случае грозит меня вышвырнуть.

— Не говоря уже о давлении по поводу раскрутки соцсетей.

Она кивает, взгляд снова ускользает на улицу. Воздух между нами кажется тяжелым.

От невысказанных слов.

— Я горжусь тем, что ты уволилась.

Айви поднимает глаза. В них полыхает удивление, смешанное с таким глубоким недоверием, что становится стыдно.

— Айви, я…

Она качает головой, обрывая меня на полуслове.

— Пожалуйста, передай сестре спасибо за то, что подвезла меня на станцию. Я не хотела отнимать у нее воскресное утро.

— Она была только рада, — холодная хватка страха сжимает внутренности: вдруг она не захочет слушать? Вдруг открытый, доверчивый взгляд потерян навсегда?

— Она милая. И вся твоя семья тоже, Риз.

— Да, это так. Спасибо.

Она кивает, глядя сквозь меня.

— Я сказала твоему отцу, что фотографии потрясающие. Возможно, это как-то поможет.

Она заступилась за меня. От осознания этого пропасть между нами режет по сердцу еще острее. Я не хочу говорить эти слова.

Не хочу слышать, как их произносит она.

Но все равно начинаю разговор.

— Айви, позволь объяснить, что ты видела на компьютере.

— А мы обязаны это обсуждать? — шепчет она. — Это все равно не изменит того, что они доказали.

— Они ничего не доказали. Лишь то, что я уже десять лет время от времени работаю фотографом, в том числе с профессиональными моделями, некоторые из которых просили сфотографировать их обнаженными. Но в снимках нет никакого заднего смысла, Айви.

Что-то обрывается внутри, когда ее глаза блестят от слез, а Айви отказывается на меня смотреть.

— Айви, поверь мне.

— Я чувствую себя такой идиоткой, — шепчет она. — Из-за всего этого. Словно придумала какую-то альтернативную реальность, а она вдруг разбилась вдребезги.

Боль вонзает когти в грудь.

— Ты не идиотка, Айви. Ни капли.

Но она лишь качает головой.

— То, что мы делали… Я никогда раньше не делала ничего подобного. И осознать, что для тебя это ровным счетом ничего не значило? Я была просто частью пари. Еще одним бонусом к шутке двух парней.

— То, что мы делали, значило для меня очень много.

Она стирает слезы под глазами и поднимает лицо к небу. Ее плечи поникают.

— Может, и не «ничего». Но явно не то же самое, что для меня. Те женщины на фото… ты с ними спал?

Я больше никогда ей не солгу.

— С парочкой — да.

Ее голос дрожит.

— Ясно. А ты ведь ничего и не обещал. Я сама виновата, что оказалась достаточно глупа, чтобы на что-то надеяться.

— Пожалуйста, — прошу я, — надейся. Возлагай на меня надежды. Я хочу доказать, что достоин их.

Она опускает взгляд на туфли, судорожно сглатывая.

— По крайней мере, нам было весело.

— Быть с тобой никогда не было для меня просто «весельем». Я никогда не относился к этому легкомысленно. И Бен этого не планировал.

— Он сказал, что выбрал меня, потому что я в твоем вкусе.

— Да он ни хрена не знает о моих вкусах. Мы видимся раз в сто лет, и когда-то у меня была девушка-блондинка. Он сделал выводы. Причем неправильные.

— И кто тогда в твоем вкусе?

— Ты, — говорю я. — Только ты.

Ее губы кривятся в горькой усмешке.

— Он выбрал меня, потому что я взбесила тебя на вечеринке в Хэмптонсе.

— Он идиот.

Она закрывает глаза, словно не в силах смотреть на меня. Словно проще отстраниться.

Я понимаю этот порыв. Слишком долго бросался навстречу новому, рискованному и легкому, избегая настоящих трудностей. Ввязывался в новые битвы вместо того, чтобы остаться и довести до конца те, что уже начал.

Но больше я так не поступлю.

— Айви, знаешь истинную причину, по которой я не рассказал тебе о пари сразу? Почему не смог заставить себя это сделать? — я делаю глубокий вдох и выкладываю все начистоту, без прикрас. — Потому что мне было стыдно. Понадобилось всего пара дней, чтобы понять: ты не имеешь ничего общего с тем образом, который я описал на вечеринке. Я бросил те слова, просто чтобы заткнуть парней, даже не подумав о том, как они прозвучат для тебя. А потом ты нырнула за подругой… сразу же, без колебаний.

В памяти всплывают летние дни в Парадайс-Шорс, когда нас с братьями учили спасать утопающих.

— И ты была искренней, Айви, во всех реакциях на те места, которые мы посещали. Такой пылкой и восторженной, и ты доверяла мне.

Она смотрит на свои руки, но я продолжаю:

— Поверь, я говорю об этом, как о чем-то хорошем. Со мной уже целую вечность никто не был откровенен. У людей всегда есть какой-то скрытый мотив или цель.

Айви закусывает нижнюю губу, прищурившись.

— Возможно, ты просто окружаешь себя не теми людьми.

— Да, я тоже начинаю это понимать. И когда думал о том, как повел себя на той вечеринке, и об идиотском пари с Беном… на фоне тебя, доброты и чувства юмора все это казалось мелким и жалким. Я не сказал, потому что испугался.

Она поднимает глаза.

— Ты испугался? Это и есть твое великое откровение?

— Да, — я опираюсь рукой о кирпичную стену, чтобы не потерять равновесие. — Ты сказала сестре, что мы, по твоему мнению, по-разному смотрим на нас. Тебя и меня. Но, Айви, для меня это самое серьезное из всего, что случалось. Я не хочу прекращать быть с тобой. Ни сейчас, ни когда-либо вообще.

Она качает головой, и на лице, которое так часто было открытым, честным, решительным и любопытным, написана неуверенность.

— Риз… я не знаю, как это делать, — говорит она. — Как доверять, как быть с кем-то. У меня нет такого опыта. Даже если я тебя прощу, как мы будем справляться?

— Я тоже не эксперт, — признаюсь я. Но рядом с ней чувствую то, чего не чувствовал ни с кем. Никто не заставлял меня сомневаться во всем, что я знаю, и одновременно чувствовать себя более уверенным, чем когда-либо.

— И что же делать?

— Будем разбираться по ходу дела, — предлагаю я, улыбаясь той самой кривой улыбкой, которая, как я знаю, ей нравится. — Разве жизнь устроена не так? По крайней мере, путь с тобой точно будет приключением.

Айви делает еще один глубокий вдох, отступая к двери.

— Мне нужно время, Риз. Нужно подумать.

— Конечно. Думай сколько нужно. Но если появятся вопросы — пожалуйста, спрашивай. Дай все объяснить. Обещаю, отныне ты будешь слышать от меня только правду.

— Хорошо, — выдыхает она.

— Договорились?

Айви вытирает глаза.

— Хорошо, я подумаю. Это все, что я могу обещать.

— И на том спасибо.

— В любом случае, полагаю, мы увидимся на вечеринке в честь запуска, чтобы узнать, какая кампания в итоге победила, — она качает головой с горькой усмешкой. — Клянусь, Риз, я даже не знаю, хочу я, чтобы ты выиграл или чтобы проиграл.

До вечеринки еще несколько недель. Но я не позволяю разочарованию отразиться на лице.

— Тогда до встречи, — говорю я. — Только пообещай, что позвонишь, если запутаешься в мыслях. Я живу недалеко.

— Обещаю, — говорит она, и дверь закрывается.

Звонок в дверь раздается как раз в тот момент, когда я крашу губы, и ярко-красная линия съезжает прямо на подбородок.

Пенни хихикает за моей спиной и вскакивает с дивана.

— Открыть?

— Да, пожалуйста.

Вытирая лицо, я иду за ней к входной двери. Я никого не жду, никаких доставок тоже, а до выхода на вечеринку в честь запуска новой рекламной кампании «Рилер Трэвелс» осталось всего полчаса.

Какой бы из двух она ни была.

— Для Айви Харт, — произносит курьер; козырек желтой кепки низко надвинут на глаза.

— Я ничего не заказывала.

Это не мешает ему внести в прихожую большой, завернутый в пупырчатую пленку прямоугольник.

— Подпись не нужна. Хорошего дня.

Он исчезает в коридоре стремительным шагом человека, выполняющего важную миссию, и даже не оборачивается на крикнутое вдогонку «спасибо!».

Пенни закрывает дверь.

— Что это?

— Понятия не имею.

Мы начинаем срывать упаковку, сдирая слои, словно распаковываем сокровище.

— Рамки? — предполагает Пенни. — Это рамки. Что… Ох.

Моя рука замирает, когда я вижу, кто смотрит на меня в ответ.

Это я.

Черно-белый портрет меня в рамке — кадр, который я раньше не видела. Я танцую на площади на Сен-Барте; красное платье теперь выглядит темным, но оно так же взметается вокруг ног в пируэте. Волосы закрывают лицо, как занавес, но улыбка все равно видна.

Снимок слегка зернистый — не настолько, чтобы испортить изображение, но достаточно, чтобы придать характер.

— Айви… — шепчет сестра. — Это потрясающе.

Я сглатываю.

— Помоги снять упаковку с остальных.

Всего четыре фотографии в рамках, все большие и все черно-белые. И на всех я.

Пенни проводит пальцем по гравированной табличке внизу одной из рам.

— У них есть названия, — бормочет она. — Айви, у всех есть названия!

Я опускаюсь на колени прямо в прихожей и убеждаюсь, что она права. Портрет, где я танцую на Сен-Барте, называется «Радость».

Тот, где я в Риме крашу губы темной помадой на фоне Вечного города, а за спиной течет Тибр, называется «Сила». И, полагаю, вызывающий взгляд, которым я смотрю прямо в объектив, именно это и означает. Силу.

На третьем я в Париже. Стою в блейзере и юбке, разговаривая с одним из букинистов на набережной Сены. Я слушаю мужчину с широкой улыбкой. Фотография называется «Доброта».

— Сартр, — шепчу я. — Он рассказывал, кто такой Жан-Поль Сартр.

— Как же это круто. Это агентство прислало?

Взгляд скользит к четвертой, последней фотографии. Я, по пояс в воде в том секретном озере на Бали. В черно-белом цвете контуры выделяются резким контрастом. Водопад за спиной — словно застывший рев. Мои глаза закрыты, руки раскинуты в стороны, на губах играет улыбка.

Название этого снимка — «Любопытство».

— Нет, — тихо отвечаю я. — Агентство этого не присылало.

— Тогда кто? Турагентство? Ой, смотри, Айви. Тут карточка.

Она протягивает конверт, на котором четкими печатными буквами выведено мое имя. Айви.

Я достаю карточку.

— Ты улыбаешься, — шепчет Пенни. — Это от него? От фотографа?

Я молча протягиваю записку, и улыбка становится только шире, когда она взвизгивает от восторга.

— О боже. Это… вау. Что ж, теперь все ясно. Он точно будет там.

Я киваю, опускаясь на диван. При одном упоминании о Ризе в животе начинают порхать бабочки.

— Да, будет.

Я снова смотрю на фотографии. Никто еще не запечатлел меня так. Запечатлел именно меня, а не тот образ, который отыгрывала. Пенни знает все. Я рассказала — от Сен-Барта до Парадайс-Шорс.

— О чем думаешь? — спрашивает она, присаживаясь рядом.

В горле пересыхает.

— У меня никогда раньше не было настоящих отношений. Как бы ни хотелось попробовать, я не уверена, что из этого выйдет. И не знаю, если… Что, если мне снова сделают больно?

Ее взгляд смягчается.

— Ты никогда не узнаешь, какими будут отношения, пока не попробуешь.

— Как ты справляешься? С Джейсоном? Вы же вместе уже столько лет.

Ее улыбка становится шире, оставаясь такой же нежной. Моя младшая сестренка — само бесстрашие.

— Это страшно. Открываться кому-то. Вы будете ругаться, спорить, бесить друг друга. Но вместо того, чтобы разрушить отношения, это делает их крепче. Это… — она качает головой, пододвигается ближе и берет меня за руку. — Айви, я знаю, что у тебя никогда не было отношений. И ты трудолюбивая, правильная, у тебя стальной внутренний стержень. Я понимаю, почему впустить кого-то в свою жизнь кажется чем-то противоестественным, но, поверь мне, оно того стоит.

Я сжимаю ее пальцы.

— Отличный ответ.

— Спасибо, — она улыбается шире. — Так ты решила: дашь еще один шанс или нет?

Мы обсуждали это неделями, рассматривая с каждого возможного ракурса. Изливать ей душу и слушать, как она ругает Риза на чем свет стоит, было настоящим катарсисом — так же, как и ее тихие размышления о его очевидном интересе.

В конце концов, ответ был только один, и именно Риз подтолкнул к нему. Тот, кто дал разрешение быть спонтанной и смелой.

— Да.

Она улыбается.

— Я рада. И если он снова тебя обидит…

— Придется иметь дело с тобой.

— Вот именно, — кивает она. — Но отношения — это и правда приключение, как он сказал. Ты готова исследовать новые территории?

Я сжимаю ее руку.

— Готова.

— Ты дергаешься, — замечает Пенни.

— Ничего подобного, — бормочу я, проводя рукой по бисерной вышивке на платье. Лифт медленно ползет наверх.

— Какому турагентству вообще придет в голову арендовать бар на крыше для запуска рекламной кампании?

— Тому, у которого слишком много денег, — отвечаю я. — Тому, которое обслуживает элитную клиентуру.

И тому, которому плевать на гостей, боящихся высоты.

Мы выходим на террасу. Воздух конца лета еще теплый, а сумерки только начинают сгущаться. Небоскребы создают фон из мерцающих огней и башен-гигантов. Напоминание о том, как далеко мы от земли. Но пока я держусь подальше от края, все будет в порядке.

— Смотри, — говорит Пенни, кивая на гигантский проекционный экран в углу. На нем сменяются фотографии и видео из разных уголков мира. Я узнаю бирюзовые воды Сен-Барта и саванну в Кении.

— Поверить не могу, что они так тянут с объявлением, какую кампанию выбрали, — говорю я, заправляя выбившуюся прядь за ухо. Ветер тут же выдувает ее обратно, и я сдаюсь — это заведомо проигрышная битва.

— Интрига, — авторитетно заявляет Пенни. — О! Давай возьмем что-нибудь выпить…

— Сначала что-нибудь поесть.

Она закатывает глаза, но все же тянется за крошечным сэндвичем на коктейльной салфетке.

— Какая ты зануда.

Я хватаю ее за руку, легонько толкаю и не отпускаю. Она покачивается на одолженных шпильках.

— Я знаю твои слабые места, — с улыбкой предупреждаю я. — Не нарывайся.

— Путешествия тебя изменили. Раньше моя сестра была доброй.

— Я и сейчас добрая, — отзываюсь я, сканируя толпу. Ищу знакомые лица, одно в частности, а учитывая, что он обычно на голову выше всех… Но его нигде нет.

Нервы пульсируют под кожей, как второе сердцебиение. Волнение опьяняет похлеще любого алкоголя.

Я делаю глоток и наблюдаю, как прибывают все новые гости; многие бросают на меня взгляды. К этому я уже так привыкла, что почти не замечаю, как и Пенни, но когда я на каблуках и при параде, это всегда случается чаще. Это пройдет, так и хочется сказать.

Бен Рилер, в безупречном костюме и с микрофоном в руке, поднимается на сцену, с улыбкой оглядывая собравшихся. Я слушаю его приветственную речь вполуха, вытягивая шею, чтобы рассмотреть толпу.

Слова Бена снова доносятся до моего сознания.

— …Результатом стали две кампании поразительного качества. Два разных взгляда, запечатлевших каждую из локаций совершенно уникально… Они отражают различия тех путешественников, которых стремится привлечь «Рилер».

Это там темная макушка? Мужчина, похожей комплекции… Обернись, обернись… Он оборачивается, и сердце подскакивает, но это не Риз. Это Генри, а рядом с ним — сияющая и беременная Фэй. Значит, он пригласил сюда и семью.

Низкий голос раздается прямо над ухом — до боли знакомый голос.

— Привет, Айви.

Я не отрываю глаз от Бена и проецируемых изображений, слишком боясь повернуть голову.

— Риз.

В его голосе слышится веселье.

— Бену предстоял трудный выбор.

— Похоже на то.

— И поэтому он решил вообще не выбирать.

Я открываю рот, чтобы спросить, но в этот момент Бен отходит в сторону, и тишина в толпе сменяется предвкушающим гулом. На экране появляется логотип «Рилер Трэвел», который плавно растворяется, уступая место видео, снятому с дрона — отель на Бали. Звучит медленная, гипнотическая музыка.

Кадр сменяется: я сижу на джипе в Кении, смеясь в камеру над одной из шуток Риза. Плавный переход — и вот глянцевое видео: темноволосая девушка соблазнительно позирует в шезлонге у бассейна. Затем снова я — лежу на песке Сен-Барта в лучах заходящего солнца.

— Они использовали обе? — шепчу я.

— Да, — так же тихо отвечает Риз. — Чтобы показать, что могут угодить двум разным типам путешественников. Наша, судя по всему, рассчитана на тех, кто ищет приключений.

Губы растягиваются в улыбке: я вижу то же, что и он. Кадры из поездки отличаются даже по цветокоррекции. Вот я плыву к водопаду на Бали, иду по краю причала в Сиднее.

А вторая кампания? Темноволосая модель на гостиничных кроватях, в бассейнах, дегустирующая изысканные десерты и наслаждающаяся спа-процедурами.

Как бы я ни злилась за то, что они заключили пари — два мужика со слишком большими деньгами и раздутым эго, — отрицать бессмысленно: видео получилось гениальным.

— Это потрясающе.

В его голосе слышится улыбка.

— Признаю, вышло неплохо.

Когда показ заканчивается, сестра поворачивается к нам с Ризом с широко раскрытыми глазами.

— Ты правда была во всех этих местах? Это просто невероятно.

— Да, была. Это Риз Маршан, он путешествовал со мной.

Пенни широко улыбается, протягивая руку.

— О, я в курсе. Очень приятно познакомиться.

— Взаимно, — отвечает он. — Сходство налицо, так что мне даже не нужно спрашивать, кто ты. Пенни, верно?

— Все верно, — подтверждает она. — Я бы с удовольствием осталась поболтать, но где-то ходит официант с мини-бургерами, и мне нужно его выследить.

Она растворяется в толпе, а я со смехом закатываю глаза.

— Какая деликатность.

— Невероятная, — взгляд Риза цепляется за мой, мой — за его, и остальные гости словно растворяются; остаемся только мы и огни Нью-Йорка. В его глазах вопросы, смешанные с робкой надеждой.

Воздух между нами искрит от возможностей.

— Спасибо за фотографии. Их доставили утром.

Его губы изгибаются в улыбке.

— Был рад это сделать. Эти четыре — мои любимые.

— Они прекрасны, — шепчу я. — Как и твоя часть видео.

— Разумеется, — тихо отвечает он. — Ведь у меня была ты.

Дыхание перехватывает, и я не могу отвести взгляд, прикованная к месту силой его взгляда. Да, он солгал. Но я сама ухватилась за ложь как за оправдание, как за повод сбежать от неизвестности.

— Я много думала о нас.

Он склоняет голову, темная прядь падает на лоб.

— Я тоже, Айви. И прежде чем ты что-то скажешь, я хочу кое-что отдать.

Он достает что-то из кармана пиджака, и взгляд цепляется за его руку — ту самую, чьи прикосновения я так хорошо помню.

— А вот и вы! — раздается громкий голос. — Мои звезды!

Я прочищаю горло, переключая внимание на сияющее лицо Бена. Он стоит перед нами с бокалом шампанского в руке, сияя как начищенный пятак.

— Ой, да ладно тебе, не делай такое лицо, — говорит он Ризу, чье выражение остается абсолютно непроницаемым. Полагаю, он просто взбешен тем, что нас прервали. — Ты выиграл.

— Разделил победу, — поправляет Риз.

— Да-да, но твоя кампания более художественная, как бы ни было больно это признавать, — он бросает на меня ухмылку. — Айви, будет настоящим удовольствием видеть твое лицо во всех будущих каталогах.

Улыбка получается натянутой, адресованная человеку, который подарил мне кампанию всей жизни в качестве шутки.

— Я рада.

— Она была…

Но Риза прерывает появление еще нескольких человек. Фотограф, нанятый запечатлеть событие, и та самая темноволосая модель, которую я видела на снимках. Моя соперница, полагаю.

— Один финальный кадр? — предлагает Бен. — В честь запуска.

— Конечно, — соглашаюсь я, протягивая руку второй модели. — Я Айви.

— Сара.

— Твои кадры просто восхитительны.

Она робко улыбается.

— Спасибо. Но твои… были настоящим искусством.

— Мне просто достался отличный фотограф.

Бен жестом приглашает нас подойти к краю террасы, откуда в тридцати пяти этажах открывается вид на раскинувшийся Нью-Йорк. Каждый шаг дается с трудом, приходится заставлять себя подходить все ближе и ближе к краю.

Это ограждение точно достаточно высокое?

— Идемте, — повторяет Бен; Сара встает справа от него. Я занимаю место слева и смотрю прямо в камеру. Бездна за спиной ощущается как монстр, готовый вот-вот напасть.

Я позирую, но ладонь, сжимающая бокал с шампанским, становится липкой от пота. Секунды тянутся как годы.

Риз стоит рядом с фотографом с мрачной миной. Руки засунуты в карманы, верхняя пуговица рубашки расстегнута. Я концентрируюсь на полоске его загорелой кожи.

— Готово, — объявляет фотограф, опуская камеру. Бен благодарит нас с Сарой, но из-за грохота собственного сердца я едва их слышу.

А затем рядом оказывается Риз; его рука обхватывает за талию, и он отводит меня от края. Я иду через всю крышу, к лестничной клетке, где глухие стены надежно защищают от бездны.

— Крыша, — бормочу я. — Это обязательно должна была быть еще одна крыша.

— Ты в порядке? — его пальцы приподнимают мой подбородок, заставляя посмотреть в глаза.

— Да. Просто… — я качаю головой. — Мне нужно держаться подальше от края.

— Я помню.

Ладони ложатся на его грудь — твердую под тканью рубашки.

— Никто еще не сбивал меня с толку так, как ты, — обвиняю я. — Никто так не злил и не раздражал. И никто так не смешил.

Его большой палец поглаживает мою челюсть.

— Ты меня тоже сбила с толку. Ты сломала каждый шаблон, в который я пытался тебя втиснуть.

— Риз, я знаю, что ты относишься к жизни как к приключению, а к людям — как к чему-то, что нужно просто попробовать на вкус, но я не смогу так. Я не умею быть просто интрижкой.

— А я и не хочу с тобой просто интрижки, — отвечает он. — И, для протокола, с тобой оставаться хладнокровным и отстраненным было чертовски сложно.

— С тобой это было просто невозможным.

Его рука накрывает мое запястье и прижимает ладонь к своей груди. Прямо к сердцу, где я чувствую тяжелые удары под кожей.

— Ты доверчивая, искренняя и невинная. Язвительная и умная. Неисправимая оптимистка, Айви. Ты кладешь слишком много сахара в кофе и слишком много молока в чай, но мне это не важно, — он прислоняется лбом к моему, и чернильно-черные пряди его волос смешиваются с моими. — Потому что для меня бесконечно важна ты сама..

Мои руки скользят вверх, к его шее, к ждущей теплой коже.

— Ты мне нравился, даже когда жутко бесил.

Он так близко, что я не вижу его улыбки, но чувствую ее, словно это продолжение меня самой.

— Знаю, — говорит он. — Чувство было взаимным. Когда тот итальянский манекенщик целовал тебя в шею в Риме, я думал, что сдохну.

— Я надеялась, что ты приревнуешь.

В его глазах вспыхивают дьявольские искорки.

— И не перестаешь меня удивлять. Надеюсь, ты никогда не перестанешь это делать.

Я облизываю губы.

— Мы правда попробуем?

— Стать чем-то настоящим, ты и я?

— Да.

— Думаю, стоит. Мы, наверное, будем ругаться через день — из-за того, какой фильм посмотреть, какую книгу прочитать, солить арахис или нет… но меня это устраивает.

— И меня устраивает, — рука зарывается в его волосы, их шелковистая густота ласкает кожу. — Не думаю, что ты согласился бы на меньшее.

Его губы накрывают мои, и я отвечаю с той же страстью; мы сливаемся в поцелуе, словно скрепляем сделку — соглашаясь на наше будущее, на нас, на все это.

Мы подходим друг другу настолько идеально во многих вещах, что даже различия кажутся абсолютно правильными.

Я отдаюсь восхитительной простоте его прикосновений и задаюсь вопросом, всегда ли любовь ощущается именно так: как падение — пугающее и опьяняющее в равной мере.

Потому что любовь означает доверие. Тебе нужно открыться. И впустить кого-то другого, наделив его силой причинить тебе боль, и просто верить, что он этого не сделает.

Когда Риз поднимает голову, его глаза открыты.

— Что мы вообще забыли на этой вечеринке?

Я смеюсь, чувствуя невероятную легкость, будто воздушный шарик, готовый взлететь к потолку.

— Мы это заслужили. Мы выиграли.

— Разделили победу.

— Нет, — говорю я, переплетая пальцы с его. — Мы выиграли.

На губах играет та самая кривая ухмылка, которая свойственна только ему.

— Так вот как это начинается, да? Ты заставишь меня изменить отношение к жизни, одной позитивной репликой за раз.

— Я не перестану бросать тебе вызов.

— Вот и отлично, — он лезет в карман и достает флешку. — А я-то подготовил целую речь. Я никогда в жизни ни о чем не умолял, Айви, но был готов умолять о твоем прощении.

— Что это?

— Фотографии, которые ты удалила с моего компьютера. С Бали.

Обнаженные снимки.

— Я помню.

— Ну, они уже были скопированы на жесткий диск. Автоматическое сохранение и все такое. Я перенес их на флешку. Я не подглядывал, и других копий не существует, — он вкладывает флешку в мою ладонь и сжимает пальцы. — Она твоя, делай с ними все, что сочтешь нужным.

Моя рука сжимается вокруг флешки, волна эмоций грозит накрыть с головой. Возможно, Риз замечает это, потому что целует меня в висок, обнимая за талию.

— Я на твоей стороне, Айви. И ни на чьей больше.

— Я поняла.

— И я больше никогда тебе не солгу. Хочу быть с тобой настолько честным, чтобы это разрывало на части.

Я не могу сдержать смех, глядя на него снизу вверх.

— Снова перешли на жестокие метафоры?

— Похоже на то, — шепчет он, склоняясь к моему уху. — И как бы сильно мне ни хотелось отсюда сбежать, кажется, мы где-то потеряли родственников.

Ухмыляясь, я прячу флешку в сумочку и беру его за руку. Он крепко сжимает ее в ответ и толкает дверь свободной рукой.

— После вас.

— Ты это из моей квартиры стащила? — спрашиваю я, поднимая старенькую книжку в мягкой обложке.

Айви выпутывает ноги из-под пледа и тянется за потертой книгой.

— Да, и пока мне очень нравится.

— Ты ее возненавидишь, когда дойдешь до…

— Только попробуй, — прерывает она, прижимая палец к моим губам. — Опять ты за свое.

Я улыбаюсь, не отодвигаясь от ее пальца.

— Я правда думал, что ту книгу ты уже читала.

— Да, ну, как видишь, нет.

— В этот раз буду нем как рыба, — обещаю я, опускаясь на диван рядом с ней.

Айви закидывает ногу на меня и снова открывает книгу, безошибочно находя нужное место. Она загибает уголки страниц, а я нет. Это лишь одна из множества тем, которые мы обсуждали за последние два месяца. Один из сотен споров, многие из которых затевались просто ради смеха. И каждый из них заканчивался весьма страстно.

Я тянусь за рукописью — новым романом, который прислал один из редакторов. Мне кажется, это будет хит, написала она. И пока я склонен согласиться.

Рука лениво вычерчивает круги на ноге Айви, пока мы читаем. Такие выходные становятся все более привычными, превращаясь в своего рода ритуал. Поздно и неторопливо проснуться. Поспорить о том, какую часть утренней газеты читать первой. Поспорить о том, как заваривать кофе.

А потом читать, пока солнце не поднимется высоко в небо.

В эти выходные все немного иначе, ведь мы вернулись в Парадайс-Шорс, но рутина остается неизменной.

— Я получила первый заказ, — говорит Айви, переворачивая страницу. — Я говорила?

Я откладываю рукопись.

— Нет.

— Проверила почту, а он там, дожидается. Буду сниматься в рекламе зубной пасты, — в подтверждение своих слов она озаряет меня широкой белозубой улыбкой.

— Айви, это же потрясающе!

Новое агентство, с которым она недавно подписала контракт, гораздо меньше «Стар Моделс», но они с уважением относятся к ее учебе и позволяют самой решать, за какие проекты браться.

— Можешь не притворяться, — дразнит она. — Знаю, что это голимая коммерция.

— Эй, зубную пасту тоже нужно кому-то продавать. Это общественно полезное дело. Более того, чем больше людей ты убедишь ее купить, тем лучше.

Она смеется.

— Да, я просто делаю миру одолжение.

Я кладу ладонь на изгиб ее талии — мое любимое место.

— Поздравляю, Айви.

— Спасибо.

— Кстати, я бы хотел как-нибудь тебя снять.

Ее улыбка вспыхивает снова.

— Только не говори этого на людях.

— Очень смешно.

— Ты и так меня постоянно снимаешь.

— Недостаточно. Сам не верю, что говорю это, но я бы с удовольствием снова поснимал тебя для какой-нибудь крупной кампании. Только на этот раз — для той, что выберем мы сами.

— Можем устроить съемку попозже, если хочешь.

Свет, пробивающийся сквозь занавески прибрежного коттеджа Лили, золотит ее светлые, чуть растрепанные волосы и танцует на веснушках, рассыпанных по носу.

— Я бы хотел поснимать тебя на яхте, — моя рука скользит выше, пальцы касаются ее щеки. — Те фотографии, что мы делали пару дней назад, получились отличными.

Тогда я снимал на старый «Кэнон», с естественной зернистой текстурой и высокой контрастностью. Она сидела у меня дома, на подоконнике, и я ловил в объектив ее, а за ней — Нью-Йорк. Ее глаза закрываются, когда пальцы зарываются в распущенную гриву волос.

— Я не говорила, что сделала с теми фотографиями с Бали.

— Не говорила.

— Я их не удалила.

Мои пальцы замирают.

— Да?

— Флешка лежит в сейфе у меня в квартире. На днях, когда ты подвез меня до дома, я их пересмотрела.

— И что думаешь?

Она бросает книгу на журнальный столик и убирает ноги с моих колен. Плед соскальзывает с тела, когда она выпархивает в пространство между двумя креслами. Шелковая комбинация, в которой она спала, струится по точеной фигурке, как вода.

— Думаю, что однажды мы это повторим.

Я приподнимаю бровь.

— Правда?

— Да.

Несколько касаний экрана телефона, и комнату заполняет тихая музыка. Она медленно кружится передо мной, прикрыв глаза. Каждая линия ее тела покачивается в такт мелодии.

Не сводя с нее глаз, я тянусь за своим старым «Кэнон», лежащим на столике.

Мягкая улыбка озаряет лицо Айви; раскинув руки в стороны, а затем подняв над головой, она кружится на льняном ковре. В ней легко разглядеть танцовщицу, которой она могла бы стать.

Модель, которой является.

И женщину, которой становится.

Я делаю несколько снимков ее танца, чувствуя, как по телу разливается спокойствие. В умении запечатлеть мир на пленку всегда был для меня какой-то высший смысл.

— Чем займемся? — спрашивает она, плавно покачивая бедрами в такт музыке. Легкая улыбка не сходит с губ. — Помимо ужина с Паркером, Лили и Хейденом?

— Чем только пожелаем.

Я опускаю камеру, жестом подзывая ее ближе. Она подходит, все так же покачивая бедрами, и со смехом опускается ко мне на колени, когда я обхватываю ее за талию. Ее ноги ложатся по обе стороны от моих бедер.

— Я говорил тебе в последнее время, как сильно ты мне нравишься?

В ее глазах пляшут озорные искорки.

— Да, но я не против послушать еще.

Я прижимаюсь губами к гладкой коже ее шеи. Шелковая комбинация открывает более чем достаточно пространства для поцелуев.

— Ты мне нравишься, — шепчу я, спускаясь к ключицам. Дразняще стягиваю тонкую бретельку с ее плеча.

— Ты мне тоже, — выдыхает она, зарываясь пальцами в мои волосы.

— Очень сильно, вообще-то, — руки крепче сжимают ее талию, удерживая на месте. Я встречаю ее серьезный, красивый взгляд своим. — Кажется, я даже люблю тебя.

Мягкая улыбка озаряет ее лицо.

— Ты меня любишь?

— Боюсь, что да, — признаюсь я, накрывая ее губы своими. Поцелуй длится целую вечность — нежный, медленный и такой сладкий, что у меня щемит в груди.

— И я тебя люблю, — шепчет Айви.

И я понимаю, что никогда в жизни не увижу ничего прекраснее ее глаз, сияющих от чувств. Эмоций, которые она не боится мне показать, — доверия, которое мне удалось восстановить. Это лучший подарок, который я когда-либо получал.

Она смеется, когда я встаю, держа ее на руках, и несу в спальню, где смех сменяется жарким, прерывистым дыханием.

Проходит много времени, прежде чем мы снова начинаем говорить, и к этому моменту ее шелковая комбинация уже давно отброшена на пол. Она лежит на моей груди, а я лениво вычерчиваю узоры вдоль ее позвоночника.

— Айви, — зову я.

— Да?

— Я думаю поговорить с отцом.

Она поднимает на меня глаза.

— Правда?

— Да.

— С чего бы вдруг?

Я задумываюсь. Хороший вопрос.

— За последние месяцы злость как-то… не знаю. Может, не исчезла, но трансформировалась. Она не приносит никакой пользы. Он такой, какой есть. Я такой, какой есть. Поговорить — не значит сдаться или признать, что его гордость важнее моей, — я пожимаю плечами, снова пропуская ее волосы сквозь пальцы. — Ты же сама сказала, что заранее спланированный бунт — это оксюморон.

Она улыбается, чуть смущенно.

— Было дело.

— И была права.

— Хочешь, чтобы я пошла с тобой? Я пойду, если нужно.

Я целую ее в висок.

— Да. Спасибо.

На этот раз я не вижу ее улыбки, но чувствую на своей коже. Это удивительное чувство — любить своего лучшего друга и знать, что она любит тебя в ответ.

Мы едем к дому родителей на старом «Мустанге», который я купил больше десяти лет назад, когда был еще подростком с головой, забитой Буковски, вечеринками и юношеским максимализмом. Теперь он кажется стариком, но стариком с достоинством.

Огромный дом все тот же, что и всегда, и в то же время неуловимо изменился. Газон усеян осенними листьями — знак того, что садовника не было уже несколько дней. Навстречу не выбегает Атлас, и хотя с момента смерти пса прошло больше десяти лет, я все равно его жду. Воспоминания накладываются одно на другое, сливаясь в калейдоскоп, в мираж, где прошлые годы переплетаются с настоящим.

— Ты как? — шепчет Айви, крепко сжимая мою руку.

— Нормально.

Моя мать в восторге от нашего приезда. Это первый визит со дня рождения отца, и она с радостью берется показать Айви дом. Но больше всего, кажется, она просто рада тому, что я с кем-то встречаюсь. О моем статусе одиночки она сокрушалась не раз.

— Твой отец на задней веранде, — сообщает она.

Интересно, догадывается ли она, зачем я приехал? Подозревает, или просто дает наводку, чтобы было проще его избегать? Неважно.

— Спасибо, — говорю я.

Когда она уводит Айви, до меня доносится обрывок ее фразы.

— Из всех моих детей Риз больше всего похож на отца. А вот младшая, она…

Я несу брошенный вскользь комментарий с собой через кухню на заднюю веранду. Так долго я изо всех сил старался не быть на него похожим. Был полон решимости проложить собственный путь.

Как когда-то он сам. Его скандалы с дедом стали семейной легендой.

Отец читает газету, сидя в том самом кресле, которое застолбил почти два десятка лет назад, предпочитая компанию лишь океана. Рубашка помята, на ногах — топсайдеры. Лицо искажено привычной хмурой гримасой.

Я прислоняюсь к перилам веранды рядом с его креслом, устремив взгляд на океанские просторы.

— Привет, пап.

Ему требуется несколько мгновений. Слышится шуршание газеты — он аккуратно складывает ее и кладет на столик.

— Риз, — произносит он.

Я киваю в сторону волн.

— Спокойная вода.

— Это да.

— Думаю взять лодку чуть позже.

Он прочищает горло.

— Хорошая идея. И свою девушку прихвати.

— Так и планировал.

Он встает с кресла и подходит к перилам рядом. На несколько сантиметров ниже меня, но шире в плечах. Какое-то время мы молча наблюдаем, как волны разбиваются о берег.

— Помнишь, как я учил тебя ходить под парусом? — спрашивает он. Голос тихий, осторожный. Как эхо моего собственного.

— Меня учил Генри.

Его смех звучит искренне.

— А кто, по-твоему, учил Генри?

Мои губы против воли изгибаются в улыбке. Может, он всегда и был тем еще мудаком, но, по крайней мере, никогда этого не скрывал.

— Твоя мать купила новую книгу. Ту, с фотографиями, которую выпустило издательство.

Неожиданный поворот. Я киваю, бросая на него короткий взгляд. Он все так же смотрит на океан.

— И как тебе?

— Хорошо. Я не особо разбираюсь в таких вещах, но… — он кивает. — Это было хорошо.

Это больше, чем я мог ожидать. Неохотная, скупая похвала, но все же похвала, и без капли снисходительности. Возможно, он тоже ждал этого разговора. Возможности поговорить без посредников.

— Я думаю предложить Лили выкупить у нее домик на пляже.

На этот раз он поворачивается всем корпусом, и в темных глазах читается неподдельное удивление.

— Серьезно?

— Подумал, неплохо бы заиметь собственный угол.

Отец задумчиво кивает.

— Ну, уверен, она не станет заламывать цену.

— Ей же лучше.

Мы обмениваемся коротким, дежурным смешком — первым за столько лет, что я сбился со счета. Он окидывает меня долгим, оценивающим взглядом. Затем пожимает плечами, на его лице появляется скупая улыбка.

— Что ж, — говорит он. — Наверное, стоит еще раз познакомиться с твоей девушкой, Риз. Кажется, она на тебя неплохо влияет.

Год спустя

Спасибо, что дочитали до конца и надеемся, книга нашла отклик в ваших сердцах

Все, кто работал над переводом, редактурой и оформлением, будут рады, если вы уделите минуту своего времени и, перейдя по ссылке ниже, оставите небольшой отзыв о прочитанном и/или «Спасибо» за тот труд, что проделала команда

Обратная связь очень важна для нас и помогает становиться лучше

Перевод выполнен каналом Wombooks (https://t.me/wombook / https://vk.ru/wombook)

Конечно (фр.).

Пиво, пожалуйста (фр.).

Прекрасно (фр.).

Псевдоним (фр.).

Айви с английского — «Плющ», а Лили — «Лилия», которая считается опасной (ядовитой). По крайней мере, для домашних животных.