Я облажался. Черт возьми, да я облажался по полной.

Гоночный инженер говорит со мной по радио, задавая вопросы вроде: «Что случилось?», «Ты в порядке?» и, самое главное, «Насколько сильно повреждена машина?». Нужно ему ответить, дать понять ему и всей команде, что я в сознании после того, как на скорости почти сто миль в час вылетел в гравий и врезался в ограждение. Пока им придется довериться показателям моих жизненно важных функций на мониторах командного мостика, потому что я никак не могу выдавить из себя ни слова. Не потому, что со мной что-то не так физически. Просто мой мозг… отсутствует. Взял выходной. Окончательно и бесповоротно ушел в отключку. И авария здесь ни при чем.

— Дев? — голос Бранни рассеивает туман в моей голове; по радио ясно слышно, как сильно он встревожен. — Ты меня слышишь? Ты в порядке? Повторяю: ты в порядке?

— Я в порядке, — с трудом выговариваю я, все еще вцепившись в руль. Под перчатками костяшки пальцев наверняка побелели. — Но машине конец. Простите, ребята. Это моя вина.

Как и любой хороший инженер, он захочет выяснить, что пошло не так, но прекрасно понимает, что не стоит спрашивать об этом по командному радио, которое может слушать кто угодно в любой точке мира. Придется подождать до разбора гонки, и тогда меня разнесут исполнительный директор, руководитель команды и мой главный механик. И поделом, потому что виноват действительно я.

Дело не в неисправности машины, состоянии трассы, другом гонщике или силах природы. Нет, я совершил смертный грех за рулем.

Я отвлекся.

Такого не должно было произойти. За все годы в автоспорте со мной ни разу такого не случалось — и уж тем более за пять лет в «Формуле-1». Никогда прежде я не позволял себе настолько уйти в свои мысли, чтобы слишком поздно затормозить и потерять сцепление задних колес с трассой. Я едва успел среагировать, прежде чем на полном ходу врезался в ограждение — от резкой остановки меня тряхнуло так, что клацнули зубы.

— Заглуши машину и возвращайся в боксы, — распоряжается Бранни.

Я делаю, что мне велено, пока не успел угробить что-нибудь еще. Остается лишь гадать, что скажут телевизионные комментаторы, обсуждая возможные причины моей аварии. Я уже почти слышу их голоса: «Какое разочарование, но главное, что с ним все в порядке».

Только я не в порядке. Совсем не в порядке. Я облажался по-крупному и речь не об аварии.

Я не могу перестать думать об этом, даже когда выбираюсь из разбитой машины и ухожу, оставляя позади ущерб на миллионы долларов. Если быть честным с самим собой, теперь все уже никогда не будет как прежде.

Потому что прошлой ночью я поцеловал Уиллоу Уильямс. И теперь я покойник.

Я чуть не спалила квартиру. Снова.

Приготовить макаруны не должно быть настолько сложно. Они маленькие, милые, да и ингредиенты в рецепте проще некуда — всего лишь яичные белки, миндальная мука и сахар. Так почему, ну почему у меня не получается приготовить ни одной партии и не испортить ее подчистую?

— О нет, черт, — бормочу я, хватая с кухонной стойки прихватку и вытаскивая из духовки уже дымящиеся пирожные.

Если верить таймеру, им нужно выпекаться еще пять минут, однако они уже почти превратились в угольки. Либо в рецепте указана неправильная температура, либо мою духовку прислали прямиком из ада. Ставлю на второе.

Я отчаянно пытаюсь воссоздать классический макарун из знаменитой кондитерской «Стелла Марго», потому что месяц назад единственное ее заведение в Нью-Йорке закрылось на ремонт, а я просто не могу жить без этих пирожных. Эта новость едва не заставила меня задуматься о возвращении на Западное побережье, где «Стелла» встречается чуть ли не на каждом углу.

Впрочем, если в ближайшие пару месяцев я не найду работу, мне, возможно, и так придется вернуться в Сан-Диего и поселиться у родных. Четыре года назад я приехала в Нью-Йорк ради учебы и собиралась остаться здесь, возможно, до конца жизни. Образование оплатили мои замечательные родители при условии, что после выпуска я начну обеспечивать себя сама. Честно говоря, они без всяких возражений продолжили бы мне помогать, и средства у них определенно есть, но это вопрос принципа. Я дала слово и намерена его сдержать.

Просто я не думала, что будет настолько трудно.

В университете я вкалывала как проклятая: получила сразу две специальности — в области коммуникаций и спортивного маркетинга, дополнительно изучала английский и каждый семестр проходила новую стажировку. С таким опытом я была уверена, что легко найду постоянную работу в отделе маркетинга какой-нибудь профессиональной спортивной команды — иначе говоря, работу своей мечты. Но после десятков заявок, которые попросту проигнорировали, собеседований, после которых мне ни разу не перезвонили, и бесконечного вранья в духе «мы с вами свяжемся» я по-прежнему безработная.

Все было бы гораздо хуже, если бы я выпустилась давным-давно, а не всего неделю назад, но вакансии я ищу уже несколько месяцев в надежде устроиться к тому времени, когда получу диплом. Брат нашел работу по специальности за несколько месяцев до выпуска, поэтому я решила, что тоже смогу.

Ха. Ну да, конечно.

И вот я сижу без работы, сумма на моем банковском счете неуклонно тает, а до ближайшей «Стеллы Марго» нужно ехать два часа. Не совсем та жизнь, о которой я мечтала. Но уж чего у меня не отнять, так это старания.

— Что горит? — спрашивает Шанталь с порога кухни, морщась от запаха.

Вздохнув, я иду открывать окно и через плечо поглядываю на соседку.

— Мои надежды и мечты.

— Так и подумала. Пахнут отвратительно.

С этим не поспоришь.

— Это уже четвертая партия, которую я сегодня испортила, — сокрушаюсь я, подойдя к ней.

В поисках утешения я прислоняюсь виском к ее плечу — вернее, к верхней части руки, поскольку во мне едва набирается пять футов, а она — ангел ростом метр восемьдесят.

— Первые получились недостаточно сладкими. Вторые растеклись и стали плоскими, как блины. Третьи не пропеклись, а эти…

— Загорелись.

— Подгорели, — поправляю я, отстраняясь и предостерегающе на нее глядя.

Хотя сердиться по-настоящему не получается, ведь в какой-то момент они и правда чуть не загорелись.

— У меня ничего не выходит, и я не понимаю, что делаю не так.

— Отдохни, — велит Шанталь. Говорит она твердо, но в голосе слышится нежность. — Завтра попробуешь снова.

Она права. Я обязательно соберусь, отряхнусь и предприму еще одну попытку, как делаю всегда. Но Шанталь знает, что дело не только в макарунах. Она знает, как сильно мне хочется, чтобы моя жизнь была идеальной, и как меня расстраивает, что ничего не получается. Мы живем вместе с первого курса, поэтому она повидала немало моих взлетов и падений и прекрасно знает обо всех моих надеждах и мечтах. К счастью, работа ее мечты — финансовым аналитиком, кто бы сомневался, — оставляет ее в Нью-Йорке, потому что я не представляю, что делала бы без нее.

— Закажу еду, чтобы никому не пришлось заходить в эту зону бедствия, — говорит она, доставая телефон из заднего кармана джинсовых шорт, которые подчеркивают ее длинные темно-коричневые ноги. — И проверь свой телефон, ладно? Он без конца вибрирует у тебя в комнате и уже сводит меня с ума.

Я виновато улыбаюсь.

— Прости. Я не хотела отвлекаться, поэтому оставила его там.

Она шутливо выгибает бровь.

— Хочешь сказать, не хотела снова уронить его в тесто?

При воспоминании о той попытке что-нибудь испечь мое лицо вспыхивает.

— Это случилось всего один раз!

Выходя из кухни, она перебрасывает косички через плечо, и маленькие бусины на концах тихонько постукивают друг о друга. На прошлой неделе я помогала ей их выбирать: золотые и темно-лазурные бусины идеально подходят для наступающего тепла и позволяют напоследок оторваться перед выходом на новую работу, где ей придется носить «профессиональную» прическу. Было бы здорово, если бы мир перестал указывать темнокожим девушкам, что допустимо делать с нашими волосами, но этот день пока не настал.

Вздохнув, я развязываю фартук и вешаю его на крючок у окна. Пастельно-розовый хлопок колышется от теплого ветерка, безмолвно насмехаясь надо мной и моим провалом. Покидая кухню, я даже не смотрю на обугленные макаруны и босиком иду по узкому коридору в свою спальню.

По пути я прохожу мимо открытой двери Грейс и слышу обрывок ее телефонного разговора. Судя по периодическим громким вздохам и тем немногим словам на кантонском, которые я понимаю благодаря урокам, преподанным ею за эти годы, она разговаривает с матерью. Наверняка заверяет ее, что завтра не опоздает на самолет в Гонконг, хотя до этого опаздывала уже дважды.

Заметив меня, Грейс шевелит пальцами в знак приветствия, а я посылаю ей воздушный поцелуй и захожу в соседнюю комнату. Солнечный свет льется сквозь полупрозрачные шторы, отбрасывая короткие тени на письменный стол. Телефон лежит на столешнице, зажатый между несколькими средствами для ухода за кожей и кружкой с блестящими гелевыми ручками. Экран погас, но, едва я беру телефон, меня встречает целая вереница сообщений и пропущенных звонков — и все от брата.

Большинство решило бы, что произошло нечто ужасное, но Окли просто всегда так себя ведет. Если до меня, да и вообще до кого угодно, не удается дозвониться с первого раза, он будет звонить и писать без остановки, пока ему не ответят. Деликатность — не его конек.

Я даже не читаю ни одно из двадцати сообщений. Наверняка там лишь эмодзи и снова и снова повторяется фраза «возьми трубку!!!!». Вместо этого нажимаю на его имя, подношу телефон к уху и падаю на покрывало с оборками, устремив взгляд в окно на кирпичный многоквартирный дом через дорогу.

— Не прошло и года, — ворчит Окли, ответив на звонок.

— Я была занята, — уклончиво отвечаю я. Если признаюсь ему в своем кулинарном фиаско, он будет припоминать мне его до конца жизни. — Что случилось?

— Хочешь поехать в Монако?

Есть у моего брата и еще одна особенность: ходить вокруг да около он не любит. Я к этому привыкла, но вопрос все равно застает меня врасплох.

— В Монако? — переспрашиваю я. — В смысле, в страну?

— Да, Уиллоу, в страну, — передразнивает он. — Не тормози.

Я закатываю глаза, мысленно показывая ему средний палец.

— Господи, я просто уточнила.

— Ну так что? — Я представляю, как он нетерпеливо крутит рукой в воздухе, подгоняя меня. — Ты хочешь или нет?

— Ну да, — отвечаю я, хотя предложение кажется подозрительным. — А кто бы не захотел? Только зачем ты вообще спрашиваешь?

— Потому что на следующей неделе я туда еду и подумал, что ты, возможно, захочешь со мной. К тому же это гоночный уик-энд, и…

Я перебиваю его фырканьем.

— Так и знала, что без автоспорта здесь не обошлось.

В подростковом возрасте вся жизнь моего брата вращалась вокруг картинга, который привел его к успешной, но недолгой карьере в «Формуле-3». В конце концов он бросил гонки ради «нормальной» жизни и поступил в университет. Лично я ни за что не отказалась бы от возможности стать профессиональной спортсменкой. Но в этом и заключается разница между нами: у Окли был выбор, а у меня — нет.

— И, — продолжает Окли, не обращая внимания на мое замечание, — моя компания устраивает грандиозное мероприятие. Я подумал, тебе захочется завести полезные знакомства среди спортсменов, а потом посмотреть гонку из паддока. Пропуски у меня есть — любезно предоставлены SecDark.

Частью той самой «нормальной» студенческой жизни Окли стало изучение кибербезопасности. Осенью последнего курса его пригласила на работу одна из ведущих компаний в этой отрасли — SecDark Solutions, и с тех пор он трудится там.

Компания оказалась настолько успешной, что недавно начала спонсировать различные спортивные команды и отдельных спортсменов, в том числе одну из команд «Формулы-1», чем и объяснялись вечеринка и пропуски в паддок. Если бы я не гордилась тем, как брат сумел подняться по карьерной лестнице в такой процветающей компании, то завидовала бы ему до чертиков.

Но раз мне перепадают приятные бонусы от его успехов, жаловаться на то, что он преуспевает больше меня, не приходится.

— Я знаю, что с поисками работы у тебя пока не очень, — говорит он, прежде чем я успеваю подробнее расспросить о мероприятии, — но это отличная возможность обзавестись полезными знакомствами. Ты ведь еще не отказалась от мечты заниматься спортивным маркетингом?

Я поворачиваюсь на бок и подтягиваю колени к груди. Мягкость Окли смущает меня сильнее, чем если бы он насмехался над тем, что я до сих пор безработная.

Работа в мире спорта всегда была моей мечтой. Я с детства обожала бейсбол и баскетбол, любила ходить на матчи с Окли и отцом, любила невероятную атмосферу, создаваемую толпой болельщиков, которые поддерживали любимую команду. Я пропала с того самого мгновения, когда папа взял меня за руку и впервые привел на стадион. Пути назад уже не было.

Мне хотелось быть похожей на людей на поле и баскетбольной площадке. Я хотела пробегать все базы и забрасывать мяч с центра площадки. Хотела слышать, как зрители кричат мое имя, как оно разносится по трибунам и пульсирует в сердцах болельщиков.

К сожалению, мое тело не позволило этой мечте воплотиться в жизнь. Хотя на то, чтобы мне наконец диагностировали гипермобильность суставов, ушли годы и понадобилось бесчисленное множество врачей, я с раннего детства знала, что отличаюсь от других детей и никогда не смогу заниматься тем же, чем они. Моя бейсбольная карьера закончилась вывихом плеча на первом же занятии по ти-болу, а о баскетболе не могло быть и речи из-за постоянного бега и резких остановок, которых не выдерживали мои нестабильные коленные суставы. Стать спортсменкой мне было не суждено.

Поэтому, проведя долгие годы у кромки поля, наблюдая и учась, я решила, что спортивный маркетинг — лучшая из доступных альтернатив. Я все равно могла бы погрузиться в мир, который дарил мне радость, и делиться этой радостью с другими. По крайней мере, могла бы, если бы нашла работу.

— Нет, не отказалась, — отвечаю я со вздохом. — Я все еще жду ответа из нескольких мест.

— Тогда пока поезжай в Монако, — уговаривает он. — Как я уже сказал, на мероприятии можно будет завести полезные знакомства. Или к черту все — просто считай это отпуском за мой счет. Подарком одновременно и на выпускной, и на день рождения сильно заранее.

— Все одним махом? — протягиваю я. — Какая невиданная щедрость.

— Будем честны: я предлагаю только потому, что меня заставила мама.

— Значит, за приглашение мне нужно благодарить ее, а не тебя?

— Это неважно, — отмахивается он и снова принимается меня убеждать. — Ты только представь, сколько людей там встретишь. Знаешь, сколько спортсменов и представителей их команд будет на этой вечеринке? Если к концу вечера тебе не предложат работу, я прыгну со скалы в море.

Я хихикаю.

— Ты и так прыгнешь, даже если мне предложат работу.

Мы оба унаследовали страсть к острым ощущениям. Просто я лучше умею держать свою в узде.

— Скорее всего, — признает он. — Но я серьезно, Уиллс. Это прекрасная возможность. Тебе даже пальцем шевелить не придется. Я обо всем позабочусь.

Я переворачиваюсь на спину и устремляю взгляд в потолок, теребя пальцами подол летнего платья.

— Ты обещаешь, что я не зря потрачу время? — нерешительно спрашиваю я, хотя в груди уже зарождается радостное предвкушение. — Не хочу надолго уезжать и пропустить собеседование.

— Обещаю. Прилетишь в среду, а в понедельник утром вернешься.

С шумом выдохнув, я обдумываю его предложение. Он прав: поездка может стать отличной возможностью завести полезные знакомства. Да и кто откажется провести несколько дней в одном из самых потрясающих мест на свете? К тому же кто я такая, чтобы отказываться от бесплатного путешествия?

— Ладно, хорошо, — выпаливаю я, прежде чем мозг успевает меня остановить. — Я лечу в Монако.

Я почти уверен, что все на этой вечеринке считают, будто у меня ЗППП.

Для протокола: его у меня нет и никогда не было, несмотря на все мои похождения, о которых так любит писать пресса. Этим слухом я обязан своему менеджеру по социальным сетям — теперь уже бывшему, — которая уволилась, объявив на всех моих страницах, что я стал новым лицом бренда домашних экспресс-тестов на ИППП IYK Quick Results. Якобы с их помощью я так быстро узнал, что у меня хламидиоз, и волноваться не стоит: я уже лечусь. И, правда, мне, к несчастью, достался устойчивый к антибиотикам штамм. Некоторым парням просто чертовски везет.

Эти публикации отлично подняли продажи компании, а вот мне принесли шесть недель без секса и целый зал женщин, которые отказываются даже смотреть в мою сторону. Просто гребаная катастрофа.

Я понимаю, что мог бы подать в суд за клевету, но ущерб уже нанесен, а мстить Джани и портить жизнь ей я не хочу. Сейчас разумнее всего просто оставить все в прошлом и, если честно, после всего, что ей пришлось вытерпеть, работая на меня, я, возможно, заслужил ее гнев. Клиентом я был не самым простым, но кому, блядь, понравится, если каждый момент его жизни выставляют на всеобщее обозрение? А Джани настаивала на этом день за днем, пока я наконец не сорвался.

К сожалению, в ответ сорвалась и она. Теперь моя репутация скатилась в задницу, команда со мной почти не разговаривает, а спонсоры, поговаривают, сомневаются, подхожу ли я им в качестве представителя. Я не могу их потерять, не могу лишиться этих денег, потому что без них потеряю свое место в Argonaut Racing.

— Господи, можешь перестать хмуриться? С таким лицом ты распугаешь всех женщин.

Стоящий рядом Марк с невинным видом отпивает шампанское. Смокинг едва на него налезает, хотя я уже задолбал его просьбами купить новый. Плечи вот-вот разорвут швы пиджака, а грудные мышцы натягивают пуговицы белоснежной рубашки. В любую секунду они могут отлететь и ослепить всех несчастных, оказавшихся в зоне поражения. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: этот человек работает в сфере фитнеса и явно обожает демонстрировать свое тело. Не будь он моим тренером по физической подготовке и одним из лучших друзей еще с детского сада, я бы решил, что он самовлюбленный придурок.

— С каким лицом? — возмущаюсь я, поднимаю свой бокал и залпом допиваю шампанское. Вытерев рот тыльной стороной ладони, продолжаю: — С таким, будто сегодня я одновременно лишусь карьеры и снова останусь без секса?

Потому что именно так я себя и чувствую. Я слишком много работал, чтобы оказаться там, где нахожусь сейчас, и не уйду из «Формулы-1», пока сам не буду к этому готов. Argonaut Racing — лучшая команда в пелотоне? Да ничего смешнее я в жизни не слышал. Но если я хочу вырваться из середины турнирной таблицы и получить место в одной из ведущих команд, Argonaut Racing — мой лучший шанс.

Каждый гонщик мечтает стать чемпионом, и мои шансы когда-нибудь завоевать титул зависят от того, как я покажу себя сейчас. Еще ребенком я попал в программу подготовки молодых гонщиков Argonaut и с тех пор выступал только за эту команду, поэтому во многом сохраняю ей преданность. Но я не могу оставаться здесь вечно, если хочу побеждать. Да, гонщику, который еще не выиграл ни одной гонки «Формулы-1», довольно самонадеянно мечтать о чемпионстве, но я просто придурок с большими мечтами.

Проблема в том, что с каждым днем эти мечты кажутся все недостижимее. Если только НАСА не начнет проектировать болиды для Argonaut, с этой командой мне никогда не стать чемпионом. И уж точно я не смогу этого сделать, пока Заид Юсеф и Аксель Бергмюллер сражаются за первые места, — неважно, какой болид окажется у меня под задницей. Честно говоря, с нынешней командой я был бы счастлив занять третье или четвертое место, но вероятность этого примерно такая же, как у Солнца взорваться завтра.

А пока моя главная задача — удержаться в «Формуле-1», пока я не докажу, что достоин места среди лучших из лучших в этом элитном спорте. Нужно лишь не высовываться и показывать достаточно хорошие результаты, чтобы привлечь внимание руководителей ведущих команд. Заид, скорее всего, завершит карьеру в ближайшие пару лет, поэтому Mascort наверняка уже подыскивает ему замену. А может, Specter Energy решит, что им нужен новый второй гонщик для поддержки Акселя, и тогда я стану идеальным кандидатом. Чемпионского титула это мне не принесет, но хотя бы приблизит к нему.

Однако ничего этого не произойдет, если из-за прощального подарка Джани я лишусь спонсоров, а Argonaut досрочно расторгнет со мной контракт. Команда не слишком зависит от денег, которые я привлекаю, но никому не нужен гонщик, способный предложить лишь собственный талант. Это полный отстой, но так уж устроен наш маленький мир.

После этого сезона у меня останется еще год контракта. И если я не оправдаю или не превзойду их ожидания… Блядь, стоит мне слишком долго думать о возможных последствиях, как хочется забиться в ближайшую дыру и больше никогда оттуда не вылезать.

— Ты еще потрахаешься, Дев, обещаю, — говорит Марк. — Но только если перестанешь сидеть с таким видом, будто твоя жизнь — дерьмо.

Трудно не заметить, что первую часть моей жалобы он проигнорировал. Не только я переживаю за свое будущее в «Формуле-1».

— Я не сижу с таким видом, — бормочу я. Но он прав. Именно это я и делаю. Я всегда был тем парнем, который улыбается, а не ходит с мрачной рожей. Я не должен быть таким. — Просто я нервничаю, ясно? Сегодня важный вечер.

Точнее, впереди важная неделя. Сегодня я должен доказать, что приношу гоночному миру пользу, а не создаю ему проблемы. Завтра мне придется улыбаться на всех мероприятиях для прессы от Argonaut и притворяться, что я не ненавижу своего напарника. В пятницу нужно показать хорошее время на свободных заездах, в субботу квалифицироваться выше десятого места, иначе на такой трассе, как Монако, где обгонять практически невозможно, очков мне не видать, а в воскресенье ехать так, словно от этого зависит моя жизнь.

В каком-то смысле так оно и есть.

— Ты со всем справишься, — уверенно говорит Марк, хотя я знаю, что его тоже одолевают сомнения. — А если мне не веришь, — добавляет он, кивнув в другой конец зала, — спроси Окли. Уж он точно не станет подслащивать для тебя правду.

Я смотрю туда, куда он указывает, и замечаю у дверей бального зала нашего друга, который пожимает кому-то руки и дружески хлопает людей по плечам.

Слава гребаному богу. Такое чувство, будто я целую вечность ждал, когда этот засранец наконец появится и избавит меня от скуки, которую неизменно навевают эти чопорные мероприятия для спонсоров.

Мы с Окли знакомы с тех времен, когда я еще не умел ходить. Наши семьи живут по соседству дольше, чем я нахожусь на этом свете, а мы с ним вместе росли на картодромах. Мы — основатели Клуба неловких белых пап: двое детей смешанного происхождения — Окли наполовину темнокожий, а я наполовину индиец, и у нас обоих белые отцы. Мы сблизились, потому что из-за цвета кожи оба не до конца вписывались в мир автоспорта. А еще потому, что наши папы — без преувеличения самые неловкие люди на планете. Оба ужасные ботаники, хотя, если учитывать нынешнюю работу Окли, он не так уж далеко от них ушел.

В общем, мы дружим целую вечность.

А в прошлом году я едва не разрушил нашу дружбу одним-единственным поступком — поцеловал его сестру.

Я выбрасываю воспоминание из головы, прежде чем оно успевает снова там укорениться. Я прекрасно знаю, что не стоит на нем зацикливаться: и без того слишком долго об этом думал и уже столкнулся с последствиями. К тому же я не позволю случившемуся повлиять на нашу с Окли дружбу. Это была разовая ошибка, которая больше никогда не повторится.

Теперь я усвоил урок.

Но не успеваю я двинуться к Окли, как дорогу мне преграждает мой агент. Прекрасно.

Этот ублюдок Марк умудряется проскользнуть мимо угрюмо нависшего передо мной мужчины и ухмыляется, радуясь моему несчастью. Подняв пустой бокал в насмешливом тосте, он бросает:

— Еще увидимся, приятель.

И уходит.

В нескольких шагах позади моего агента стоит измученный Чава, разведя руки в понятном без слов жесте: «Я пытался». Мой помощник, несомненно, сделал все возможное, но Говарда Фезерстоуна невозможно остановить, когда он твердо намерен превратить мою жизнь в ад.

— Говард! — окликаю я, натягивая фирменную улыбку и изображая восторг.

Я знал, что сегодня он будет здесь, но надеялся избегать его хотя бы немного дольше. — Как поживаешь?

— Бывало и лучше, Дев, — сухо отвечает он, впиваясь в меня холодным серым взглядом. — Но, думаю, ты и сам это понимаешь.

Так и хочется засунуть пальцы в уши и передразнить Говарда, повторив за ним эту фразу, но я напоминаю себе, что мне двадцать пять и в моем возрасте правильнее будет предложить ему пойти нахуй.

К счастью, бесконечные занятия по общению с прессой научили меня не делать на людях ни того ни другого, поэтому я придаю лицу понимающее выражение и с серьезным видом киваю.

— Я тебя понимаю, — поддерживаю я. — В последнее время нам пришлось нелегко.

Он подозрительно щурится, наверняка прекрасно понимая, что я притворяюсь. Но разоблачать меня не собирается, чтобы мы не отклонились от темы.

— Именно. И давно пора все исправить. Мы могли бы начать раньше, если бы ты не избегал моих звонков.

Я посмеиваюсь и провожу рукой по волосам, изображая смущение, хотя, опуская руку, не могу удержаться и слегка приподнимаю средний палец. Я не хотел с ним разговаривать, потому что прекрасно знал, что услышу: «Ты должен все исправить, Дев. Найми кого-нибудь, чтобы восстановить свой имидж. Собери целую команду пиарщиков. Позволь им превратить тебя в робота. Позволь вытянуть из тебя всю жизнь».

— Прости, — отвечаю я, даже не пытаясь соврать убедительно. — Последние несколько недель выдались безумными, понимаешь? Кстати, ты смотрел гонку в Азербайджане? Мне удалось пройти в третий сегмент квалификации…

— Хватит нести чушь.

От резкости его тона я невольно морщусь. О да, у меня определенно проблемы.

— Сейчас тобой недовольны все, — продолжает Говард. — Ни команда, ни спонсоры. И уж точно не я. А все остальные? Они над тобой смеются.

— Ну, мне не привыкать, когда надо мной смеются, — замечаю я, пожав плечами. — Я же забавный парень.

Видимо, для шуток сейчас неподходящее время, потому что в следующее мгновение он оказывается так близко, что перед глазами у меня остаются лишь его пигментные пятна и готовые вот-вот лопнуть вены.

— Продолжишь в том же духе и тебе конец, — шипит он. — Для тебя даже в NASCAR места не найдется.

Мне не нравится, что он оскорбляет хаотичное искусство поворачивать налево, которым является NASCAR, и уж тем более не нравится, что он лезет мне в лицо.

— Советую отойти, Говард, — тихо произношу я. — Здесь не место для сцен.

Да и драться с шестидесятилетним мужчиной, который думает, будто зачесанные набок волосы скрывают растущую лысину, мне совсем не хочется.

Словно внезапно вспомнив, где находится, Говард прогоняет с лица гнев и, споткнувшись, отступает на шаг. Тяжело дыша, он поправляет пиджак и оглядывается, проверяя, не привлекла ли его вспышка чье-нибудь внимание, но, похоже, за нами наблюдает лишь поморщившийся Чава.

— Вбей себе в голову, — продолжает он, придя в себя и теперь тщательно понижая голос. — Твоя карьера трещит по швам, а я не смогу тебя спасти, если ты не позволишь мне хотя бы попытаться.

Я шумно выдыхаю. Меня совершенно не устраивает решение, которое он предлагает уже далеко не в первый раз.

— Послушай, если Аксель смог оправиться после того, как его несколько раз сняли на видео выкрикивающим слово на букву «н», пока он подпевал песне, думаю, я как-нибудь переживу свое выдуманное ЗППП.

Говард качает головой, словно не может поверить, что я настолько глуп.

— Уж кто-кто, а ты должен понимать: расизм люди простят гораздо быстрее, чем сексуальный скандал.

После этих слов я захлопываю рот. Потому что, как бы мне ни было противно это признавать, он прав. К сожалению, именно так устроен мир, в котором мы живем.

Воспользовавшись моим молчанием, он сжимает мое плечо и не отводит от меня взгляда.

— Позволь мне все исправить, Дев.

Хуже всего то, что я знаю: он действительно сможет. Наймет людей, которые замнут эту историю и превратят меня в идеального маленького принца паддока. Это было бы так просто.

Но я уже проходил через подобное — отдал другим контроль над своим образом и позволил убедить весь мир, будто харизмы во мне не больше, чем в картонной фигуре. Мне запрещали говорить о чем-либо хотя бы отдаленно политическом или «спорном», даже если вопрос, который я хотел затронуть, напрямую касался меня или дорогих мне людей. Мне нельзя было высказывать свое мнение и делиться искренними мыслями: я должен был оставаться идеальным мальчиком с плаката, в котором каждый мог видеть все, что ему хотелось. Я это ненавидел, но подчинялся, потому что все вокруг убеждали меня, будто так для меня будет лучше.

Ну да, конечно.

Джани должна была стать компромиссом. Вместо целой команды ее наняли вести мои спонсорские публикации и размещать все, чего требовал Argonaut, изредка приоткрывая поклонникам отдельные стороны моей личности, но не углубляясь слишком сильно. Однако она перешла черту, когда начала совать нос в мою личную жизнь и выкладывать ее в интернет. А после очередной попытки заставить меня поделиться лишним мое терпение лопнуло.

Так что нет. Я совершенно не собираюсь снова отдавать свой образ в руки людей, которым ни капли не доверяю.

— Я могу все исправить сам, — говорю я, хотя собственный голос кажется чужим. — Просто дай мне немного времени.

— До того момента, когда все окончательно махнут на тебя рукой, времени осталось совсем немного. — Он делает вдох и расправляет плечи. — Я схожу за бокалом шампанского. А когда вернусь, мы вместе обойдем гостей и напомним всем, почему тебя так приятно видеть в паддоке и на рекламных щитах. Понятно?

— Да, сэр.

Я с трудом подавляю желание отдать ему честь.

Будто почувствовав это, Говард испепеляет меня взглядом и уходит, а я встречаюсь глазами с Чавой.

— Ну и дела, — выдыхает мой помощник, подходя ближе. Цветом кожи он почти не отличается от меня — такой же светло-коричневый, но даже она не может скрыть румянец, поднявшийся по его шее. Он ненавидит Говарда не меньше моего. — Все совсем хреново.

— И не говори, — ворчу я, мечтая залпом выпить сейчас целый ящик шампанского. — Нужно как-то все исправить.

— Есть идеи как? Кроме найма пиар-агентства?

Я качаю головой.

— Пока нет.

Выдохнув, я кладу локоть ему на плечо, внезапно ощутив смертельную усталость.

— Сейчас мне приходится решать слишком много проблем.

— В том числе и ту, что каждая женщина здесь смотрит на тебя как на заразного, — сухо добавляет Чава, пока три дамы в дорогих платьях косятся на меня, проходя мимо и предусмотрительно держась от нас подальше. — И заодно на меня, потому что я рядом с тобой. Черт тебя дери, Дев.

— Я не виноват, — стону я, запрокидывая голову. — Но мне нужно потрахаться. По крайней мере, эту проблему я должен решить сегодня.

Шансы найти здесь женщину, которая не верит, будто я сейчас лечусь от ИППП, и согласится поехать ко мне, ничтожно малы, но попробовать я обязан. Нужно лишь отыскать ту, которая согласится хотя бы меня выслушать, и объяснить ей ситуацию. Просто вместе посмеяться над произошедшим, ведь все это действительно одна большая шутка. Жестокая, очень жестокая шутка.

Все просто. В день каждой гонки мне приходится справляться с задачами и посложнее. Это ерунда.

Выпрямившись, я отдаю Чаве пустой бокал и провожу пальцами по волосам, убирая их со лба. Я красивый парень и чертовски обаятельный, так что все должно пройти легко. Будем считать последние шесть недель случайным невезением. Просто до сих пор я недостаточно старался. Но теперь?

Теперь я намерен победить.

Однако все мои планы летят к черту, как только в зал входит Уиллоу Уильямс.

Неважно, что мой наряд стоит дороже месячной аренды — среди этих людей я чувствую себя совершенно неуместно одетой.

Я знаю, что выгляжу потрясающе в этом небесно-голубом шелковом платье и туфлях на десятисантиметровых каблуках, пусть, надев их, я и испытываю судьбу и собственные лодыжки. Но все равно чувствую себя здесь чужой. Если какое-нибудь место и способно убедить меня, что я ему не соответствую, то это роскошная вечеринка в Монако.

Монако. Стоит лишь подумать об этом названии, и мне хочется недоверчиво покачать головой. Потому что, если честно, кто ожидает, что его в последний момент пригласят в место, которое ассоциируется с богатством и быстрыми автомобилями? Уж точно не я со своим почти нетронутым паспортом.

Сегодня днем я прилетела в Ниццу, где меня встретил водитель, присланный Окли. Всю дорогу вдоль побережья и через границу с Монако я не отрывалась от окна роскошного автомобиля, любуясь прекрасной голубой водой, густой зеленью и величественными скалами.

Даже если бы брат не упомянул о гонке в эти выходные, я бы все поняла по огромному количеству перекрытых дорог и забитой яхтами стоимостью в миллионы долларов гавани. Вокруг царил управляемый хаос, а предвкушение предстоящих выходных буквально витало в теплом весеннем воздухе.

Пока мы медленно ехали мимо всех этих красот, я позвонила по видеосвязи Грейс и Шанталь, чтобы показать им виды, но, когда мы подъехали к отелю, я едва не потеряла дар речи.

Роскошь для меня не в новинку. Родители неплохо преуспели в жизни, а о маминой любви к дорогим вещам известно всем, но подобного богатства я еще никогда не видела. Колонны и старинный фасад придавали зданию очарование ушедшей эпохи, а фиолетовые и желтые цветы поднимались по ним безупречными узорами и свешивались над портиком. Вестибюль с высоченными потолками и произведениями искусства восемнадцатого века выглядел как декорация к фильму.

Я едва не захихикала, когда носильщик в бордовой униформе и маленькой шапочке спросил меня по-английски с акцентом, не забрать ли мой багаж. Все было просто идеально.

Номер, который забронировал для меня Окли, оказался не менее невероятным: прекрасный вид на воду, большая ванна и кровать, на которой могли бы поместиться десять человек. Очевидно, ради подарка на выпускной и день рождения он решил не экономить. Либо у его компании куда более приятные бонусы для сотрудников, чем я предполагала.

Но поблагодарить его мне пока не удалось, потому что брат весь день не давал о себе знать. Он написал, что будет занят до самого начала вечеринки, но встретится со мной на сегодняшнем мероприятии в бальном зале отеля.

Последние несколько часов я готовилась. Долго лежала в ванне, отшелушила и увлажнила кожу до идеального состояния, а затем надела платье, которое Грейс уговорила меня купить, хотя при виде ценника у меня едва не случился сердечный приступ. Оно действительно потрясающее, и я чувствовала себя в нем на миллион долларов… до этого момента.

Я всегда немного стеснялась своей внешности, а одного взгляда по сторонам хватает, чтобы мне захотелось съежиться. Каждый проходящий мимо человек почему-то оказывается красивее предыдущего. А тут я — чертовски низкая, с детским лицом и практически отсутствующей грудью. Идеальное сочетание, из-за которого, когда я куда-нибудь прихожу одна, меня часто спрашивают, где мои родители.

Я завидую женщинам вроде Шанталь, с ее длинными ногами и соблазнительными формами. В отличие от нее, я убеждена, что меня можно заменить прямоугольным куском картона с приклеенной фотографией моего лица, и никто не заметит разницы.

Но всякий раз, когда на меня находят подобные мысли, я напоминаю себе о том, что в своей внешности мне все-таки нравится. Я люблю бронзовый оттенок своей кожи, который сохраняется в любое время года. Люблю свои кудри, хотя сегодня выпрямила их до неузнаваемости. И да, чаще всего мне нравится, что я могу почти под любую одежду не надевать бюстгальтер.

Напомнив себе об этом, я слегка расправляю плечи и поднимаю голову, радуясь, что каблуки добавляют мне роста. Без них в этой нарядной толпе я вообще ничего не увидела бы.

Несколько секунд я осматриваю бальный зал: высокие потолки с затейливой лепниной и позолоченной отделкой, сияющий деревянный пол. В одной части зала стоит вырезанный изо льда болид «Формулы-1», в котором даже есть желоб для шотов, а в другой выступает артист, выдыхающий огонь. Очевидно, на вечеринку денег не пожалели, но удивляться не стоит. В этом спорте все всегда упиралось в деньги, деньги и еще раз деньги.

— Уиллс!

Услышав голос брата, я вздрагиваю и поворачиваюсь на звук. Окли стоит у изящной барной стойки и машет мне рукой. С облегчением выдохнув, я пробираюсь к нему. Он, как всегда, душа компании и окружен толпой, но быстро извиняется перед собеседниками и идет мне навстречу.

Он широко разводит руки, и я бросаюсь в его объятия, крепко прижавшись к нему на несколько секунд. Отступив, Окли берет меня за плечи и внимательно осматривает.

— Ты стала еще ниже?

Я морщу нос и сбрасываю его руки. Момент братской нежности официально окончен.

— Ты забыл, что с моим ростом очень удобно разбивать тебе коленные чашечки? Не испытывай меня.

— Пожалуй, не стоит. Особенно пока на тебе эти туфли. — Он неодобрительно смотрит на мои шпильки. — Тебе вообще можно их носить? Клянусь, если ты что-нибудь себе вывихнешь, вправлять обратно я не стану.

Я закатываю глаза, хотя его беспокойство небезосновательно: мои суставы не всегда желают оставаться на положенных местах. Я уже давно поняла, что каблуки, какими бы красивыми они ни были, далеко не лучшая для меня обувь, но любить их меньше от этого не стала. Иногда нужно жить на грани. У Окли — быстрые автомобили, у меня — высокие каблуки.

И все же каждый день я провожу не меньше часа в спортзале или на коврике для йоги, выполняя силовые упражнения, которые помогают моему телу удерживать все на своих местах. Благодаря физиотерапии и нескольким операциям серьезных травм я в последнее время почти не опасаюсь, но осторожность мне придется соблюдать всегда. Именно поэтому я могла лишь наблюдать, как Окли безрассудно носится повсюду и стремится к своей мечте стать спортсменом.

Я стараюсь не злиться из-за этого, стараюсь не мечтать оказаться тем ребенком в семье, который не страдает от хронической боли и слабой соединительной ткани, но порой эта горечь все равно подступает к горлу.

— Расслабься, в последнее время с моими суставами все отлично, — отмахиваюсь я. — Но приятно знать, что в таком случае ты мне не поможешь. Ты ужасный человек.

Он пожимает плечами, совершенно не задетый оскорблением.

— Мы оба и так это знали.

Разобравшись с этим вопросом, Окли осторожно берет меня под локоть и поворачивает к бару.

— Давай выпьем и найдем Дева. Он наверняка где-то здесь.

Я едва не падаю лицом вперед, запнувшись на ровном месте. Если бы Окли меня не держал, я бы рухнула — причем основательно — от одного упоминания этого имени.

— Дева? — переспрашиваю я, поморщившись от того, как высоко взлетает мой голос. Я прочищаю горло и уточняю: — Дев Андерсон? Он здесь?

Если бы Окли смотрел на меня, а не разглядывал симпатичную блондинку, он непременно заметил бы мою панику.

Я не видела лучшего друга брата семь месяцев. А наша последняя встреча? Скажем так, все пошло совсем не так, как я ожидала, и мне до сих пор ужасно стыдно.

— Конечно, он здесь, — отвечает Окли, пока мы локтями прокладываем себе путь к барной стойке. — SecDark спонсирует его команду.

— Точно. — Я это знала. Просто… забыла. А под «забыла» я подразумеваю, что на самом деле понятия не имела. — Но я… я думала, вы спонсируете другую команду.

Не может быть, чтобы я совершенно ничего не замечала. Возможно, я слежу за «Формулой-1» не так пристально, как за другими видами спорта, но все-таки знаю, что там происходит. И слишком хорошо знаю все, что касается Дева — мальчика, в которого была по уши влюблена почти все детство.

Окли кряхтит и поднимает руку, подзывая бармена, что я принимаю за подтверждение.

— Сначала мы сотрудничали с Deschamp, но Argonaut покорил руководство своей вечной патриотической чушью в духе «все американское — самое лучшее». Так что да, в прошлом году мы перешли к ним. Правда, в этом сезоне Argonaut еще ни разу не поднимался на подиум, поэтому пока непонятно, оказалось ли это партнерство удачнее.

Я киваю, пытаясь осмыслить всю полученную информацию, но мой мозг уже переключился в режим тревоги. Глаза сами начинают обшаривать огромный зал в поисках Дева. Я знала, что могу случайно столкнуться с ним на гонке в эти выходные, и готовилась к такой возможности, но сейчас чувствую себя так, будто меня заманили в ловушку.

Окли продолжает сыпать гоночной статистикой, но я почти перестаю его слушать. Все это я и так уже слышала. Он способен говорить о подобных вещах бесконечно. Обычно я добросовестно его слушаю, потому что я замечательная сестра… а еще потому, что мне самой это интересно, как бы ни было неприятно ему в этом признаваться.

Но сейчас я лишь притворяюсь, что слежу за разговором, и время от времени что-то невнятно произношу, когда момент кажется подходящим. Однако, заметив в толпе знакомую фигуру, продолжать спектакль я уже не могу.

Фирменная улыбка Дева, та самая, которую он никогда не пытается скрыть, озаряет весь зал. Клянусь, его лицо создано исключительно для улыбки, а темная щетина на четко очерченной челюсти лишь делает ее еще ярче. Мне не раз попадались видео в рекомендациях, где его неизменно называли обладателем лучшей улыбки во всем паддоке, и я не могу с этим поспорить. Никто из гонщиков — ни прошлых, ни нынешних и, вероятно, даже будущих — не умеет так легко заражать окружающих своим весельем, как Дев. Остальным до него далеко.

В детстве мы редко видели его без широкой улыбки, и с тех пор ничего не изменилось. Кажется, любые тревоги от него просто отскакивают. Не то чтобы он ни к чему не относился серьезно — иначе не добился бы таких высот в карьере, — просто Дев обладает невероятной способностью находить светлую сторону, какой бы мрачной ни казалась ситуация.

Не будь его оптимизма, я вряд ли пережила бы самые тяжелые годы своей юности, когда ненавидела собственное тело за то, что оно мешало мне заниматься тем, чего я хотела больше всего на свете. Возможно, я приписываю ему слишком большую заслугу, но его улыбка и ободряющие слова действительно многое изменили.

При виде него мое сердце, как всегда, начинает колотиться, только сегодня к этому добавляется тошнота от волнения. Он выглядит… хорошо. Очень хорошо. Даже лучше, чем я помнила, хотя в моих воспоминаниях он всегда предстает в самом выгодном свете.

С того места, где я стою, его профиль виден идеально. Иссиня-черные волосы коротко подстрижены по бокам и оставлены длиннее сверху. Пряди вьются и падают ему на лоб, создавая ту небрежную укладку, которая кажется тщательно продуманной, хотя, скорее всего, появляется из-за его привычки постоянно запускать пальцы в волосы. А этот смокинг… Ни один мужчина не должен настолько хорошо выглядеть в нем, однако многие, и я в том числе, с куда большим удовольствием посмотрели бы на него и его широкие плечи без этого костюма.

Хотя, судя по тому, что я слышала, женщины в последнее время не выстраиваются в очередь за подобной привилегией, да и мне не следует об этом думать. И вовсе не потому, что, по распространившемуся в интернете слуху, он лечится от ИППП, а потому, что для меня он под строжайшим запретом. Наш поцелуй — тайна, которую я намерена унести с собой в могилу.

— О, вот и он.

Голос Окли прерывает мои почти непристойные мысли и возвращает меня к действительности. Краем глаза я замечаю, что он смотрит туда же, куда и я.

— Пойдем поздороваемся.

— Что? — срывается с моих губ.

— Ты ведь вообще меня не слушала, да?

Он протягивает мне бокал шампанского, который каким-то волшебным образом появился вместе с «Олд фэшеном», уже пригубленным им, пока я глазела на его лучшего друга.

— Я заметил Дева. Хочу поговорить с ним, пока на меня не налетело мое начальство.

Окли хватает меня за плечо и подталкивает вперед, прежде чем я успеваю понять, что происходит.

Но одно я понимаю совершенно точно: я совсем не готова снова увидеть Дева Андерсона.

Я влип. Влип по-крупному.

Казалось бы, куда уж сильнее, чем пять минут назад, но это именно так.

Потому что с появлением Уиллоу мне конец. И, к сожалению, вовсе не в приятном смысле.

Надо уходить с вечеринки. Другого выхода нет, потому что, если она заметит меня раньше, чем я успею взять себя в руки, я… Даже не знаю, что сделаю, но точно ничего хорошего, разумного или полезного для восстановления своей репутации.

Я понимаю, что должен развернуться и со всех ног свалить отсюда, но никак не могу отвести от нее взгляд.

На другом конце зала она озирается по сторонам, и ее хрупкие плечи напрягаются, пока она ищет знакомое лицо среди множества гостей. Будь я посмелее — смешно, учитывая, что я зарабатываю на жизнь, гоняя по трассе со скоростью больше трехсот километров в час, — подошел бы поздороваться, сказал бы, как рад снова ее видеть, и предложил принести выпить. Вот только в моем нынешнем состоянии приветствие, скорее всего, прозвучало бы так:

— Какого хрена ты здесь делаешь?

К счастью, я трус, поэтому остаюсь стоять на месте, не сводя с нее глаз.

На ней платье до самого пола, которое держится на таких тонких бретельках, что я мог бы сорвать их одним легким движением. Ткань слегка провисает у декольте, подчеркивая мягкий изгиб ее груди, и пусть природа не слишком щедро одарила ее в этом плане, моим рукам очень понравилось то, что они почувствовали, когда мне выпала честь прикоснуться к ней. Я скольжу взглядом по струящемуся голубому шелку до плавного изгиба ее бедер, представляя, как собрал бы платье у нее на талии, как в прошлый раз, когда мы…

Черт. Твою мать. Сейчас мне нельзя думать о ней в таком ключе. Хотя нет, мне вообще нельзя так о ней думать. Я уже усвоил этот урок. Мы все усвоили, потому что видели, чем закончилась связь Уиллоу с другим другом Окли. Ничем хорошим.

Я уже почти убеждаю себя отвернуться, когда ее лицо внезапно озаряется. На губах расцветает улыбка, вызывая у меня такой же прилив адреналина, какой я испытываю, садясь в болид перед гонкой. Но вместо того чтобы заставить меня действовать, она приковывает меня к месту, и я без остатка погружаюсь в ее радость.

На обеих щеках у нее глубокие ямочки, которые появляются, когда она улыбается или смеется — или пытается сдержать улыбку или смех. Они проступают, когда она поджимает губы или кривит их в сторону. Даже когда она хмурится, хотя бы на одной щеке остается намек на ямочку. Если же их не видно совсем, значит, она либо спит, либо умирает со скуки.

И до чего же мне ненавистно, что я это знаю.

Когда я замечаю того, кому предназначалась ее улыбка, внутри камнем оседает дурное предчувствие.

Окли заключает сестру в объятия, и я наконец-то отвожу взгляд, потому что не собираюсь повторять прежних ошибок.

А поцелуй с Уиллоу Уильямс стал самой большой ошибкой в моей жизни.

— Земля вызывает Дева. Есть кто живой? Алло? Ты умер?

Я моргаю и поворачиваюсь. Лицо Чавы оказывается всего в нескольких сантиметрах от моего, а рядом с ним стоит Марк, вернувшийся из своего великого побега, и смотрит на меня так, словно уже подумывает вызвать врача команды.

— Ты в порядке? — спрашивает он, наклоняясь ближе и щурясь, вероятно, чтобы проверить мои зрачки.

Я отмахиваюсь от него под хохот Чавы. Как обычно, эти двое объединились против меня. Будто забыли, кто подписывает их чеки.

— Все нормально, — бормочу я, проводя рукой по волосам, но снова невольно оглядываю зал в поисках Уиллоу.

Мне повезло, что она так и не рассказала брату о нашем маленьком… происшествии. Несколько недель после случившегося я был уверен, что Окли явится и собственноручно меня прикончит. Учитывая, что он едва не убил Джереми за то, как тот поступил с Уиллоу, мои опасения были вполне обоснованными.

Впрочем, Джереми определенно получил по заслугам, да и его преступления были куда серьезнее украденного на лестнице отеля поцелуя. По сравнению с ним я практически невиновен. И все же чувство вины тяжелым грузом лежит у меня внутри.

— Мы обсуждали, как помочь ему сегодня с кем-нибудь переспать, а потом он вдруг завис, — объясняет Чава. — Наверное, молится, чтобы после такого перерыва его хватило больше чем на один толчок.

Я не выдерживаю и расплываюсь в улыбке. Не умею сопротивляться шуткам в свой адрес.

— Да брось, на два меня точно хватит.

— А вот и он, — воркует Чава, щипая меня за щеку. Если бы этот парень не был одним из моих ближайших друзей и единственной причиной, по которой я вовремя появляюсь там, где должен, я бы уже давно его уволил. — Ну что, будем искать тебе девушку или как?

— Такой план, — отвечаю я, надеясь, что это хотя бы поможет перестать думать об Уиллоу. — Но сначала мне нужно еще…

Я не успеваю договорить: рядом снова возникает Говард и протягивает мне бокал шампанского. Судя по его мрачному лицу, это вовсе не попытка примирения.

— Ты возьмешь этот бокал и пойдешь за мной, — велит он. — Ты и так потерял достаточно времени, а исправлять тебе еще дохрена всего.

Да, я хотел выпить еще, но получить бокал рассчитывал совсем не так.

— Можешь дать мне хотя бы полчаса? — спрашиваю я, стараясь скрыть раздражение. Мне уже осточертело, что этот тип постоянно стоит над душой и портит настроение. — Сначала мне нужно поздороваться с кое-какими людьми, а потом, обещаю, я буду очаровывать кого угодно по твоему приказу.

Говард с такой силой прижимает бокал к моей груди, что несколько капель светлого напитка выплескиваются на рубашку.

— Пятнадцать минут, — уступает он, и только это удерживает меня от желания врезать ему по челюсти. — Но я буду за тобой следить.

И снова страшно хочется его передразнить, потому что он — ходячее воплощение карикатурного злодея. Я понимаю, что он всего лишь старается выбить для меня самые выгодные контракты и заодно урвать побольше со своей доли, но ему определенно не помешало бы научиться нормально общаться с людьми.

Когда он снова удаляется, я залпом осушаю бокал с, возможно, отравленным шампанским и отдаю его проходящему мимо официанту, после чего перевожу взгляд с Марка на Чаву.

— Думаете, я смогу незаметно улизнуть через черный ход?

Марк фыркает.

— Без шансов. К тому же Окли разозлится, если ты сбежишь до того, как он сюда доберется.

Все мое тело напрягается, и я резко смотрю туда, где недавно заметил в толпе Уиллоу и Окли, но их уже нет. Вместо этого меня окутывает знакомый глубокий аромат ванили, и я понимаю, что бежать уже поздно.

Когда начинаются приветствия, я не сразу к ним присоединяюсь. Вокруг раздаются радостные возгласы, дружеские хлопки по спине и добродушные ругательства, а я пытаюсь осознать, что впервые за последние полгода стою всего в нескольких шагах от Уиллоу. Похоже, я совершенно разучился вести себя рядом с ней.

Давай, чувак. Просто сохраняй спокойствие. Веди себя как обычно. Проще простого.

Когда приходит моя очередь поприветствовать Окли, я натягиваю улыбку и позволяю ему заключить меня в объятия, надеясь, что за это время он вдруг не научился читать мысли.

— Рад тебя видеть, засранец, — говорит он мне на ухо и так сильно хлопает по спине, что сердце, кажется, сбивается с ритма. Черт, а вдруг он все-таки знает, что я сделал?

Но, когда Окли отстраняется и сжимает мои плечи, в его глазах я вижу лишь тепло. Он по-прежнему мой лучший друг. Парень, с которым мы вместе прошли путь от картинга до «Формулы-3», все это время оставаясь неразлучными. Если бы он не решил, что гонки больше не его мечта, уверен, сейчас он по-прежнему был бы рядом со мной.

В каком-то смысле я рад, что этого не случилось. Я видел, как соперничество разрушает дружбу, а большинство знакомых мне гонщиков не особенно близки между собой — они не более чем коллеги и приятели. По сути, мы просто работаем вместе. Я бы не стал доверять им свои самые сокровенные и мрачные тайны. А Окли? Он мой человек.

Вернее, был им, пока я не совершил то единственное, о чем никогда не смогу ему рассказать.

Зато Чава знает мою тайну и бросает на меня многозначительный взгляд, когда Окли отстраняется и встает рядом, открывая мне ничем не заслоненный вид на Уиллоу. Марк только что закончил ее обнимать, и теперь наступает моя очередь, но ноги отказываются двигаться.

Не знаю, как мне это удается, но я делаю шаг вперед, раскрываю объятия и прижимаю ее к себе, хотя мой мозг все еще пытается загрузиться.

Макушкой она едва достает мне до плеча и сама такая миниатюрная, что сила ее объятий каждый раз меня удивляет. В моем представлении она всегда была хрупкой, нежной и мягкой. Но пусть с виду она кажется беззащитной, я видел, как она выкладывается в спортзале. Если бы захотела, Уиллоу наверняка смогла бы выжать лежа даже меня. А уж в решимости ей не откажешь.

Это не значит, что она неуязвима. Из-за своего заболевания она ограничена в некоторых вещах сильнее большинства людей, но недооценивать ее было бы ошибкой. Она гораздо сильнее, чем многие думают.

Я позволяю объятию продлиться ровно столько, чтобы вдохнуть ее сладкий аромат и напомнить себе: мои чувства к ней исключительно платонические, поэтому тот поцелуй был неуместен сразу по множеству причин.

По крайней мере, именно это я упорно пытаюсь себе внушить.

Когда она убирает руки с моей талии, меня встречает неуверенная улыбка, но ее темные глаза неотрывно следят за мной, ясно передавая безмолвное послание: «не делай ситуацию еще более неловкой».

Что ж, ей не стоит беспокоиться, что я все испорчу, потому что неловко уже сейчас. Но я нас не выдам, даже если ради этого придется до конца вечера ее игнорировать.

Грубо? Безусловно. Но мужчина должен делать все возможное, чтобы лучший друг его не убил.

Кстати о нем: Окли грубо обхватывает меня рукой за шею и спрашивает, как пока складывается сезон, избавляя меня от необходимости заводить разговор с Уиллоу. Я не сомневаюсь, что он следит за моей карьерой, а значит, знает и о восьмом месте в Азербайджане, и о сходе с дистанции в Майами — главном успехе и главной неудаче сезона на данный момент. Поэтому я понижаю голос:

— Я должен рассказать тебе, что на самом деле произошло с Натаниэлем в Италии на прошлой неделе. Спойлер: когда он разбился, с машиной все было в порядке.

Он оценит сплетню о моем напарнике, а я не могу упустить возможность перемыть тому кости.

Я поворачиваюсь к Уиллоу спиной, пока Окли требует рассказать все в подробностях. Это неплохо отвлекает, хотя мелодичный смех Уиллоу разливается вокруг нас, пока она беседует с Чавой и Марком. Я изо всех сил стараюсь его не замечать и продолжаю рассказывать, пока Окли едва не начинает плакать от смеха. Я отреагировал точно так же, когда узнал правду: Натаниэля вырвало прямо в шлем из-за желудочной инфекции, от которой он, по его уверениям, уже оправился. От неожиданности он на долю секунды потерял управление и врезался в ограждение.

Окли все еще вытирает выступившие от смеха слезы, когда что-то за моим плечом привлекает его внимание и улыбка сходит с его лица.

— Черт, меня зовет начальство, — говорит он, поднимая руку и махая им. — Надеюсь, это ненадолго.

С этими словами он поворачивается к сестре:

— Тебе тут нормально, Уиллс?

Я стою к ней спиной, но слишком остро ощущаю присутствие Уиллоу позади себя.

— Да, все отлично, — заверяет она. — Иди.

Окли кивает и хлопает меня по плечу.

— Не развлекайтесь тут без меня.

Он уходит, и мне ничего не остается, кроме как повернуться к Чаве, Марку и Уиллоу. Я уже почти готов сбежать и разыскать Говарда, но это было бы слишком даже для меня, как бы сильно мне ни хотелось избежать этого разговора.

— Ну так что… — начинаю я, переводя взгляд с одного на другого и борясь с желанием вытереть внезапно вспотевшие ладони о брюки от смокинга. — О чем вы…

— Знаете что? Мне нужно еще выпить, — перебивает Чава, полностью игнорируя мою попытку присоединиться к разговору. — Марк, пойдем со мной. Заодно принесем напитки Уиллоу и Деву, чтобы им не пришлось пробираться через толпу.

Марк хмуро смотрит на свой наполовину полный бокал — замысел Чавы до него пока не дошел.

— Мне не нужно…

— Пошли.

Не обращая внимания на мой убийственный взгляд, Чава хватает Марка за внушительный бицепс и тащит к бару.

Как бы мне ни хотелось извиниться и уйти разговаривать буквально с кем угодно, я не могу проигнорировать Уиллоу. Отчасти потому, что Окли отчитает меня за грубость по отношению к его сестре, но главным образом потому, что, стоит мне опустить на нее взгляд, я снова застываю на месте.

Раньше рядом с ней я никогда не был таким скованным, не способным связать двух слов и… неуютно чувствующим себя. И ведь мы далеко не впервые остались наедине. Совсем наоборот. В детстве мне порой казалось, что мы чаще бывали вместе, чем порознь. Друзьями я бы нас не назвал, но мы неизменно присутствовали в жизни друг друга.

Мы болтали и проводили время вместе, пока я ждал, когда Окли соберется и мы пойдем гулять. Сидели на моей кухне и уплетали одну за другой свежие порции джалеби[1], которые готовила мама. Бросались попкорном, когда наши семьи вместе ходили в кино. Черт, однажды она несколько часов просидела со мной после сотрясения мозга, когда рядом больше никого не было и за мной некому было присмотреть. Между нами никогда не возникало неловкости.

До сегодняшнего дня.

Она смотрит куда угодно, только не на меня, так крепко сжимая обеими руками почти полный бокал шампанского, что костяшки пальцев побелели. От мысли, что ей так же неловко, как и мне, становится немного легче, но пора перестать бояться и как-то исправить эту сюрреалистичную ситуацию.

Решив извлечь из нее максимум, я прочищаю горло и жалею, что в руке больше нет бокала: шампанское помогло бы и промочить пересохшее горло, и набраться смелости.

— Ну что, Уиллоу… — начинаю я и внутренне морщусь, потому что моя попытка прозвучать непринужденно больше похожа на отвращение. Понимая, что с ней притворяться бесполезно, я отбрасываю эту затею. — Как у тебя дела?

Ее большие карие глаза наконец устремляются на меня, а пальцы немного ослабляют хватку.

— Все хорошо, — отвечает она с придыханием, пробуждая во мне то, чему сейчас пробуждаться совершенно не следует. — А у тебя?

Меньше всего мне хочется говорить о себе, поэтому я перевожу разговор на другую тему:

— Ты ведь только что окончила университет? Прости, что ничего тебе не подарил. Это меньшее, что я мог сделать.

— Ты был занят, — говорит она, отмахиваясь от моих извинений. — А поездка в Монако — подарок от Окли. Можешь приписать к нему свое имя и считать вопрос закрытым.

Ее шутка и легкая улыбка, тронувшая уголок пухлых губ, помогают мне немного расслабиться. Да, этот разговор определенно странный, но мы хотя бы можем вести себя почти как раньше.

Я усмехаюсь:

— С удовольствием присвою себе чужие заслуги.

Она улыбается, и я вижу, что она не меньше моего рада тому, что мы снова нащупали привычный ритм общения.

— Позвони начальнику и попроси еще неделю отпуска, — продолжаю я. — Мы с Окли можем арендовать яхту.

Я просто шучу. Хотя, может и нет, ведь провести время на яхте действительно было бы весело, но видимо, говорю что-то не то, потому что улыбка исчезает с ее лица.

Черт. Что я опять натворил?

— Звонить некому, потому что работы у меня нет, — отвечает она, немного опуская подбородок. — Я отправила столько заявок, что уже сбилась со счета, но из большинства мест мне вообще не ответили. Возможно, придется искать что-нибудь не связанное со спортивным маркетингом.

Прекрасно, теперь из-за меня она расстроилась, что до сих пор не нашла работу. Сколько прошло после выпуска — пара недель? Мало кому везет устроиться так быстро. По крайней мере, мне так кажется.

Не то чтобы я когда-нибудь имел отношение к миру обычных работяг.

Я знаю, что порой веду себя как мудак, причем обычно намеренно, но сейчас все вышло случайно.

— Уверен, ты обязательно что-нибудь найдешь, — подбадриваю я, мысленно себя проклиная. — Даже не переживай.

— М-м, да. Конечно.

Она заправляет прядь волос за ухо, и я слежу взглядом за кончиками ее пальцев, вспоминая, как она сделала то же самое прямо перед тем, как я…

— Хватит обо мне, — произносит она, прерывая мои мысли раньше, чем воспоминания успевают снова меня затянуть. — В последнее время ты часто мелькаешь в новостях. Все нормально?

Теперь морщусь уже я: она стала очередным человеком, который надавил на больное место моей репутации. Мне ненавистно даже то, что она вообще об этом знает.

— А, да. Все определенно могло бы быть и лучше.

Теперь мы в расчете — оба заставили друг друга почувствовать себя паршиво, но Уиллоу всегда старалась находить что-нибудь светлое даже в тяжелых ситуациях, поэтому неудивительно, что она улыбается и говорит:

— Так ты хочешь сказать, что IYK Quick Results не платит тебе миллионы за рекламу? Вот жулики.

Я громко и искренне смеюсь.

— Возмутительно, правда? Я устроил им такую рекламу, что они действительно должны мне платить. Да и продукт, если честно, отличный.

Улыбка остается на ее лице, но в глазах появляется тревога.

— Ты им пользовался?

Вот дерьмо. Теперь она думает, что слухи о венерическом заболевании — правда. Неужели сегодня мне суждено ляпать только то, что не следует?

— Я говорю в целом, — торопливо уточняю я. Не хватало еще, чтобы слухи продолжали распространяться, словно… Нет. Эту шутку я произносить не стану. — Возможность быстро и легко сдать анализы никогда не бывает лишней. Такие наборы полезно держать под рукой, особенно в подобных местах, где люди не всегда достаточно осторожны.

Я обвожу рукой толпу вокруг нас, полную нуворишей и любителей заводить полезные знакомства.

— Лучше перестраховаться, чем потом мучиться от жжения при мочеиспускании.

Она закрывает глаза, словно не верит, что я действительно это произнес, и едва заметно качает головой.

— О… боже.

Я пожимаю плечами. Это правда. Презервативы не дают стопроцентной защиты, да и используют их не всегда правильно, так что плохого в осторожности? Я и раньше считал, что стыдить людей за венерические заболевания — полное дерьмо, а теперь, когда сам стал жертвой подобного отношения, даже ничем не заразившись, уверился в этом еще сильнее. Возможно, они и правда стали бы для меня идеальным спонсором.

Уиллоу глубоко вдыхает, расправляет плечи и вновь смотрит на меня — на этот раз с понимающим блеском в глазах. Она давно не сталкивалась с моим чувством юмора во всей его красе, но реагирует как всегда: смиряется с неизбежным и упрямо отказывается смеяться, как бы трудно ей ни было сдерживаться. Ей смешно. Просто она никогда в этом не признается.

— Так что все-таки произошло с этими публикациями? — спрашивает она, взяв себя в руки. — Тебя взломали?

Я шумно выдыхаю и оттягиваю бабочку.

— Если вкратце, моему менеджеру по социальным сетям Джани надоели мои выходки, и она уволилась. А эти публикации стали ее прощальным подарком.

— Честно говоря, я видела не все. Только отрывки, которыми делились те, на кого я подписана. — Она ухмыляется, а я изо всех сил стараюсь не думать, насколько мне нравится эта ухмылка. — Похоже, ты в некотором роде знаменитость.

— Так и есть. Спасибо, что наконец заметила.

Я достаю телефон и открываю архив публикаций в «Инстаграме».

— Сейчас тебя ждет настоящее удовольствие.

Передавая ей телефон, я задеваю огрубевшими пальцами ее ногти, покрытые розовым лаком. Она медленно листает публикацию, читая подпись из нескольких абзацев, которую Джани не поленилась составить, а я не могу отвести от нее глаз. За какую-то долю секунды равнодушное выражение лица Уиллоу сменяется гримасой. Зато я снова вижу ее ямочки.

— Ничего себе. Ты действительно вывел эту женщину из себя, — говорит она, и в ее глазах смешиваются сочувствие и веселье.

Я забираю телефон, снова позволяя нашим пальцам соприкоснуться.

— Признаю, я ее провоцировал.

Уиллоу внимательно всматривается в мое лицо, и веселье в ее взгляде мгновенно сменяется ужасом.

— Дев, что ты сделал?

Список моих мелких проступков бесконечен, поэтому рассказываю о самом худшем:

— Я… отменил ее обратный билет из Австралии после Гран-при и оставил там одну.

— О, нет.

Я примирительно поднимаю руки ладонями вперед.

— В свое оправдание скажу: она весь день изводила меня, требуя снять видео с тем фильтром «сексуальная детка», ну, знаешь, который сейчас повсюду. А потом подкралась ко мне после неудачной тренировки, и… да. Я тут же отменил ее билет. И ничего ей не сказал.

Тыльная сторона ладони Уиллоу ударяет меня по груди.

— Ну ты и мудак!

— Никогда этого не отрицал.

Она раздраженно выдыхает, а затем некоторое время молча меня разглядывает, словно пытается что-то найти. Наконец она осторожно спрашивает:

— После этого ты больше ничего не публиковал?

Я качаю головой.

— Мне совершенно не хочется самому заниматься соцсетями. У меня и без того миллион других дел.

Например, управлять гоночным болидом и стараться его не разбить.

— Ты упускаешь прекрасную возможность восстановить свою репутацию, — хмуро говорит она. Она явно рассматривает ситуацию с точки зрения маркетолога, что вполне логично, учитывая ее образование. — Эта публикация очевидно нанесла серьезный ущерб. Почему бы хотя бы временно не поручить соцсети медиакоманде Argonaut? Или не нанять пиар-агентство полного цикла?

Я морщусь.

— Потому что всегда видно, кто из парней нанял агентство. Все их публикации получаются какими-то безликими. Никакой индивидуальности, понимаешь? — о более серьезных причинах рассказывать необязательно. — А Argonaut я не доверяю. Они запросто могут выставить меня в невыгодном свете.

— Да брось, такого не может быть, — возражает она. — Их задача помогать тебе.

Я фыркаю:

— Не был бы так уверен. Они настолько глубоко засунули головы в задницу моему напарнику, что меня вообще не замечают. После этого происшествия руководитель команды прочел мне пятиминутную нотацию и все. С тех пор как мой напарник и его отец явились с кучей денег, меня просто… игнорируют.

Ее губы удивленно приоткрываются, и мой взгляд невольно опускается к ним. Они пухлые и мягкие, нижняя чуть полнее верхней, из-за чего кажется, будто она постоянно дуется. Чертовски сексуально. И мне совершенно нельзя так думать.

— Серьезно? — спрашивает она.

— Серьезно, — подтверждаю я, заставляя себя снова посмотреть ей в глаза. — Они не собираются обо мне заботиться. Просто ждут, пока закончится мой контракт, потому что слишком жадные, чтобы расторгнуть его досрочно и выплатить компенсацию.

— Это ужасно.

Так и есть, особенно учитывая, что первым номером команды должен быть я. Я прошел их академию пилотов. Именно я стабильно зарабатываю очки, пока мой напарник через гонку вызывает красные флаги. Я занимаю тринадцатое место в личном зачете, и только благодаря мне мы не плетемся последними в Кубке конструкторов. Но если даже такой статистики недостаточно, чтобы заручиться их поддержкой, то я не представляю, что еще им нужно. До окончания контракта еще далеко, поэтому пока мне остается лишь сидеть сложа руки. Когда-нибудь у меня появится возможность перейти в другую команду.

Возможно. Боже, как же я на это надеюсь.

Но кому я буду нужен, если не смогу доказать, чего стою?

Вместо того чтобы рассказывать ей все это, я пожимаю плечами и, как всегда, делаю вид, будто меня ничего не беспокоит.

— Ничего не поделаешь.

Однако Уиллоу не собирается с этим мириться. В ее голове уже складывается план.

— Поделать как раз можно, — возражает она.

И все же она пока сдерживается, потому что, когда Уиллоу по-настоящему чем-то увлечена, ее голос слегка дрожит. Она ненавидит это и утверждает, что из-за дрожи кажется слишком эмоциональной, но я с ней не согласен. Так сразу видно, насколько ей не все равно.

И это в очередной раз доказывает, что я слишком хорошо ее знаю.

— Ты можешь заставить их обратить на тебя внимание, Дев, — продолжает она, вновь обхватывая бокал обеими руками. На этот раз не от нервов, а от адреналина. — Тебе нужно заявить о себе в других областях. Привлечь новых спонсоров и болельщиков, которые будут тратиться на товары с символикой команды. Мы оба знаем: деньги решают все. Если ты придешь к ним с внушительным чеком, игнорировать тебя уже не получится.

Я скрещиваю руки на груди, впечатленный и слегка напуганный способностью Уиллоу за пять секунд разработать целую стратегию. Ума не приложу, почему она до сих пор не нашла работу. Она явно упряма и нацелена на поиск решений — идеальный сотрудник.

Если бы у меня была возможность, я бы нанял ее разобраться с этой ситуацией.

Она продолжает говорить, с горящими глазами излагая свой план, но я уже не слушаю, потому что меня осеняет мысль, которая должна была прийти мне в голову гораздо раньше.

Я могу нанять Уиллоу, чтобы она спасла мою репутацию, превратившуюся в полную катастрофу.

Это гениально. Возможно, Окли такая идея не понравится, но наши отношения будут исключительно профессиональными. У него нет причин подозревать, что между нами может произойти нечто недопустимое. К тому же мы оба достаточно умны, чтобы этого не допустить. С ее помощью я смогу стать первым номером Argonaut. А возможно, даже перейти в команду получше.

Уиллоу способна мне помочь. Она явно разбирается в своем деле, и у нее есть соответствующее образование. Но самое главное — она искренне хочет, чтобы я добился успеха. Эта девушка болела за нас с Окли с крошечных трибун на картинговых соревнованиях и продолжает поддерживать меня до сих пор. Что еще мне может быть нужно от человека, который спасет мою репутацию?

Она все еще говорит, но слова слетают с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить:

— Кажется, я знаю, как все исправить.

Абсолютно все.

Она умолкает и озадаченно хмурит брови.

— И как же?

Я глубоко вдыхаю. Сейчас или никогда.

— Ты, Уиллоу. Мне нужна ты.

— Ты, Уиллоу. Мне нужна ты.

После этих слов мысли уносят меня туда, куда им совершенно не следует заходить, учитывая наши отношения и место, где мы сейчас находимся. Остается лишь надеяться, что Дев не замечает, как я покраснела с головы до ног, и не чувствует исходящего от меня жара, потому что температура моего тела сейчас почти не уступает температуре поверхности Солнца.

С тех пор как Чава и Марк нас бросили, я изо всех сил старалась держать себя в руках и, лишь бы избежать неловкого молчания, без умолку рассуждала о маркетинге и восстановлении репутации, а потом он взял и заявил, что нуждается во мне.

Кажется, я сейчас упаду в обморок или меня стошнит. Может, и то и другое. О боже, я не знаю.

Он пристально меня разглядывает: карие глаза широко распахнуты, а на лице застыло полное надежды выражение. В ответ я могу лишь молча хлопать ртом, как выброшенная на берег рыба.

— Можешь… повторить? — прошу я, сама удивляясь тому, что слова прозвучали связно.

Я ожидаю, что он сформулирует мысль иначе и перестанет так на меня смотреть, потому что сейчас он глядит на меня так, словно на моем лице записаны ответы на все вопросы Вселенной. Очевидно, это не так, поэтому мне очень хотелось бы узнать, что именно творится у него в голове.

Но выражение лица Дева нисколько не меняется. Ни капли. Не успеваю я опомниться, как он уже сжимает мои плечи и подходит еще ближе. Меня окутывает аромат его одеколона и чего-то особенного, присущего только ему.

— Ты именно та, кто мне нужен, Уиллоу.

Четырнадцатилетняя я от такого признания Дева окончательно потеряла бы голову и растеклась лужицей у его ног. Но двадцатиоднолетняя версия меня отступает и выставляет перед собой руки. Мне не нравится, к чему все идет. Мы уже совершили одну ошибку, и новых нам не нужно.

— Объясни, пожалуйста, ход своих мыслей, — медленно произношу я. — Потому что сейчас ты говоришь бессмыслицу.

Он моргает, и благоговение в его взгляде немного угасает. Еще через секунду Дев убирает руки с моих плеч и тоже отступает.

— Вот черт. Прости, — выпаливает он, оглядываясь по сторонам, вероятно, чтобы проверить, не заметил ли кто-нибудь произошедшего. — Я немного увлекся.

— Ага. — Тепло от его прикосновения все еще ощущается на коже, но я изо всех сил стараюсь не обращать на него внимания. — Так… объяснишь?

— Да. Точно. Хорошо. — Он глубоко вдыхает и поднимает сложенные ладонями руки, словно собирается молиться или умолять. — Уиллоу… Думаю, ты можешь мне помочь. Можешь восстановить мою репутацию. Я хочу нанять тебя для этого.

Я снова лишаюсь дара речи, пока мозг пытается осмыслить услышанное. Он хочет… нанять меня? Чтобы я восстановила его репутацию?

— Это шутка? — выпаливаю я и, наклонившись в сторону, заглядываю ему за спину, ожидая, что сейчас оттуда появится съемочная группа или какой-нибудь парень с телефоном и крикнет: «Попалась!» — Тебя Окли подговорил?

Дев хмурит брови и опускает руки.

— Что? Нет. Эта мысль только что пришла мне в голову, пока ты говорила.

Он облизывает губы и смотрит на меня, словно подбирая нужные слова.

И лучше бы ему очень постараться, потому что я больше не выдержу этих двусмысленных заявлений о том, как сильно нужна ему.

— Я хочу, чтобы ты помогла мне сделать все, что только что предложила. Ты идеально подходишь. — О боже, опять эти комплименты, от которых сердце кувыркается в груди. — Ты явно знаешь, как действовать в подобных ситуациях, и мне невероятно повезет, если ты согласишься со мной работать. Так что скажешь?

Сейчас я вообще ничего не могу сказать. Неужели он действительно предлагает то, что я думаю?

— Но почему я? — наконец выдавливаю я. — Да, я знаю, что делать. Вроде бы. Но разве тебе не нужен кто-нибудь поопытнее? С успешными проектами за плечами? Кто-нибудь, кто уже занимался этим профессионально?

Дев качает головой.

— Такие люди у меня уже были, и ничего не вышло. К тому же я… — Он делает вдох и на секунду отводит взгляд, а затем снова смотрит на меня. Уязвимость в глубине его глаз застает меня врасплох. — Сейчас я мало кому доверяю, ясно? Мысль о том, чтобы доверить себя первому встречному, до усрачки меня пугает.

— А мне ты доверяешь? — недоверчиво усмехаюсь я.

Когда уголки его губ опускаются, мне становится немного совестно, но он должен понять.

— Да брось, — пытаюсь я его образумить. — Я знаю тебя с детства. Я в курсе всего, что вы вытворяли с моим братом. В моих силах сделать так, что выходка твоего бывшего менеджера по соцсетям покажется детской шалостью. Мы оба знаем: компромата у меня больше, чем почти у любого другого человека.

— Но ты никогда им не воспользуешься, — возражает он. — Ты не такая.

Теперь хмурюсь уже я.

— Ты не можешь этого знать.

— Вообще-то могу.

Он говорит так, словно действительно знает меня глубже, чем на поверхностном уровне. Возможно, Дев считает, что знает, просто потому, что мы знакомы столько лет, но в последние несколько лет мы почти не проводили времени вместе. А я изменилась.

— Если ты ни разу не рассказала нашим родителям о том, что мы вытворяли с Оком, то и всему миру не расскажешь.

— Ладно, но что, если ты меня разозлишь и я поступлю как Джани?

— Как я уже сказал, ты не такая.

Боже, этот мужчина невыносим. Мне не нравится, когда кто-то решает за меня, какая я и на что способна, но он прав. Не думаю, что смогла бы публично смешать человека с грязью, как бы жестоко он со мной ни поступил. Если я не сделала этого, даже застав своего тогдашнего парня в постели с другой, Деву придется совершить нечто особенно ужасное, чтобы я хотя бы задумалась о мести.

Дев снова складывает ладони.

— Я заплачу сколько скажешь, — продолжает он настаивать. — Назови любую сумму, и ты ее получишь.

Внутри у меня все обрывается. Это начинает больше походить на взятку, чем на предложение о работе.

— Я понимаю, что родители и брат могут тебя обеспечивать, поэтому деньги, наверное, не самый весомый аргумент, — признает он, заставляя меня нахмуриться еще сильнее. — Но это будет лучшим решением для нас обоих. Тебе всего лишь придется пару месяцев поездить со мной по миру, а потом ты сможешь добавить эту работу в резюме. Представь, как впечатляюще это будет выглядеть. Ты не только получишь опыт, но и сможешь похвастаться тем, что восстановила мою репутацию. Мы оба в плюсе. И тебе не придется работать на меня вечно — только пока моя репутация не перестанет лежать в руинах.

— Я не занимаюсь личными страницами в соцсетях, — говорю я, качая головой. — Все мои стажировки были связаны с брендами и командами. Я не могу…

— Можешь, — перебивает он, не сводя с меня глаз. — И я не пытаюсь тебе польстить, когда говорю, что ты лучше всех подходишь для этой работы. Ты знаешь меня, знаешь этот спорт и понимаешь, как исправить ситуацию. Считай меня брендом, просто немного более… человечным. Важно, чтобы новый образ выглядел как можно естественнее. Будто за ним действительно стою я, хотя на самом деле у меня совершенно нет возможности заниматься этим самому.

Я молча его разглядываю, прикусив нижнюю губу. Мне не хочется даже рассматривать его предложение, но я… кажется, уже это делаю. Огонек в его глазах и уверенность в моих способностях — хотя он никак не может знать наверняка, справлюсь ли я с тем, о чем он просит, — мешают мне отказать. Никто прежде так в меня не верил. По крайней мере, никто, кто мог бы предложить мне работу.

— Уиллс, пожалуйста, — умоляет он, и его голос становится мягче.

От этого тона мои колени слабеют, а решимость почти окончательно тает.

К тому же все, что он говорит, вполне разумно. Эта работа будет хорошо смотреться в моем резюме. Даже потрясающе. Через несколько месяцев я смогу вернуться к своей жизни в Нью-Йорке, надеюсь, уже получив постоянную должность. Этот опыт может стать началом той успешной карьеры, к которой я стремлюсь. А пока я буду зарабатывать, поэтому мне не придется возвращаться к родителям в Сан-Диего.

Я твердо намерена обеспечивать себя самостоятельно, и это идеальная возможность доказать, что я на это способна.

— Ну так что? — не отступает Дев. Он стоит так близко, что я вижу лишь его. Все остальное вокруг словно исчезло. — Мы даже можем заранее установить точную дату окончания работы. Например, свадьбу Алиши.

Его сестра выходит замуж в середине августа, а сейчас почти июнь, значит, работать придется всего два с половиной месяца. Обычная летняя подработка. За свою жизнь я успела сменить немало таких, так чем эта хуже?

Только на этот раз вместо продажи мороженого или работы официанткой я буду заниматься любимым делом.

Я допиваю шампанское и позволяю Деву забрать у меня бокал. Он мгновенно заставляет его исчезнуть, как в неудачном фокусе. Сейчас весь окружающий мир кажется иллюзией, но я собираюсь согласиться на нечто совершенно реальное.

— Ладно, — произношу я, прежде чем успеваю все слишком тщательно обдумать. — Я согласна.

Лицо Дева озаряется такой улыбкой, что я моргаю, словно смотрю прямо на солнце.

— О, слава…

— Но, — перебиваю я, прежде чем окончательно потеряться в его улыбке, — Только если Окли не будет против.

Его радость немного угасает, но все еще почти ослепляет. Я уже чувствую, как сама начинаю улыбаться ему в ответ. Его энергия настолько заразительна, что сопротивляться невозможно.

— Договорились, — отвечает он, посмотрев на что-то за моим плечом. — Только не говори Окли до завтра, хорошо? Я хочу сегодня повеселиться, не переживая о том, что он скажет.

Мне не следовало бы так зависеть от мнения брата, но после того, что произошло с Джереми, я обязана сначала получить его одобрение. Я знаю, что расстались мы не по моей вине, но все равно чувствую себя виноватой в том, что из-за меня компания друзей Окли распалась. Поэтому теперь, когда дело касается кого-то из его друзей — даже если один из них всего лишь предлагает мне работу, — я непременно сначала советуюсь с братом.

Похоже, Дев тоже это понимает. Он стал свидетелем того, что осталось после нашего разрыва. Дев, Чава и Марк встали на мою сторону, а двое других их друзей защищали Джереми. Последствия оказались поистине разрушительными.

— Да, я могу подождать, — соглашаюсь я в тот самый момент, когда мне на плечо опускается локоть — мой брат вечно использует меня вместо подлокотника.

— Дев, твой агент выглядит так, будто вот-вот лопнет от злости, — объявляет Окли, но, к счастью, он, похоже, не слышал нашего разговора. — Иди исполняй его приказания, чтобы мы наконец смогли выбраться отсюда и отправиться в нормальный клуб.

Я выскальзываю из-под руки Окли и качаю головой.

— Я в клуб не пойду, — говорю я, когда Марк и Чава возвращаются с напитками, которые обещали принести, прежде чем оставить меня наедине с Девом. — У меня джетлаг, и я хочу быть в состоянии нормально соображать завтра.

Чава протягивает мне свежий бокал шампанского, а затем переворачивает ладонь вверх, предлагая руку.

— Сегодня можешь от нас сбежать, но только если сейчас потанцуешь со мной. Идет?

Я замечаю, что вопрос обращен к Окли, и краем глаза вижу его кивок. Они думают, будто я этого не замечаю, но теперь все ведут себя со мной осторожно. Если бы мне до сих пор не было так стыдно, я, возможно, высказала бы им все. Но пока продолжу делать вид, что ничего не замечаю.

И все же я надеюсь, что Окли разрешит мне работать на Дева, потому что чем больше я об этом думаю, тем сильнее мне хочется согласиться. Мне нужен этот шанс подняться на новую ступень. И, если честно, возможность несколько месяцев путешествовать по миру и следить за захватывающими соревнованиями тоже звучит неплохо. К тому же у Окли нет причин отказывать мне в такой возможности. Все могло бы сложиться иначе, знай он о нашей с Девом прошлогодней оплошности, но, похоже, мы оба намерены сохранить ее в тайне.

Я принимаю протянутую руку Чавы и оглядываюсь на Окли и Дева. Понятия не имею, что брат скажет о предложении Дева.

Но завтра, полагаю, моя судьба решится.

Целый час я провел за тем, что подлизывался ко всем подряд под бдительным надзором Говарда, и в итоге я отказываюсь идти в клуб с Марком, Чавой и Окли, сославшись на головную боль. Марк отправляет меня домой, снабдив двумя таблетками парацетамола, напитком с электролитами, пакетом со льдом и рекомендацией пройти курс медитаций под руководством инструктора. Мне пришлось чертовски долго уговаривать его вообще пойти развлекаться — в нем неизменно берут верх преданный своему делу тренер и заботливая мамочка, — но теперь я один и могу как следует обдумать то, что натворил.

Плюс: я нанял человека, который восстановит мою испорченную репутацию. Минус: этот человек — младшая сестра моего лучшего друга.

Уиллоу не обязана спрашивать разрешения у брата, но Окли никогда не позволит ей ввязаться в ситуацию, в которой она может пострадать — физически или как-либо еще. А после всего, через что ей пришлось пройти, я не удивлюсь, если он решительно выступит против моей идеи.

Если так и случится, я отзову предложение. Без споров. Это будет самое правильное решение, потому что, если Окли откажет, а Уиллоу по-прежнему будет считать эту работу возможным вариантом, она начнет с ним спорить. Я не стану вставать между братом и сестрой. Это лишь породит новые проблемы, которые никому из нас не нужны.

Наверное, мне вообще не следовало предлагать ей эту работу, но я действительно верю, что она сможет возродить мою репутацию. Уиллоу не только разбирается в своем деле, но и знает меня. Знает, где проходят мои границы. К тому же она выросла в мире автоспорта и прекрасно в нем ориентируется. И мне не придется ничего объяснять ей о своем прошлом, потому что почти все это она видела собственными глазами.

Идеальное решение.

В прихожей я сбрасываю неудобную парадную обувь, даже не включая свет. Мягкое сияние ночного города за окнами помогает мне добраться до спальни, и я твердо решаю не думать об этом больше, чем уже успел. Лучше всего переспать с этой мыслью и утром понять, что я обо всем думаю. На полный шампанского желудок я никогда не принимал особенно удачных решений.

Утром, когда голова прояснится, я еще раз все обдумаю. Но уже сейчас это кажется самым правильным решением за долгое время.

Уиллоу сможет все исправить. Я знаю, что сможет.

Мне снова снится та ночь — та самая, год назад, когда я принял худшее решение в своей жизни. Хотя, возможно, это кошмар. Я до сих пор не разобрался.

Я в хлам, Уиллоу тоже. Она прислонилась к стене рядом со мной, а за дверью слева Окли выворачивает наизнанку. Он давится, стонет и клянется больше никогда в жизни не прикасаться к алкоголю, хотя уже завтра снова будет пить.

Мы с Уиллоу едва успели дотащить его до туалета в клубе, прежде чем его вырвало, но заходить вместе с ним отказались. Вместо этого ждем снаружи, пока он закончит, чтобы оттащить его обратно в отель, где он проведет остаток своего дня рождения в постели. Я мог бы справиться и один, но Уиллоу, как заботливая сестра, хочет убедиться, что с ним все в порядке.

— Только потому, что мама меня убьет, если с ним что-нибудь случится, — считает нужным напомнить она.

Пусть говорит что угодно, я знаю правду. Она никогда в этом не признается, но ей действительно небезразличен брат. Безумие. Совершенно ненормальное поведение. Я бы ни за что не признался, что так же отношусь к своей сестре, хотя это тоже правда.

Алиша сейчас где-то в основном зале клуба со своим женихом и остальными нашими друзьями — все празднуют день рождения Окли. Каким-то чудом мне удалось собрать их в Техасе, потому что из-за расписания гонок всю эту неделю я должен находиться в Остине. Впрочем, где бы мы ни собрались всей компанией, это неизменно оборачивается хаосом — самым веселым из возможных.

Я откидываюсь на прохладную стену из бетонных блоков и закрываю глаза, пока мир вращается вокруг меня. Пусть ужин пока остается в моем желудке, но сегодня я выпил не меньше шотов, чем Окли. Я не решаюсь снова открыть глаза, пока Уиллоу не начинает запинаться:

— Нет, спасибо. Я… я вообще-то здесь со своим парнем.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что происходит: Уиллоу прижата к стене, ее плечи напряжены, а сама она вполоборота отвернулась от самодовольного придурка из студенческого братства, вторгшегося в ее личное пространство. Парень окидывает меня мутным взглядом, словно оценивая возможного противника, на мгновение замирает, а затем снова переключается на нее.

Парнем. Уиллоу упомянула своего парня.

И тут до меня доходит, что она имеет в виду меня. Просто пытается заставить этого ублюдка оставить ее в покое, потому что, насколько мне известно, она ни с кем не встречается, а если и встречается, то его здесь точно нет. Просто охренеть, что она не может сказать «нет» или «ты мне неинтересен» и рассчитывать, что этот мудак ее послушает, лишь потому, что такие парни, как он, уважают женщин куда меньше, чем других мужчин.

Хотя этот тип, похоже, вообще никого не уважает, потому что упоминание парня его нисколько не смущает. Как, видимо, и мое присутствие рядом. Он наклоняется ближе и шепчет ей на ухо что-то, отчего она отворачивается и брезгливо морщится. Мне этого достаточно.

Сегодня мне совершенно не хочется драться. В ближайшие выходные у меня гонка, и я должен сохранять ясную голову, но, если понадобится, с этим типом и его гребаным поднятым воротничком я легко справлюсь.

Не теряя больше ни секунды, я хватаю Уиллоу за локоть и отвожу себе за спину. Оказавшись лицом к лицу с Поднятым Воротничком, я широко улыбаюсь, скрывая ярость, которая уже обжигает меня изнутри.

— Я ее парень, — говорю я. — А тебе пора отвалить от моей девушки.

Уиллоу упирается ладонями мне в поясницу и пытается отодвинуть, чтобы самой с ним разобраться. Но Окли оторвет мне голову, если я не вмешаюсь и не защищу ее, а уж лучше навлечь на себя гнев Уиллоу, чем ее брата. К тому же я не стал бы молча смотреть, как Поднятый Воротничок едва ли не домогается кого угодно, не говоря уже о небезразличном мне человеке. Ну уж нет.

Парню все же хватает ума отступить. На ногах он держится не особенно уверенно, но кулаки по бокам уже сжаты.

— Да кем ты себя, мать твою…

Внезапно его рот распахивается, а глаза округляются. Вот оно — узнавание, которое сейчас положит всему конец.

— Вот дерьмо! Ты же Дев Андерсон! — невнятно восклицает он, восторженно вскидывая руки. Придурок. Зато хотя бы не кулаки. — Чувак, серьезно, прости. Я не знал, что она твоя…

— Все нормально, — выдавливаю я сквозь зубы, хотя ничего не нормально.

Но я понимаю, что не стоит устраивать сцену, иначе она попадет в СМИ. Значит, нужно избавиться от него прежде, чем я совершу какую-нибудь глупость — например, ушибу руку, сломав ему нос.

— Наслаждайся остатком вечера, чувак.

Еще несколько секунд он таращится на меня с открытым ртом, а затем наконец, пошатываясь, уходит. С тех пор как я спрятал Уиллоу за спиной, она не перестает тыкать в меня пальцем, поэтому я глубоко вдыхаю и поворачиваюсь к ней.

Я начинаю говорить раньше, чем она успевает меня отчитать, а она наверняка собирается именно это сделать.

— Прежде чем начнешь на меня орать… — я поднимаю обе руки. — Я знаю, что на самом деле все далеко не нормально, и если бы мне не приходилось остерегаться камер, я бы расквасил этому ублюдку рожу.

Но вместо того чтобы разнести меня в пух и прах, Уиллоу улыбается.

— Вообще-то, — произносит она, и на ее щеках появляются глубокие ямочки, — я собиралась сказать спасибо, но и это полезно знать.

Я моргаю. Один раз, второй, потом еще дважды. Я слишком пьян, чтобы осмыслить ее ответ.

— Ты… не злишься?

Не может быть, чтобы она не злилась. Она обязана злиться. Разве она не ненавидит, когда другие сражаются за нее? Настоящую Уиллоу похитили инопланетяне и заменили этим загадочным, понимающим ангелом?

Она хихикает.

— Не-а, не злюсь.

Только тогда я понимаю, насколько близко мы стоим. Между нами почти не осталось расстояния. Ее духи окутывают меня, и, не будь я уже пьян, от их аромата точно закружилась бы голова.

— Этот парень все равно не оставил бы меня в покое. И если честно… То, что ты сделал, было довольно сексуально.

На мгновение воцаряется тишина, а потом она прижимает ладонь ко рту, словно пытаясь затолкать признание обратно.

Но я уже услышал. Как, по всей видимости, и мой член, потому что он дергается под ширинкой — совсем как тогда, когда я впервые увидел ее сегодня вечером.

На ней самое крошечное платье в мире — облегающее, оставляющее воображению ровно столько, чтобы его ношение не считалось непристойным. Черное, струящееся, оно завязывается на шее аккуратным бантиком, который весь вечер так и просится, чтобы за него потянули. Окли пытался заставить ее вернуться в отель и переодеться. Даже посмотрел на меня в поисках поддержки, но я промолчал и отвернулся к остальным друзьям. Да и что я мог сказать, если уже представлял это платье лежащим на полу моей комнаты?

Я могу признать, что Уиллоу красивая. Могу признать и то, что считаю ее такой уже давно.

Но ни то ни другое не имеет значения, потому что она для меня под запретом. Всегда была. А испытывать границы дозволенного я могу лишь за рулем гоночного болида. Впрочем, это не значит, что у меня нет соблазна их нарушить.

— Вот черт, — произносит она сквозь новый приступ неконтролируемого смеха. — Прости. Мне не следовало… не следовало этого говорить. Клянусь, я не пытаюсь сделать все неловким.

Я качаю головой, прежде всего стараясь избавиться от мыслей, которых у меня вообще не должно быть.

— Нет, все нормально. Буду рад изображать твоего парня, когда только понадобится.

Возможно, я был бы не против стать им по-настоящему.

Продолжая смеяться, она запрокидывает голову, прислоняясь затылком к стене, а тугие кудряшки рассыпаются по ее обнаженным плечам. Да, она пьяна, и я тоже, потому что сейчас могу думать лишь о том, какая она красивая даже под этими отвратительными люминесцентными лампами.

— Боже, как же хорошо, что много лет назад ты не говорил мне ничего подобного, — бормочет она, поднимая взгляд к потолку.

Я хмурюсь, зацепившись за ее небрежно брошенные слова.

— Почему?

Она качает головой, по-прежнему не глядя на меня и явно надеясь оставить эту тему.

— Серьезно, расскажи, — настаиваю я. — Я тогда сделал что-то не так?

Только после этого она опускает голову и встречается со мной взглядом. Ее глаза настолько темные, что я почти вижу в них собственное отражение. Но часть правой радужки, примерно четверть, напоминает растопленную карамель — глубокую, золотистую. Кто-то назвал бы это недостатком или отклонением, но это просто… Уиллоу.

— Ты не знаешь? — спрашивает она.

— Чего?

И тогда она признается в том, что меняет ход этого вечера. Возможно, даже всей моей жизни.

— Что я была по уши в тебя влюблена.

Мир вокруг меня начинает вращаться, и на этот раз я не могу списать все на семь выпитых сегодня шотов текилы.

— Правда?

— Да, но это было так давно, — отмахивается она, взмахнув рукой и едва не ударив себя по лицу. — Обычная детская влюбленность. Ничего серьезного. Я правда думала, что ты знал.

Она снова хихикает — так мило и невинно.

— Я же до ужаса очевидно себя вела.

— Я не знал, — отвечаю я, уже перебирая в памяти каждое наше общение.

Что, черт возьми, я упустил? Как я мог этого не заметить? И если бы заметил, все ли сейчас было бы иначе?

— Почему ты… почему ты мне не сказала?

Она фыркает, но кривая улыбка остается на ее губах.

— Это была глупая подростковая влюбленность. Ты ведь никогда мной не интересовался. А потом Джереми пригласил меня на свидание, и…

Джереми. Гребаный Джереми. Кусок дерьма в человеческом обличье. Изменник, лжец и просто отвратительный человек. Меня убивает, что мы так долго считали его другом лишь потому, что выросли вместе. Тревожные признаки всегда были перед глазами, но мы просто… не обращали на них внимания. Закрывали глаза. Убеждали себя, что шутки, почти женоненавистнические высказывания и его манера разговаривать с девушками вполне безобидны и ничего не значат. Ведь он был хорошим парнем. Как и все мы.

Только никто из нас хорошим не был, потому что мы защищали его от последствий собственных поступков.

Верили ему, когда он клялся, что все девушки, с которыми он встречался и расставался, были чокнутыми стервами и слишком многого от него требовали. Защищали, когда его обвиняли в измене. Очевидно же, девчонка просто не понимала, что такое отношения без обязательств. Мы даже смеялись вместе с ним, когда он рассказывал невероятные истории о том, на что шли эти одержимые преследовательницы, лишь бы привлечь его внимание.

Когда он начал встречаться с Уиллоу, никто не возражал — даже Окли. Они оба учились в Нью-Йорке: Джереми был на последнем курсе, а Уиллоу — на первом. Честно говоря, все казалось идеальным. Он мог присматривать за ней и быть знакомым лицом среди хаоса нового города. Мы даже подшучивали над ними, называя их встречу судьбой. Говорили, что им суждено быть вместе.

— Мы все знаем, чем это закончилось, — завершает Уиллоу, пожимая плечами, и ее улыбка слегка меркнет.

Да, все закончилось тем, что она в слезах позвонила брату, а Окли сел на самолет до Нью-Йорка. Тем, что Джереми оказался в больнице и угрожал подать заявление, а наша компания раскололась пополам. К счастью, дело так и не получило продолжения, но прежними после этого мы уже не стали.

А теперь я гадаю, что случилось бы, если бы я сделал первый шаг раньше Джереми. Насколько иначе все могло сложиться, если бы на свидание ее пригласил я, а не он?

— Если бы я знал, то… — я умолкаю, потому что и сам не представляю, что сделал бы, расскажи она тогда о своих чувствах.

Давно ли я пытаюсь подавить влечение к ней? Еще как. Особенно с тех пор, как пару лет назад увязался за Окли, когда тот поехал навестить ее в университете. Но мне всегда казалось, что отношения с ней станут переходом черты, которую я никогда не хотел переступать. Возможно, Окли не стал бы возражать, ведь вначале он не возражал против Джереми, но все равно это казалось… неправильным. Предательством по отношению к лучшему другу, как бы сильно я этого ни хотел. Как бы сильно ни хотел ее.

— Что бы ты сделал, Дев? — настаивает Уиллоу, когда я не заканчиваю фразу. Она внимательно смотрит на меня, чуть приоткрыв накрашенные красной помадой губы.

Я не знаю. Я, блядь, понятия не имею, что сделал бы тогда.

Но сейчас мне хочется наверстать упущенное, и плевать на последствия.

Я замечаю, что мои руки лежат на ее бедрах, лишь когда она накрывает их своими ладонями — мягкими и теплыми. Я уверен, что она сейчас уберет мои руки, но вместо этого Уиллоу медленно, осторожно проводит кончиками пальцев вверх по моим предплечьям и останавливается на локтях. Слегка сжимает их, приглашая притянуть ее ближе, и я без раздумий подаюсь к ней — но тут рядом с нами распахивается дверь.

Я резко отступаю, а из туалета, пошатываясь, выходит Окли, все еще заметно позеленевший.

— Давайте свалим отсюда, — стонет он, переводя взгляд с меня на Уиллоу.

Я успел немного отойти от нее, но явно недостаточно. Судя по тому, как прищуривается Окли, он наверняка видит чувство вины на моем лице.

— Подождите… Какого хрена вы двое тут делаете?

— Ничего, — быстро отвечает Уиллоу.

Если мои прегрешения отражаются на лице, то ее с головой выдает голос. Опустив голову, она подходит к брату и берет его за руку.

— Пойдем отсюда.

— Нет, стой. — Окли поднимает ладонь и рассеянно переводит мутный взгляд с нее на меня. Даже сильнейшее опьянение не помешает ему сложить два и два. — Не смейте мне врать. Что вы делали?

Уиллоу делает шаг вперед и тянет брата за руку, пытаясь заставить его пойти.

— Серьезно, ничего, Ок. Мы просто ждали тебя.

Но он не двигается с места. Его лицо мрачнеет, и он вырывает руку из пальцев Уиллоу. Сосредоточив все внимание на мне, Окли тычет пальцем мне в грудь.

— Ты только что целовал мою сестру?

— Что? — я захлебываюсь словами, и такая реакция явно не улучшает моего положения. — Нет. Конечно, блядь, нет.

А собирался ли я это сделать? На тысячу гребаных процентов.

Я не осмеливаюсь посмотреть на Уиллоу и лишь надеюсь, что она не поймет мои слова неправильно. Но, кажется, она все понимает, потому что снова хватает брата за руку и заставляет взглянуть на нее.

— У меня на губах буквально красная помада, — указывает она, выразительно поднося руку к своему безупречному рту. — Если бы мы целовались, все лицо Дева было бы ею измазано, придурок.

— Да, чувак, я бы сейчас выглядел как настоящий клоун, — добавляю я в свое оправдание. — Без обид, Уиллс, но этот оттенок красного мне не идет.

Стоя на шаг позади брата, она закатывает глаза, зато Окли наконец расслабляется.

— А, — бормочет он.

Его гнев быстро угасает, сменяясь бессмысленным пьяным взглядом, который нравится мне гораздо больше.

— Ладно. Хорошо. Да.

Он проводит тыльной стороной ладони по лбу, после чего рука безвольно падает вдоль тела.

— Но даже не вздумай, блядь.

Я просыпаюсь в холодном поту, запутавшись ногами в простынях. Отбрасываю их, резко вскакиваю с кровати и хватаю телефон, направляясь прямиком на кухню. Там вслепую шарю в шкафу в поисках стакана. Одной рукой наливаю в него воду из холодильника, а другой нахожу в телефоне номер Марка. Обе руки дрожат.

— Если ты звонишь проверить, благополучно ли я добрался, — произносит он, ответив на звонок, — то да, мамочка, добрался. Можешь спокойно ложиться спать.

Не обращая внимания на его слова, я включаю громкую связь и кладу телефон на столешницу.

— Марк, кажется, я облажался.

Он стонет:

— Клянусь, если ты травмировался, занимаясь какой-нибудь херней, я буду в ярости. Стоило мне всего на секунду выпустить тебя из виду…

— Я ничего себе не повредил.

— Ладно… — Он умолкает. — Тогда что ты натворил?

Я провожу пальцами по волосам, все еще не оправившись от сна и предупреждения Окли — того самого, которое я проигнорировал позднее в те выходные.

— Я нанял нового менеджера по соцсетям.

Марк ненадолго замолкает, а затем наконец спрашивает:

— И что в этом плохого? Он тебе нужен. Если только… Вот дерьмо, не говори, что ты снова нанял Джани.

— Все еще хуже. — Я опускаюсь на один из барных стульев перед мраморным кухонным островом. — Я нанял Уиллоу.

На этот раз повисшее молчание едва ли не потрескивает от напряжения. Ужас и потрясение Марка ощущаются даже через телефон.

— Нет. Не может быть, что ты, блядь, это сделал.

Я закрываю глаза и опускаю подбородок к груди.

— Еще как сделал.

— Уволь ее, — требует он. — Прямо сейчас.

— Я не могу. — Я вздыхаю. — Я сам предложил ей эту работу. Мне нужна ее помощь.

— Тогда ты и правда серьезно облажался. Напомнить, чем все закончилось, когда в прошлый раз ты подпустил ее слишком близко?

Определенно не нужно. Я никогда не забуду, как в Остине на тридцать седьмом круге влетел в ограждение, потому что не мог выбросить из головы Уиллоу и наш поцелуй. Когда я наконец вернулся на пит-лейн на заднем сиденье скутера разговорчивого маршала — позорнее возвращения и не придумаешь, — то сказал руководителю команды, что совершил глупую ошибку новичка и заблокировал задние колеса. Но Марку хватило одного строгого взгляда, чтобы я во всем признался.

— Ты разбился на домашней гонке, Дев, — отчитывает он меня. — На домашней!

— Да, спасибо. Я в курсе, — бормочу я, потирая глаза, словно это поможет избавиться от образов лица Уиллоу и разбитого болида. — И вообще-то, моей домашней гонкой считается Вегас…

— Заткнись, — перебивает он. — Это плохая идея, и ты сам прекрасно это понимаешь. Она тебя отвлекает. Более того, мы оба знаем: если ты только попробуешь к ней подкатить, Окли отрежет тебе яйца. Помнишь, как он угрожал мне лишь за то, что я посмел сказать, что она хорошо выглядит?

О да, после скандала с Джереми Окли был особенно нервным. Мы едва могли посмотреть на Уиллоу, не наткнувшись на его испепеляющий взгляд. Со временем он немного успокоился, но предупреждение, которое сделал мне в прошлом октябре, напомнило, на что он готов ради сестры.

— Да потому, что он знает, какая ты шлюха, — шучу я, пытаясь разрядить стремительно накаляющуюся обстановку.

Марк фыркает.

— Можно подумать, ты лучше. Напомнить, что случилось в Монце два года назад?

— Такое было всего один раз, — указываю я. — И как можно было ожидать, что после моего первого подиума в «Формуле-1» я не окажусь в постели с пятью женщинами?

— Ты едва занял третье место, да и то лишь потому, что четырех других гонщиков оштрафовали.

— Подиум есть подиум, детка. Нужно отмечать любые достижения.

— Ты уходишь от темы, — раздраженно выдыхает Марк. — После того случая Окли ни за что не позволит никому из нас даже приблизиться к Уиллоу…

— Знаю, — тихо перебиваю я, окончательно сникая.

Я прижимаю стакан ко лбу в надежде, что холод поможет мне прийти в себя.

— И разве его можно винить? Джереми сломал ее. — Марк делает долгий выдох. — А из-за нее ты разбил машину.

— Да иди ты. Отвратительная шутка. В мыслях я забрасываю тебя помидорами. Фу-у! Освободите сцену!

— Я не шучу. — По тону Марка это предельно ясно. — Ты не можешь снова позволить этой девушке вскружить тебе голову, Дев. Если действительно намерен с ней работать, ваши отношения должны оставаться исключительно профессиональными — ради тебя самого и твоей дружбы с Окли.

В груди разгорается чувство вины. Он прав. Мне нужно держаться от Уиллоу подальше независимо от того, будет она на меня работать или нет.

Но после сегодняшней встречи — и сна о словах, которые она произнесла той пьяной ночью год назад, — сделать это будет куда сложнее, чем сказать.

Потому что Уиллоу уже завладела моими мыслями, а я понятия не имею, как от нее освободиться.

Хоть какая-то польза от джетлага. Иначе прошлой ночью я вообще не сомкнула бы глаз.

Проснувшись, я первым делом думаю о Деве и его предложении о работе. Желудок скручивает от тревоги, а в голове все еще туман. Пока он не рассеялся, я успеваю подумать, что вчерашний день мне просто привиделся. Но сверкающая гавань Монако за балконными дверями доказывает обратное. Как и платье со вчерашней вечеринки, брошенное на стул в углу. Окончательно убедиться в реальности происходящего мне помогают шесть сообщений от Окли, в которых он сообщает, что уже поднимается ко мне.

Я действительно здесь. И Дев действительно нанял меня, чтобы исправить его не безупречную репутацию.

Со стоном я выбираюсь из постели и плетусь к двери, когда с другой стороны раздается замысловатый фирменный стук Окли. Он сохранился еще со времен, когда мы играли в «Короля замка» в нашем домике на дереве. Тогда без секретного стука внутрь никого не пускали, а теперь мы используем его, чтобы сообщить друг другу о своем появлении.

Даже не заглянув в глазок, я нажимаю на ручку и с трудом распахиваю тяжелую дверь, стараясь не отводить бедро в сторону, чтобы было легче тянуть. На собственном горьком опыте я научилась обходиться небольшой силой верхней части тела. Мне совершенно не хочется снова вывихнуть бедро и провести несколько часов в больнице Монако, пока его будут вправлять.

— Чем сегодня займемся? — спрашивает Окли, входя в номер.

Едва пробило девять, а он уже успел принять душ и одеться.

Я же до сих пор в пижаме. Да, в симпатичной розовой льняной пижаме с длинными рукавами, но все-таки в пижаме, а волосы превратились в полный беспорядок, потому что вчера я даже не собрала их перед сном, не говоря уже о том, чтобы обернуть платком.

— Можно сходить в казино, пройтись по магазинам или напиться на яхте, — предлагает он. — Выбирай. Сегодня весь мир у твоих ног, мелкая.

Не уверена насчет всего перечисленного, зато мне нужно обсудить с Девом, с чего он хочет начать. Чем больше я думаю, тем яснее понимаю, насколько масштабная работа меня ждет, и начинаю слегка паниковать.

Что, если я не смогу добиться нужного ему результата? Но он ведь не стал бы так настойчиво предлагать мне эту работу, если бы не верил, что я справлюсь, правда? Он на моей стороне, даже если я сама пока в себе сомневаюсь.

Сегодня идеально подошел бы для быстрого знакомства с тем, чего он от меня ожидает. По четвергам проходят дни прессы, до отказа заполненные интервью, фотосессиями и созданием другого контента для команды и спонсоров гонщика перед гоночным уик-эндом. Я могла бы понаблюдать за процессом, а Дев — ввести меня в курс дела.

Но сначала… мне предстоит поговорить с братом. Ничего не произойдет, пока он не даст своего согласия.

Окли валится на мою кровать, оставив ноги свисать с края, а ступни — стоять на полу, и выжидающе смотрит на меня. Очень жаль, что я не успела выпить кофе перед таким разговором, но, видимо, придется начинать без него.

Я сажусь на стул, куда вчера бросила платье, и сжимаю ладони между коленями — успокаивающее давление помогает не поддаться панике.

— Мне все подходит, — отвечаю я настолько легко и непринужденно, насколько могу. — Но… сначала можно кое о чем с тобой поговорить?

Окли, нисколько не встревоженный, нетерпеливо прокручивает рукой в воздухе, призывая меня продолжать.

Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю.

— Оказалось, ты был прав: к концу вечеринки мне действительно предложили работу.

Он молниеносно садится — настолько плавно, что у меня так никогда не получится, сколько бы я ни укрепляла мышцы корпуса.

— Серьезно?

Я киваю. Он широко улыбается, его темные глаза загораются, а мой желудок скручивается еще сильнее.

— Уиллс, это потрясающе! Я знал, что у тебя получится. На кого будешь работать?

Черт, настал момент истины.

— Пообещай, что не разозлишься и не станешь запрещать мне соглашаться, ладно? — грозно произношу я, хотя угроза получается не особенно убедительной. Он все равно поступит как захочет.

Окли фыркает.

— Ты что, согласилась изображать девушку какого-нибудь престарелого руководителя команды за деньги?

— Фу, нет. — Я перебрасываю спутанные волосы через плечо. — Но спасибо, что считаешь меня достаточно красивой для такой работы.

Он бросает в меня подушку, и мне приходится поспешно ее ловить, прежде чем она прилетит в лицо.

— Серьезно, что случилось? — требует он. — Хватит ходить вокруг да около. Меня это бесит.

Я прижимаю подушку к груди, словно она способна защитить от неодобрения, которое наверняка окажется мгновенным и суровым.

— Дев хочет временно нанять меня менеджером по соцсетям, — торопливо признаюсь я. — Только на тот срок, который понадобится, чтобы восстановить его репутацию после истории с Джани и обойтись без крупного пиар-агентства.

Окли молча смотрит на меня и моргает, но по его лицу невозможно понять, о чем он думает.

О нет. Вот и все. Сейчас он скажет, что мне нельзя соглашаться. И даже если я начну спорить, то знаю, что Дев откажется от этой затеи без одобрения моего брата.

Но, к моему удивлению, Окли лишь озадаченно на меня смотрит.

— А почему я должен злиться? — Он придвигается ближе к краю кровати. — Это отличная возможность сделать первый шаг в карьере. И представь, как потрясающе такая работа будет смотреться в резюме.

Он задумчиво хмурится и оглядывает комнату.

— Честно говоря, не понимаю, почему сам до этого не додумался. Это буквально идеальный вариант.

Прошу прощения, мне нужно поднять с пола свою челюсть.

— Ты правда не против?

Неужели получить его одобрение и правда оказалось так просто? Я ожидала истерики и угроз отправить меня обратно в Нью-Йорк ближайшим рейсом.

Возможно, мне даже хотелось такой реакции. Хотелось, чтобы меня отговорили. Я понимаю, что это нервы пытаются взять верх, но в глубине души почти надеялась, что кто-нибудь укажет на недостатки, которых я пока не заметила. Наверняка есть что-то, чего я не вижу.

Окли пожимает плечами.

— Конечно, не против. Просто жаль, что не я первым это предложил. Хочу присвоить себе эту заслугу.

— И тебя не смущает, что я буду работать на одного из твоих ближайших друзей? — продолжаю допытываться, все еще пытаясь найти повод отказаться.

— Нет, не смущает. — Несколько секунд он просто смотрит на меня, а затем его глаза расширяются. — Послушай, я знаю, что говорил, будто не хочу, чтобы ты снова связывалась с кем-нибудь из моих друзей, но это профессиональные отношения. Не… личные.

В его словах есть смысл, и, возможно, я недооценила его способность отличать Дева от Джереми. К тому же он не знает о поцелуе.

Но, как бы сильно мне ни хотелось получить эту работу, собственные опасения никуда не делись.

— А если Дев уволит меня и бросит в Австралии, как Джани? — спрашиваю я. — Что ты тогда сделаешь?

Окли поднимает один палец:

— Во-первых, Гран-при Австралии уже прошел, поэтому это невозможно. — Он поднимает второй палец. — А во-вторых, Дев прекрасно понимает, что тебя нельзя бросать где бы то ни было. Но если ты облажаешься и он тебя уволит, это уже твои проблемы.

Затем он опускает первый палец, оставляя поднятым средний, и улыбается.

— Так что не облажайся.

Я запускаю подушку обратно и радостно хохочу, когда она прилетает ему прямо в лицо. Похоже, после ухода из гонок он растерял свою превосходную реакцию.

— Рад, что ты уезжаешь, — ворчит он, отбрасывая подушку в сторону. — Пусть теперь Дев с тобой разбирается.

— Ты меня и так почти не видишь. Вечно занят в Чикаго, — фыркаю я, медленно поднимаясь со стула.

С моих плеч словно свалилась многотонная тяжесть. Если даже Окли не видит в этой работе никаких недостатков, возможно, я и правда принимаю правильное решение.

— И продлится это всего пару месяцев. До свадьбы Алиши.

При упоминании старшей сестры Дева во взгляде Окли появляется знакомая мечтательная тоска, которую я замечаю уже много лет, но он быстро моргает, прогоняя ее, и отмахивается от меня.

— Как скажешь. Иди одевайся, чтобы мы наконец вышли. Я хочу напиться посреди дня и проиграть в казино свои миллионы.

Я фыркаю и подхожу к чемодану, чтобы выбрать одежду на сегодня.

— По-моему, ты переоцениваешь количество нулей на своем банковском счете.

— Ты ничего не знаешь о моей жизни.

Он поджимает губы и внимательно меня разглядывает.

— Эй, тебе теперь нужно связаться с Девом? Когда ты официально приступаешь к работе?

— Не знаю, — признаюсь я, перебирая сарафаны и кардиганы и стараясь не обращать внимания на участившееся сердцебиение. — Я хотела сначала получить твое одобрение и только потом обсуждать подробности.

Окли что-то невнятно ворчит.

— Ладно, позвони ему и сообщи, что страшному старшему брату все равно, чем вы двое занимаетесь. Только не сделай ему еще хуже. У него и без того полно проблем.

Я закатываю глаза и достаю платье в мелкий розовый цветочек и пару белых кроссовок. Без обуви с поддержкой свода стопы мои суставы не выдержат прогулок по этому городу, какими бы милыми ни были мои босоножки с тонкими ремешками.

— Сам ему позвони, — парирую я. — У меня даже нет его номера, да и новость от тебя он наверняка предпочтет услышать больше.

Первая часть — ложь. Номер Дева у меня определенно есть, если только за последние семь месяцев он его не сменил. А насчет того, что ему приятнее будет услышать это от Окли… Что ж, это не совсем неправда. Просто я слишком нервничаю, чтобы самой с ним разговаривать. Для наших рабочих отношений это явно не самый обнадеживающий знак, но, надеюсь, через несколько дней мы снова начнем общаться так же легко, как раньше.

По крайней мере, хочется в это верить. О боже, как я вообще справлюсь, если даже не могу заставить себя с ним поговорить?

Окли недовольно ворчит, но достает телефон из кармана, несколько раз касается экрана и кладет его на кровать рядом с собой.

Когда Дев отвечает, его голос звучит хрипло, и я невольно задумываюсь о том, чем он занимался после вчерашней вечеринки.

— Что случилось?

— Эй, ты уже на трассе? — спрашивает Окли.

Вопрос предназначен Деву, но смотрит брат на меня, оценивая мою реакцию.

На заднем плане раздается тихий шорох, похожий на шелест простыней. В моем воображении тут же возникает обнаженный Дев в постели: смуглая кожа на фоне белоснежного белья, которое едва прикрывает самое необходимое. Образ появляется внезапно и без всякого приглашения, но нравится мне гораздо сильнее, чем следовало бы.

— Не-а, я еще не выходил из дома, — отвечает он. — А что?

— По дороге заедь за своей новой сотрудницей.

Воцаряется долгое, наполненное помехами молчание, после которого Дев спрашивает:

— Ты серьезно?

— Привет, Дев, — пищу я.

— Уиллоу. Привет.

Он прочищает горло, и хрипота в голосе немного ослабевает.

— Ок, ты точно не против?

— Да, — отвечает брат. — Меня только бесит, что я сам до этого не додумался.

— Ладно. Ничего себе. Хорошо. Тогда я скоро заеду за тобой, Уиллс.

Прежде чем я успеваю испугаться перспективы остаться с Девом наедине, Окли добавляет:

— Можем поехать все вместе. Я тоже хочу полную экскурсию по закулисью.

— Ты и так знаешь, как там все устроено, — напоминаю я, хотя благодарна, что он станет буфером между нами и напоминанием о том, почему мне нельзя думать о Деве так, как я думаю. — Ты побывал на множестве гонок. И сам был гонщиком.

— Но не в «Формуле-1», — возражает он. — А этот придурок Дев вечно был слишком занят, чтобы все мне показать.

Дев раздраженно выдыхает:

— Ладно, поедем все вместе.

— Одна большая счастливая семья, — шутит Окли.

Да. Можно сказать и так…

— Что ж, Уиллоу, — произносит Дев, пока я смотрю на телефон, лежащий возле ноги брата. — Добро пожаловать в Argonaut Racing. Надеюсь, тебе нравятся красный, белый и синий.

Дев не шутил насчет цветовой гаммы. Такое ощущение, будто американский флаг вырвало на него и еще на девяносто девять процентов присутствующих.

Вот он, оживший девиз Argonaut Racing: «Америка — всегда и во всем». Все, с кем мы успели поговорить в гостевой зоне команды за пять минут после приезда, говорят с американским акцентом, а форма из темно-синих шорт и красно-белого полосатого поло буквально кричит о патриотизме. Или о пугающем национализме.

Пока мы ждем кофе, я незаметно ищу информацию в телефоне и узнаю, что Argonaut гордится тем, что нанимает исключительно сотрудников из США — от работников заводов до гонщиков. Владелец и председатель команды Бак Деккер — техасский миллиардер, разбогатевший на нефти. Два года назад он приобрел команду и ввел правило «только американцы», а заодно посадил своего сына Натаниэля во второй болид рядом с Девом. До этого состав команды был немного более интернациональным, хотя сам конструктор всегда оставался американским.

Я убираю телефон обратно в сумочку, а Окли передает мне дымящийся латте с большим количеством ванильного сиропа — мой любимый кофе. По крайней мере, во время поездок с Девом можно не беспокоиться о том, где раздобыть хорошую порцию кофеина.

Если честно, этот передвижной гостевой комплекс больше похож на холл роскошного отеля, чем на сооружение, которое каждые выходные собирают и разбирают в разных уголках мира.

Центр просторного помещения занимает стильная прямоугольная барная стойка, вокруг которой расставлены высокие столики, а на стенах через каждые несколько метров висят телевизоры. Здесь есть небольшие торговые автоматы с бутылками напитков от компании — спонсора команды, стойки с готовыми закусками навынос и нечто похожее на фотобудку. Даже с потолка свисают растения, добавляя обстановке немного зелени.

Единственное, что режет глаз, — форма. Даже Дев, которому идет абсолютно все, выглядит в ней немного нелепо. Словно ребенок, которого мама заставила надеть выбранный ею наряд на парад в честь Дня независимости. Хотя его мать никогда бы так не поступила: тетя Неха ни за что не допустила бы подобной безвкусицы.

И все же, несмотря на нелепый вид, Дев носит эту форму лучше всех остальных. Рукава поло туго обтягивают его внушительные бицепсы, а у воротника расстегнуто ровно столько пуговиц, чтобы приоткрыть полоску кожи. Будь шорты хоть немного короче, они выглядели бы почти непристойно, но и сейчас прекрасно подчеркивают крепкие бедра. На мгновение мне кажется, что из-под края выглядывает завиток черной татуировки, но Дев двигается, и тот исчезает.

Я не собираюсь встречаться с ним взглядом, когда снова поднимаю глаза, но это все-таки происходит, и он смотрит на меня чуть дольше, чем следовало бы. Словно услышал, как я мысленно пускаю по нему слюни, и теперь пытается придумать, как заставить меня прекратить. Но, присмотревшись внимательнее, я замечаю лишь изумление — будто он не может поверить, что я действительно здесь. Что все это и правда происходит.

Я чувствую то же самое.

Наконец отведя взгляд, он кивает в сторону коридора в глубине помещения.

— За мной.

Я с облегчением выдыхаю, когда Дев поворачивается и уверенно пробирается сквозь толпу, словно здесь все принадлежит ему. По пути он здоровается со знакомыми, явно чувствуя себя в своей стихии.

И это выглядит гораздо привлекательнее, чем должно.

— Прежде чем мы чем-нибудь займемся, вам нужно познакомиться со светом всей моей жизни, — бросает Дев через плечо. — Пэтси Бидл, глава отдела коммуникаций Argonaut.

Мы с Окли идем за ним, а по пути к офисам в задней части комплекса к нам присоединяется Чава. На нем тоже эта ужасная форма, что не сулит мне ничего хорошего. Похоже, ее обязаны носить все, кто связан с командой и ее гонщиками.

— Слышал, ты вступила в команду Дева. — Чава криво улыбается мне. — Я помогу организовать все необходимое, в том числе бронирование отелей и билетов во время поездок.

Я улыбаюсь, мысленно благодаря его и радуясь, что у меня здесь есть еще один союзник.

— Спасибо, — выдыхаю я. — Все произошло довольно… внезапно. Вчера вечером я совершенно не ожидала получить предложение о работе.

— Мы тоже этого не ожидали, — вмешивается кто-то.

Я оглядываюсь через плечо и замечаю приближающегося Марка. Он улыбается, но эта улыбка совсем не похожа на искреннюю, которую я видела у него тысячи раз. У нас никогда не возникало открытых конфликтов, но особой симпатии ко мне он тоже не испытывал. И я его не виню. Если бы я не связалась с Джереми, Марку не пришлось бы выбирать сторону и терять из-за этого нескольких друзей.

Я улыбаюсь ему в ответ, надеясь, что моя улыбка кажется чуть более искренней. Как тренер Дева по физической подготовке, Марк постоянно находится рядом с ним, а если я буду заниматься соцсетями Дева, то и сама все время буду крутиться поблизости. Избегать друг друга не получится, поэтому ради нас обоих и Дева остается надеяться, что мы сумеем вести себя вежливо.

Идущий впереди Дев внезапно останавливается. Я выглядываю из-за его плеча, чтобы увидеть преграду, и замечаю миниатюрную рыжеволосую женщину средних лет в командной форме Argonaut. Правда, ее вариант дополнен темно-синей юбкой-карандашом и шейным платком с рисунком из звезд. Судя по улыбке, она в любой момент готова угостить тебя домашним яблочным пирогом, но глаза предупреждают, что тот вполне может оказаться приправлен мышьяком.

— А вот и ты, — радостно произносит Дев, сияя улыбкой.

Он тут же обнимает ее за узкие плечи и поворачивается к нам с Окли.

— Это Пэтси. Она повсюду за мной ходит и следит, чтобы я не наговорил прессе ничего такого, за что на команду могут подать в суд.

Женщина вздыхает с усталостью:

— Это не входит в мои обязанности, мистер Андерсон.

По протяжным гласным и медовому говору я понимаю, что она родом откуда-то с Глубокого Юга. Она могла бы оскорбить весь мой род так, что это все равно прозвучало бы ласково.

Дев пожимает плечами:

— Но почти угадал, правда?

Пэтси открывает рот, явно собираясь возразить, но затем закрывает его и кивает.

— Если честно, да, — признает она, качая головой, после чего поднимает взгляд на Дева и хмурится. — Почему ты явился так рано? Обычно по четвергам мне приходится посылать кого-нибудь, чтобы тебя сюда притащили.

— Неправда, — заявляет Дев, обращаясь к нам с Окли и ухмыляясь во весь рот. Ну да, конечно. — А уж в чем меня точно не упрекнешь, так это в непунктуальности.

Он прочищает горло, будто пытается избавиться от прозвучавшей лжи.

— В любом случае, Пэтси, хочу представить тебе моего нового менеджера по социальным сетям — Уиллоу Уильямс.

Я протягиваю руку. Она крепко пожимает ее, но между бровями залегает озадаченная складка.

— Приятно познакомиться, — произносит Пэтси, отпуская мою ладонь и снова поворачиваясь к Деву. — Только она?

— Только она, — подтверждает он таким тоном, словно предлагает ей возразить.

Я знакома с этой женщиной меньше минуты, но уже понимаю, что именно это она и сделает.

— Дев, мы это обсуждали. Тебе нужно нанять целую…

— Я знаю, что мне нужно, Пэтси: чтобы вы с мужем прекрасно отдохнули в сельской Тоскане, — непринужденно перебивает он и широко улыбается, словно предлагает оплатить эту поездку исключительно по доброте душевной, а не потому, что хочет прекратить ее нотации. — Обещаю, Уиллоу — лучшая из лучших. Она все исправит в два счета.

Он щелкает пальцами.

Пэтси явно не верит ни единому его слову, но из вежливости все же поворачивается ко мне.

— Что ж, мисс Уильямс, рада приветствовать вас в нашей команде. Мы с вами будем тесно сотрудничать, чтобы этот возмутитель спокойствия больше не допускал никаких… промахов.

— С нетерпением жду начала работы, — искренне отвечаю я.

Здесь, как и почти во всем автоспорте, женщин меньшинство, поэтому мне будет приятно работать рядом с другой целеустремленной женщиной, которая явно не собирается терпеть выходки Дева.

— Попросите кого-нибудь из этих мальчиков дать вам мои контакты и не стесняйтесь обращаться. — Она снова поворачивается к Деву и выскальзывает из-под его руки. — Через час ты должен вернуться сюда, чтобы подписать карточки для болельщиков и кое-что снять. А теперь иди и терроризируй кого-нибудь другого.

Она отмахивается от нас, вынуждая расступиться, и уверенно удаляется. Пугает ли она меня? Определенно. Но в то же время я восхищена и предвкушаю совместную работу.

— А вот и женщина моей мечты, — с тоской произносит Дев, провожая ее взглядом. — Я боюсь ее лишь немного меньше, чем собственную мать.

Окли фыркает:

— Уверен, тетя Неха будет рада это услышать.

Он оглядывается по сторонам, явно сгорая от нетерпения поскорее выбраться отсюда и увидеть болиды.

— Теперь можно пойти в гараж?

Дев вытягивает руку, предлагая Окли вести нас.

— Прошу.

Не проходит и секунды, как брат уже стремительно пробирается сквозь толпу. Марк идет следом, но легкое прикосновение к руке заставляет меня задержаться. Я оглядываюсь как раз в тот момент, когда Дев убирает ладонь.

Чтобы отвлечься от желания снова почувствовать его прикосновение, я делаю большой глоток латте и обжигаю язык. Боже, мне нужно взять себя в руки.

— Пока все хорошо? — спрашивает он, внимательно всматриваясь в мое лицо.

Я киваю, и Дев продолжает:

— Пэтси пугает до смерти, но она действительно будет тебе помогать. Лилли и Рэнсом ведут страницы команды в социальных сетях, а Конрад — наш главный фотограф. Поэтому, если тебе понадобится какой-нибудь командный контент для публикации, они все предоставят.

Я снова киваю, копаюсь в сумочке и достаю небольшой блокнот и любимую розовую ручку. Можно было бы записать все в телефон, но я лучше запоминаю информацию, когда пишу от руки. К тому же так записи с меньшей вероятностью затеряются в том технологическом хаосе, в который превратился мой телефон.

Устроив стакан с латте на сгибе локтя, я записываю имена и должности. Закончив, снова поднимаю взгляд на Дева. Он улыбается, но не своей привычной широкой улыбкой. Эта гораздо сдержаннее и словно предназначена только для меня. Точно так же он улыбался вчера вечером. Будто я его впечатляю.

Мне приходится заставить себя не придавать этому значения.

— В эти выходные можешь пока не работать, — продолжает он. — Сначала осмотрись и разберись, как здесь все устроено, а в понедельник по дороге домой заедешь в штаб-квартиру в Далласе. Формально я твой начальник, но ты также становишься сотрудницей Argonaut, поэтому там придется уладить все юридические формальности. Я прослежу, чтобы Чава сегодня вечером прислал тебе трудовой договор и ты смогла его изучить.

Я уже успела забыть, что Чава все еще здесь, пока краем глаза не замечаю, как он отдает нам честь.

— Заодно пришли свои размеры одежды, чтобы мы могли заказать для тебя несколько комплектов этой прекрасной формы.

Я не успеваю сдержать гримасу, и оба парня смеются. Рада, что их так веселит перспектива моего скорого несчастья — теперь мне тоже придется носить форму Argonaut.

— С одеждой нам не повезло, зато условия отличные, — говорит Чава, кивая на мой латте, который, стоит признать, оказался одним из лучших в моей жизни. — Вот дождись обеда. Каждая трапеза здесь почти достойна звезды «Мишлен».

— Может, тебе все это и разрешают есть, — ворчит Дев. — Марк надерет мне задницу, если я попробую что-нибудь, кроме куриной грудки и овощей на гриле.

Чава закатывает глаза.

— Зато ты уговорил повара использовать секретную смесь специй своей мамы.

Наверняка этот знакомый вкус немного помогает, но я понимаю, как непросто Деву жить по диете, которую за него определяют другие. Он должен следить за тем, чтобы не набирать вес и не терять мышечную массу, потому что в гонках каждый сэкономленный килограмм в болиде влияет на результат. Пусть Дев не бегает по полю и не бросает мяч, но он все равно спортсмен высочайшего уровня.

Проблемы с питанием стали одной из причин, по которым Окли покинул автоспорт. Частью той «нормальной» жизни, которой он так жаждал, была возможность не считать каждую съеденную калорию. Теперь я знаю, что тогда он был несчастен, но в то время завидовала уже тому, что у него вообще была возможность осуществить свою мечту.

Иногда мне кажется, что я завидую до сих пор.

Я прогоняю эту мысль, потому что прямо сейчас сама иду к своей мечте. Да, не совсем тем путем, который представляла, но я стою в гостевом комплексе команды «Формулы-1» и обсуждаю контракт и преимущества новой работы. Делаю первые шаги к началу карьеры, причем рядом с людьми, которых знаю почти всю жизнь.

И за это я должна благодарить Дева.

Я поднимаю на него взгляд, наблюдая, как непринужденно он шутит с Чавой.

Одна рука лежит в кармане шорт, плечи расслаблены, а уверенность словно исходит от него волнами. При виде этого сердце на мгновение сбивается с ритма, но наверняка это просто кофеин наконец добрался до крови.

— Все это действительно происходит, — шепчу я, скорее самой себе.

Но Дев, видимо, меня слышит, потому что поворачивается и смотрит на меня, пока Чава отходит в сторону, постукивая пальцами по экрану телефона.

— Да, — тихо отвечает Дев. — Действительно происходит.

Мне хочется верить, что я понимаю, о чем он сейчас думает, потому что в моей голове крутится то же самое: мы и правда это делаем. Мы будем помогать друг другу. Вместе постараемся извлечь максимум из двух паршивых ситуаций, чтобы каждый из нас в итоге добился успеха в своем деле.

И нам придется быть очень, очень осторожными, чтобы не совершить еще одну ошибку.

По иронии судьбы я занимаю в квалификации не десятое место, как надеялся. И не девятое. Даже не восьмое. Сегодня я стартую седьмым.

Возможно, Уиллоу — мой счастливый талисман, потому что я и представить не мог, что окажусь так близко к первым рядам, особенно за рулем болида Argonaut. Во всяком случае, Натаниэль остался далеко позади, заняв тринадцатое место. Результат не катастрофический, учитывая, что обычно мы оба держимся ближе к хвосту средней группы, но его отец наверняка кипит от ярости из-за того, что сегодня я стартую на несколько рядов впереди.

Плевать. Бак может злиться сколько угодно. Я здесь не для того, чтобы беречь самолюбие Натаниэля. Моя задача — зарабатывать очки для команды и искать способ выбраться из этого красно-бело-синего ада.

Счастливый талисман или нет, но с четверга я почти не видел Уиллоу. Сегодня утром мы быстро позавтракали втроем с ней и Окли, а потом, когда началась суматоха гоночного дня, я лишь несколько раз замечал их в боксах. Она сделала несколько фотографий меня, а затем и болида — правда, только непосредственно перед тем, как я в него сел, приняв близко к сердцу советы, которые я дал ей во время нашей экскурсии в четверг.

— Когда фотографируешь здесь, нужно помнить несколько вещей, — сказал я, пока мы шли через гараж. Окли в это время разговаривал с одним из моих механиков на другом конце помещения и не мог нас слышать.

— Во-первых, не публикуй снимки, на которых видны экраны компьютеров. Во-вторых, никогда не фотографируй болид без колес или с открытыми внутренними деталями. И в-третьих, старайся вообще не делать слишком много снимков задней части машины. Не стоит давать соперникам возможность рассмотреть ее вблизи.

— Никаких снимков задницы, — задумчиво произнесла она, кивая и записывая мои слова в маленький блокнот, который достала из сумочки. — Поняла.

— Уиллоу Уильямс! — ахнул я и, повернувшись к ней, едва не споткнулся, искренне обрадованный такой непристойной шуткой. Вот тебе и образ невинной девочки. — И когда ты успела стать такой пошлой?

Я испытывал судьбу. Следовало просто посмеяться, а затем сбавить обороты, а не поощрять ее продолжать в том же духе. Но после этой короткой шуточки мне захотелось услышать еще.

Она подняла руку и написала ручкой круг в воздухе. Переносица слегка порозовела, но в остальном Уиллоу держалась уверенно, хотя упорно избегала моего взгляда.

— Давай просто признаем, что шутка прозвучала, и пойдем дальше.

— Ты уже слишком долго находишься рядом со мной, — поддразнил я, не обращая внимания на то, как сжался желудок. — Я тебя развращаю. Интересно, какой ты станешь к летнему перерыву.

После этого она все-таки посмотрела на меня. Темные глаза искрились весельем, хотя лицо оставалось совершенно серьезным.

— Сделаю вид, что ты не сказал, будто развращаешь меня.

— Уиллоу.

Наконец она звонко и мелодично рассмеялась, а затем отвернулась, чтобы осмотреть одну из секций с инструментами и запасными деталями.

— Я не ребенок, Дев. Могу на равных общаться со взрослыми мальчиками.

В этом-то и проблема. Она действительно выросла, и мои привычные способы сдерживать влечение к ней больше не работают. Я понял, что влип, в ту самую секунду, когда увидел ее в среду вечером на мероприятии SecDark, но с тех пор тревога усилилась в десять раз. Особенно после того, как каждый день — пусть и недолго — я находился рядом с ней. Какого хрена мне делать следующие несколько месяцев, чтобы не забыть об осторожности и не совершить поступок, который Говард назвал бы «необдуманным»?

Но сейчас нельзя думать об Уиллоу. Только не тогда, когда я стою на стартовой решетке и готовлюсь сесть в болид перед прогревочным кругом. Как только я окажусь за рулем, голова должна быть ясной, а все внимание — сосредоточено исключительно на трассе передо мной. Проблемы, которые я сам себе создал, могут подождать.

Потому что это Монако, детка.

И сейчас я устрою настоящее шоу.

Ладно, шоу превращается в полный пиздец.

Самое сложное после высокой позиции в квалификации — удержать ее. Я сражаюсь за свою гребаную жизнь с самого старта, который был пятьдесят три круга назад, а впереди еще двадцать пять, и велика вероятность, что до финиша я вообще не доберусь.

Надежность болида начинает подводить, и с каждым поворотом тормоза реагируют все хуже. Шесть кругов назад на выходе из шпильки меня задел болид «Омега Силуро», и я едва не лишился переднего антикрыла, да и задние шины уже не в лучшем состоянии. Спасает лишь то, что пит-стоп занял меньше трех секунд и был проведен в идеально выбранный момент. Только благодаря этому я не откатился так далеко назад, чтобы не суметь без труда отыграть потерянные из-за остановки позиции.

Если продержусь и доведу гонку до конца, финиширую седьмым. Конечно, это не подиум, и, возможно, слишком самонадеянно рассчитывать, что болид Deschamp, который сейчас стремительно сокращает отставание в моем турбулентном потоке, меня не обгонит, но я верю, что справлюсь.

— Продолжай давить, — приказывает Брэнни по радио. — Отрыв от Кивинена — две и шесть.

Такое я слышу нечасто. Обычно я оказываюсь рядом с Отто Кивиненом или болидами Mascort только тогда, когда мне показывают синие флаги и требуют уступить им дорогу. Отто и Заид почти всегда в буквальном смысле на километры впереди меня, поэтому сейчас меня ждет приятный сюрприз. Вряд ли у меня есть хоть какой-то шанс обогнать Отто, но мой гоночный инженер, похоже, настроен оптимистичнее.

Скорее всего, у Отто возникли проблемы, и Брэнни это подтверждает. Второй гонщик Mascort испытывает трудности. Для меня это может стать подарком, но если я слишком сильно прибавлю и шины не выдержат до конца гонки — превратится в ловушку.

— При нынешнем темпе ты догонишь Кивинена через три круга. Повторяю: три круга.

Блядь. Ладно, хорошо.

Даже испытывая проблемы, Отто не отдаст позицию без боя, а значит, нам придется сражаться за шестое место. Но если до этого дойдет, хватит ли мне топлива и выдержат ли изношенные шины? Нужно соблюдать хрупкое равновесие: не дать болиду развалиться и одновременно выжать из него максимум.

Не успеваю я как следует все обдумать, как заднее антикрыло Кивинена уже оказывается прямо передо мной. Я смещаюсь влево, но он предугадывает маневр и перекрывает траекторию. От человека, который выступает в «Формуле-1» уже десять лет, другого ожидать и не стоит: он видел все возможные уловки.

Но и я не новичок — за несколько сезонов тоже успел кое-чему научиться. Поэтому обманываю его ложным маневром.

Смещаюсь влево, затем вправо, снова влево и опять слегка ухожу вправо. Когда он начинает защищаться справа, я резко ныряю влево. К тому времени, как он понимает мой замысел, перекрыть мне дорогу уже не успевает. Мы идем колесо в колесо. В следующем повороте я закрываю ему траекторию — и вот так сюрприз.

Я впереди гребаного Отто Кивинена.

— Отличная работа, — хвалит Брэнни. — Сохраняй темп.

Подняться еще выше мне уже не удастся, но пересечь финишную черту шестым — почти победа. Если не считать технического схода в Майами, я набирал очки в каждой гонке. Натаниэль же за шесть Гран-при финишировал в очковой зоне всего дважды — после сегодняшней гонки их станет семь. По словам Брэнни, здесь он пришел пятнадцатым, потеряв две позиции относительно старта. Если это не доказывает, кто должен быть первым номером нашей команды, то я уже не знаю, какие еще нужны аргументы.

Разумеется, если об этом спросит пресса, Argonaut не делит гонщиков на первого и второго. Никому не отдает предпочтения. Это было бы возмутительно, ведь мы верим в такую истинно американскую ценность, как равенство.

Вот только на самом деле нас безусловно делят, и благодаря папочкиным миллиардам Натаниэль всегда остается любимчиком.

Но это не может продолжаться вечно, если я раз за разом показываю лучшие результаты.

Я направляюсь в закрытый парк и выключаю болид под радостные крики своей части команды, звучащие по радио. Вскоре я присоединяюсь к ним. Меня обнимают десятки рук, а по спине хлопает будто миллион ладоней. Это даже не подиум, но для Argonaut результат просто охренительный.

Вот только не с ними я хочу отпраздновать его в первую очередь.

Я благодарю всех членов команды, благодаря которым добился этого результата, и одновременно оглядываю людей в огороженной части гаража, откуда за гонкой наблюдают друзья, родственники и вип-гости. Не стану отрицать: я ищу Уиллоу. Но первым замечаю Окли.

— Отлично проехал, чувак, — говорит он, когда я подхожу, широко улыбаясь и притягивая меня к себе. — Я чуть не начал скучать по этой херне.

— Всем только лучше от того, что ты остался в стороне, — поддеваю я, пока он радостно колотит меня по спине.

В ответ он громко смеется, еще раз хлопает меня и наконец отпускает.

Я убираю со лба мокрые от пота волосы, продолжая искать Уиллоу. И получаю желаемое, когда маленькая ладонь обхватывает мое запястье и я опускаю взгляд на ее сияющее лицо.

— Это было потрясающе! — кричит она, перекрывая рев толпы снаружи, приветствующей гонщиков на подиуме.

Я смеюсь, пока она подпрыгивает на едва оставшемся свободном месте. Даже встав на носочки, Уиллоу остается самой низкой среди всех присутствующих. Я и сам не особенно крупный — будь я выше или шире в плечах, это мешало бы выступать в гонках, — но от того, как она сейчас смотрит на меня, я чувствую себя двухметровым гигантом.

Не раздумывая, я притягиваю ее к себе. Обхватываю за плечи, а она визжит и жалуется, какой я мерзкий и потный, но все равно крепко обнимает в ответ. На мгновение я забываю, где мы находимся и кто на нас смотрит, наклоняю голову и прижимаюсь щекой к ее волосам. Словно зависимый, вдыхаю аромат, жадно улавливая очередную дозу ее ванильного сладкого запаха. До этого мгновения я даже не понимал, насколько по ней истосковался.

Просто нелепо, до чего я докатился… Нюхаю гребаные волосы девушки лишь потому, что этот запах возвращает меня в ту ночь, когда мои руки были повсюду на ее теле.

Я отстраняюсь, обхватываю ее лицо ладонями и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Ты все еще хочешь этим заниматься? Готова какое-то время терпеть все это безумие?

— Больше всего на свете.

Сияние в ее глазах едва не заставляет меня наклониться ближе, чтобы рассмотреть его вблизи.

Я улыбаюсь еще шире — хотя, казалось бы, куда уж шире, — подмигиваю ей, а затем отпускаю и поворачиваюсь к выстроившимся в очередь людям, которые жаждут моего внимания, готовясь к новой порции объятий и похлопываний по плечу. Потому что, продолжи я смотреть на нее хотя бы еще секунду, обязательно сделал бы то, о чем мне нельзя даже думать, особенно когда ее брат стоит прямо рядом с нами.

Но скоро Окли уедет, и удерживать меня от необдуманных поступков буду лишь я сам.

А самообладанием я никогда не славился.

Даже укладываясь в постель в тот вечер, я все еще нахожусь под мощным приливом адреналина после Гран-при.

«Формула-1» — зрелище, которому нет равных. Страсть ощущается во всем: от гонщиков до болельщиков. Возможность полностью погрузиться в эту атмосферу казалась невероятной привилегией. Даже вечеринка после гонки, которую снова устроила SecDark, искрилась энергией минувшего дня, и к тому моменту, когда я ушла, та даже не думала угасать. Я осталась бы подольше, если бы завтра меня не ждал ранний вылет из Ниццы и ноги не болели от того, сколько времени сегодня пришлось провести стоя. Но перед тем как попрощаться, я хотя бы успела прикоснуться к этому элитному миру.

Я определенно подсела и теперь с нетерпением жду продолжения.

До сих пор не верится, что следующие несколько недель я смогу наблюдать за всем с такого близкого расстояния. Работа, несомненно, будет сложной, а расписание — изнурительным, но я готова к испытанию. Настолько, что меня даже немного расстраивает необходимость завтра вернуться в Штаты и пропустить Гран-при Испании. Но и у этой тучи есть светлая сторона: я лечу прямиком в Техас, чтобы посетить штаб-квартиру Argonaut Racing, а значит, увижу место, где зарождается вся магия.

После такого суматошного дня я не могу отключить мысли и без конца ворочаюсь в постели. И дело не только в возбуждении, которое до сих пор бурлит во мне после просмотра гонки из вип-зоны. Возможно, мне не дает покоя одно воспоминание, снова и снова прокручивающееся в голове: после гонки Дев притянул меня к себе, заключив в самые потные, жаркие — в буквальном смысле — и крепкие объятия.

А то, как он обхватил мое лицо ладонями, будто это было самым естественным жестом на свете? Будто ему было все равно, кто смотрит? Будто во всем гараже для него существовала только я? Да. Это определенно одна из причин, по которым я сейчас не могу уснуть.

Все выглядело вполне невинно — Окли даже глазом не моргнул. Но для меня этот момент значил гораздо больше. Он напомнил о том, что произошло на лестнице через несколько дней после моего самого унизительного пьяного признания в жизни: все детство и подростковые годы я была влюблена в Дева.

Если честно, я до сих пор в него влюблена, и это чувство всегда таилось в потаенных уголках моего сердца. Долгое время оно оставалось запертым, но никуда не исчезло. Я удерживала его взаперти, пока встречалась с Джереми и любила парня, который, как мне казалось, будет хорошо ко мне относиться. Но, когда мое сердце разбилось, прежние чувства снова выбрались на свет.

После случившегося Окли был рядом и помогал мне собирать себя по кусочкам после измены и постоянных попыток убедить меня в том, что я сама все выдумываю. Но Дев тоже меня поддерживал. Не так часто, как брат, и уж точно не настолько решительно — не он отправил Джереми в больницу со сломанным носом и несколькими треснувшими ребрами. Однако даже небольшими поступками Дев очень многое для меня изменил.

Он писал просто для того, чтобы узнать, как у меня дела, и присылал фотографии из той точки мира, где находился на очередной неделе. Отправлял по электронной почте рецепты, случайно найденные в интернете, потому что знал: выпечка помогает мне успокоиться в минуты стресса. Однажды он даже прислал сделанную на заказ мишень для дартса с лицом Джереми. Это было глупо и совершенно бессмысленно с точки зрения потраченных времени и денег, но зато заставило меня смеяться, особенно когда я метала дротики прямо в глаза Джереми.

Теперь, когда мы будем работать вместе, пора снова загнать эту влюбленность во тьму. Возможно, для надежности даже повесить замок. Никаких отвлекающих факторов. Ничего, что могло бы запятнать мою профессиональную репутацию. Это мой шанс доказать, чего я стою.

К слову о работе: Чава уже прислал мне данные для входа в аккаунты Дева в социальных сетях, и раз уснуть все равно не получается, можно потратить время на изучение его публикаций. Впрочем, я и без того с ними знакома. По крайней мере, со всем, что он выкладывал до дня рождения Окли в прошлом году, после которого я отписалась от Дева или скрыла его публикации на всех платформах от чистого стыда. Именно поэтому я не застала скандал с IYK Quick Results в реальном времени и, признаться, даже рада, что его пропустила.

Я беру ноутбук с прикроватной тумбочки и кладу на живот, щурясь от резкого синего света загоревшегося экрана. Открыв новое окно браузера, начинаю с «Инстаграма». Одной рукой ввожу электронную почту и пароль Дева, но медлю, прежде чем нажать кнопку входа. Затаив дыхание, жду загрузки страницы, а когда рядом почти с каждым значком появляются красные точки уведомлений, со стоном выдыхаю.

Однако сама лента профиля пуста. Наверное, после печально известной публикации Джани Дев все удалил. Одно это сэкономит мне несколько часов: не придется продираться сквозь тысячи наверняка безумных или отвратительных комментариев.

А вот личные сообщения, вероятно, напоминают настоящий цирк.

Прежде чем за них взяться, я открываю архив. Там по-прежнему хранится прощальный подарок Джани — тот самый, который Дев показывал мне на вечеринке. Здесь же находятся сотни старых публикаций. Поскольку сейчас они скрыты, просматривать их нет никакой необходимости, но я все равно листаю одну за другой и слишком надолго задерживаюсь на фотографиях, где Дев улыбается в камеру. Его смех настолько заразителен, что даже неподвижный снимок заставляет меня подавлять смешок и вызывает трепет в груди.

От правды не уйти: Дев чертовски сексуален, а фотографии, на которых он стоит без рубашки в своей комнате на трассе и пот блестит на вызывающе рельефном прессе, совершенно не помогают справиться с влюбленностью. Мне следует изучать его аккаунт с профессиональной точки зрения. Думать, как перенести элементы прежней ленты в новый образ, и выбирать творческое направление для будущих публикаций. Делать записи о том, как собрать все это воедино.

Вместо этого я представляю, как запускаю пальцы в его растрепанные кудри и прижимаюсь губами к покрытой щетиной челюсти, а затем спускаюсь все ниже и ниже…

Я захлопываю ноутбук, и комната погружается во тьму.

Именно такая встряска мне и была нужна. Отныне подобные мысли под запретом. Запрещены. Verboten[2]. Мне совершенно не нужны сложности, которые принесет эта влюбленность, и я не позволю ей помешать работе, ради которой Дев меня нанял.

К тому же после прошлогоднего происшествия мы договорились оставить все в прошлом. И пока неплохо справляемся.

Если я буду держаться подальше от шотов текилы и всего остального, что способно развязать мне язык, все будет нормально.

Мне совершенно не о чем беспокоиться.

Когда в среду днем я вхожу в нашу квартиру, Шанталь уже ждет меня и сразу же помогает с чемоданами. Именно чемоданами — во множественном числе. После посещения штаб-квартиры Argonaut пришлось купить второй, чтобы увезти всю новую командную экипировку.

— Надеюсь, ты привезла мне подарок, — предупреждает она, бросая на меня через плечо кривую улыбку и затаскивая оба чемодана в мою спальню.

Я повыше подтягиваю на плече переполненную сумку и плетусь следом.

— По твоей просьбе я специально съездила в «Старбакс» в Монако за кружкой.

Она издает радостный звук, заходит в мою комнату, плюхается на кровать и выжидающе на меня смотрит. Я бросаю сумку рядом с чемоданами и опускаюсь на пол, измученная и разбитая после недели в гостиничных номерах и бесконечных перелетов. Мне отчаянно хочется хотя бы пару ночей поспать в собственной постели. Совсем скоро на какое-то время в моей жизни останутся только самолеты и гостиничные номера. Даже летний перерыв не принесет особой передышки, потому что мне придется лететь в Калифорнию на свадьбу Алиши. Моему организму будет нелегко все это выдержать.

— Ну? — подталкивает Шанталь, вырывая меня из мыслей. Лежа на животе, она опирается локтями на матрас, подпирает подбородок ладонями и нависает надо мной. — Рассказывай все. Хотя, подожди. — Она перекатывается на бок и достает телефон из кармана шорт. — Сначала позвоню Грейс по FaceTime. Она меня убьет, если тоже этого не услышит.

— В Гонконге три часа ночи, — напоминаю я, расстегивая первый чемодан.

Если не разберу вещи сейчас, то не сделаю этого вообще, а когда придет время отправляться в поездку с Девом, буду в панике стирать и заново все упаковывать.

— Она сказала, что ей все равно. — Шанталь отмахивается, а по комнате уже разносится знакомая мелодия вызова. — Ты же знаешь, наша девочка все равно сова.

Это точно. Когда меня не мучает жестокий джетлаг, как в прошедшие выходные, я жаворонок. Не раз мы с Грейс пересекались в пять утра: я вставала, чтобы пойти в спортзал, а она только собиралась ложиться. В такие дни мы сидели вместе на кухне с дымящимися кружками — у меня был крепкий кофе, а у Грейс успокаивающий чай перед сном. От этой мысли сердце слегка сжимается. Следующие пару месяцев я не увижу ни ее, ни Шанталь.

Грейс отвечает так, словно сейчас вовсе не глубокая ночь, и требует, чтобы Шанталь повернула камеру ко мне.

— Выкладывай все, сучка, — приказывает она, поднеся телефон близко к лицу. Ее темные глаза сияют от жажды сплетен. — И не пропускай ни одной подробности.

Получив приказ, я начинаю кратко пересказывать сумасшедшие события последних дней, стараясь не затягивать рассказ даже с учетом постоянных замечаний девочек. К тому времени, когда я ввожу их в курс дела, грязное белье уже рассортировано по цветам, а восторг Грейс едва не просачивается сквозь экран.

— Ты буквально самая везучая девушка на планете, — заявляет она, так энергично подпрыгивая, что изображение на экране трясется. — Я готова убить ради возможности попасть на эти гонки, а ты просто берешь и проходишь туда.

— Да, потому что я там работаю, — подчеркиваю я, придвигая к себе чемодан с экипировкой Argonaut. — И каждый день мне придется носить вот это.

Я достаю красно-белое полосатое поло с вышитыми названиями разных спонсоров и демонстрирую его Шанталь и Грейс.

Обе морщатся, а Шанталь даже изображает рвотный позыв.

— Ладно, это… некрасиво.

— Эти цвета вообще не должны встречаться нигде, кроме флага или фруктового льда, — соглашается Грейс. — Но неважно. Ты сумеешь это обыграть. А Дев в любом случае будет считать тебя чертовски сексуальной.

Я слабо свирепею на экран, хотя в глубине души действительно надеюсь, что Деву понравится мой внешний вид. Разумеется, между нами ничего не произойдет. Но ведь нет ничего плохого в желании казаться ему привлекательной… правда?

Вместо этого я говорю:

— Мы не будем это обсуждать.

Шанталь поворачивает телефон так, чтобы они с Грейс могли многозначительно переглянуться, а затем снова направляет камеру на меня.

— Не стоило рассказывать нам о своем пьяном признании и прошлогоднем поцелуе, если не хотела, чтобы мы вас шипперили, — беспечно замечает Грейс. — Потому что, на мой взгляд, вы почти идеальная пара.

— Прекрати, — одергиваю я ее, снова бросая поло в чемодан.

Я бы с ней согласилась, если бы между мной и Девом не стояло столько препятствий. Во-первых, мой брат. К тому же я даже не знаю, хочет ли Дев чего-то большего, чем дружба. Не стоит забывать и о новом препятствии: теперь Дев официально мой начальник.

— Ага, — мычит Шанталь, явно не веря ни единому моему слову. — Грейси, милая, как думаешь, через сколько они переспят?

— Максимум через три недели, — без колебаний отвечает она.

Жар поднимается по моей шее, и я показываю им сразу оба средних пальца. В ответ комнату наполняет объемный хохот. Опустив голову, я выхватываю из чемодана рубашки, юбки и брюки и бросаю их в одну патриотическую кучу, надеясь, что краска не полиняет при стирке.

— Ты рассказала брату о том, что произошло с Девом в прошлом году? — спрашивает Грейс. — Поэтому так упорно хочешь сохранить отношения платоническими? Он запретил тебе приближаться к Деву?

Я резко поднимаю голову.

— Конечно, я ему не рассказала. И никогда не расскажу, потому что рассказывать нечего. Это была разовая ошибка, и я уже оставила ее в прошлом.

Почти. Вроде бы. Ладно, вообще ни капли, но неважно.

Шанталь шумно втягивает воздух сквозь зубы.

— Подруга, да брось. Ты собираешься путешествовать по миру с парнем, на котором была помешана с детства. Ты правда думаешь, что ваши отношения останутся профессиональными?

Я тяжело вздыхаю и нервно перебрасываю кудри через плечо.

— Они обязаны такими остаться. Я не стану губить карьеру, которая, между прочим, еще даже не началась, связавшись с мужчиной, который формально является моим начальником. Я не настолько безответственная.

— Ради такого горячего мужчины, как Дев, я бы проявила безответственность хоть сто раз, — хихикает Грейс, обмахиваясь рукой. — Он знает, что ты была в него влюблена. Почему бы не рискнуть и не выяснить, отвечает ли он тебе взаимностью?

— Раньше была, — поправляю я, чувствуя, как лицо от этой лжи пылает еще сильнее. — В прошедшем времени. Теперь уже нет.

— Ну да, конечно, — отмахивается Шанталь. — Ты до сих пор сохнешь по этому парню. И я тебя не виню. Он просто мечта.

— Ладно, предположим, он мне нравится. — Я вскидываю руки. Как бы упорно я ни отрицала свои чувства, они все равно видят меня насквозь. — Допустим, я до сих пор глупо и по уши в него влюблена. Все равно ничего с этим не поделаешь. К тому же… — Я шумно выдыхаю и опускаю подбородок. — Помните, что произошло с Джереми?

Девочки замолкают. Это им понятно. Я не могу и не стану снова подвергать опасности дружбу брата. Когда я рассказала Окли о том, что произошло с Джереми, он ни разу во мне не усомнился. В ту же секунду встал на мою сторону. Я никогда не смогу в полной мере отблагодарить его за преданность и веру в меня. И не могу отплатить ему тем, что свяжусь с еще одним его другом, какими бы глубокими ни были мои чувства и сколько бы лет я их ни испытывала. Я не стану рисковать и снова создавать проблемы.

— Ладно, — уступает Шанталь. — Возможно, как парень он действительно не лучший для тебя вариант. Но я не вижу ничего плохого в тайной связи без обязательств.

— Шанталь.

— Да брось, это же идеально! Вы будете путешествовать вместе и останавливаться в одних отелях. Так легко будет незаметно пробираться друг к другу в номера и…

— Этого не случится.

Она перебрасывает косы через плечо и внимательно меня разглядывает.

— А может, стоило бы. Возможно, несколько оргазмов, которые ты получила не собственными усилиями, сделают тебя чуть менее раздражительной.

Я резко втягиваю воздух, но не успеваю велеть ей не лезть не в свое дело — и признаться, что даже не помню, когда в последний раз сама доводила себя до оргазма, — потому что Грейс мечтательно вздыхает:

— Лето создано для того, чтобы влюбляться, Уиллоу.

Я снова перевожу взгляд на телефон.

— Почему бы тебе не впустить любовь в свою жизнь?

— Только не с ним.

Нужно прекратить этот разговор, прежде чем им придут в голову новые безумные идеи.

— Послушайте меня: ничего не произойдет. Это невозможно.

Шанталь снова поворачивает телефон к себе. Мне необязательно видеть Грейс, чтобы понять: сейчас она закатывает глаза вместе с ней.

— Вы понятия не имеете, о чем говорите, — ворчу я.

Смех Грейс разносится по спальне так, словно она находится здесь вместе с нами.

— Можешь повторять это сколько угодно, милая. Но никто не знает тебя лучше нас.

Отдохнув несколько дней дома, я включаю на ноутбуке трансляцию перед Гран-при Испании и перебираю одежду, пытаясь понять, что действительно понадобится мне в ближайшие месяцы. Во время гоночных уик-эндов придется носить ужасную форму, зато в большинство будних дней я, скорее всего, смогу одеваться как захочу. И все же сократить количество вещей оказывается непросто.

За исключением этапа в Монреале, все ближайшие гонки пройдут в Европе, поэтому хотя бы не придется беспокоиться о резких перепадах климата при каждом переезде. Но сначала, по словам Чавы, Дев хочет, чтобы я приехала к нему в Сан-Диего на время перерыва перед Гран-при Канады, который состоится через две недели.

Возвращаться домой мне не особенно хочется. Я виделась с родителями, когда они приезжали в Нью-Йорк на мой выпускной, да и перспектива снова спать в своей детской комнате не слишком привлекает. Но, по словам Чавы, эта поездка не обсуждается. Так что, похоже, я возвращаюсь в Калифорнию.

— Ты в порядке? — спрашивает Шанталь, прислонившись к дверному косяку. — Ты уже довольно долго смотришь на эту кучу пародий на американский флаг.

Я убавляю громкость комментаторов, предсказывающих исход гонки, и шумно выдыхаю.

— Пытаюсь решить, что взять с собой, — признаюсь я. — Хочу убедиться, что у меня будет все необходимое для каждой страны, куда мы отправимся.

— Собирай штампы в паспорте, детка. — Она мечтательно вздыхает. — Как же я тебе завидую. А мне придется остаться здесь и работать в офисе. Фу.

— И правильно делаешь, что завидуешь, — поддразниваю я. — Но, может… Вот черт, мой паспорт!

Шанталь смеется, пока я вскакиваю и хватаю с комода сумочку, которую брала в Монако. Нащупав синюю книжечку, я с облегчением опускаю плечи. Без нее я точно никуда не уеду.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спрашивает она, пока я осторожно кладу паспорт на комод, чтобы он постоянно оставался на виду. — Не пойми неправильно, это потрясающая возможность. Но все кажется немного… сумасшедшим.

— Так и есть, — соглашаюсь я, снова усаживаясь на пол.

Устроившись поудобнее, я открываю маленький блокнот на странице со списком вещей.

— Но да, я уверена. Я этого хочу.

На ее лице появляется подозрительная ухмылка.

— Ты хочешь оседлать Дева…

— Не говори этого! — визжу я, бросая в нее ручку.

Она легко уклоняется, отшатнувшись назад.

— Мы обе знаем, что хочешь, — воркует Шанталь, заходя дальше в спальню и подталкивая ко мне сумку с туалетными принадлежностями пальцами ног, накрашенными розовым лаком. — Но ладно, больше не буду. Пока что.

— О, спасибо, — ворчу я, хватая коробку слева от себя. — Какая же ты добрая.

Шанталь приседает рядом, не обращая внимания на мой сарказм.

— Это та самая Большая Коробка Таблеток?

Я поднимаю обувную коробку с блестящей надписью и встряхиваю. Внутри гремят флаконы с противовоспалительными препаратами, добавками для суставов и обезболивающими на случай экстренной необходимости. Раньше мне было неловко путешествовать с целым арсеналом лекарств и несколькими рулонами кинезиологического тейпа для фиксации суставов, но со временем я приняла: если хочу чувствовать себя нормально и сохранять подвижность, Большая Коробка Таблеток, как мы ласково ее называем, неизбежно останется частью моей жизни. Зачем стыдиться того, что я не в силах в себе изменить?

— Полная боевая готовность, — сообщаю я, укладывая коробку в чемодан для ручной клади.

Я ни за что не выпущу этот драгоценный груз из виду.

— Во всех этих отелях есть спортзалы?

Я поднимаю эластичные ленты для тренировок и тоже кладу их в ручную кладь.

— Почти уверена, что да, но в любом случае буду готова.

— Поддерживай суставы в хорошей форме. И будь осторожна, ладно?

— Не знаю, какой осторожности ты от меня ожидаешь, если одновременно хочешь, чтобы я там на члене скакала, — парирую я.

Шанталь ошеломленно вскрикивает и падает на свою внушительную задницу. Я закатываю глаза и сдерживаю улыбку, пока она хватается за живот и хохочет.

— Боже, как же мне нравится эта твоя сторона, — наконец выдыхает она. — Когда мы познакомились, ты была такой милой, а теперь превратилась в чудовище!

Посмеиваясь, я хлопаю ее тыльной стороной ладони по руке.

— Твоих рук дело.

Я не признаюсь ей, но в последнее время на меня повлиял и Дев. Рядом с ним трудно сдерживаться и не отвечать на его пошлые шутки. К тому же я хочу, чтобы он понял: я больше не тихая маленькая девочка, которая краснеет от каждого слова. Возможно, такой я была рядом с Джереми и еще некоторое время после расставания, пока мое сердце не исцелилось, но сейчас я вступаю в совершенно новый этап жизни. И не хочу тащить за собой прежний образ.

— Я тебя развратила. — Шанталь смахивает невидимую слезу, обнимает меня и начинает раскачивать из стороны в сторону, изображая рыдания. — Моя малышка совсем выросла. Боже, я буду безумно по тебе скучать.

— Я уезжаю через пару дней, а не прямо сейчас, — жалуюсь я, но позволяю ей продолжать раскачивать нас. — Ты могла бы хотя бы попытаться сделать так, чтобы я захотела по тебе скучать.

— Злобная малявка, — причитает она, прижимая мою голову к груди. — Мой милый карманный демон.

— Ты невыносима, — бормочу я, когда на заднем плане звучат первые ноты главной темы «Формулы-1».

Они напоминают, где я проведу ближайшие месяцы: с головой погружусь в мир гонок, окажусь далеко за пределами привычной зоны комфорта и вдали от друзей.

Поэтому я позволяю Шанталь держать меня, словно куклу, пока на экране сменяются лица гонщиков. Когда появляется Дев и смотрит в камеру с неприкрытой чувственностью, у меня перехватывает дыхание. Неважно, что все остальные мужчины тоже смотрели прямо в объектив. Никто из них не вызвал во мне такого чувства, будто смотрит прямо на меня.

А Дев смотрит.

И внезапно я уже не так уверена, что сумею сохранить наши отношения платоническими.

Я считаю дни до приезда Уиллоу.

Вообще-то она должна была присоединиться ко мне только на следующей неделе в Канаде, но я попросил Чаву сначала забронировать ей билет до Сан-Диего. Нам нужно как можно скорее заняться восстановлением моей репутации. Времени мало, а после прошлых выходных мне жизненно необходима хоть какая-нибудь победа.

Если шестого места в Монако было недостаточно, чтобы доказать, что она мой талисман на удачу, то настоящее побоище на Гран-при Испании определенно все подтвердило. Иначе это не назовешь: через пять секунд после начала первого круга меня приложило сразу с нескольких сторон, и пришлось сойти с дистанции, потому что болид получил слишком серьезные повреждения, чтобы продолжать гонку.

В этом хаосе пострадали еще трое гонщиков. Гребаная ФИА назвала случившееся «гоночным инцидентом», хотя аварию явно спровоцировала безрассудность Лоренцо Кастеллуччи. Его следовало завалить штрафами и вынести суровое предупреждение, потому что однажды этот парень кого-нибудь убьет.

— Ты точно не получил сотрясение? — раздается из динамиков машины голос Чавы.

Вернее, машины моей мамы, которую я одолжил на сегодня без спроса.

— Ты ненавидишь встречать людей в аэропорту. И вообще, я твой ассистент. Разве это не входит в мои обязанности?

— Со мной все нормально. Наслаждайся выходным с семьей, придурок, — отвечаю я, перестраиваясь на съезд к зоне прилета. — И если сегодня приготовишь трес лечес, обязательно оставь мне кусок.

До того как стать моим ассистентом, Чава учился в кулинарной школе. Он бросил учебу, когда понял, что готовить ему нравится только для удовольствия, а не в качестве профессии, и вместо этого начал работать на меня. Изначально это задумывалось как временная работа, которая должна была спасти его от разочарования родителей, но четыре года спустя он все еще со мной. Потеря ресторанного мира определенно стала моим приобретением.

Чава вздыхает:

— Ты же знаешь, Марк тебя убьет, если…

От необходимости выслушивать угрозы в адрес моей жизни и диеты меня спасает мама Чавы, кричащая на заднем плане:

— Сальвадор, иди сюда!

— Похоже, мама тебя зовет, — говорю я, ухмыляясь. — И принеси мне пирог! Я его заслужил после того, как Кастеллуччи едва меня не убил.

Чава завершает звонок, пробормотав по-испански нечто крайне оскорбительное, но настолько изобретательно непристойное, что мое настроение тут же улучшается. Я не шутил, когда говорил, что после прошлых выходных заслуживаю угощения, и не сомневаюсь, что позже он явится к моим родителям с пластиковым контейнером, полным пирога, и материнским благословением. Если я собираюсь пережить остаток сезона, мне понадобятся и пирог, и благословение.

Каждый раз, садясь в болид, я рискую. Всегда существует вероятность, что не выберусь из него невредимым. Новые технологии безопасности спасали мне жизнь бессчетное количество раз, но такие гонщики, как Лоренцо, подвергают их надежность испытанию всякий раз, когда гаснут пять красных стартовых огней.

Мне повезло, что обычно он занимает в квалификации более высокую позицию. Почти всегда стартует впереди, рядом с болидами Mascort и Specter Energy, но в субботу его последний быстрый круг в третьем сегменте квалификации прервал красный флаг. В итоге он оказался десятым, а я едва пробился на двенадцатое место, поэтому на старте мы очутились слишком близко друг к другу. Мне следовало догадаться, что он попытается силой прорваться вперед. Во время этого маневра Лоренцо задел другой болид, после чего обоих развернуло и они выбили всех, кто находился поблизости, — в том числе меня.

Почему D’Ambrosi продолжает его терпеть — загадка, учитывая, что он раз за разом уничтожает их шансы на чемпионство. The Scuderia — легендарная команда. Ее имя неразрывно связано с «Формулой-1» и автоспортом высшего уровня, а преданность болельщиков передается из поколения в поколение. И несмотря на весь террор, который Лоренцо устраивает на трассе, он остается лицом команды. Итальянский жеребец, гордость паддока и сын бывшего четырехкратного чемпиона мира. Признаю, когда он не разбивает болиды, то выступает потрясающе, но ему не хватает осторожности — он еще слишком молод и самоуверен, чтобы научиться чего-либо бояться.

В двадцать пять я и сам относительно молод даже по меркам автоспорта, но, когда жалуюсь на двадцатиоднолетнего Лоренцо, чувствую себя стариком, который грозит кулаком небу и ругается на облака.

Громкий автомобильный гудок отвлекает меня от мыслей о Кастеллуччи, когда я подъезжаю к терминалу аэропорта. Неважно, что вождение — буквально моя профессия: ездить по обычным дорогам просто кошмар. По крайней мере, на трассе нужно следить лишь за девятнадцатью другими идиотами, а не за тысячами.

Я останавливаюсь у тротуара и включаю аварийку, после чего прибавляю громкость плейлиста, чтобы заглушить окружающий шум, и устраиваюсь ждать. Судя по данным отслеживания рейса, самолет Уиллоу приземлился двадцать минут назад, поэтому она должна выйти с минуты на минуту, если уже не вышла.

Я разглядываю снующую вокруг толпу, пока играет заглавная песня из болливудского фильма конца девяностых. Мужчина поэтично воспевает улыбку женщины и то, что при виде нее происходит с его сердцем. Песня до ужаса сентиментальная, и я никогда не признаюсь, что регулярно ее слушаю, но она мгновенно возвращает меня в детство: я лежу на полу в гостиной и играю с машинками, пока мама смотрит свои фильмы и громко разговаривает по телефону с родственниками в Индии.

И я также никогда не признаюсь, что слова на хинди обретают гораздо больше смысла, когда Уиллоу выходит из дверей терминала и ее лицо озаряет удивленная улыбка при виде меня, выбирающегося из машины.

Как и в песне, со мной тоже определенно что-то происходит — только мысли у меня далеко не такие невинные.

— Привет, — запыхавшись, произносит она, когда я подхожу к ней на тротуаре.

По обе стороны от нее возвышается по огромному чемодану, рядом с которыми сама Уиллоу кажется совсем крошечной. Кудри слегка растрепал ветер, а бледно-зеленый сарафан колышется, пока она проводит ладонями по бедрам.

— Прости, я… я не ожидала увидеть тебя. Чава сказал, что приедет он.

Я хватаюсь за ручки ее чемоданов, чтобы не обхватить руками талию. С каждой встречей моя реакция на нее становится все сильнее, что не сулит ничего хорошего данному себе обещанию сохранить наши отношения исключительно профессиональными.

— У Чавы появились дела. — Я тащу чемоданы к багажнику черного внедорожника. — Сегодня я буду твоим шофером. Садись.

Она прижимает сумочку к животу и направляется к пассажирской двери, давая мне возможность взять себя в руки, прежде чем мы окажемся вдвоем в замкнутом пространстве. Когда я сказал Чаве, что сам встречу Уиллоу в аэропорту — ладно, настоял на этом, — то думал лишь о том, чтобы поскорее приступить к реанимации своих соцсетей. Я не ожидал, что ее улыбка заставит сердце колотиться как безумное, а мне придется усмирять член только из-за того, как короткое платье скользит по ее бедрам.

И все же вот я стою у багажника, поправляя член в джинсах после того, как загрузил ее чемоданы, а нервы и чувство вины терзают изнутри. Боже, сейчас мне действительно не помешал бы трес лечес.

Или удар под дых.

Убрав чемоданы, я сажусь в машину рядом с ней. Когда между нами раздаются ноты этой позорной песни о любви, лицо вспыхивает жаром, и я поспешно хватаюсь за регулятор громкости, выкручивая его до минимума. Правда, я не уверен, что хуже: пение Удита Нараяна или напряженное молчание, которое пришло ему на смену.

— Готова ехать? — спрашиваю я, решив не обращать внимания на сохраняющуюся неловкость.

Уиллоу кивает и пристегивает ремень безопасности.

— Спасибо, что встретил меня. Тебе правда не стоило.

— Это не проблема.

Я выключаю аварийку, снова запускаю навигатор и перевожу селектор в режим движения. Проверив зеркала, осторожно вливаюсь на огромном внедорожнике в поток машин, пытающихся выехать от терминала.

— Зато появилось занятие получше, чем сидеть и пережевывать мысли о том, насколько паршивыми выдались мои выходные.

— Да, я смотрела гонку. Тебе ужасно не повезло.

Я фыркаю:

— Можно и так сказать. Но я рад, что ты вернулась. Я решил, что ты мой талисман на удачу.

Она стонет, и я наконец бросаю на нее быстрый взгляд.

— Не взваливай это на меня! Такая ответственность мне не по силам.

— Поздно. Так что постарайся оправдать ожидания, — поддеваю я ее. — В следующее воскресенье планирую подняться на подиум.

— Ладно, это уже слишком смело.

Она посмеивается, а голос навигатора велит мне повернуть налево на оживленном перекрестке впереди.

— Если я твой талисман, что ты будешь делать, когда я уйду?

Сосредоточившись на перестроении в полосу для поворота налево и стараясь вести машину как можно осторожнее, чтобы какой-нибудь из этих идиотов в меня не врезался — в последнее время с меня достаточно аварий, — я спрашиваю:

— А кто сказал, что я вообще тебя отпущу?

Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю подумать, сколько смыслов в них можно вложить.

К счастью, Уиллоу принимает вопрос за шутку и фыркает, а ее смех разносится по салону.

— Что, возьмешь меня в заложницы?

Подыгрывая ей, я понижаю голос, придавая ему зловещее звучание, хотя впервые не уверен, что действительно шутил.

— Вели своей семье заплатить выкуп в миллион долларов, и тогда я, возможно, подумаю, отпускать ли тебя.

Когда я решаюсь взглянуть на нее, Уиллоу широко улыбается, на щеках появляются глубокие ямочки, а глаза почти закрываются.

— Это не поможет твоей репутации. Держать в плену бедную невинную девушку? Выглядит не очень.

Я нажимаю на газ и успеваю повернуть налево как раз в тот момент, когда светофор над нами переключается на желтый.

— Не думаю, что ты такая уж невинная.

Атмосфера в машине мгновенно меняется.

Блядь, следовало держать мысли при себе. Мама называет мою неспособность делать это проклятием, и сейчас я склонен с ней согласиться.

Уиллоу делает вдох.

— Ладно, я… Думаю, нам нужно поговорить о том, чего мы оба старательно не замечаем.

— Я же просил никогда не упоминать размер моего носа, — жалобно протягиваю я, пытаясь отвлечь ее и избежать разговора, который она явно намерена начать. Я не могу обсуждать это сейчас. Или вообще когда-либо. В итоге лишь создам себе еще больше проблем. — Ты же знаешь, как я из-за него комплексую, Уиллоу.

От неожиданности она фыркает, и я победно улыбаюсь, но она быстро берет себя в руки.

— Дев, я серьезно, — произносит она, хотя улыбка и смех в голосе говорят об обратном. — И я думала, ты достаточно умен, чтобы не верить в европоцентричные стандарты красоты. Как тебе не стыдно.

Я не успеваю сдержаться и смеюсь, все еще удивляясь тому, как легко она поддерживает наши шутливые перепалки. В детстве Уиллоу всегда была такой и без труда отвечала нам с Окли тем же. Но чем старше становилась, тем сильнее это в ней угасало. Словно она все глубже пряталась в раковину, вместо того чтобы открываться миру.

Она стала… тихой. Замкнутой. Будто лишилась своей легкости. К тому времени, когда в восемнадцать лет я переехал в Европу и начал выступать там постоянно, мы почти перестали разговаривать.

Так продолжалось несколько лет. Только после истории с Джереми я начал целенаправленно выходить с ней на связь, желая убедиться, что яркая девушка, рядом с которой я рос, не позволила окончательно погасить свой внутренний свет. Поначалу я делал это ради Окли: узнавал, как у нее дела, а затем рассказывал ему. Но со временем мне самому стало необходимо знать больше.

При этом мы общались непринужденно и поверхностно. Не вели задушевных разговоров и раз в несколько недель обменивались лишь парой сообщений. Но Уиллоу снова начинала раскрываться, пусть и совсем понемногу.

Именно поэтому ее признание в том, что она была в меня влюблена, так меня удивило. Это было смело. Замкнутая Уиллоу не решилась бы на подобное даже с помощью алкоголя. На мгновение передо мной появилась прежняя Уиллоу. Бесстрашная девушка, которую я знал столько лет. Та, что никогда не оставалась в долгу.

Та, что пробуждает во мне чувства, которых я не должен испытывать.

— Ладно, — с трудом выдавливаю я. — Давай поговорим.

Мы наконец останавливаемся на красный, и я пользуюсь возможностью полностью повернуться к ней. Раз она хочет этого разговора, позволю ей самой его направлять. Я не собираюсь загонять себя в яму, из которой потом не выберусь. Я и без того уже стою на самом ее краю.

Уиллоу проводит зубами по нижней губе и смотрит через лобовое стекло на поток машин.

— То, что произошло в прошлом году на дне рождения Окли… — начинает она, нервно перебирая пальцы на коленях. — Я не… не жалею об этом, ясно? Не стану сидеть здесь и убеждать тебя, что солгала о своих чувствах или что мне не понравилось случившееся. Но, думаю, мы оба понимаем: это было ошибкой.

Я молча киваю. Она права. Это было ошибкой.

Как и мое согласие по ее просьбе оставить все случившееся без обсуждения, хотя в ту ночь мне этого не хотелось. Не хочется и до сих пор, но решать не мне.

— Мне кажется, это до сих пор мучает нас, — торопливо продолжает она.

Уиллоу по-прежнему смотрит в окно, а верхушки ее скул заливает румянец. — Я просто хочу оставить все позади и дружить с тобой — без неловкости и флирта. Мы ведь сможем, правда? Забудем о случившемся и будем спокойно общаться?

Если она этого хочет, я изо всех сил постараюсь исполнить ее просьбу, как бы трудно ни было.

— Сможем, — отвечаю я и плавно нажимаю на газ, когда загорается зеленый. — Прости, если заставил тебя почувствовать себя неловко.

— Не заставил, — тут же выпаливает она, наконец повернувшись ко мне.

Одну ногу она подогнула под себя, отчего подол сарафана задрался еще выше.

Мне требуется вся сила воли, чтобы оторвать взгляд от ее теплой смуглой кожи и снова сосредоточиться на дороге.

— Между нами все хорошо, клянусь, — продолжает она. — И я рада, что мы будем работать вместе.

Я хватаюсь за возможность сменить тему, прежде чем остановлю машину на обочине и заберусь руками под ее юбку.

— Именно поэтому я и вытащил тебя сюда на целую неделю. Хотел как можно скорее приступить к работе.

Вернувшись к знакомой теме, она оживляется:

— Тогда давай начинать. Я уже думала, как обставить твое возвращение в соцсети. Тебе нужен новый старт. Начать все с чистого листа, смыть прошлое — понимаешь?

Она смотрит в окно на проносящиеся мимо пальмы, а затем снова поворачивается ко мне.

— Хочешь сегодня заняться серфингом?

Я бросаю на нее насмешливый взгляд.

— Это действительно вопрос?

Я никогда не откажусь от возможности оказаться в воде. Сильнее серфинга я люблю только гонки.

— Отлично, потому что у меня появилась идея, — продолжает она, явно готовая убеждать меня, даже если бы я не согласился. — Для первой публикации хочу сделать несколько фотографий, на которых ты выходишь из воды. Представь «Рождение Венеры», только в нашем случае — возрождение Дева. Совершенно новый ты.

— Хочешь увидеть меня голым, Уиллоу? — поддразниваю я, сворачивая в район, где живут наши родители. — Нужно было просто попросить.

— Дев. — Она сползает ниже по сиденью. — Что я только что сказала?

Я стону. Двусмысленные намеки вырываются сами собой, особенно рядом с ней.

— Никакого флирта. Да, понял. Но признай, ты сама напросилась.

— Ладно, это правда, — уступает она. — Но больше никаких шуток, хорошо?

Она требует этой сдержанности ради меня или ради себя? Знание о том, что Уиллоу не жалеет о случившемся между нами, мне совершенно ни к чему, потому что оно точно не помогает избавиться от тяжести в груди и голоса в голове, который убеждает послать все к черту и флиртовать с ней сколько душе угодно.

Наконец я въезжаю на общую подъездную дорожку наших семей и паркую внедорожник позади папиной машины для кризиса среднего возраста — спорткара Mascort 241. Того самого, из-за фотографии с которым, опубликованной в моих соцсетях, Argonaut едва не подал на меня в суд. Как же я люблю свою команду и ее хрупкое самолюбие.

— Я только заберу вещи, — говорю я, когда мы оба выходим из машины. — Встречаемся здесь через двадцать минут, и я отвезу тебя в свое любимое место.

Не говоря больше ни слова, я выгружаю ее чемоданы и подкатываю их к входной двери. Я уже поворачиваюсь в сторону своего дома, когда ладонь Уиллоу ложится мне на руку, заставляя снова посмотреть на нее.

— Мы все исправим, — тихо заверяет она. — Обещаю.

Она говорит о напряжении между нами или о моей испорченной репутации?

Не зная ответа, я могу лишь кивнуть. Впервые в жизни у меня не находится слов.

Вот еще одна заслуга Уиллоу. Она не только мой талисман на удачу, но и единственный знакомый мне человек, способный лишить меня дара речи.

Золотистая кожа Дева переливается в солнечном свете, словно лучи были созданы специально для того, чтобы сиять именно на него.

Мне до смерти стыдно за то, как долго я на него смотрю. Вернее, не просто смотрю, а откровенно пялюсь. Едва ли не слюни пускаю. От смущения хочется броситься в океан и больше никогда не выходить на берег, но хотя бы все внимание, которое я уделяю ему последние два часа, можно оправдать работой.

— Давай сделаем несколько снимков с гидрокостюмом, спущенным на бедра? — предлагаю я, стараясь перекричать шум волн.

Боже, надеюсь, за сегодня лицо достаточно загорело, чтобы скрыть очевидный румянец.

Дев качает головой, разбрызгивая вокруг воду с темных волос.

— Что я говорил о твоих попытках меня раздеть, Уиллоу? — кричит он в ответ, хотя уже высвобождает руки из черного неопрена, приближаясь к берегу.

Я не обращаю внимания на шутку, снова поднимаю камеру и один за другим делаю снимки Дева, выходящего из волн и с каждым шагом обнажающего все больше кожи. Я не лучший фотограф, но в университете прошла пару курсов, поэтому умею обращаться с зеркальной камерой. Сегодня моя цель — сделать фотографии, которые покажут настоящего Дева.

Люди должны узнать, какой он на самом деле, но лишь настолько, насколько он сам готов раскрыться. Вторгаться в его личную жизнь нет никакого смысла: вреда это принесет больше, чем пользы, и мы просто вернемся к тому, с чего начали.

— Так нормально? — спрашивает он, спустив гидрокостюм до бедер. Мышцы внизу живота образуют настолько четкую букву V, что она кажется стрелкой, указывающей на спрятанное сокровище. Впрочем, обтягивающая ткань скрывает его не особенно хорошо. — Или хочешь, чтобы я разделся догола?

— Так нормально! — выкрикиваю я, не опуская камеру, чтобы спрятать за ней все, что может выдать мое лицо. — Можешь повернуться? Просто смотри на воду.

Он выполняет просьбу, но вид его спины нисколько не успокаивает мои гормоны. Этот парень просто… невероятно накачан. С головы до ног. А я чувствую себя извращенкой, потому что так бесстыдно его разглядываю.

Я сотни раз видела его без рубашки, но не могу отрицать: последние несколько лет пошли ему на пользу. Возможно, Шанталь все-таки права. Может, в тайной связи без обязательств действительно нет ничего плохого, потому что кто в здравом уме способен устоять перед настолько привлекательным мужчиной?

Я прогоняю эту мысль так же быстро, как она появляется, потому что плохого в ней очень многое. Я уже ясно дала Деву понять, что между нами ничего не может произойти, но несколько его замечаний в машине намекнули: не только я испытываю чувства, выходящие за рамки дружеских. Это одновременно льстит моему самолюбию и заставляет тревожные колокола в голове оглушительно звенеть. Если влечение взаимно, сопротивляться ему будет гораздо сложнее.

— Все, достаточно! — Я опускаю камеру на грудь и машу ему, подзывая к кромке воды. — Хочешь посмотреть?

Когда Дев оказывается рядом, я начинаю листать фотографии на маленьком экране камеры и посмеиваюсь, пока он громко хохочет над несколькими не самыми удачными кадрами в движении. Стоять с ним плечом к плечу удивительно естественно, и мне остается лишь надеяться, что эта легкость между нами сохранится до конца нашей совместной работы.

— Они отличные, — заключает Дев и садится на песок рядом с брошенной доской для серфинга, опираясь на вытянутые за спиной руки. — Публикуй любые. Я доверяю тебе и знаю, что ты покажешь меня с лучшей стороны.

— Смелое заявление.

Я расправляю платье под бедрами, сажусь рядом и любуюсь волнами. Возможно, я не слишком хотела возвращаться домой, но не могу отрицать, что скучала по пляжу, хотя теперь и называю себя городской девушкой.

— Я напишу что-нибудь о новом начале и преодолении трудностей, чтобы текст сочетался с фотографиями. Потом начнем публиковать материалы с гоночных уик-эндов и рекламных мероприятий, но продолжим устраивать и такие более простые, естественные съемки. — Я бросаю на него взгляд, не зная, как он отреагирует на следующий вопрос. — Ты не будешь против, если мы покажем свадьбу твоей сестры? Необязательно публиковать что-либо о ней самой — только твои фотографии и место проведения. Что-нибудь, что продемонстрирует твою близость с семьей. Спонсоры будут в восторге.

Дев запрокидывает голову и расплывается в улыбке.

— Признайся, ты просто хочешь сфотографировать меня обмазанным халди, чтобы потом шантажировать.

— Не подкидывай мне идеи, — предупреждаю я. — Я вполне способна это устроить.

— Кажется, мне нравится, когда ты мне угрожаешь.

Его улыбка становится еще шире.

— И это был не флирт. Просто констатация факта.

Качая головой, я изо всех сил стараюсь не улыбнуться в ответ. Бабочки, когда-то поселившиеся у меня в животе, возвращаются с триумфом.

— Ты невыносим.

— Придется как-то справляться, потому что ближайшее время от меня не отделаешься.

Могу придумать множество способов провести время куда хуже.

— Пойдем.

Он вскакивает и протягивает руку, а верхняя часть гидрокостюма все еще свисает с бедер.

— Теперь твоя очередь заходить в воду.

— Нет уж.

Я упираюсь руками в теплый песок, не собираясь сдвигаться с места.

— Мне и на суше прекрасно.

— Я разрешу тебе поплавать на моей доске, — уговаривает он. — Помнишь, как ты постоянно умоляла Ока дать тебе попробовать?

Еще бы я не помнила. Чем бы ни занимался брат, мне хотелось повторять за ним — играть в футбол, гонять на картах, учиться серфингу. Вот только Окли мог делать все это, ни о чем не беспокоясь, а я обычно получала травму. Даже незначительные физические нагрузки могли угрожать моему здоровью. С возрастом я все сильнее замыкалась в себе, реже пробовала новое и убеждала себя, что мне хорошо в собственном маленьком мире. Что мне достаточно просто оставаться в безопасности.

Но Дев никогда не обращался со мной как с хрупкой стеклянной фигуркой. Окли из беспокойства запрещал мне к ним присоединяться, а Дев почти всегда убеждал его позволить мне хотя бы попробовать. Разумеется, я знала пределы своих возможностей, но всякий раз, когда Дев за меня вступался, мое сердце таяло.

— Вода слишком холодная, — снова отказываюсь я, хотя ценю его предложение и то, что он запомнил эту маленькую, но важную подробность обо мне. — И у меня нет гидрокостюма.

Он указывает на меня пальцем и пристально смотрит.

— Я затащу тебя в воду. Запомни мои слова.

— Ага, конечно.

Я лезу в сумочку через плечо, чтобы посмотреть время на телефоне, но забываю об этом, заметив на экране несколько уведомлений с именем брата.

После откровенно флиртующей перепалки с Девом сообщения брата заставляют меня почувствовать себя так, словно меня поймали за чем-то запретным. Не говоря уже о том, что последние несколько часов я едва не пускала по Деву слюни, а будь Окли здесь, мне бы это точно не сошло с рук. От тревоги грудь сдавливает, но сообщения брата служат необходимым напоминанием о том, почему я должна держать свои чувства под замком.

Отправив сообщение, я прочищаю горло и пытаюсь снова взять себя в руки, а затем поднимаю взгляд на Дева.

— Наверное, нам пора домой, — говорю я, убирая телефон обратно в сумку. — Хочу поскорее обработать фотографии, чтобы мы могли опубликовать первый пост.

Он на мгновение медлит, словно почувствовал, что во мне что-то изменилось, а затем кивает и снова протягивает руку, предлагая помочь подняться. На этот раз я принимаю ее, и от соприкосновения наших ладоней по руке пробегает жар. Дев осторожно тянет меня вверх, а второй рукой обхватывает локоть, чтобы случайно не дернуть слишком сильно за запястье. Я научила его этому движению много лет назад: оно необходимо, чтобы мой хрупкий сустав не выскользнул из своего положения.

Именно такие мелочи, которые он помнит столько лет, ослабляют мою решимость сохранить наши отношения платоническими. Если честно, если я так веду себя спустя всего три часа рядом с ним, что со мной будет через три дня — не говоря уже о трех неделях?

Я торопливо благодарю его и высвобождаю руку, чтобы снова поднять камеру.

— Не против, если я сделаю еще несколько снимков, как ты уходишь? — Мне нужна хотя бы минута, чтобы снова прийти в себя. — Что-нибудь в духе: «Я возвращаюсь — берегитесь».

Дев ухмыляется, поднимает доску и начинает удаляться, бросив через плечо:

— Знаю, тебе жаль, что я ухожу, зато ты обожаешь смотреть мне вслед!

Чуть позже мы снова садимся в мамин внедорожник. Дев успел переодеться в шорты и футболку — именно таким я привыкла видеть его чаще всего. Дев в смокинге великолепен, Дев в гоночном комбинезоне впечатляет, но Дев в повседневной одежде? Это моя любимая версия.

— Мы можем по пути домой кое-куда заехать? — спрашиваю я, когда мы снова выезжаем на дорогу.

— Конечно.

Он расслабленно сидит за рулем, положив руки на его нижнюю часть, словно управление трехтонным внедорожником почти не требует внимания. Это выглядит сексуальнее, чем мне хотелось бы признавать.

— Куда?

— В «Стелла Марго», — отвечаю я, смущенно опуская подбородок.

Мне отчаянно хочется купить что-нибудь вкусное, чтобы поглощать во время обработки фотографий, которой я буду заниматься весь оставшийся вечер.

Он смотрит на меня, нахмурив брови:

— В то место с макарунами?

— Именно.

— Хм, — мычит он, снова переводя взгляд на дорогу. — Не знал, что ты их любишь.

— Наверное, даже слишком сильно, — признаюсь я. — Их заведение в Нью-Йорке закрылось на ремонт, поэтому я давно их не ела. Пыталась приготовить сама, но это… в общем, закончилось не очень хорошо.

— Разве выпечка не помогает тебе справляться со стрессом?

— Я никогда не говорила, что хорошо пеку.

Он на секунду задумчиво хмурится, а затем кивает с легкой улыбкой, словно представляет, как я сжигаю десерты.

— Тут не поспоришь.

Следующие пять минут мы едем молча, а затем останавливаемся перед зданием, выкрашенным в сиреневый цвет. Название, выведенное красивым рукописным шрифтом, красуется на огромных витринных окнах. В «Стелла Марго» все напоминает причудливую пастельную мечту: от витрин, оформленных так, словно макаруны парят на облаках, до росписей на потолке в духе Микеланджело.

Согласно нескольким статьям об истории компании, фрески в каждом заведении создают художники из недостаточно представленных групп местного сообщества, а часть выручки направляется на поддержку художественного образования в государственных школах. «Стелла Марго» не только готовит лучшие макаруны в мире, но и сама кажется настоящим сокровищем — именно таким человеком я хочу стать.

Жаль, что моему умению печь никогда не сравниться с ее мастерством.

— Какие вкусы у тебя любимые? — спрашивает Дев, пропуская меня внутрь и придерживая дверь.

— Обожаю их летние персиковые и ванильные, — отвечаю я, когда сладкий аромат сахара обрушивается прямо на меня.

Вот оно, мое счастливое место.

— Еще у них потрясающие лавандовые с медом, но и все классические вкусы великолепны. Возьму тебе фисташковый на пробу. Тебе понравится.

Но я не успеваю подойти к стойке и сделать заказ: Дев мягко оттесняет меня плечом и улыбается женщине за прилавком, одетой в розовое платье с пышными рукавами. Увидев его, она начинает часто моргать и проводит рукой по и без того безупречно уложенным волосам. Даже не могу ее за это винить.

— Да, здравствуйте, — здоровается он, быстро оглядывая витрину, а затем снова сосредоточивается на женщине. — Можно нам по десять макарунов каждого вкуса?

— Дев, — выпаливаю я, в ужасе на него глядя. — Это же около двухсот макарунов.

Не то чтобы я помнила наизусть все меню, включая сезонные вкусы… Но я помню все меню наизусть, и макарунов действительно получится очень много.

— Есть пожелания по поводу коробок? — без колебаний спрашивает женщина за прилавком.

Она изящно взмахивает рукой, указывая на выставленные перед нами красивые коробки.

Улыбка Дева становится шире, и, клянусь, женщина едва не падает в обморок.

— Удивите меня.

— Дев, — снова произношу я, на этот раз хватая его за локоть. — Что ты делаешь?

Он пожимает плечами, достает бумажник и вынимает из одного отделения черную банковскую карту.

— Рабочие расходы. Ты сейчас на службе. К тому же мне хочется понять, из-за чего весь этот восторг. Я видел эти заведения по всему миру, но ни разу не заходил.

— Мы не сможем все это съесть!

— Поделимся с твоей семьей, — беспечно отвечает он. — А если Марк спросит, что я ел на этой неделе, соврем. Ты ведь меня прикроешь?

— Конечно, — отвечаю я.

Я всегда его прикрывала.

И все же недоверчиво фыркаю:

— Ты ненормальный, раз покупаешь столько.

— Эй, ты ведь сказала, что любишь их, правда? Почему бы мне не сделать то, что тебя порадует?

Он проводит рукой по волосам, не сводя с меня глаз.

— Ты оказываешь мне огромную услугу, так что это сущая мелочь в сравнении с ней.

И как мне на это отвечать? Другая женщина у кассы уже подсчитывает итоговую сумму, поэтому я лишь поджимаю губы и наблюдаю, как Дев отдает карту и непринужденно болтает с сотрудницами. Все это время желудок переворачивается, пытаясь справиться с новым нашествием бабочек.

Через несколько минут мне вручают целую гору пакетов — от нежно-розовых до ярко-желтых, — набитых коробками с моим любимым десертом. Признаю, однажды я съела пятнадцать макарунов за раз — рекорд, после которого еще несколько часов носилась как заведенная из-за огромного количества сахара, — но это уже явный перебор. Дев снова придерживает для меня дверь, когда мы выходим, а затем помогает осторожно разместить все пакеты на заднем сиденье внедорожника.

— Надо сфотографировать весь этот улов и отправить Марку, — неуверенно угрожаю я, но мой мозг слишком занят бесконечным повторением: Он купил двести макарунов, потому что ты сказала, что любишь их.

Смеясь, Дев открывает передо мной пассажирскую дверь, но сначала незаметно вытаскивает из одного пакета коробку.

— Только попробуй. Он и на тебя наорет за то, что привела меня сюда.

— Ладно, хорошо. Твой секрет останется со мной, — уступаю я, забираясь во внедорожник.

К моему ужасу, ветер подхватывает подол тонкого платья прежде, чем я успеваю сесть, и лицо вспыхивает от мысли, что я, возможно, только что показала Деву нижнее белье. К счастью, на мне плавки от купальника — на случай, если все-таки пришлось бы зайти в воду, — но это знание почти не уменьшает смущения.

Выражение лица Дева остается таким же непринужденным, как прежде, и ничего не выдает. Он поднимает коробку цвета закатного солнца и выгибает бровь.

— Будешь есть их со мной или настучишь Марку? Потому что стукачам макаруны не достаются.

Я протягиваю мизинец:

— Обещаю, никаких доносов.

Как только его мизинец обвивается вокруг моего, наши взгляды встречаются. Прикосновение словно высекает между нами искры и лишает меня дыхания. Оно кажется опасным — предупреждением, к которому следовало бы прислушаться. Но вместо того чтобы отпугнуть, оно будоражит. Мне хочется придвинуться ближе, проверить, насколько далеко мы способны зайти. Нарушить свое обещание всегда быть осторожно — и с телом, и с сердцем — и совершить что-нибудь откровенно безрассудное.

Но Дев отпускает мой палец, и волна необузданного желания снова отступает, возвращая мне здравый смысл. Я понимаю, что нельзя поддаваться.

Судя по настороженному блеску в его ониксовых глазах, он тоже.

— Поехали есть нашу добычу, — говорит он, и в голосе слышится легкое напряжение.

Словно Дев сдерживает слова, которые на самом деле хочет выпустить на свободу.

Я киваю и позволяю ему закрыть дверь, дав себе несколько секунд, чтобы перевести дыхание.

«Возьми себя в руки», — отчитывает голос в глубине сознания.

Жаль, что его заглушает воспоминание о многозначительном смехе Шанталь.

Если бы от сексуальной неудовлетворенности можно было умереть, я был бы уже мертв.

Из-за воздержания, которое длится, кажется, уже целую гребаную вечность, и больших карих глаз Уиллоу, говорящих мне то, чего отказываются произносить ее губы, я почти уверен, что мой член вот-вот сам закричит о помощи.

Конечно, я мог бы что-нибудь с этим сделать. Большинство местных, да и вообще большинство моих соотечественников, не знают, кто я такой, поэтому преследующий меня слух вряд ли станет проблемой. Можно отправиться в бар, подцепить случайную девушку и привезти ее домой. Но с моим везением все наверняка обернется катастрофой и на мою голову свалится новый скандал. Еще один повод разозлить Argonaut и окончательно похоронить мою карьеру.

И да, признаю: у меня достаточно денег и связей, чтобы раздобыть номер службы, которая отправит роскошную женщину прямо к моей двери, но платный секс меня не привлекает. Я только рад за секс-работниц, которым нравится их работа, но сам вряд ли когда-нибудь стану пользоваться их услугами, хотя знаю нескольких людей из паддока, которые это делают.

Поэтому остается вариант, к которому я прибегаю уже несколько недель, и фантазия, вдохновляющая меня с той самой ночи в Остине: моя рука на члене и Уиллоу в мыслях. После сегодняшнего дня к ним добавились новые подробности — ветер, поднявший платье до самых бедер и обнаживший плавки с ромашками, едва прикрывающие ее идеальную задницу в форме персик.

Тогда я повел себя как джентльмен и сделал вид, будто ничего не заметил. Но сейчас? В голове проносится одна непристойность за другой, пока Уиллоу заходит в дом и поворачивается, чтобы закрыть дверь, одарив меня на прощание легкой улыбкой.

Я иду к себе и сразу поднимаюсь в спальню, а оттуда — в примыкающую ванную. К счастью, родители уехали на весь день в Малибу осматривать место проведения свадьбы Алиши. Потому что после одного дня с Уиллоу у меня самый сильный гребаный стояк в истории человечества. Благослови господь пакеты с макарунами, которыми мне удалось прикрыться по пути в дом. Без их божественного вмешательства я, вероятно, навсегда отпугнул бы Уиллоу.

В мгновение ока я избавляюсь от одежды и оказываюсь в душе, прижавшись лбом к прохладной плитке и обхватив рукой член под струями воды. Первой в воображении появляется ее улыбка. Пухлые губы и розовый язык, которым она их облизывает, ямочки на щеках. Затем я представляю тонкую шею, округлость груди под легкой хлопковой тканью сарафана и ветер, поднимающий подол до самой талии.

Светлые, почти выцветшие растяжки покрывают ее бедра и ягодицы, словно карта, и мне хочется провести пальцами по каждой из них, скользнуть между ее ног и услышать тихие стоны. Почувствовать, как ее киска сжимает мой член. Довести ее до такого исступления, чтобы она выкрикнула мое имя и рассыпалась под моими прикосновениями.

Я быстро кончаю, зажмурившись и опираясь на предплечье. Если бы рядом кто-нибудь был, я бы сгорел от стыда. Но к черту. Вот что со мной делают Уиллоу и вынужденное из-за скандала воздержание. Я снова превратился в гребаного подростка.

Закончив в душе, я оборачиваю полотенце вокруг талии и беру другое, чтобы вытереть волосы. Когда поднимаю руку, мышцу в плече пронзает боль. Черт. Волны уже давно не швыряли меня с такой силой, и завтра все тело наверняка будет болеть. Учитывая, что я отпустил Марка на неделю и рядом нет никого, кто мог бы привести меня в форму, если я серьезно себе наврежу. Поэтому я натягиваю плавательные шорты и отправляюсь к джакузи на заднем дворе — моему импровизированному физиотерапевту.

К тому времени, когда я выхожу на террасу, солнце почти скрылось за горизонтом, а с наступлением сумерек над головой автоматически загораются мерцающие огоньки, которые установил отец. Джакузи находится на два уровня ниже, в нижней части террасы, откуда его почти не видно из дома, а высокий забор слева отделяет наш двор от участка Уильямсов. Маленький проход, который мы с Окли когда-то вырезали в дальнем углу, до сих пор не заколотили, хотя ни один из нас уже не смог бы через него пролезть. Теперь им пользуется лишь сенбернар их семьи Герман, да и он уже едва там помещается.

Откинув крышку джакузи, я осторожно опускаю в воду сначала одну ногу, затем другую и погружаюсь по плечи, устраиваясь на одном из лежачих сидений. Я запрокидываю голову и издаю стон, чувствуя, как мышцы понемногу расслабляются. Одним нажатием кнопки включаю гидромассаж, и струи начинают бить между лопатками, но насладиться облегчением мне мешает вспыхнувший неподалеку свет.

С моего места виден второй этаж дома Уильямсов, и свет льется из окна спальни Уиллоу. Жалюзи открыты, и я вижу ее: в одной руке она держит оранжевую коробку, в другой — макарун. Уиллоу останавливается, откусывает кусочек и от удовольствия запрокидывает голову, пережевывая его, а черные кудри рассыпаются по спине. Будто кто-то ее позвал, она оглядывается через плечо и что-то отвечает, а затем направляется к окну.

У меня перехватывает дыхание в ожидании, что она поймает меня за тем, что я наблюдаю за ней, но Уиллоу продолжает смотреть в сторону двери, пока тянет за шнур жалюзи, лишая меня возможности заглянуть в ее жизнь.

Как я начинаю понимать, теперь мне недостаточно даже проводить с ней долгие часы. Не представляю, как я выдержал несколько месяцев без нее после принятого нами неудачного решения — ладно, принятого мной неудачного решения. Но теперь, когда она снова появилась в моей жизни… Да, мне конец.

Полный и окончательный.

Поэтому я делаю единственное, что мне остается: закрываю глаза и снова погружаюсь в воспоминание о той ночи, когда все изменилось.

Субботний вечер в Остине — тот самый вечер, — и мне нужно, блядь, лечь спать.

Марк уже размял мне плечи и шею, чтобы завтра за рулем мышцы не затекли. Чава подробно разобрал со мной план поездки в Мексику на следующей неделе. Джани своими дурацкими видео сумела довести меня до бешенства. А полчаса назад Окли после нескольких часов видеоигр наконец ушел из моего гостиничного номера, чтобы я мог отдохнуть.

Но я не могу уснуть.

И все потому, что я не могу перестать думать об Уиллоу.

Она не выходит у меня из головы со среды, когда мы все напились в клубе по случаю дня рождения Окли. Уиллоу в том крошечном платье, с распущенными растрепанными кудрями выглядела настолько сексуально, что мой взгляд задерживался на ней непозволительно долго. Обычно она по-соседски милая, но с таким количеством обнаженной кожи и туманным жаром в глазах… Черт, она была настоящей ожившей фантазией.

Я до сих пор чувствую тепло ее кожи, мягкость бедер под ладонями и ее руки поверх моих. Слышу тихий вопрос:

— Что бы ты сделал, Дев?

В том-то и дело. Я до сих пор не знаю, что сделал бы, если бы заметил ее чувства раньше. С тех пор как она спросила, я не перестаю мучиться этим вопросом, прокручивая в голове каждую нашу встречу за все эти годы и пытаясь понять, был ли момент, когда я мог сделать первый шаг.

Но если ее чувства были настолько очевидными, как я мог их не заметить? Как мог столько лет не видеть ее, когда мог получить все, чего теперь так отчаянно хочу? Неужели я был настолько слеп?

Ответ — дверь туалета, распахнувшаяся с грохотом, и яростное обвинение в том, что я целовал его сестру.

Окли.

Именно из-за Окли я пропустил каждый сигнал, каждый намек и каждую гребаную неоновую вывеску, которыми Уиллоу пыталась привлечь мое внимание. Раз за разом он перехватывал их. Надевал на меня шоры и настойчиво заставлял прочно запихнуть Уиллоу в категорию «она мне как родная». Делал все, чтобы я воспринимал ее только как надоедливую девчонку, которая вечно таскается за нами.

Но Уиллоу мне не родня. Она не моя младшая сестра. И никогда не была надоедливой помехой.

Только не для меня. Никогда.

И все же я всегда держался на расстоянии. Не подпускал ее ближе вытянутой руки. Отводил взгляд. Убеждал себя, что она лишь продолжение Окли, хотя все это время Уиллоу была самостоятельной личностью. И осознал я это только на этой неделе.

Уткнувшись лицом в подушку, я едва сдерживаю раздраженный крик. Вселенная явно решила надо мной поиздеваться. Боги, в чьих руках находится моя судьба, получают удовольствие, изводя меня. Иначе меня не переехал бы грузовик, груженный дерьмовыми эмоциями, лишь потому, что девушка призналась в симпатии ко мне. Или в том, что симпатизировала раньше. Но судя по ее реакции на меня, готов поспорить: чувства никуда не делись.

Я не настолько самоуверен, чтобы считать, будто могу заполучить любую женщину на свете, но я гоняю на быстрых машинах, зарабатываю миллионы и обладаю внешностью и улыбкой, от которых с женщин слетают трусики. Меня одинаково любят и матери, и дочери. Я нахальный ублюдок, который обожает кокетливые шутки и пошлые реплики во время интервью. Я, блядь, само очарование, и женщины часто дают мне это понять.

Обычно без слов.

Так что признания во влюбленности и кокетливые взмахи ресниц для меня не в новинку. Я знаю, как реагировать на признание в любви в порыве страсти и на слезы, которые появляются, когда отвечаю, что не испытываю того же. Умею избегать связей, заканчивающихся драмой. Знаю, как выбираться из неприятностей.

Вот только из-за Уиллоу мне хочется броситься в них головой вперед.

Она заставляет меня всерьез задуматься, не встать ли с кровати и не отправиться ли на ее поиски. Если я это сделаю, возможно, сегодня все-таки смогу уснуть. Я бы ненавидел ее за то, что она нарушает мои привычные ритуалы перед гонкой, если бы не был так ею очарован и не прокручивал бесконечно в памяти многозначительные слова и почти непристойное прикосновение.

Черт, мне нужно взять себя в руки.

Больше всего меня мучает то, что мы просто… замяли случившееся. После того как Окли запретил мне даже пытаться подкатить к его сестре, я больше ни разу не заговорил с ней об этом. Ни на следующий день за завтраком, когда мы оба страдали от жуткого похмелья. Ни в пятницу, когда она заглянула в боксы перед прогулкой по Остину с подругами. Ни сегодня, когда поздравила меня с двенадцатым местом в квалификации и за ужином сидела достаточно близко, чтобы я мог отвести ее в сторону для личного разговора, не вызвав подозрений у брата.

Мы оба делаем вид, будто ничего не произошло, будто эти губительные слова никогда не слетали с ее прекрасных губ. Но я больше не могу притворяться и должен…

Тихий стук в дверь вырывает меня из недодуманного плана спуститься к ее номеру и рассказать, насколько сильно она выбила меня из колеи. Шумно выдохнув, я скатываюсь с кровати и натягиваю футболку со спортивными штанами. Я не собираюсь открывать дверь в одних боксерах, хотя, скорее всего, за ней стоит человек, который за прошедшие годы видел на мне куда меньше одежды. Кажется, Марк видел меня голым чаще, чем любая женщина, с которой я спал.

Но за дверью не Марк, не Чава и не Окли. Даже не Джани или Пэтси, чтобы помучать меня.

Там стоит нынешняя причина всех моих страданий.

— Привет, — здороваюсь я с Уиллоу, удивленно моргая. Черт, неужели я ее призвал? Она почувствовала, что я думаю о ней несколькими этажами выше? Неужели сейчас выяснится, что на самом деле я волшебник? — Что ты здесь делаешь?

Она поднимает взгляд с ковра, но не смотрит мне прямо в глаза. Ее взгляд перебегает с моего лица за плечо и обратно.

— Я искала Ока, — объясняет она, нервно переплетая пальцы перед животом. — Я вышла к торговому автомату и захлопнула дверь, а ключ остался в номере. Думала, он может быть у тебя и я заберу его ключ.

Я качаю головой, главным образом пытаясь избавиться от прежних мыслей. Я ее не призывал, но судьба, похоже, снова что-то замышляет.

Осталось понять, в мою пользу или против меня.

— Он ушел около получаса назад. — Сейчас этот тип наверняка сидит в гостиничном баре и одновременно подкатывает к трем разным женщинам. — Если хочешь, я спущусь с тобой на стойку регистрации, и тебе сделают новую ключ-карту.

Увидев, как нежный румянец заливает верхушки ее скул, я почти ожидаю, что она откажется и поспешит уйти. Но вместо этого Уиллоу кивает и с облегчением выдыхает.

— Ты не против?

Ни капли. Особенно учитывая, что сама судьба привела ее к моей двери. Глупо не воспользоваться возможностью.

— Совсем не против, — отвечаю я, похлопывая по карманам спортивных штанов и проверяя, взял ли собственный ключ. — Номер оформлен на мое имя, так что со мной будет проще.

— Спасибо, — говорит она, отступая и пропуская меня, когда я надеваю кроссовки. — Так глупо получилось. Я буквально оставила ключ на комоде.

— С кем не бывает, — успокаиваю я и вытягиваю руку, предлагая ей вести нас к лифтам.

— А можно пойти по лестнице?

Я ухмыляюсь.

— Ты до сих пор не любишь лифты?

Я иду рядом, а она возмущенно вскидывает подбородок, словно предупреждая, чтобы я не вздумал ее дразнить.

Разумеется, именно это я и собираюсь сделать.

— Я стараюсь ими не пользоваться, если есть выбор.

— Ты застряла всего один раз, Уиллс. — Я не могу сдержать смех. — И то всего на пять минут.

— Одного раза оказалось более чем достаточно, — фыркает она, сердито на меня глядя. — Теперь в некоторых кошмарах я застреваю в лифте, который внезапно начинает падать. Мои колени предпочли бы лифт, а тревожность — нет.

— Ладно, ладно, понял. Значит, лестница.

Я распахиваю противопожарную дверь на лестницу и придерживаю ее, пропуская Уиллоу вперед. Я живу на девятом этаже, поэтому быстро мы не спустимся, но мне это даже на руку. Появится время подготовиться к тому, что хочу сказать, действительно это произнести и разобраться с последствиями.

Уиллоу хватается за перила слева и осторожно наступает на каждую ступеньку, словно боится промахнуться. На ней удобные кроссовки с белым сарафаном, но я не могу осуждать ее за осторожность. Для нее маленькая ошибка может обернуться серьезными последствиями.

Мне это чувство знакомо.

Добравшись до площадки восьмого этажа, я наконец прочищаю горло, надеясь, что это поможет успокоить сердце, которое отчаянно колотится о ребра. Я не нервничаю, поэтому совершенно не понимаю, что с ним происходит.

Нет, нисколько не нервничаю…

— Уиллоу, насчет того вечера… — начинаю я. — Я…

— Нам необязательно это обсуждать, — перебивает она, не отрывая глаз от ступеней, пока мы огибаем площадку и начинаем спускаться по следующему пролету.

Хорошо, что впереди еще семь этажей. Этот разговор явно не будет легким.

— Нет, думаю, обязательно.

Она шумно выдыхает, по-прежнему опустив голову.

— Может, просто оставим все как есть? Я сказала то, чего не следовало, и поставила тебя в неловкое положение. Прости, ладно? Давай просто забудем и будем жить дальше.

Я моргаю, ошеломленный ее извинениями.

— Тебе не за что извиняться.

— Конечно, есть. Из-за меня между нами все стало неловко.

— Нет, не стало. — Я облизываю губы, давая себе время сформулировать ответ и решить, как лучше подступиться к этой теме. — Но ты заставила меня кое-что осознать.

После этих слов она наконец поднимает взгляд. Наши глаза встречаются: ее широко распахнутые, испуганные, но все же осторожно сияющие надеждой.

А затем она спотыкается.

Гонки наделили меня почти сверхчеловеческой реакцией, отточенной тысячами часов тренировок, поэтому я даже не задумываюсь, когда выбрасываю руку, чтобы ее поймать. Обхватываю Уиллоу за талию и резко притягиваю спиной к своей груди, едва не отрывая ее ноги от пола. При столкновении воздух вырывается из ее легких, а пальцы вцепляются в мою руку. Она прижимается ко мне, словно я ее единственная опора.

И мне это нравится гораздо сильнее, чем я готов признать.

— О боже, — выдыхает она, медленно приходя в себя и восстанавливая равновесие, а затем разжимает дрожащие пальцы на моем предплечье. — Спасибо, что не дал мне переломать все кости. Еще чуть-чуть…

Я ни за что не позволил бы ей пострадать. Никогда не позволял и никогда не позволю. Особенно теперь, когда наконец начинаю понимать, какие чувства она пробудила во мне.

Сердце грохочет в груди. Уверен, она это чувствует.

— Ты в порядке?

Она кивает, и мне следовало бы ее отпустить, но я не могу заставить себя отстраниться.

Ее тело теплое и мягкое, а сладкий аромат духов заполняет мои легкие. Меня пронзает мысль, что я мог обнимать ее так уже много лет назад, если бы не был настолько гребано слеп.

— Я в порядке, — почти шепотом отвечает она. — Теперь можешь отпустить.

— Не думаю, что хочу.

Вот и мое признание. Оно ничуть не уступает тому, которое она сделала несколько дней назад, но Уиллоу лишь нервно смеется, словно я пошутил, и откидывает голову мне на грудь.

— Я могу стоять сама, — заверяет она, улыбаясь так, что на щеках появляются глубокие ямочки. — Не переживай, я больше не споткнусь. Буду осторожнее.

— Я не это имел в виду, Уиллоу.

Она замирает, а затем медленно поднимает голову. Улыбка полностью исчезает с ее лица. Судя по взгляду испуганного олененка, просить меня объяснить она не собирается.

Ничего страшного. Я все равно объясню, потому что больше не могу молчать, даже если лестничная клетка — не самое романтичное место для признания. Зато оно хотя бы запомнится.

— То, что ты сказала мне в клубе… — тихо начинаю я, ослабляя объятия, чтобы развернуть ее к себе. Я не хочу пропустить ни малейшей перемены в выражении ее лица. — С тех пор я не перестаю об этом думать. Не перестаю думать о тебе.

— Дев, не надо, — шепчет она, выскальзывая из моих рук и отступая к перилам. Уиллоу хватается за них по обе стороны от бедер, словно пытается удержаться на ногах. — Тебе необязательно это делать.

Она с трудом сглатывает, а когда снова заговаривает, голос звучит немного увереннее:

— Не нужно меня утешать. Со мной все нормально. Я уже это пережила.

— Утешать тебя? — повторяю я, едва не фыркнув от недоверия. — Ты правда думаешь, что именно этим я занимаюсь?

— Очевидно же. — Она спускается на одну ступеньку, по-прежнему цепляясь за перила, и я без колебаний следую за ней. — Когда люди совершают ошибку, ты стараешься их успокоить. Ты всегда так делаешь. Просто ты такой человек.

Ее слова выбивают меня из равновесия и заставляют остановиться. Да, я предпочитаю сохранять мир и по возможности избегать хаоса в собственной жизни, но это не значит, что я постоянно пытаюсь задобрить всех окружающих.

Правда?

Черт, неужели именно таким она меня видит? Неужели я действительно так поступаю? Неужели занимаюсь этим и сейчас?

Ответ — решительное, блядь, нет.

Я делаю все это не для того, чтобы ей стало легче после признания. А потому, что настолько зациклился на этой девушке, что не могу спать. Настолько поглощен ею, что мне почти плевать на завтрашнюю гонку, к которой я окажусь катастрофически не готов.

Ее признание несколько дней назад распахнуло шлюзы, которые удерживал насквозь проржавевший замок, и теперь мне приходится справляться с обрушившимся потоком. А еще я достаточно эгоистичен, чтобы хотеть затянуть ее в этот хаос вместе со мной.

— Я не пытаюсь тебя утешить.

Она спускается еще на одну ступеньку и оказывается на следующей площадке, а я иду следом. Все это время Уиллоу прижимается спиной к бетонной стене, но упрямо держит подбородок поднятым.

— И ты не совершила ошибку, — говорю я. — Ты лишь рассказала мне о своих чувствах.

Она фыркает.

— Да, когда была пьяна.

Еще один шаг — и я оказываюсь прямо перед ней. Нос к носу. Не оставляя ей пространства.

— Но разве это значит, что сказанное было неправдой?

Надо отдать ей должное: Уиллоу встречает мой взгляд и не отводит глаз. Уголки губ опускаются, пока она изучает мое лицо, хотя я не понимаю, что именно пытается там найти.

— Почему тебя это волнует? — наконец спрашивает она.

— Потому что я не могу выбросить тебя из головы.

Мои ладони ложатся на изгиб ее талии, и Уиллоу резко втягивает воздух.

Я продолжаю, чтобы она наконец поняла:

— Потому что не могу перестать думать о том, что случилось бы, если бы Окли нас не прервал.

Я раскрываю ладони на ее спине, мягко надавливая и притягивая ближе.

— О том, чего я хотел.

— Чего ты… — Она обрывает себя, то открывая, то закрывая рот и часто моргая, словно не верит услышанному. Шумно выдохнув, Уиллоу заправляет кудряшку за ухо, но та сразу же выскальзывает обратно. — Ты сейчас, блядь, издеваешься надо мной?

Вырвавшееся из ее уст ругательство едва не заставляет меня рассмеяться, но открытая уязвимость на лице душит смех в горле.

Она действительно мне не верит. Даже когда мои руки лежат на ее теле. Даже после того, как я признался, что не могу перестать о ней думать, Уиллоу считает все жестоким розыгрышем.

— Я не издеваюсь, — тихо говорю я, словно пытаюсь успокоить испуганное животное, готовое в любой момент сорваться с места. — Возможно, кажется, будто все это возникло из ниоткуда. А может, так и есть, не знаю. Но, Уиллоу, после твоих слов я понял, что…

Слова внезапно исчезают, а горло сжимает от волнения. Но в этой ситуации от них все равно нет никакого толку, поэтому пора переключиться на другой режим.

— Знаешь что? К черту.

И я наконец делаю то, чего жаждал последние несколько дней. Запускаю пальцы в шелковые волосы, рассыпавшиеся по ее плечам, мягко тяну их, запрокидывая ее голову, и поднимаю лицо навстречу своему. Губы Уиллоу приоткрыты, глаза широко распахнуты — словно она ждет подвоха. Но она не пытается отстраниться, когда второй рукой я снова обхватываю ее за талию.

Мы стоим так близко, что я мог бы пересчитать каждую золотистую крапинку в карамельном участке ее радужки. И почти поддаюсь искушению.

Но кое-чего мне хочется гораздо сильнее.

— Дев, — шепчет она, тяжело дыша и прижимаясь грудью к моей.

Это не предупреждение.

Это приглашение.

Когда наши губы наконец встречаются, мир по краям заволакивает туманом. Хотелось бы сказать, что ничего подобного не происходит, что все кажется неправильным, что мне хочется отстраниться и стереть этот ошибочный поцелуй прежде, чем он зайдет дальше.

Но я не могу.

Не могу ничего, кроме как притянуть ее ближе и позволить мягкому жару ее тела раствориться во мне. Могу лишь сжать в кулаке кудри и провести языком по сомкнутым губам. Зажмуриться и полностью в ней потеряться.

Она охотно отвечает на мой поцелуй, позволяя мне брать то, чего я хочу, и выражать этим поцелуем все, что я не могу сказать словами. Но она наверняка и без того понимает, что я пытаюсь ей сказать, потому что прижимает ладони к моей груди, а затем скользит ими вверх и хватается за мои плечи, не позволяя мне отстраниться и отдавая мне еще больше. А я с радостью возьму все, что она готова дать.

Вены вспыхивают. Огонь проносится по телу. А Уиллоу лишь сильнее раздувает пламя своими тихими звуками удовольствия, прерывистым дыханием и сдержанными стонами.

Это лучше всего, о чем я когда-либо мог мечтать.

Когда я крепче обхватываю ее и отрываю от пола, она удивленно ахает мне в губы. Уиллоу тут же обвивает ногами мою талию, запускает пальцы в волосы и крепко сжимает их, не отпуская меня.

И я не хочу, чтобы когда-то отпустила.

Она может удерживать меня столько, сколько пожелает.

Ее спину поддерживает стена, поэтому мои руки свободно скользят к бедрам и краю платья, которое я резким движением задираю до талии. Жар между ее ног прижимается к моему животу, словно бросая вызов: провести пальцами выше, к краю хлопковых трусиков, и нырнуть под резинку у бедра.

Я мог бы это сделать. Хочу сделать. Это так просто, а мне, блядь, отчаянно хочется почувствовать еще хотя бы немного ее тела. Мягкость бедер уже сводит с ума, а то, как она прижимается ко мне тазом, — не что иное, как откровенная провокация.

Она не может не чувствовать, насколько сильно я ее хочу.

Но нам нужно остановиться, прежде чем все зайдет еще дальше. Я должен точно знать, что мы оба хотим одного и того же.

— Блядь, Уиллоу, — бормочу я, отстраняясь ровно настолько, чтобы вдохнуть. Я прижимаюсь лбом к ее лбу, словно меня насильно вытаскивают из сна. — Теперь понимаешь, что я пытаюсь сказать?

Она дышит так тяжело, будто пробежала несколько километров, а рассеянный взгляд по-прежнему прикован к моим губам, но все же кивает.

Я не могу удержать ладони и продолжаю гладить ее бедра под платьем.

— Не только ты что-то чувствуешь, ясно? Прости, что мне потребовалось столько времени, чтобы это понять.

Она уже открывает рот, собираясь ответить, когда где-то несколькими этажами ниже с грохотом захлопывается дверь. Уиллоу вздрагивает, и этот звук разрушает окутавшие ее чары. Она быстро моргает несколько раз, а затем смотрит на меня с ужасом.

Уиллоу тут же убирает руки и снова упирается ладонями в мою грудь, но теперь не притягивает ближе, а отталкивает.

Как бы мне ни хотелось ее удержать, я обхватываю талию, отступаю и осторожно опускаю ее на ноги.

— Знаешь… Знаешь что? — запинается она. Уиллоу торопливо проводит руками по нижней части тела, расправляя платье. — Я могу сама спуститься на стойку регистрации.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осмыслить ее слова.

И… все? Она действительно собирается проигнорировать только что произошедшее?

— Нам все еще нужно обсудить…

Она поднимает руку и закрывает глаза. Глубоко вдыхает, на мгновение задерживает дыхание, а затем снова смотрит на меня.

— Этого не должно было случиться, — твердо заявляет она. Слова вонзаются ножом в живот. — И больше не случится. Не может. Мы оба знаем почему.

Нож проворачивается внутри, потому что я знаю: она права.

— Послушай, нам следует…

— Не надо, Дев, — перебивает она твердым голосом. — Просто не надо. Давай забудем.

Проблема в том, что я не могу.

И не думаю, что когда-нибудь смогу.

Теперь, когда я знаю ее вкус — сахар и самый сладкий грех, — мне уже никогда не удастся выбросить ее из головы.

Брызги воды ударяют мне в лицо, заставляя закашляться и резко выпрямиться. Сердце все еще бешено колотится, когда воспоминание обрывается и меня возвращает в реальность.

Я сажусь ровно, как струна, и оглядываю двор в поисках виновника. Заметив Чаву на террасе, стону и снова откидываюсь назад. По крайней мере, меня не собираются убивать.

— Чувак, сколько ты уже сидишь в этой воде? — спрашивает он, окидывая меня обеспокоенным взглядом. — Ты краснее Марка, если оставить его на солнце дольше пяти минут.

Наш бедный бледнокожий друг при встрече с солнечными лучами обычно становится цвета клубничного варенья. Со мной такого несчастья никогда не случалось, и за это спасибо меланину, но судя по всему, так долго сидеть почти в кипятке дает тот же визуальный эффект.

— Заснул, — бормочу я, солгав, и провожу ладонями по лицу. — Спасибо, что спас меня от утопления.

— Тоже способ избавиться от контракта, — с весельем замечает он, а затем поднимает пластиковый контейнер. — Я принес пирог.

— Я знал, что не просто так держу тебя рядом.

Я выбираюсь на край джакузи, оставив ноги в воде. Чава скидывает обувь и садится напротив в такой же позе, поставив контейнер рядом с собой.

— Чем весь день занимался? — спрашивает он, медленно болтая ногами. — Я видел твою доску у входа. Ходил серфить?

Я киваю и провожу рукой по волосам, все еще возвращаясь в настоящее, пока ночной воздух охлаждает разгоряченное тело.

— Да. Уиллоу хотела сделать несколько снимков, как я катаюсь, поэтому мы провели на воде пару часов.

— Так Уиллоу захотела провести с тобой время?

Я зачерпываю воду ладонью и плескаю в него. Чава ругается, вытирая лицо.

— Это была исключительно работа, придурок.

— Ну да, конечно, — отвечает он, придя в себя. — Когда ты уже признаешься, что запал на нее?

Я бросаю взгляд на дом Уильямсов, а затем снова смотрю на Чаву. Вероятность того, что нас кто-нибудь услышит, практически нулевая, но я все равно понижаю голос:

— Когда буду уверен, что Окли меня не убьет.

— А, то есть когда рак на горе свистнет, — с мудрым видом кивает Чава. — Но если честно, чувак, я бы на твоем месте рискнул, а с последствиями разобрался потом.

— Потому что ты любишь устраивать проблемы и явно не дорожишь жизнью.

Он фыркает.

— Ты каждый день занимаешься опасными вещами.

А затем смотрит на меня так, что голова снова начинает идти кругом.

— Что изменит еще один риск?

Я просыпаюсь от громкого сопения Германа прямо мне в лицо.

Со стоном я погружаю руки в шерсть сенбернара и изо всех сил толкаю его в грудь. Разумеется, он даже не шевелится. Он весит больше меня, а моей силы явно недостаточно, чтобы справиться с его любовью.

— Герман. — Я приоткрываю один глаз. — Дружище, тебе придется подвинуться. Я тебя люблю, правда, но можешь оставить мне хоть немного места?

Он громко и жарко фыркает, но все же уступает и укладывается рядом. Я глажу его по огромной голове и приглаживаю уши, после чего перекатываюсь к краю кровати. Некоторое время сижу неподвижно, чтобы убедиться, что голова не закружится, а затем встаю, радуясь, что перед глазами не заплясали черные точки. Судя по часам на прикроватной тумбочке, сейчас чуть больше семи, хотя, если честно, в последнее время я сменила столько часовых поясов, что само время перестало казаться реальным.

На прикроватной тумбочке стоит раскрытый ноутбук, окруженный мягкими игрушками, а над ним висит плакат K-pop-группы, которой я была одержима в старших классах. Экран погас, но стоит один раз коснуться усыпанной крошками от макарунов клавиатуры, как откроются Photoshop и документ Word, куда я прошлой ночью выплеснула множество вариантов подписей для будущих публикаций Дева. В три часа ночи они казались мне чертовски удачными. Посмотрим, останется ли это правдой при свете дня.

Впрочем, проверить их можно и вместе с Девом, а встречу с ним я надеюсь откладывать… как можно дольше. Вчера я слишком близко подошла к тому, чтобы совершить несколько необдуманных поступков, поэтому мне нужно держаться от него подальше и подготовиться к новой встрече с его обаянием. Иногда мне кажется, что Дев не осознает, насколько откровенно флиртует со всеми, с кем разговаривает. Но в другие моменты я уверена: он прекрасно понимает, что делает и какой эффект производит.

Особенно на меня.

Но я годами пыталась подавить свои чувства к нему. Когда я по пьяни призналась ему, что чувствую, я вовсе не ожидала, что из этого что-то выйдет. Черт, я вообще пыталась сделать вид, будто ничего не произошло. Это он сделал первый шаг. Это он прижал меня к стене, задрал мое платье и позволил мне прикоснуться к тем частям его тела, к которым я никогда не думала, что прикоснусь.

Но я не сказала «нет». И не остановила его — все закончилось лишь тогда, когда он сам отстранился. Даже в тот момент мне не хотелось, чтобы это заканчивалось, но меня охватил страх, и я рванула вниз по семи лестничным пролетам, словно олимпийская спринтерша.

Иногда я жалею, что убежала. Мечтаю вернуться в тот момент и остаться у стены, обхватив ногами талию Дева. Кто знает, чем бы все закончилось, но мы хотя бы не застряли бы теперь в этой странной неопределенности, испытывая друг к другу влечение, которому нельзя поддаться. Я отдала бы что угодно, лишь бы вернуть все как было до того, как я все испортила.

Но теперь уже слишком поздно.

Это точно.

Я со стоном опускаюсь на коврик для йоги под окном: перед началом дня необходимо размяться и выполнить несколько силовых упражнений. После вчерашнего перелета ноет поясница, а из-за предстоящих поездок боль будет только усиливаться. Но я отказываюсь жаловаться. Я хочу сохранить эту работу и свое место рядом с Девом и его командой, поэтому сделаю все возможное, чтобы боль меня не замедлила.

Герман наблюдает за мной с кровати и поднимает голову лишь тогда, когда на тумбочке вибрирует телефон. Он переводит взгляд с него на меня, словно приказывает поднять задницу и забрать его.

— Мог бы и принести мне, — предлагаю я, но он лишь ворчит и снова опускает голову.

Я с трудом поднимаюсь и босиком иду за телефоном. Когда на экране появляется сообщение, сердце у меня странно екает.

Что ж, избежать его не получится.

Стоит мне войти в незапертую дверь дома Андерсонов, как меня окутывает аромат масала-чая[3]. Я уже и не помню, когда в последний раз стучалась к ним. Скинув обувь, я зову Дева.

— Уиллоу! — отвечает вместо него мама, и ее мелодичный голос доносится из гостиной. — Иди сюда! Хочу показать тебе постыдные фотографии Дева.

— Мам, — недовольно произносит Дев, когда я захожу в гостиную. Он сидит на полу перед журнальным столиком, на котором его мать разложила целую коллекцию фотографий. — Она знает меня с детства. Она и так видела все мои позорные моменты.

— Не все. — Она жестом подзывает меня и широко улыбается той самой улыбкой, которую унаследовал ее сын. Ее кожа на несколько оттенков темнее, чем у Дева, а черное каре пронизано седыми прядями, но сходство между ними очевидно. Нет никаких сомнений, что привлекательной внешностью Дев обязан именно ей. — Мне нужна твоя помощь. Я отбираю фотографии для свадебного слайд-шоу.

— Насколько они постыдные? — спрашиваю я, усаживаясь на пол рядом с Девом и разглядывая разложенные передо мной снимки. Я изо всех сил стараюсь не замечать его пристального взгляда. — Мне не помешает компромат.

Дев мрачно смотрит на меня, а Неха смеется и протягивает фотографию, на которой маленький Дев плещется в ванне с резиновой уточкой на голове.

— Такая подойдет? — спрашивает она.

Я уже достаю телефон, чтобы ее переснять.

— Даже лучше, чем я могла мечтать.

Дев вскидывает руки, но, кажется, понимает, что вмешиваться бесполезно.

Следующие двадцать минут я помогаю его матери выбирать детские фотографии Дева и Алиши, после чего она хлопает в ладоши и отправляет меня на кухню. Вскоре передо мной появляются стакан чая, тарелка кхаман-дхоклы[4] с несколькими видами чатни и омлет. Неха следит за мной как ястреб, пока я не съедаю все до последнего кусочка.

— Итак, — начинает она, когда я уже едва не лопаюсь. — Ты теперь работаешь на Дева, верно?

Я внимательно смотрю на него через стол. Он собирает пальцем с тарелки остатки кориандрового чатни. Когда Дев отправляет палец в рот, мне приходится отвернуться. Пока его мама пристально на меня смотрит, моим мыслям совершенно не следует отправляться в опасные места, куда их мгновенно ведет подобное зрелище.

— Верно, — отвечаю я, прижимая к груди теплый стакан с чаем. — Он считает, что я смогу возродить его страницы в социальных сетях, а я достаточно сумасшедшая, чтобы попытаться.

Неха удовлетворенно мычит и кивает:

— Молодец. Ему потребуется немалая помощь, чтобы исправить свою ужасную репутацию. — Она бросает на сына неодобрительный взгляд, но, снова посмотрев на меня, тут же смягчается. — К тому же мне всегда казалось, что вы прекрасно подходите друг другу.

Если бы в этот момент я пила чай, то точно им подавилась бы. А вот Деву не так везет. Он начинает кашлять, колотит себя кулаком по груди, а затем поворачивается к матери и резко говорит что-то на гуджарати[5], о смысле чего мне остается лишь догадываться.

Несмотря на его тон, Неха запрокидывает голову и смеется. Судя по прищуренным глазам Дева, он рассчитывал на другую реакцию.

Он отодвигается от стола, и на его напряженной челюсти дергается мышца.

— Уиллоу, покажешь, что уже успела сделать?

Он явно стремится поскорее уйти от матери и прекратить этот разговор.

И… он что, покраснел?

После недолгого колебания я киваю и ставлю стакан на стол.

— Все на ноутбуке. Я не догадалась взять его с собой.

— Ничего, — отвечает он, уже стоя в дверном проеме. — Зайдем к тебе. Пойдем.

Что ж, видимо, все решено.

Я улыбаюсь его маме, поднимаюсь и благодарю за завтрак.

— До встречи, Уиллоу, — тепло произносит она, перехватывая мою руку и сжимая ее, прежде чем я успеваю уйти. — Возвращайся на ужин. Уверена, Дев будет очень рад.

Я неловко смеюсь и сжимаю ее ладонь в ответ, а затем отправляюсь искать Дева. Он стоит у входной двери и нетерпеливо постукивает большим пальцем по краю телефона. Заметив меня, распахивает дверь. Я быстро обуваюсь, после чего он почти выталкивает меня наружу. Хочется спросить, что с ним происходит, но Дев упорно избегает моего взгляда, поэтому я молчу.

— Завтра я улетаю в Даллас, — объявляет он, когда мы пересекаем общую подъездную дорожку между нашими домами. — Мне нужно провести некоторое время на симуляторе в штаб-квартире.

Внутри все обрывается. Он настоял, чтобы я проделала весь этот путь домой, а теперь сам меня бросает?

— О. Я думала, мы останемся здесь до отъезда в Канаду.

— Можешь просто признаться, что будешь по мне скучать, Уиллоу. Ничего страшного.

Я уже собираюсь нахмуриться, но замечаю его улыбку и вместо этого толкаю локтем в ребра.

— Заткнись. — Похоже, он уже отошел от вспышки раздражения, которую вызвал разговор с мамой. — Я просто думала, ты хочешь, чтобы мы вместе подготовили еще немного контента. Иначе эта поездка кажется напрасной.

— Прости, — отвечает он совершенно не раскаивающимся тоном. — Я до вчерашнего вечера не знал, что команда хочет вернуть меня туда. — его непринужденный голос мгновенно наполняется горечью. — Видимо, они переживают из-за моих будущих результатов, хотя во время двух последних визитов с трассы вылетал Натаниэль, а не я.

Я внимательно разглядываю напряжение вокруг его глаз.

— Что-то мне подсказывает, что вы не лучшие друзья.

Дев фыркает, когда мы поднимаемся к моей входной двери:

— Можно и так сказать.

Он не продолжает, и я переступаю порог, а затем машу папе, сидящему в домашнем кабинете рядом с прихожей. Высокий худощавый мужчина сгорбился в эргономичном кресле перед четырьмя компьютерными мониторами.

До того как Окли начал участвовать в гонках, папа работал программистом, а теперь, когда ему больше не приходится руководить карьерой брата, вернулся к прежней профессии. Мама — ведущий кардиоторакальный хирург, поэтому работать ему совсем необязательно, но, думаю, он делает это, чтобы чем-то себя занять. Я знаю, что он скучает по гоночным временам Окли.

Папа энергично машет нам в ответ, но быстро отвлекается на что-то на одном из экранов. Я улыбаюсь, когда он отворачивается, а затем поднимаюсь наверх, и Дев следует за мной по пятам.

— Значит, встретимся в Монреале? — спрашиваю я, когда мы добираемся до верхней площадки.

Меня расстраивает, что мы почти неделю проведем порознь, но хотя бы сейчас можем побыть вместе.

Исключительно по работе, разумеется.

— Если тебя это устраивает, — отвечает он.

Я киваю и захожу в свою спальню.

— Да, все нормально. У меня достаточно контента, чтобы каждый день выкладывать посты и истории до твоего возвращения. Но если тебе не сложно будет сделать несколько фотографий, пока тебя не будет, буду благодарна.

— Для тебя все что угодно.

Лишь через секунду слова и их возможный смысл ударяют меня прямо в грудь. Когда я поворачиваюсь к Деву, он, судя по всему, тоже осознает, что именно сказал, потому что торопливо добавляет:

— В смысле все, что понадобится для работы.

После вчерашней оговорки и того, что он сегодня сказал матери, я не особо ему верю. Но заставляю себя поверить, потому что иначе придется снова обсуждать, почему мы должны соблюдать границы.

— Спасибо, — отвечаю я с натянутой улыбкой.

Я подхожу к прикроватной тумбочке, беру ноутбук, переношу его на письменный стол и открываю.

— Подожди секунду, сейчас все найду.

Дев согласно мычит, а я пролистываю фотографии и открываю те, которые хочу ему показать. Все снимки я сделала черно-белыми, кроме последнего, который войдет в карусель. На нем Дев уходит, держа доску для серфинга под мышкой, но немного разворачивается, поэтому хорошо видна его фирменная улыбка. Она слегка кривая, а сам он щурится от солнца, но выглядит… счастливым.

Это тот Дев, которого я знала всю жизнь.

Тот Дев, которого хочу показать всему миру.

— Боже мой. Он у тебя до сих пор? — со смехом спрашивает он у меня за спиной.

Я замираю, продолжая смотреть на фотографию, потому что понятия не имею, что он обнаружил. Моя комната полна реликвий детства. Повернувшись, я вижу в его руках маленького плюшевого слоненка, который стоит на прикроватной тумбочке уже столько лет, сколько я себя помню. Элли живет в этой комнате так давно, что я почти перестала замечать ее присутствие.

Но сейчас ее присутствие вдруг ощущается особенно остро.

Потому что много лет назад этого слоненка подарил мне Дев.

Он выиграл ее для меня на окружной ярмарке. В тот день родители поручили ему и Окли присматривать за мной, а когда я увидела целую витрину с плюшевыми слонами у одного из игровых павильонов, меня невозможно было увести. Окли пригрозил позвать маму, если я не перестану упрямиться, а Дев лишь пожал плечами и сказал, что выиграет для меня слоненка, раз мне так сильно хочется.

И он выиграл.

Даже в двенадцать лет у него была лучше развита координация движений, чем у большинства взрослых, и меньше чем через пять минут женщина за прилавком вручила ему игрушку. Дев несколько мгновений держал слоненка в руках, наслаждаясь победой, а затем протянул его мне. Если бы пришлось точно назвать момент, когда я в него влюбилась, возможно, это был именно он.

Ахнув, я вскакиваю со стула и бросаюсь к Деву.

— Поставь ее на место!

Он поднимает Элли над моей головой и смотрит на нее снизу вверх.

— Не могу поверить, что ты сохранила эту штуку.

— Конечно, сохранила. — Я хмурюсь и тянусь за игрушкой, но он держит ее вне моей досягаемости. — Элли слишком милая, чтобы от нее избавляться.

— Элли? — переспрашивает он, продолжая смеяться. — Слониха Элли?

— Мне было девять, Дев. Дети не особенно славятся умением придумывать оригинальные имена. А теперь верни ее.

Я подпрыгиваю, пытаясь дотянуться до игрушки, и прижимаюсь к нему, чтобы увеличить свои шансы, но Дев обхватывает меня за талию и отрывает от пола. Затем бесцеремонно бросает на кровать. Выглядит это некрасиво, но действует он достаточно осторожно, поэтому страдает только моя гордость.

И все же я возмущенно задыхаюсь.

— Ах ты придурок!

Но, черт возьми, его движение разожгло во мне настоящий пожар.

Не обращая на меня внимания, Дев с нежностью разглядывает Элли.

— Ты и правда всегда была помешана на мне.

Я настолько потрясена тем, что он сейчас бросает это мне в лицо, что, кажется, сижу с отвисшей челюстью. Никогда еще я так сильно не жалела, что в ту ночь текила развязала мне язык. Возможно, нам действительно нужно снова поговорить, потому что, если Дев продолжит в том же духе, я умру от стыда еще до того, как мы начнем восстанавливать его репутацию.

Но прежде чем я успеваю его отчитать, он добавляет:

— Хорошо, что это взаимно.

Каким-то образом эти слова оказываются хуже всего, что он мог сказать.

Я по-прежнему лежу, раскинувшись на кровати и не находя слов, когда он бережно ставит Элли на место и направляется к моему столу, словно только что не разрушил весь мой мир одной фразой.

Всего минуту назад Дев пытался исправить неудачную формулировку и не позволить мне искать в его словах скрытый смысл, а теперь… говорит такое. Одной старой мягкой игрушки хватило, чтобы все изменилось.

— Теперь покажешь мне фотографии? — спрашивает он гораздо непринужденнее, чем я могла бы.

Проходит еще несколько секунд, прежде чем мне удается оторваться от покрывала. Если Деву настолько легко выбить меня из равновесия, впереди меня ждут серьезные неприятности.

— Конечно.

Голос дрожит, и я прочищаю горло, пытаясь вернуть над ним контроль.

Я поспешно поднимаюсь и подхожу к Деву. Он отступает в сторону, а я сажусь на стул. Медленно листаю фотографии, задерживая дыхание, когда Дев опирается рукой о край стола и наклоняется ближе. Меня окутывают аромат его одеколона и специи, запах которых сохранился после завтрака, приготовленного его мамой. Это одновременно успокаивает и заставляет сердце колотиться о ребра, а когда его грудь касается моего плеча, мне кажется, что я вот-вот вспыхну.

Наконец Дев одобрительно кивает и немного отстраняется, но недостаточно далеко, чтобы я перестала ощущать его повсюду вокруг себя. Я поднимаю палец, показывая, что хочу продемонстрировать кое-что еще, и открываю документ Word с написанным для публикации текстом.

Краем глаза замечаю, как он читает. Если честно, это скорее эссе на две тысячи двести букв, чем обычная подпись. В нем объясняется, почему Дев исчез: он совершил ошибку и причинил боль человеку, который затем в ответ навредил ему. Далее я рассказываю о том, что происходит в его жизни, не забывая превознести Argonaut, а завершаю текст несколькими оптимистичными строками о новом начале и повторном знакомстве с аудиторией. Мне хочется верить, что все получилось естественно и искренне, но без излишней сентиментальности. Словно это написал сам Дев.

Закончив читать, он убирает руки со стола и отступает, а я поворачиваюсь к нему на стуле. При мысли, что ему могут не понравиться выбранные мной слова, по венам разливается тревога. Я не против начать заново, а его замечания помогут сделать второй вариант лучше, но…

— Это идеально.

Страх мгновенно отступает, и я удивленно смеюсь.

— Правда?

— Правда, — подтверждает он, садясь на край кровати.

Дев широко расставляет ноги, упирается локтями в крепкие бедра и наклоняется вперед, не сводя с меня глаз. На его лице нет ни улыбки, ни намека на шутку. Ему действительно настолько нравится то, что он видит.

— Мне следовало взять тебя на работу гораздо раньше.

Я подавляю восторг, но тепло все равно разливается изнутри.

— Вот и пригодилось образование филолога, — шучу я.

Но улыбку вызвать не удается, поэтому я снова прочищаю горло.

— Готов это опубликовать?

Он кивает.

— Давай.

Несколько щелчков, выделений и последних правок — и все скопировано, вставлено и загружено в нужные поля. Теперь остается лишь нажать кнопку публикации.

— Вот, — выпаливаю я, поднимая ноутбук и протягивая его Деву. — Тебе и нажимать. Все-таки это твоя репутация.

Но он возвращает компьютер мне.

— Всю работу сделала ты. Тебе и публиковать.

Я снова устраиваю ноутбук на коленях и хмуро смотрю на него.

— Ты уверен?

— Как я уже говорил, я тебе доверяю.

Ладно. Хорошо. Пусть сердце все еще сбивается с ритма, но пора действовать.

Удивительно, но рука не дрожит, когда я подвожу курсор к значку и в последний раз смотрю на Дева. Наши глаза встречаются, и остатки тревоги исчезают. Он хочет этого. Я хочу этого. И мы оба намерены все исправить.

Вместе.

Я нажимаю.

Отличные новости: теперь только некоторые думают, что у меня ЗППП.

Всю последнюю неделю Уиллоу трудилась не покладая рук, каждый день публикуя что-нибудь во всех моих соцсетях — даже в тех, о существовании которых я до ее появления и не подозревал, чтобы снова привлечь ко мне внимание публики. И если судить по отобранным комментариям, которые она ежедневно присылала мне, пока мы были в разлуке, все идет довольно неплохо.

Сегодня мы наконец воссоединились. Сидим в моторхоуме Argonaut, расположившемся на трассе в Монреале, завтракаем и болтаем. Скоро мне нужно уходить на обход трассы, встречу с болельщиками и совещание по стратегии, но пока я наслаждаюсь каждой минутой. Обычный забитый под завязку четверг, который стал еще насыщеннее из-за ужина с одним из наших спонсоров, куда мне предстоит отправиться сегодня вечером. К сожалению, я пока так и не придумал, как от него отвертеться.

— Что сегодня пишут? — спрашиваю я Уиллоу, ковыряя яичницу-болтунью, которую поставил передо мной Марк.

Не поднимая головы, она листает что-то в телефоне, а уголки ее блестящих губ трогает довольная усмешка.

— Что твоя улыбка — восьмое чудо света.

— Неплохо.

Мне не следовало так сильно по ней скучать, но неделя вдали друг от друга показалась целым месяцем. И, признаюсь, все это время у меня было чувство, будто мне не хватает какой-то части самого себя. Она вернулась в мою жизнь всего несколько недель назад, но уже успела незаметно проникнуть в каждую мою мысль. Боюсь, к концу лета, когда наши пути разойдутся, она завладеет ими без остатка.

Отчасти поэтому я и уехал из Сан-Диего раньше времени. Да, мне нужно было позаниматься на симуляторе и поговорить с сотрудниками завода в Далласе, но все это было далеко не так срочно, как я внушил Уиллоу. Я мог остаться в родном городе еще хотя бы на несколько дней, однако мне пришлось оттуда сбежать — особенно после того, как мама буквально рассмеялась мне в лицо, когда я заявил, что между мной и Уиллоу никогда ничего не будет. А потом я окончательно все испортил, заметив мягкую игрушку, которую выиграл для Уиллоу, когда мы были детьми.

От мысли, что она столько лет держала Элли у кровати, — наглядное подтверждение того, что я нравился ей все эти годы, — у меня что-то перемкнуло в голове. А когда она прижалась ко мне, пытаясь отобрать плюшевую слониху… Черт, просто чудо, что я всего лишь швырнул ее на кровать и выпалил, что ее одержимость взаимна, потому что больше всего на свете мне хотелось притянуть ее к себе и целовать до тех пор, пока она не начала бы умолять о продолжении.

Я попытался обратить все в шутку и вернуться к делу — к работе, которую она для меня выполняла, — но наше соглашение я уже нарушил. К счастью, Уиллоу закрыла на это глаза. Наверное, потому что не хотела снова заводить этот разговор. Да и что она могла сказать после такого? Я знал правила и в открытую их проигнорировал. Если бы она отчитала меня за их нарушение, это все равно ничего бы не изменило.

Сегодня мы снова смеемся и общаемся непринужденно, будто все, что произошло на прошлой неделе, уже забыто. Помогает и то, что между нами опять есть буфер. Чава сидит напротив, тоже листает мои страницы в соцсетях и зачитывает любимые комментарии, когда натыкается на них.

Даже Марк принимает участие. Он забирает у Чавы телефон, фыркает от смеха и читает вслух:

— «Хламидиоз не хламидиоз, а я все равно оседлала бы его, как те волны». — Его взгляд перемещается на меня. — Похоже, твои перспективы улучшаются. Может, тебя наконец снова кто-нибудь трахнет.

Изо всех сил стараясь не смотреть в сторону Уиллоу, я выдавливаю смех.

— Шансов станет больше, когда люди перестанут упоминать меня и ЗППП в одном предложении.

— Мы этого добьемся, — обещает Уиллоу, и я наконец решаюсь взглянуть на нее. Она совершенно невозмутима, будто слова Марка нисколько ее не задели, в отличие от меня. — Как было сказано в одном комментарии, который я сегодня читала: скоро ты снова будешь утопать в кисках.

Апельсиновый сок брызжет у Чавы изо рта, заливая стол перед ним. Поморщившись, я салфеткой вытираю с руки несколько долетевших до меня капель.

— Господи Иисусе, Уиллоу. — Его богохульство выходит чем-то средним между кашлем и смехом. — Я и не подозревал, что ты вообще знаешь такие слова.

Она пожимает плечами и ухмыляется ему в ответ. Из-за озорного блеска в ее темных глазах форменные шорты становятся мне теснее.

Уверен, она знает еще много слов. И, черт возьми, прямо там, на глазах у всех, меня атакуют фантазии о том, как ее ноги обвивают мою талию, а губы касаются моего уха, пока она шепчет мне эти самые слова.

Я резко вскакиваю и отступаю в сторону от стула, пытаясь скрыть, надеюсь, не слишком заметный полустояк.

— Не заметил, как время пролетело, — объявляю я, когда все смотрят на меня с недоумением. — Пора навестить Пэтси. Узнать, включила ли она меня наконец в пресс-конференцию пилотов. Может, сегодня она разрешит мне сказать журналистам, что Натаниэль — пи… — Я осекаюсь, вспомнив, где нахожусь и кто может меня услышать. — Милый, чудесный, прекрасный мальчик, которого я очень уважаю.

— Ну да, конечно, — произносит Чава, пока Марк фыркает.

Уиллоу хмурится, переводя взгляд с меня на Марка, потом на Чаву и обратно. Наверное, даже к лучшему, что она не до конца понимает, насколько сильно я ненавижу своего напарника. Мне не нужно, чтобы это случайно просочилось в ее публикации.

Кроме того, рядом с ней я предпочитаю оставаться позитивным Девом. Девом, который все исправит. Девом, который всегда ищет во всем хорошее. Ей незачем видеть скрытую во мне тьму и недовольство. Я пока не хочу снимать с ее прекрасных глаз розовые очки.

Но если Argonaut продолжит меня наебывать, вскоре и она, и весь остальной мир могут увидеть гораздо больше, чем рассчитывали.

Тот, кто сказал, что мир «Формулы-1» — это непрерывный поток острых ощущений и развлечений, нагло врал.

— Если я усну, проследи, чтобы я не выронил шампанское, — бормочу я Марку, с трудом удерживаясь от желания рухнуть на маленький столик, возле которого мы расположились. Некоторые мероприятия спонсоров бывают довольно веселыми, но это — смертная тоска. Кто бы мог подумать, что швейцарские часовщики настолько скучные?

Сегодня Марк пришел со мной. Если мне не разрешают привести обоих, они с Чавой сопровождают меня по очереди. Впрочем, скоро я, пожалуй, включу в эту ротацию и Уиллоу. Это отчаянная попытка проводить с ней больше времени? Еще какая. Волнует ли меня это? Ни капли.

Марк бросает на меня насмешливый взгляд.

— Пока ты так демонстративно размахиваешь штукой у себя на запястье, вряд ли кто-то станет возражать против беспорядка.

Наверное, он прав. Я встряхиваю запястьем, чтобы манжета рубашки задралась и выставила напоказ сверкающие часы. Надо признать, порой привилегии этой жизни просто великолепны. Скорее всего, мне больше никогда не придется покупать часы за собственные деньги.

К сожалению, одна из самых дерьмовых составляющих этой жизни направляется прямиком ко мне.

— Приближаются, — сквозь зубы предупреждает Марк. — Не натвори глупостей.

Мой взгляд останавливается на Баке и Натаниэле Деккерах, и я заставляю себя улыбнуться. Улыбка выходит острее, чем следовало бы.

— Да я никогда.

Марк тяжело вздыхает, выпрямляется и расправляет плечи. Он и без того выше большинства мужчин в этом зале, так что необходимости в этом нет, но я все равно благодарен своему импровизированному телохранителю. Не то чтобы мне требовалась защита. Скорее уж нужен тот, кто удержит меня, если Бак снова выдаст одну из своих фирменных микроагрессий.

— Бак, — с притворным радушием здороваюсь я, когда они с сыном подходят ближе. — Рад тебя видеть.

Владелец Argonaut, одетый в ковбойские сапоги и стетсон, одаривает меня улыбкой, которая даже близко не касается его холодных глаз. Он меня на дух не переносит, но после скандала не вышвырнул из команды сразу же, а значит, нужда во мне пока перевешивает ненависть. К сожалению, я не знаю, как долго это продлится, а в моем контракте прописано, что он может выкупить его в любой момент, поэтому я и дальше буду изо всех сил стараться оставаться у него на относительно хорошем счету.

— Дев, — отвечает он, слегка наклонив голову, так что поля шляпы на мгновение скрывают его глаза. — Рад, что хотя бы это мероприятие ты не пропустил.

В прошлом году я не пришел на одну вечеринку спонсоров, потому что свалился с таким гриппом, что не мог подняться с постели, а этот тип до сих пор мне об этом припоминает. При каждой нашей встрече — а случаются они, слава богу, нечасто, потому что он слишком занят управлением своей империей зла, чтобы приезжать на большинство гонок, — он дает мне очередной повод ненавидеть его в ответ.

— Ни за что на свете не пропустил бы. — Я перевожу внимание на Натаниэля, который выглядит так, будто вот-вот умрет от скуки. Не могу его винить. — Как дела, Нейт?

Называть его сокращенным именем разрешено лишь избранным, и я в их число не вхожу… поэтому стараюсь использовать его при каждой возможности.

Он выпячивает волевой подбородок.

— Хорошо. — Техасский акцент у него лишь немногим слабее, чем у отца. — Жду не дождусь этих выходных.

Не сомневаюсь. Команда готова на все, лишь бы он был доволен, поэтому мне остается только гадать, какой ад они устроят мне ради этого.

— Если погода не испортится, гонка должна получиться хорошей.

Глаза Натаниэля вспыхивают, будто он хочет что-то добавить, но отец не дает ему заговорить.

— Увидимся утром в паддоке, — произносит Бак. В этих словах одновременно звучат и приказ уйти, и обещание, и угроза. — Сегодня обязательно пообщайся с людьми. Я хочу, чтобы все увидели, что ты действительно явился. Честно говоря, удивлен, что ты вообще приехал вовремя. Такие, как ты, обычно пунктуальностью не славятся.

Я киваю, сдерживая что-то вроде «да пошел ты нахуй».

— Да, сэр.

Он мельком смотрит на Марка, но больше никак не признает присутствия моего тренера, затем сцепляет руки за спиной и удаляется, а Натаниэль неохотно плетется следом. Впервые мне становится жаль напарника. С таким отцом, как Бак, неудивительно, что он вырос именно таким.

Когда они растворяются в толпе, я поворачиваюсь к Марку и перестаю улыбаться.

— Я удивлюсь, если этот человек не избавится от меня до окончания контракта.

— Будто он станет тратить деньги на его выкуп, — фыркает Марк, хотя на его лице мелькает сомнение. — Без твоих очков команда болталась бы на самом дне турнирной таблицы. Ты ему нужен.

Только до тех пор, пока он не найдет кого-то, кого сочтет лучше. Хотя за пределами трех ведущих команд очень мало пилотов сильнее меня. Нет, к черту скромность. Среди оставшихся четырнадцати нет ни одного пилота лучше меня. Вот бы у меня был болид получше и поддержка команды, которая помогла бы это доказать.

— Посмотрим, надолго ли, — бормочу я, и тут в кармане вибрирует телефон.

Достав его, я вижу уведомление: Дев Андерсон опубликовал новую фотографию. После катастрофы с Джани я создал несколько фальшивых аккаунтов и подписался с них на свои основные страницы — прежде всего для того, чтобы следить, что обо мне говорят после моего исчезновения из публичного пространства. Спойлер: ничего хорошего. Через два кошмарных дня я перестал проверять.

Похоже, Уиллоу работает, хотя для публикации уже довольно поздно. Наверное, она сейчас в своем номере, всего в нескольких дверях от моего, уже в пижаме и лежит в кровати. По крайней мере, именно так она собиралась провести вечер, когда мы разговаривали раньше. Эта картина нравится мне гораздо больше, чем следовало бы.

— Чего ты улыбаешься как придурок?

Я выныриваю из фантазий и перевожу взгляд на Марка.

— Прошу прощения?

— Ты и в лучшие дни тот еще придурок, но это… — Он машет рукой перед моим лицом. — Это уже другое.

Я блокирую телефон и убираю его в карман, так и не посмотрев, что опубликовала Уиллоу. Я делюсь с мужчиной, стоящим рядом, почти всем, но хотя бы это хочу еще немного оставить при себе. Мне не нужны его очередные осуждающие взгляды.

— Ничего важного.

Но Марк слишком хорошо меня знает.

— Это из-за Уиллоу?

Я глубоко вдыхаю и признаюсь:

— Она кое-что опубликовала. Я посмотрел уведомление.

Зная Марка, он мне не верит. Он только что стал свидетелем моей чересчур счастливой реакции на уведомление, которого я вообще должен был удостоить лишь беглого взгляда.

— Ясно, — медленно произносит он. — Я видел, как ты смотрел на нее сегодня.

Под его тяжелым взглядом я замираю и крепко стискиваю челюсти, чтобы не выдать себя еще сильнее.

— Ты знаешь, что между вами ничего не может быть, — предупреждает он, понижая голос и переходя в режим лекции. Остается только не мешать и позволить ему высказаться. — Перестань допускать мысль, что это возможно. — Он обводит рукой вечеринку вокруг нас. — Выбери любую женщину здесь. Выкинь это из головы. Ты сохнешь по Уиллоу только потому, что думаешь своим оголодавшим членом. Обещаю: стоит тебе кончить — и ты о ней забудешь.

Пусть верит во что хочет, но сегодня ни одна женщина не привлекла моего внимания. Если даже это не доказывает, что он ошибается, то я не знаю, что еще может доказать.

Я натягиваю кривоватую улыбку, твердо намереваясь увести разговор от темы Уиллоу.

— Думаешь, моя репутация уже достаточно восстановилась, чтобы у меня получилось? — спрашиваю я, стараясь придать словам шутливый тон, хотя чувствую лишь холодный пот, стекающий вдоль позвоночника.

— До сих пор ничего не произошло только потому, что ты сам себя накручиваешь. — Очевидно, Марк больше не собирается со мной церемониться. — А теперь ты используешь это как оправдание, потому что хочешь ту, которую не можешь получить.

Правда бьет под дых.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — огрызаюсь я.

— Нет, прекрасно понимаю. — Он оглядывает меня с головы до ног, даже не пытаясь скрыть недовольство. — Если почти гарантированная перспектива разрушить нашу дружбу с Окли не убеждает тебя держаться от Уиллоу подальше, подумай, что это сделает с ней. Подумай, как связь с тобой отразится на ее карьере. Если вы сойдетесь и об этом узнает общественность, после того как ты с ней закончишь, ее больше никто не наймет. Все будут думать, что она трахается со спортсменами ради продвижения по карьерной лестнице. Ты действительно хочешь для нее такой участи?

Лед растекается по венам, примораживая меня к месту и лишая способности ответить. Конечно же, я этого не хочу. Она заслуживает только лучшего. Отчасти поэтому я и предложил ей работу — хотел обеспечить ей успешное будущее. Меньше всего на свете мне хочется все разрушить.

— Не делай этого, Дев, — тихо произносит Марк. — Не испорти все для нас всех.

Я ложусь спать один.

Если судить по сегодняшнему вечеру, моя репутация среди женщин постепенно улучшается. В отличие от последних нескольких месяцев, сегодня несколько девушек набрались смелости и подошли ко мне, а я, не мешкая, пустил в ход все свое обаяние. Но стоило мне наконец улизнуть, чтобы взять еще выпить и проверить полученное уведомление, как желание переспать с кем-либо из них ушло глубоко в минус.

Уиллоу опубликовала фотографию со встречи с болельщиками. На ней я, запрокинув голову, смеялся, пока группа девушек южноазиатского происхождения держала отфотошопленный плакат, где я был изображен героем болливудского фильма с развевающейся на груди рубашкой, а остальные пилоты — моими танцорами на заднем плане. Плакат привел меня в полный восторг, и я сделал с девушками несколько фотографий. Я и не заметил, что Уиллоу тоже снимала этот момент.

Подпись под публикацией гласила: «Если с гонками не сложится…» — слово в слово шутка, которую я тогда отпустил. Но из-за рева толпы и расстояния между нами — судя по фотографии, она стояла довольно далеко — Уиллоу никак не могла меня услышать.

Если бы за эту публикацию отвечала Джани, она написала бы какую-нибудь приторную банальность, которую я и во сне не подумал бы произнести. Но Уиллоу понимает мой юмор и знает, что соответствует моему образу.

Она знает меня.

Вскоре после этого я ушел с вечеринки, потому что мне надоело флиртовать с женщинами, которые меня совершенно не интересовали. Когда я попрощался, Марк бросил на меня разочарованный взгляд, но мне было все равно. Зачем тратить силы на то, чего на самом деле не хочешь?

Но даже отбросив эту затею, я не могу избавиться от его предупреждения.

Я не хочу погубить карьеру Уиллоу, прежде чем та успеет начаться. Мир жесток к женщинам так, как мне никогда до конца не понять, и, если между нами что-то произойдет, последствия будут преследовать ее всю жизнь. Я не могу так ею рисковать, как бы сильно ее ни хотел.

Одного мнения Окли недостаточно, чтобы меня остановить, но опасность для карьеры Уиллоу в сочетании с другими последствиями — например, с тем, что это, скорее всего, окончательно добьет остатки нашей компании друзей, — уже другое дело.

Наверное. Черт, действительно ли другое?

Не то чтобы я собирался разбить Уиллоу сердце, если между нами что-то начнется, но я не предсказатель. Не умею читать по звездам или заглядывать в будущее. Однако, если бы мне пришлось выбирать между тем, чтобы причинить ей боль, и тем, чтобы больше никогда не участвовать в гонках, я не раздумывая ушел бы из «Формулы-1».

Поморщившись, я прижимаю подушку к лицу в надежде, что она задушит во мне эту мысль, но я все еще дышу, а перед глазами по-прежнему стоит лукавая улыбка Уиллоу сегодня утром. Моя далеко не такая невинная девочка.

Я понял, что влип, еще на дне рождения Окли в прошлом году, но теперь…

Теперь я погряз в этом гораздо глубже, чем мог себе представить.

Беспокойная ночь оборачивается ужасной тренировкой. В субботу дела идут не лучше, и в квалификации я в итоге занимаю тринадцатое место. Само по себе это не что-то из ряда вон выходящее, но Натаниэль опережает меня на две тысячные секунды и оказывается двенадцатым, а это, сука, больно. Бак доволен, и весь гараж облегченно выдыхает. А я? Я стараюсь не вести себя как обиженный проигравший еще до начала гонки.

В моей комнате Марк заставляет меня выполнять упражнения на скорость реакции, а Чава и Уиллоу сидят на маленьком диване, каждый по-своему занимаясь тем, чтобы моя жизнь продолжала идти как по маслу.

— У Рида есть свободные места в самолете, если завтра хочешь полететь частным рейсом, — говорит Чава, едва я успеваю ударить по последней загоревшейся лампочке на панели. — Он приглашает нас всех, а на этой неделе сам летит домой, так что все равно направляется в Даллас.

Рид Коулман — третий американский пилот на стартовой решетке. Если бы Scuderia D’Ambrosi не переманила его из «Формулы-2» раньше, уверен, Argonaut захотел бы заполучить его себе. Он воплощение типичного американского парня: золотисто-светлые волосы, голубые глаза и кожа цвета слоновой кости, хотя в последнее время он щеголяет загаром, по которому можно догадаться, что зиму провел где-то в теплых краях. Совсем не похож на мою смуглую задницу. Иногда мне кажется, что Argonaut взял меня в команду исключительно ради галочки напротив этнического разнообразия, но эту теорию заговора я никогда не озвучу вслух.

Мы с Ридом снимали одну квартиру в Монако вскоре после того, как подписали контракты со своими командами. Мы были всего лишь мальчишками, едва переступившими порог двадцатилетия и внезапно оказавшимися внутри собственной мечты — гоняться на самом высоком уровне автоспорта. Я без тени сомнения могу сказать, что в тот первый год не сошел с ума только благодаря ему. Если бы не Рид, нервы вполне могли бы взять надо мной верх.

С тех пор мы немного отдалились. Наверное, такова неизбежная участь людей из разных команд, да и взросление тоже играет свою роль, но мы по-прежнему друг за другом присматриваем.

Поправив комбинезон, свисающий с талии, я киваю.

— Я за. Не хочу снова лететь с командой. — Особенно если сегодня они найдут очередной способ меня наебать. Как всегда, я пытаюсь искать во всем хорошее, но с каждым днем Argonaut все сильнее усложняет эту задачу.

Уиллоу прочищает горло.

— Когда ты говоришь, что приглашают всех… — начинает она, вопросительно приподняв брови, — я тоже вхожу в это число?

Чава обхватывает ее рукой за шею и притягивает к себе. Свободную руку он поднимает, собираясь взъерошить ей волосы, как делал в детстве, но в последний момент отдергивает. Определенно правильное решение: не думаю, что Уиллоу обрадуется, если он распушит ей кудри.

При виде того, как они прижимаются друг к другу, мою грудь пронзает неожиданный укол ревности. Чава просто по-братски взял ее в шуточный захват, а она упирается ладонью ему в грудь лишь затем, чтобы он не стиснул ее еще сильнее. И все же адреналин подскакивает именно тогда, когда мне необходимо сохранять спокойствие.

— Само собой, входишь, — отвечает Чава, с улыбкой глядя на нее сверху вниз и совершенно не замечая, как я начинаю закипать. — Теперь ты одна из нас.

Все инстинкты внутри меня вопят, требуя оттащить его от нее и приказать держать свои гребаные руки при себе. Но прежде чем они успевают взять верх, Марк бросает на меня предупреждающий взгляд пронзительных голубых глаз. Поэтому я лишь глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться и замедлить сердцебиение. Черт. Мне нельзя подвергать себя такому стрессу перед тем, как садиться в болид. Если я выйду на трассу в ярости, то доберусь лишь до отбойников.

Я изо всех сил стараюсь не слушать разговор Чавы и Уиллоу и жестом прошу Марка взять орудие пыток, которым мы тренируем мою шею, однако ее хихиканье, пока Чава расписывает все прелести частных перелетов, раз за разом долетает до меня, словно удары.

Марк едва не ломает мне шею, когда натягивает эластичные тросы, потому что я не успеваю как следует напрячься. К счастью, мне удается выбраться из ремней на голове прежде, чем он действительно причинит вред. Он тут же начинает суетиться вокруг меня, ощупывая голову и плечи, чтобы проверить, не пострадал ли я, но я уклоняюсь от его рук и поворачиваюсь к дивану.

— Не могли бы вы спуститься в гараж? — спрашиваю я, надеясь, что они не слышат напряжения в моем голосе. — Марку нужно поработать с моей поясницей, а мне ни к чему, чтобы вы видели меня в одном огнестойком белье. Мальчику тоже нужно личное пространство.

Они согласно кивают и, что-то пробормотав в подтверждение, собирают свои вещи и направляются к двери, хотя перед уходом Чава успевает бросить на меня вопросительный взгляд.

Когда они уходят, Марк неодобрительно хмурится.

— Ты отвлекаешься.

Я снова поднимаю тренировочное приспособление и надеваю его.

— Все нормально. Обещаю. Просто вокруг творилось слишком много всего. — Я указываю на трос. — Ты собираешься меня пытать или нет? Я же знаю, как ты любишь смотреть на мои страдания, детка.

Он не обращает внимания на мои подначки, и этот отказ неприятно задевает.

— Ты позволяешь ей выбивать тебя из колеи.

— Да заткнись ты нахуй. — Слова срываются с языка раньше, чем я успеваю их остановить, но меня уже достали его постоянные нравоучения. Я глубоко вдыхаю и на мгновение закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки, а затем снова смотрю на него. Марк на моей стороне. Он просто обо мне заботится. — Прости, чувак. Не стоило мне так говорить.

Кивнув, он принимает извинения.

— Все нормально. Я понимаю. — Он ненадолго замолкает, не отводя от меня глаз. — Но тебе придется ее отпустить.

Я не понимаю, что именно он имеет в виду. Отпустить — то есть уволить? Или отказаться от чувств, которые у меня к ней появились? Как бы то ни было, я не уверен, что способен на это.

— Давай вернемся к тренировке. — Я снова протягиваю ему трос. — Мне нужно надрать задницу одному напарнику.

Спустившись в свою часть гаража, я наконец снова чувствую себя собой.

Рев двигателей и запах моторного масла каким-то образом возвращают мое давление к норме. Теперь адреналин струится по венам только из-за приближающейся гонки — и больше ни из-за чего. Я пружиню на носках, обсуждая напоследок стратегию с Брэнни и Стерджиллом, руководителем нашей команды. Стерджилл неплохой человек, но он прислужник Бака. И хотя главной целью должно быть набрать очки для команды независимо от того, кто из пилотов их заработает, Стерджилл никогда не скрывал, что для него важнее всего угодить Баку.

При этом раньше он за меня заступался, и за это я обязан его уважать.

Жаль лишь, что он не может делать это чаще.

Закончив разговор, я направляюсь к Чаве, который помогает Уиллоу поправить гарнитуру.

Ее лицо сияет так ярко, что мне почти приходится отвести взгляд. Она словно соткана из солнечного света: озаряет все вокруг и влечет меня к себе, как мотылька к пламени.

— Никогда еще не выглядела так хорошо, — заявляет она Чаве, обрамляя лицо ладонями и демонстрируя ярко-красную гарнитуру. Ногти она накрасила ей в тон, а безымянные украсила блестками.

Она единственная здесь, кому идет форма Argonaut. Обтягивающая темно-синяя юбка облегает ее бедра, а полосатую футболку поло она небрежно заправила спереди. Кудри Уиллоу собраны назад лентой со звездами, и каким-то непостижимым образом она выглядит одновременно по-спортивному и до боли сексуально.

Достаточно одного взгляда на нее, чтобы понять: я серьезно, блядь, влип. Вот только выпутываться не собираюсь.

Как я могу отпустить ее, на чем настаивает Марк, если она выглядит как ангел и обладает таким блестящим умом?

Заметив мое приближение, она улыбается еще шире, и ямочки на ее щеках углубляются.

— Удачи сегодня.

— Она мне не нужна, — поддразниваю я, отвечая такой же улыбкой. — У меня есть ты.

Она со стоном запрокидывает голову.

— Я же просила не взваливать на меня такую ответственность!

— Сегодня поднимусь на подиум только потому, что ты здесь.

— Ты невыносим. — Она вздыхает и жестом велит мне отойти с дороги. — Пойду найду Конрада. Вчера он сделал несколько снимков, которые я хочу добавить в твою ленту.

Вспомнив ее позавчерашнюю публикацию, я отступаю в сторону, пропуская ее. До сих пор все, что она делала, было безупречно: она приоткрывала поклонникам мою жизнь ровно настолько, насколько они жаждали, но никогда не переходила черту, за которой я начинал бы чувствовать себя неуютно. Уиллоу тщательно соблюдала баланс между личным и профессиональным. Вчера она даже предложила серию публикаций о моих отношениях с сотрудниками команды, с которыми я тесно работаю, — своего рода марафон благодарности, призванный показать, как я ценю все, что каждый из них для меня делает. Джани же чаще всего публиковала фотографии, где я тренировался в зале без футболки. Такое впечатление, будто вся ее стратегия сводилась к тому, чтобы выставить меня самовлюбленным придурком.

Когда Уиллоу уходит, я поворачиваюсь к Чаве и закатываю глаза, заметив его многозначительное выражение. Его ехидные ухмылки и неодобрительные замечания Марка — все равно что дьявол на одном плече и ангел на другом. Вот только я понятия не имею, кто из них кто.

— Ничего не говори, — предупреждаю я.

— Я и не собирался.

— Но ты об этом подумал.

Его лицо расплывается в коварной ухмылке.

— Виновен по всем пунктам.

Я вздыхаю и, протянув руку мимо него, забираю с полки шлем.

— У меня нет на это времени.

Чава сцепляет руки за спиной и покачивается с пяток на носки — не человек, а ходячая заноза.

— Удачи сегодня, — передразнивает он Уиллоу до ужаса мерзким голосом.

— Я тебя убью.

— В очередь, cabron[6].

Стоит мне оказаться в болиде, как вся эта чушь исчезает.

За спиной рокочет двигатель. Шлем сужает обзор, и я вижу лишь асфальт и машины впереди — в том числе Натаниэля, стоящего справа передо мной. При виде него во мне вспыхивает решимость. Цель номер один на сегодня — обогнать его как можно скорее. Правда, получится это лишь в том случае, если «Омега Силуро» на стартовой позиции передо мной уберется с дороги.

Чего, разумеется, не происходит.

Он медленно трогается с места, вынуждая меня уйти вправо, но Натаниэль стартует уверенно, и мне приходится пристроиться за ним. На первом круге я держусь вплотную и сохраняю спокойствие, хотя его турбулентный воздух тормозит меня в каждом повороте, зато на прямых слипстрим дает преимущество. К тому времени, когда разрешают использовать DRS, я уже не сомневаюсь, что смогу его обойти.

Я выжидаю еще несколько кругов, сильнее прогревая шины, пока не начинаю чувствовать себя в болиде совершенно уверенно. Я поймал идеальный ритм, готов прибавить и знаю, что способен подняться выше.

Есть лишь одна проблема: мой напарник ни за что, блядь, не хочет уступать дорогу.

Он обороняется так, словно от этого зависит его жизнь, а шины за подобное спасибо не скажут — особенно на столь раннем этапе гонки. Наверняка гоночный инженер велит ему сбавить обороты, чтобы не сорвать стратегию с двумя пит-стопами для установки свежих шин, но этот парень явно жаждет все испортить.

— Мне нужно его обогнать, — говорю я Брэнни по радио, игнорируя его требования отстать от заднего антикрыла Натаниэля. — Мой темп как минимум на полсекунды быстрее.

После короткой паузы, наполненной треском помех, Брэнни объявляет:

— Отказано. Разрешения атаковать нет.

Приказ застает меня врасплох. Сейчас мы оба находимся за пределами очковой зоны, и, чтобы это изменить, мне либо нужно обогнать напарника, либо надеяться, что сразу несколько пилотов впереди столкнутся с серьезными проблемами. Так почему они не позволяют мне сделать то, что выгоднее для нашей позиции в Кубке конструкторов?

Вообще-то вопрос глупый. Я и так знаю почему.

— Тогда отдайте командный приказ, — требую я. — Скажите ему пропустить меня.

— Отказано, — мгновенно отвечает Брэнни. Он не тратит на раздумья ни секунды. — Сохраняй позицию и обороняйся.

Это полная херня. Даже комментаторы наверняка видят, что мой темп выше, чем у Натаниэля. Пропусти он меня, я легко оторвался бы от него на несколько секунд. Возможно, мне даже удалось бы догнать идущий десятым «МакМоррис».

Но нет, вместо этого я вынужден торчать позади напарника — куска дерьма, который вспоминает о зеркалах заднего вида лишь тогда, когда за ним еду я.

Оставшиеся шестьдесят кругов я киплю от ярости, мысленно проклиная Натаниэля, Бака и всех, кто потакает им, пока наконец не пересекаю финишную черту.

Если раньше я еще не принял окончательного решения, то теперь принял.

Мне нужно выбираться отсюда.

— Похоже, никакой я не талисман на удачу.

В укромном уголке гаража Argonaut Дев вытирает полотенцем мокрые от пота волосы. Он убирает с лица выбившиеся кудри и взъерошивает их, позволяя прядям лечь как попало. Даже после изнурительной гонки, в течение которой он отчаянно защищал позицию напарника, Дев выглядит практически безупречно.

Но мужчину, стоящего сейчас передо мной, я почти не узнаю. Плечи у него поникли, губы плотно сжаты. Он несчастен — это очевидно — и спрятался в этом углу, чтобы никто больше не увидел его таким.

Он не хотел, чтобы и я стала этому свидетелем, но я сразу поняла, что слабая улыбка, которую он натянул, появившись на пит-лейне, была ненастоящей, поэтому пошла за ним. Чава молча вручил Деву бутылку воды и полотенце, явно лучше меня понимая, что в такие минуты его не стоит трогать.

Заметив, что я иду следом, Дев попытался возразить, но после моих слов о талисмане на удачу передумал. Он до сих пор ничего не сказал, и мне остается лишь наблюдать за ним, мучительно пытаясь придумать, как поднять ему настроение.

Я слышала переговоры команды по радио, слышала, как гоночный инженер запретил ему обгонять напарника. В итоге Дев финишировал двенадцатым, Натаниэль — одиннадцатым. Ни один из них не заработал очков. Неудивительно, что он раздавлен и измотан. Все эти усилия оказались напрасны.

Пусть я здесь недавно, не заметить напряжения между половиной гаража Дева и половиной Натаниэля невозможно. Сразу понятно, кто в приоритете, и, без сомнения, владелец команды имеет к этому некоторое отношение. Я пока не знаю, почему Дев так сильно ненавидит Натаниэля, но рано или поздно вытяну из него всю историю. А пока достаточно своими глазами увидеть, как команда относится к Деву, чтобы многое встало на свои места.

С самого начала моей работы его менеджером по социальным сетям я стремилась привлечь внимание руководства Argonaut и заставить их увидеть, насколько он ценен для команды. Но, возможно, я смотрю на все это не с той стороны. Возможно, мне нужно разработать новый план, потому что, судя по тому, что я успела увидеть, пока Argonaut руководит Бак Деккер, интересы Дева никогда не будут для них главным приоритетом.

— Когда закончишь с интервью и разбором гонки, найди меня в отеле, ладно?

После долгой паузы он хрипло отвечает:

— Ладно.

Испытывая судьбу и нарушая установленные нами границы, я приподнимаюсь на носках и убираю локон, упавший ему на лоб. Я замечаю удивление в его глазах, но предпочитаю не обращать на него внимания.

— Вот, — объявляю я, улыбаясь ему снизу вверх, пока мое сердце начинает биться чуть быстрее. — Теперь можно и перед камерами появляться.

В дверь стучат уже после одиннадцати.

Я выбираюсь из кровати и босиком иду к двери, касаясь кончиками пальцев ее гладкой поверхности, чтобы заглянуть в глазок. Лица мужчины, стоящего в коридоре отеля, не видно. Одной рукой он упирается в дверной косяк, опустив подбородок к груди, но я безошибочно узнаю Дева.

Когда я распахиваю дверь, он медленно поднимает голову. Он принял душ и переоделся, однако выражение его лица осталось таким же мрачным, каким было, когда после гонки я оставила его в гараже. К моему удивлению, на нем темно-синяя футболка с логотипом Argonaut и джинсы. После всего, что произошло сегодня, можно было бы подумать, что он выберет одежду без символики команды, но, полагаю, как и с приказом во время гонки, выбора ему не оставили.

— Привет, — тихо и хрипло произносит он.

— Привет. — Я отступаю от двери и приглашающим жестом указываю внутрь. — Заходи.

Несколько секунд он смотрит на меня, затем убирает руку с косяка и медленно входит. Оставив обувь у порога, он направляется к креслу в углу. Со вздохом падает в него и запрокидывает голову на подушку. Колени широко разведены, локти свисают с подлокотников. Поза расслабленная, но донельзя усталая, и я невольно представляю, как опускаюсь между его ног, положив ладони ему на бедра…

Господи боже, девочка. Возьми себя в руки.

Я еще несколько секунд стою в маленькой прихожей, пытаясь собраться, а потом поворачиваюсь и иду к кровати. Присев на ближайший к нему угол, подкладываю руки под ноги и внимательно его рассматриваю.

— Ты в порядке? — наконец спрашиваю я, хотя ответ и без того очевиден.

Он закрывает глаза, и ресницы на несколько секунд касаются щек. Затем снова открывает их и сосредоточивает взгляд на мне.

— Все будет нормально.

Иными словами, сейчас он совершенно не в порядке. Не то чтобы он когда-нибудь признал это вслух. Только не вечно жизнерадостный Дев.

— Хочешь поговорить? — продолжаю я.

— Не особо.

Я киваю, позволяя тишине повиснуть между нами. Я попросила его найти меня, потому что хотела вместе придумать новую стратегию, которая поможет привлечь внимание других команд, помимо Argonaut, но сейчас явно не время поднимать эту тему. Ему плохо, и внутри него идет незримая борьба, о которой мне ничего не известно. Возможно, я никогда о ней и не узнаю.

Пусть я не готова обсуждать стратегию или заставлять его открываться, но мне не хочется, чтобы он вернулся в свой номер и страдал там в одиночестве. Конечно, он мог бы обратиться к Чаве или Марку, но сомневаюсь, что сделает это: за все годы знакомства я ни разу не видела Дева настолько уязвимым. Мне уже повезло, что он вообще пришел сюда, опустив защиту. И я хочу, чтобы он остался.

Я с трудом поднимаюсь с кровати и, кажется, пугаю его своим резким движением. Однако отстраненность в его глазах немного рассеивается, пока он следит за мной.

— Давай посмотрим фильм, — объявляю я, на мгновение задержав на нем взгляд, а затем решительно иду за пультом, лежащим на прикроватной тумбочке.

Я уже вошла в свою учетную запись Netflix: раньше мы с Шанталь созванивались по FaceTime, и я смотрела серию любимого ситкома. Поэтому, когда я нажимаю кнопку включения и экран оживает, на нем появляется мой профиль и подборка романтических комедий, которые, по мнению алгоритма, должны мне понравиться. Но сегодня я не стану выбирать ни одну из них.

— Ты все еще любишь ужастики? — спрашиваю я, украдкой взглянув на него.

Он хмурится уже не так сильно, как прежде, но мой вопрос заставляет его вопросительно свести брови.

— Ты это помнишь?

Я фыркаю, пролистывая до следующего ряда рекомендаций.

— Ты спрашиваешь, помню ли я, как до смерти пугалась всякий раз, когда вы с Окли устраивали марафоны фильмов ужасов? Еще бы я не помнила.

Он смеется. Смех выходит хриплым, словно Дев забыл, как вообще это делается.

— Они мне по-прежнему нравятся, но я не стану заставлять тебя смотреть мой любимый слэшер.

Я сдерживаю улыбку. По крайней мере, похоже, он не собирается уходить. Если мне удастся хотя бы отвлечь его от произошедшего сегодня и напомнить, что в жизни есть не только гонки и связанная с ними политика, я сочту это оглушительным успехом. Обычно именно Дев излучает тепло и наполняет светом жизнь всех, кто находится рядом. Он заслуживает того же. Теперь настала его очередь позволить кому-то о нем позаботиться.

— Меня устраивает. — Я снова опускаюсь на кровать, придвинувшись к самому краю, чтобы оставить достаточно места на случай, если он захочет присоединиться. — Что будем смотреть?

Медленно выпрямившись, он внимательно изучает меня, пока я жду ответа.

— У меня есть кое-что на примете, — наконец произносит он. — Но ты должна пообещать, что никому не расскажешь. Особенно Чаве. Он до конца жизни мне это припоминать будет.

Я потираю ладони, словно суперзлодейка, и ухмыляюсь.

— О-о-о, есть что-то, чего не знает даже Чава? Выкладывай.

Снова рассмеявшись, Дев качает головой и отводит взгляд, будто не может смотреть мне в глаза, признаваясь:

— Когда у меня выдается по-настоящему ужасный день… я включаю болливудский фильм.

Я моргаю, ожидая продолжения. Когда его не следует, хмурю брови.

— И что? Ты ведешь себя так, будто я не знаю, что в одиннадцать лет ты хотел стать закадровым певцом.

Он резко поворачивается ко мне и, широко раскрыв глаза, угрожающе указывает пальцем.

— Ты унесешь это с собой в могилу.

— Клянусь сердцем и надеюсь умереть, — обещаю я, стараясь не рассмеяться. — Но если серьезно, меня совсем не удивляет, что в плохие дни ты смотришь именно это. Кто не захочет отвлечься на преувеличенную драму и внезапные танцевальные номера, когда паршиво на душе?

— Все немного… конкретнее. — Он глубоко вдыхает, шумно выдыхает и признается: — Обычно я включаю «Наступит завтра или нет?».

Я не знаток индийского кинематографа, но благодаря тете Нехе в детстве пересмотрела множество болливудских фильмов. Уверена, за те десятилетия, что наши семьи живут по соседству, она давала маме каждый диск из своей коллекции. И один фильм запомнился мне особенно хорошо, потому что после него я проплакала несколько часов.

— Прости, — медленно произношу я, пытаясь справиться с недоверием. — «Наступит завтра или нет?» — твой фильм для утешения? Ты серьезно?

Дев вяло вскидывает руку, снова избегая моего взгляда.

— Ну… да. Он о том, как важно гордиться собой, своими корнями и местом, откуда ты родом, и жить полной жизнью, даже если в любой момент можешь умереть. Если это не описание моей жизни… — Он замолкает и пожимает плечами.

Ладно, теперь я понимаю. Хотя такого ответа точно не ожидала.

— Ясно. Но в первый и единственный раз, когда я смотрела этот фильм, рыдала навзрыд, поэтому сегодня мы его отметаем. Предлагай другой вариант.

Поджав губы, он осматривает комнату, а затем снова переводит взгляд на меня, и в его глазах вспыхивает слабая искра надежды.

— «Девдас»?

Я едва не давлюсь воздухом.

— Ты совсем рехнулся.

— «Любовь с первого взгляда»?

— Такое чувство, будто ты специально хочешь погрустить!

Он снова смеется, но на этот раз тепло и привычно.

— Ладно, ладно, — сдается он. — Как насчет «Ом Шанти Ом»?

— А-а, теперь понятно. — Я многозначительно киваю, наконец разгадав загадку его киновкусов. — Дело вовсе не в любви к страданиям, а в Шахрукх Кхане.

И вот она — та самая улыбка, от которой мое сердце делает глупый маленький кульбит, хотя должно бы уже знать, чем это грозит.

— Ты меня раскусила. С Королем Кханом не прогадаешь.

— На «Ом Шанти Ом» я согласна. — Я снова беру пульт и ввожу название в строку поиска. Наведя курсор на кадр с известной сценой из фильма, решаюсь испытать судьбу и похлопываю по свободной стороне огромной кровати, прямо приглашая его лечь рядом. — Иди сюда. Не хочу, чтобы ты вытягивал шею, пытаясь разглядеть экран. Марк меня убьет, если ты потянешь мышцу.

Я произношу это непринужденно, но мы оба понимаем, что это уже выходит за рамки нашей дружбы, пусть даже между нами останется целый океан свободного места и гора подушек. Уверенная, что он откажется и просто придвинет кресло, я с трудом скрываю удивление, когда Дев поднимается и подходит к кровати. Осторожно забирается на матрас — сначала одним коленом, потом другим, — берет одну из многочисленных подушек, кладет между нами и опирается на нее локтем, словно на подлокотник, устроившись у изголовья.

За последние несколько дней я сбилась со счета, сколько раз мы обнимались, давали друг другу пять или сидели плечом к плечу на совещаниях, так что мне не следовало бы нервничать из-за того, что он расположился почти в полуметре от меня. Но сейчас все кажется слишком интимным. Мы одни и буквально лежим вместе в постели, пусть даже между нами нет ни малейшего соприкосновения. Комнату освещает лишь приглушенный свет настольной лампы, а тишину нарушает только тихий гул кондиционера, и вся эта обстановка тоже ничуть не помогает.

Когда он устраивается, я выдыхаю и забираюсь под одеяло на своей стороне кровати. Сделаю вид, будто все совершенно нормально, хотя это даже близко не так.

— Готов? — спрашиваю я, подняв пульт. Но прежде чем нажать кнопку воспроизведения, снова опускаю руку и резко сажусь. — Подожди.

Я бросаю пульт ему и спешу к запасам закусок на комоде.

— Я сегодня ходила за вкусняшками, — объясняю я, подняв две пачки чипсов. — Нельзя приехать в Канаду и не попробовать чипсы со вкусом «всего сразу» и кетчупа. Выбирай свой яд.

Он постукивает пальцем по губам, переводя взгляд с одной пачки на другую.

— Разделим пополам?

— Мне нравится ход твоих мыслей.

Сначала я протягиваю ему пачку с кетчупом, а сама обхожу кровать и возвращаюсь на свою сторону. Дев включает фильм, пока я вскрываю пачку и довольно вздыхаю после первого соленого кусочка. К концу вступительных титров я успеваю съесть несколько чипсов, и лишь потом до меня доходит, что я не понимаю ни слова из диалогов.

— Дев, мне нужны субтитры, — напоминаю я, взглянув на него. Он уже удобно устроился, положив чипсы и пульт на живот.

— Вот черт. Да, конечно. — Он торопливо включает их и одаривает меня кривоватой виноватой улыбкой. — Забыл, что не всех из нас заставляли ходить в школу хинди.

— Может, тебе это и не нравилось, но я завидую, что ты говоришь на трех языках, — ворчу я, снова запуская руку в пачку.

— Вообще-то на пяти, — как бы между прочим отвечает он, не отрывая взгляда от экрана, на котором эффектно появляется Шахрукх Кхан. — После переезда в Европу я выучил французский и итальянский. Так было проще общаться в паддоке. Довольно паршиво, что от всех по умолчанию ожидают безупречного английского.

Я смотрю на него, пропуская перевод на экране. Если мне казалось, что Дев Андерсон уже не способен впечатлить меня еще сильнее, то сейчас он доказывает обратное… и заставляет целую стаю бабочек снова заметаться у меня в животе.

— Кажется, я тебя ненавижу, — поддразниваю я. — Перестань быть хорош во всем подряд. Оставь хоть несколько впечатляющих достижений остальным.

Дев смеется. Этот звук знакомый и естественный, а теперь еще и дается ему так легко, что я невольно задаюсь вопросом: тот ли это мужчина, который недавно вошел в мой номер?

— Ты тоже во многом хороша, знаешь ли, — говорит он, встречаясь со мной взглядом через пропасть постельного белья, разделяющую нас. — Никогда не принижай себя, Уиллоу.

Во время антракта — за это и нужно любить Болливуд — я встаю размяться, а Дев отправляется к автомату в коридоре за напитками.

Прежняя неловкость уже рассеялась, и мы снова общаемся как раньше. Я забросала его мармеладными мишками, когда он во весь голос запел «Ajab Si», будто признавался в чувствах именно мне. Мы дружно освистывали экран при каждом появлении Мукеша. Дев даже пообещал заказать для меня копии всех нарядов Дипики Падуконе после того, как я не меньше шести раз восторженно о них высказалась, — наверное, лишь бы заставить меня замолчать.

Мы оказались в собственном маленьком мире, где не имеет значения ничего за пределами этого гостиничного номера и все, что не связано с этим нелепым киношедевром. Надеюсь, для него это передышка, возможность прийти в себя и сбросить с плеч все дерьмо, которое принесла эта неделя, ведь завтра наступит новый день, и я не хочу, чтобы эти тревоги последовали за ним. Полностью избавить его от них я не могу, но способна хотя бы немного облегчить ношу — пусть даже всего лишь совместным просмотром фильма и вредной едой, которую ему, вероятно, вообще нельзя.

Щелкает замок, и Дев возвращается в номер. Но вместо того чтобы снять обувь и снова забраться на кровать, он ставит бутылки с водой и мою ключ-карту на маленький столик у двери, а затем проводит рукой по волосам.

— Только сейчас заметил, сколько времени, — говорит он, опустив подбородок; лицо у него уже не такое расслабленное, как прежде.

Я подхожу к прихожей и останавливаюсь в полуметре от него. Он придерживает дверь ногой.

— Наверное, мне пора спать, — добавляет Дев. — Завтра придется довольно рано выезжать.

— Ох. — Я не собиралась говорить с таким разочарованием, но слово вырывается именно так. Покачав головой, стараюсь придать голосу непринужденность. — Да, ты прав. И мне еще нужно собрать вещи, так что…

— Досмотрим фильм в другой раз. — По его ободряющей улыбке я понимаю, что это обещание. — Ты точно хочешь провести неделю в Далласе, прежде чем мы отправимся в Австрию? Если хочешь вернуться в Нью-Йорк, Чава может поменять твой билет.

Я качаю головой. Через неделю нам нужно быть в Европе на следующей гонке, и если промежуток между ними Дев собирается провести в штаб-квартире, то и я останусь там. В разлуке нам будет сложно создавать контент, а на заводе у меня появится возможность поговорить с сотрудниками Argonaut. Идеальный шанс поработать над серией публикаций, в которых Дев выразит им благодарность, — она в любом случае пригодится, какую бы стратегию мы ни выбрали.

— Меня все устраивает, — заверяю я его. — Значит, увидимся утром?

Он кивает и теперь уже придерживает дверь рукой, медленно отступая назад.

— Машина в аэропорт отправляется в девять.

— Хорошо.

На несколько секунд между нами повисает тишина, словно никто не знает, как закончить разговор. Я совсем не хочу, чтобы он уходил. Интересно, он чувствует то же самое?

— Ладно, — наконец произносит Дев и решительно отступает.

Я подхожу к двери, чтобы проводить его и продлить наши последние секунды вместе. Конечно, утром мы снова увидимся, но мне хочется еще немного побыть в этом моменте, прежде чем он растает.

Дев уже наполовину отворачивается от меня, но вдруг резко оборачивается, и его глаза вспыхивают.

— И еще кое-что.

Я крепче сжимаю ручку двери. Бабочки в животе вновь неистовствуют.

— Да?

— У кого пресс лучше — у меня или у Шахрукх Кхана в «Dard-E-Disco»?

Неожиданный вопрос заставляет меня рассмеяться. Я даже притвориться не могу, что мне не смешно.

— Хватит напрашиваться на комплименты, — укоряю я его.

Потому что пресс Дева действительно лучше. И это о многом говорит.

Улыбка практически завладевает всем его лицом.

— Спокойной ночи, Уиллоу.

— Спокойной ночи, Дев.

Он засовывает руки в карманы джинсов и уходит по коридору, расправив плечи и высоко подняв голову.

Вот он — Дев, которого я знаю: уверенный в себе и довольный жизнью. Уныние, преследовавшее его раньше, бесследно испарилось.

Я уже закрываю дверь, когда замечаю движение в другом конце коридора. Марк крадучись скрывается в своем номере, но перед этим бросает резкий взгляд на приближающегося к нему Дева. Дев никак не реагирует, однако я хмурюсь.

Потому что у меня возникает неприятное подозрение: именно поэтому ему и пришлось уйти.

Рид Коулман очаровал мою девочку.

Технически Уиллоу — не моя девочка. И ладно, да, Рид очаровал вообще всех в самолете своими историями о приключениях и этим своим южным говором. Но сути это не меняет. Пока из глаз Уиллоу не исчезнут сердечки, этот парень остается в моем черном списке.

Удушающая техасская жара ничуть не помогает справиться с ревностью, которая прожигает меня изнутри, пока мы с Чавой, Марком и Уиллоу идем по летному полю к ожидающему нас внедорожнику.

Марк специально сбавляет шаг и оказывается рядом со мной, пока Чава и Уиллоу идут впереди, наперебой пересказывая историю Рида о прыжке с парашютом и ведя себя как одержимые фанатки.

— Ты уже простил меня?

Я бросаю на Марка короткий взгляд и поправляю спортивную сумку на плече.

— Мне нечего тебе прощать.

— Мы оба знаем, что это неправда.

— Можем сделать вид, что это так.

Он тихо выдыхает и понижает голос.

— Я просто пытаюсь помочь тебе не терять голову.

— Я ее и не теряю, — отвечаю я, но хмурое выражение с лица Марка не исчезает.

Он переживает за меня — это часть его работы. Но еще потому, что он хороший друг. Обычно меня это не раздражает, потому что в девяноста девяти процентах случаев он оказывается прав и именно он возвращает меня на правильный путь. Но его предупреждения насчет Уиллоу и то, как прошлой ночью он едва ли не силой увел меня от нее, совсем не прибавляют ему очков в моих глазах.

— Слушай, день был паршивый. Она просто хотела поднять мне настроение, — объясняю я, но, осознав, как могут прозвучать мои слова, тут же добавляю, прежде чем он успевает сделать неверные выводы: — Мы всего лишь посмотрели фильм. И, если честно… это помогло. Она… — Я запинаюсь, пытаясь подобрать слова, которые объяснили бы ему, какую легкость Уиллоу привносит в мою жизнь. Как одним своим присутствием разгоняет грозовые тучи, нависшие надо мной, словно настоящее солнце. — Она собрала меня заново.

Марк предупреждающе прищуривается.

— Ты слишком многое возлагаешь на одного человека.

Может, и так. А может, наоборот, этого все равно недостаточно. Потому что прошлой ночью она вытащила меня из той тьмы, в которую я мог сорваться, а сейчас именно ее присутствие не дает мне зацикливаться на том, насколько загнанным в угол я себя чувствую в Argonaut. Мы вот-вот переступим порог логова льва — штаб-квартиры моей команды, — но стоит мне вспомнить, что она тоже будет рядом, и страх исчезает.

Купаясь в звуках ее смеха, я не свожу глаз с ее подпрыгивающих кудрей.

— Она этого заслуживает.

Неделя в Далласе пролетает как в тумане: бесконечные встречи, затянувшиеся тренировки в спортзале и часы, проведенные в симуляторе. К тому моменту, как мы садимся в самолет до Австрии, я уже уверен, что смогу проехать эту трассу с закрытыми глазами. Я снова готов бороться.

Позволит ли мне Argonaut это сделать — еще вопрос.

— Так, время для еженедельного отчета, — объявляет Уиллоу, как только самолет набирает десять тысяч футов и нам разрешают пользоваться электроникой.

Она достает из сумки у ног ноутбук и открывает его. Экран загорается, и на нем появляется презентация. Она подготовилась.

Последние дни мы почти не проводили время вдвоем — разве что за едой. Каждый был слишком занят своими обязанностями, и нам оставались лишь короткие приветствия да наскоро сделанные фотографии. Поэтому сейчас, сидя рядом в первом классе обычного коммерческого рейса, я чувствую, будто украл у мира это мгновение. Но, когда Уиллоу прочищает горло, собираясь начать свою презентацию, у меня в голове всплывают слова Марка о том, что мне стоит держаться от нее подальше.

Уиллоу заслуживает применять свои навыки в куда более серьезном масштабе, работать в команде, которая по достоинству оценит ее преданность делу и талант. Я не хочу все это для нее испортить. Поэтому вместо того, чтобы придвинуться ближе, как мне хочется, я лишь киваю и позволяю ей повернуть экран в мою сторону.

— На всех платформах число подписчиков выросло в среднем на девять процентов, — начинает она.

На первом слайде — графики роста аудитории и вовлеченности.

Когда я заканчиваю рассматривать их, она переключает презентацию. На следующем слайде — логотипы брендов, с которыми я был бы только рад сотрудничать.

— Говард уже договорился для тебя о двух новых рекламных контрактах. По каждому у меня есть подробная презентация, если потом захочешь посмотреть. Мы убедимся, что они действительно тебе подходят.

— Насколько невыносимым был мой агент, когда вы разговаривали? — сухо спрашиваю я.

Она бросает на меня понимающий взгляд.

— До невозможности.

— Похоже на него. — Я указываю на экран, предлагая ей продолжить.

— Ладно, ты, конечно, можешь сразу отвергнуть эту идею, если решишь, что еще слишком рано, — начинает она, — но ведущие этого подкаста хотят взять у тебя интервью. Я прослушала почти все их выпуски, и эти девушки действительно отлично разбираются в «Формуле-1». К тому же они очень смешные, а их подкаст сейчас стремительно набирает популярность.

Я удивленно вскидываю бровь. Она успела сделать все это еще до того, как узнала, интересно ли мне вообще?

— Ты прослушала все выпуски?

— Почти, — поправляет она. — Нужно было как следует все изучить. Я еще послушала несколько других подкастов о «Формуле-1», чтобы сравнить, не подойдут ли они лучше, но мне кажется, этот — самый удачный вариант.

— Господи, как же я тобой восхищаюсь.

Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю себя остановить. И даже когда ее шея начинает заливаться румянцем, я не беру их обратно. Она заслуживает этих слов. И гораздо большего.

— Спасибо, — бормочет она, не отрывая взгляда от ноутбука и переключая следующий слайд. — В общем, я попрошу Чаву все организовать. А еще…

Пока она продолжает рассказывать, я изо всех сил стараюсь смотреть на экран, а не на ее милое покрасневшее лицо. Каждый раз, когда она предлагает новую идею, я соглашаюсь. Она знает, что делает. Это очевидно. Мне остается лишь довериться ей.

— Отлично. Тогда я все со всеми согласую и внесу в календарь, — сияя, говорит она, когда заканчивает последний слайд.

Мне приходится бороться с желанием провести пальцами по изгибу ее улыбки, потому что начальник никогда не должен делать ничего подобного. Но соблазн слишком велик. И чем больше времени я провожу рядом с ней, тем труднее становится ему сопротивляться.

Может быть, Марк был прав. Может быть, мне действительно стоит ее отпустить. Ради собственного душевного спокойствия. И ради ее репутации.

Но вся эта ясность рассеивается как дым в ту секунду, когда она сжимает мою руку. Ее восторг буквально ощущается физически. Прикосновение короткое, совершенно невинное. Просто проявление радости от того, что она занимается всем этим. Сомневаюсь, что она вообще придала этому какое-то значение.

Все еще улыбаясь, она убирает ноутбук и достает свой маленький блокнот, затем устраивается поудобнее в широком кресле. Закусив нижнюю губу от сосредоточенности, она что-то быстро записывает. И именно тогда я понимаю, что пропал окончательно. Я больше никогда ее не оставлю. Разве что рядом с собой.

По крайней мере, до конца лета, пока не закончится время, которое у нас есть. Черт знает, как я вообще смогу снова позволить ей уйти.

Воскресенье встречает нас безоблачным небом и солнцем, которое сияет так же ярко, как и мое настроение. Я снова чувствую себя так, будто ничто на свете не способно меня остановить. После тяжести, что все это время давила мне на плечи, это настоящее облегчение.

Пятничная практика прошла без единой заминки, а вчера я квалифицировался одиннадцатым. Настроение поднимает еще и то, что Натаниэль показал лишь семнадцатый результат, так что командные приказы вряд ли смогут повлиять на мою гонку. Нельзя приказать мне оставаться позади него, если я и так далеко впереди.

Я стараюсь держаться от него подальше, пока все гонщики собираются на платформе переделанного грузовика с открытым кузовом, на котором нам предстоит проехать круг почета перед зрителями. С ухмылкой приветствую Томаса Максвелла-Брауна, дружески хлопаю его по плечу и подкалываю из-за пафосных фотографий с яхты, которые он выложил на прошлой неделе. Этот парень аристократичнее любого британского принца… Хотя, если хорошенько покопаться в его родословной, вполне возможно, он и правда им окажется.

Я только забираюсь на платформу, как Заид Юсеф кивает мне, указывая на свободное место у перил рядом с собой — подальше от репортеров. На секунду я замираю, а потом заставляю себя сдвинуться с места.

Это смешно, но рядом с Заидом я до сих пор чувствую себя мальчишкой, встретившим кумира. Да, он всего лишь человек. Более того, мы уже много лет соревнуемся друг с другом. Но с самого детства он был для меня почти богом. Семь чемпионских титулов, бесчисленное количество побитых рекордов — без всяких сомнений, он величайший гонщик всех времен. И как еще один смуглый парень — только ближневосточный, в отличие от моей южноазиатской внешности, — именно он показал мне, что люди, похожие на нас, тоже могут подняться на самую вершину автоспорта.

— Как ты? — спрашивает он после того, как мы ударяемся ладонями в приветствии. Его английский акцент куда более простонародный, чем у Томаса.

— Жаловаться не на что, — отвечаю я, стараясь выглядеть непринужденно. Получается откровенно плохо.

— Как мама?

Вот еще одна особенность Заида — он помнит даже самые незначительные детали. Он всего один раз поговорил с моей матерью, но до сих пор каждый раз спрашивает о ней.

— Все хорошо. До сих пор не могу убедить ее перестать работать, хотя ей уже давно не нужно этого делать.

Заид понимающе улыбается.

— У меня та же история. Моя скорее умрет, чем позволит кому-то другому управлять нашим семейным магазином.

Мы продолжаем болтать, пока грузовик медленно объезжает трассу, приветствуя болельщиков, но, когда к Заиду подходят журналисты, чтобы расспросить его о шансах завоевать восьмой чемпионский титул, оператор бесцеремонно оттесняет меня в сторону.

Рядом с Ридом как раз освобождается место, и я встаю туда.

— Еще раз спасибо, что подбросил меня до Далласа, — говорю я. — Как съездил домой?

— Отлично развеялся. — Он опирается локтем мне на плечо, одновременно махая толпе. — Хотя бабушка всю неделю ворчала, что я слишком редко приезжаю домой.

Я смеюсь и тоже машу зрителям, наслаждаясь их восторгом.

— Передай Дотти, что я скучаю по ее яблочному пирогу.

— Обязательно. — Он усмехается. — Кстати, раз уж речь зашла о Техасе и яблочном пироге… У тебя есть планы на Четвертое июля?

— Кроме того, что задумал Argonaut, — никаких. Домой я все равно не полечу: праздник уже через два дня, а вскоре после него Гран-при в Сильверстоуне. Утром сразу отправляюсь в Лондон, чтобы морально подготовиться к этому цирку. А ты?

— Значит, на ужине ты тоже будешь? — спрашивает он. — Я пока не решил, хватит ли у меня смелости вообще там появиться, но точно не хочу идти туда один.

— Ты про ту безвкусную вечеринку, которую устраивает Argonaut? — От одной мысли о ней хочется закатить глаза. Они собираются устроить вечеринку, посвященную тому, чтобы пройтись по Англии… прямо в центре Лондона. — Да, если я не появлюсь, мне голову оторвут. Приходи страдать вместе со мной.

Рид качает головой, продолжая смотреть на толпу.

— Нет, я про ужин с Баком перед этим. Небольшой такой. Он сказал, что будут только ключевые люди, но я не уверен, что хочу проводить с этим типом хоть минутой дольше, чем необходимо.

У меня все внутри обрывается, и я хмурюсь, внимательно глядя на него.

— О чем ты вообще говоришь?

Рид перестает махать зрителям и поворачивается ко мне, нахмурив брови. Камеры снимают все происходящее, но, к счастью, не могут расслышать наш разговор.

— Ты не знал?

— Нет. Не знал.

Меня не удивляет, что Бак устраивает еще какое-то закрытое мероприятие. Но я потрясен тем, что слышу об этом впервые. И еще сильнее — тем, что он пригласил туда гонщика из другой команды.

Теперь желудок будто проваливается куда-то к коленям. Совершенно очевидно, что Бак хочет избавиться от меня, но вряд ли Рид станет моей заменой. Не представляю, чтобы он ушел из D’Ambrosi. Там он счастлив, весь сезон борется за места на подиуме и регулярно финиширует в первой тройке. Он не променяет все это на команду середины пелотона, которая уже сто лет не выигрывала гонок.

Но если Бак предложит ему столько денег, что отказаться будет невозможно, мне конец.

Потому что Рид — именно тот самый стопроцентный американский гонщик, о котором стопроцентно американский Argonaut всегда мечтал.

Мне приходится изо всех сил удерживать улыбку на лице, чтобы камеры не уловили бурю, которая бушует внутри. И чтобы Рид тоже ничего не заподозрил.

— Наверное, тебя пригласили из-за технического партнерства? — с наигранной легкостью предполагаю я. — Должно быть, в D’Ambrosi решили: раз вы поставляете нам двигатели, значит, тебе положено бывать и на всех наших вечеринках.

— Точно, — отвечает Рид, но легче мне от этого не становится. — Наверное, так и есть.

У меня внутри все переворачивается, когда я занимаю свое место на стартовой решетке, но теперь к тошноте примешивается жгучая ярость.

Двигатель рокочет, пока я сильнее сжимаю пальцами руль. После парада пилотов я ни с кем не разговаривал, кроме своих инженеров. Держал голову опущенной и избегал любых встреч — лишь бы не дать погаснуть огню, который разгорался у меня в груди.

Теперь он пылает во всю силу.

С каждым загорающимся красным огнем мое сердце бьется все медленнее, а когда они одновременно гаснут, оно резко подпрыгивает. Я идеально срываюсь с места и сразу же обхожу две машины. К первому повороту я уже девятый. Захватываю внутреннюю траекторию, пристраиваюсь за болидом «Макморрис» и буквально повисаю у него на заднем антикрыле. С каждым кругом отрыв понемногу увеличивается, но я знаю: стоит еще немного прибавить — и я смогу его пройти.

Бранни жужжит у меня в ухе, словно назойливый комар. Я отключаюсь от всего, кроме действительно важной информации, отвечая коротко и только тогда, когда это необходимо. Обычно между нами отличное взаимопонимание, но только не сегодня. Не после того, как я узнал о заговоре, который плели прямо у меня под носом, собираясь избавиться от меня.

К двадцать третьему кругу я уже впереди «Макморриса», и машина ведет себя безупречно. Шины все еще отлично держатся, баланс настолько хорош, насколько вообще может быть у Argonaut, и я выжимаю из болида каждую каплю мощности.

Я еду, чтобы доказать свою ценность. Неважно, Argonaut или какой-то другой команде — я намерен показать, на что способен и почему заслуживаю быть здесь. Не просто так меня признали новичком года в дебютном сезоне. Не просто так спонсоры выстроились ко мне в очередь с самого начала. Не просто так я обошел сотни других гонщиков на пути в «Формулу-1». Я оказался здесь, потому что выгрыз это место. И я продолжу бороться.

Я продолжаю атаковать, стремясь сократить отставание от машины впереди. Уже собираюсь спросить у Бранни, какой между нами разрыв, но прежде он сам выходит на связь.

— С машиной что-то не так, — говорит он. — Мы должны снять ее с гонки. Сбавь скорость и заезжай в боксы. Повторяю: сбавь скорость и заезжай в боксы.

От потрясения я на мгновение теряю дар речи. Машина ощущается настолько идеальной, насколько вообще может ощущаться болид Argonaut.

— Что случилось? — резко требую я. — Я ничего не чувствую. Все в порядке.

— Есть проблема, — повторяет Бранни, не вдаваясь ни в какие подробности.

Может, он не хочет раскрывать информацию соперникам. Но, черт возьми, это я веду эту машину. Он хотя бы мог намекнуть, чтобы я сам понимал, насколько все серьезно.

— Скажи мне, — сквозь зубы произношу я.

Но меня снова оставляют в полном неведении.

— Мы не можем рисковать, — отвечает он. — В боксы. В боксы.

Мне плевать, что весь мир слышит, как я матерюсь по радио. Плевать, что, залетая на пит-лейн, я едва не превышаю ограничение скорости. Плевать, что мой шлем с оглушительным треском ударяется о бетонный пол гаража, пока инженеры и механики суетятся вокруг машины.

Кипя от ярости, я стискиваю зубы, чтобы не сорваться на того, кто этого не заслуживает. Опустив голову, я уворачиваюсь от людей, которые пытаются меня остановить и что-то обсудить. Сейчас я не могу. Просто не могу. Не хочу выслушивать очередные оправдания.

Но руководитель команды, Стерджилл, преграждает мне путь к коридору, ведущему из боксов, не оставляя другого выбора, кроме как пройти мимо него. Я уже собираюсь просто оттолкнуть его плечом, не смотреть ему в глаза и не слушать ту чушь, которую он наверняка сейчас начнет нести. Но стоит мне поравняться с ним, как он резко хватает меня за бицепс.

Я уже готов рявкнуть, чтобы он отпустил меня, но замираю, увидев выражение его глаз. Настороженность. Тревогу. Мрачное беспокойство.

Я позволяю ему притянуть меня ближе.

Подойдя вплотную, он наклоняется к самому моему уху, не решаясь говорить так, чтобы кто-нибудь услышал. Его дыхание обжигает кожу, но кровь в моих жилах стынет, когда он произносит:

— С машиной все было в порядке, — тихо говорит он. — Приказ поступил от Бака.

В ту же секунду, как Дев врывается в гараж, я направляюсь к нему.

Срываю с головы гарнитуру и бросаю ее на первую попавшуюся поверхность, даже не задумываясь, устремляясь к нему. Даже ноющая боль в бедрах после долгого сидения на жестких стульях и многочасового стояния не способна меня остановить.

Зато пытается Марк.

Он хватает меня за плечо, заставляя резко остановиться. Я расправляю плечи, вскидываю голову и бросаю на него недовольный взгляд. Нам обоим повезло, что он не сжал руку сильнее.

Не успеваю открыть рот, чтобы отчитать его, как он уже качает головой.

— Оставь его в покое.

Он говорит тихо, но твердо, не оставляя почти никакого пространства для спора.

Жаль для него, что именно этого я делать не собираюсь.

— Пожалуй, рискну.

Я отвечаю с той же непреклонностью и выдерживаю его взгляд, пока он медленно не разжимает пальцы.

Неохотно он всматривается в мое лицо, и лишь потом его ладонь соскальзывает с моей руки.

Я игнорирую то, как он предупреждающе зовет меня по имени, и снова иду вперед, направляясь туда, куда Дев исчез через заднюю часть гаража. Догнать его я не успеваю, но, кажется, знаю, куда он пошел.

Когда я подхожу к комнате Дева, дверь закрыта. Я стучу, но, не дожидаясь ответа, открываю ее, проскальзываю внутрь и закрываю за собой.

Дев находится в другом конце небольшой комнаты. Опустив голову, он запускает пальцы в волосы и меряет помещение шагами. Даже сквозь огнеупорную рубашку видно, как напряжены его плечи, словно он из последних сил сдерживается, чтобы не опустить руки и не ударить что-нибудь. Расстегнутый гоночный комбинезон свободно болтается у него на бедрах. Услышав, как закрывается дверь, он оборачивается, и у меня сжимается сердце от боли, написанной у него на лице.

Я остаюсь на месте. Если он попросит меня уйти, я уйду. Без вопросов. Но пока этого не произошло, я останусь. Он не должен проходить через это один.

Никому не нравится сходить с дистанции раньше времени. Но, судя по его реакции, дело не просто в сходе. Здесь происходит что-то гораздо серьезнее.

— Мне нужно уйти из этой команды, — произносит он, и на последнем слове его голос срывается.

Он наконец опускает руки и сжимает их в кулаки, оставляя волосы растрепанными. Жар его гнева сменился ледяным холодом.

— Я не могу оставаться здесь, пока они раз за разом вставляют мне палки в колеса. Я впустую трачу всю свою гребаную карьеру.

Я молчу. Ему нужно выговориться, пока все это не разорвало его изнутри. Дев всегда остается человеком, который поддерживает других. Всегда говорит «да». Всегда старается видеть хорошее. Но сейчас он впервые позволяет наружу вырваться своему настоящему отчаянию.

— С машиной все было в порядке, — торопливо продолжает он. — Стерджилл сказал, что приказ снять меня с гонки поступил напрямую от Бака. Он все подстроил. Этот ублюдок подставил меня, чтобы я перестал выставлять его сына в плохом свете… и чтобы стать менее привлекательным для любой команды, которая могла бы мной заинтересоваться. — Он с отвращением хмыкает и качает головой, а влажные волосы падают ему на лоб. — Мне нужно выбраться отсюда. Пока они сами не вышвырнули меня.

Почему они так с ним поступают? Это не укладывается в голове. Дев — потрясающий гонщик. Он стабильно приносит команде очки, не позволяя Argonaut окончательно провалиться в Кубке конструкторов, так зачем же лишать его шансов на успех? Это все равно что назло себе отморозить уши.

— Но ведь до конца контракта у тебя еще целый год? — спрашиваю я. — Разве они не обязаны его соблюдать?

Дев фыркает и качает головой, снова принимаясь ходить по комнате.

— Этот контракт ни черта не стоит. Я видел, как парням выплачивали компенсацию, а потом они больше никогда не садились за руль болида. Я не хочу, чтобы со мной случилось то же самое. Не позволю. Ни за что.

Он снова начинает заводиться, словно тигр, мечущийся по слишком тесной клетке.

Argonaut держит его в этой клетке, и впервые за все время я вижу, как он окончательно теряет самообладание из-за этого. Но уверена, что происходит это далеко не впервые.

Я так и не успела заговорить с ним о том, что нам стоит изменить направление работы над его новым образом. Но если он действительно собирается уйти из Argonaut, ему понадобится любая помощь, чтобы найти новую команду и остаться в «Формуле-1».

— Если они решили меня поиметь, может, мне стоит ответить им тем же, — продолжает Дев, снова остановившись посреди комнаты. Он смотрит прямо на меня, но кажется, будто вовсе меня не видит. — Разбивать машину на каждой практике, в каждой квалификации и в каждой гонке, чтобы им приходилось тратить целое состояние на ремонт. Нас бы постоянно штрафовали за бесконечные замены деталей. Для всех это была бы катастрофа. Не только для меня.

Для Дева подобные мысли — настоящая крайность. Он готов разрушить все, ради чего столько лет работал. Но сейчас он зол. И реагирует так, как может. Я не могу его за это винить.

Жалея, что не в силах успокоить его сильнее, я тихо говорю:

— Ты этого не сделаешь, Дев.

Он несколько раз быстро моргает, словно только сейчас замечает, что я здесь.

Потом его плечи бессильно опускаются, а глаза закрываются, пока он пытается взять себя в руки. Когда он снова открывает их, передо мной уже не загнанный в клетку хищник. Ко мне возвращается мой Дев. Пусть и без той светлой искры, которая всегда жила в нем.

— Уиллоу… — выдыхает он, медленно разжимая кулаки. — Прости. Мне не следовало все это говорить. Я не это имел в виду. Просто… — Он осекается, снова проводит рукой по волосам и коротко, невесело усмехается. — Черт… Я уже не знаю, что мне делать.

Я прикусываю нижнюю губу, жалея, что не могу предложить ничего, кроме того, что мы уже начали делать.

— Пока команды считают меня проблемой, — продолжает Дев, и в его голосе все отчетливее звучит поражение, — никто не захочет брать меня к себе.

У меня болезненно сжимается грудь. Кажется совершенно невозможным, чтобы Дев оказался никому не нужен. Да, сейчас его репутация далека от идеальной — хотя день за днем она становится лучше, — но его гонки говорят сами за себя. Каждый набранный за Argonaut балл он буквально вырывал зубами. Не нужно быть ни инженером, ни физиком, чтобы понять: техника, на которой он выступает, и близко не стоит рядом с машинами Mascort или Specter Energy. И все же в квалификации он почти никогда не проигрывает лидеру больше секунды. А в девяти случаях из десяти оказывается быстрее своего напарника — привилегированного сынка.

Его самоотдача очевидна, и нужно быть совершенно слепым, чтобы не заметить, насколько сильно он хочет большего. У него есть все, чтобы стать чемпионом. Все, кроме команды, которая способна — или хотя бы хочет — сделать его чемпионом.

Да, сейчас он говорит о своей карьере. Но мне отчаянно хочется сказать ему, как сильно его любят друзья, семья и болельщики. Как сильно он нужен им.

Как сильно он нужен мне.

— Мы все исправим, — твердо говорю я.

Мне до боли хочется подойти ближе и взять его за плечи, чтобы он почувствовал, насколько я уверена в своих словах. Но я этого не делаю. Сейчас, когда эмоции бьют через край, лучше держать дистанцию.

— Все уже начинает меняться к лучшему. Говард знает, что ты хочешь уйти?

Дев кивает и медленно втягивает воздух, словно пытаясь загнать чувства поглубже, чтобы снова начать мыслить здраво.

— Я попросил его осторожно прощупать почву, но пока ничего конкретного он не нашел. Все время говорит, чтобы я потерпел, продолжал выкладываться здесь на полную, тогда ближе к концу контракта мои шансы будут выше. Но как они могут стать выше, если Argonaut даже не дает мне гоняться?

Самообладание снова дает трещину, и его лицо искажается от смеси ярости и боли.

Argonaut держит его мечты в своих руках и может раздавить их в любой момент. Черт, они уже сжимают их. И сжимают все сильнее.

Я больше не могу сопротивляться. Быстро подхожу к нему и останавливаюсь лишь тогда, когда между носками наших ботинок не остается ни сантиметра. Я прижимаю ладони к его груди. Сердце у него колотится так, будто вот-вот проломит ребра. Сейчас я определенно переступаю границы, но ему нужно знать, что он справится. И что я на его стороне.

— Эй, — тихо зову я, всматриваясь в его лицо и замечая, как ожесточение в его взгляде понемногу отступает. — Все будет хорошо. Мы справимся с этим. Ты перейдешь в команду, которая действительно будет тебя ценить. Может, не завтра. Не в следующем месяце. И даже не до конца этого сезона. Но ты получишь то, чего хочешь. — Я с трудом сглатываю подступившие эмоции. — Хорошо? Я это знаю. И сделаю все, что в моих силах, чтобы так и произошло.

Я скольжу ладонями ему за спину, к лопаткам, делаю еще полшага вперед и крепко его обнимаю, прижимаясь щекой к его груди. В моих объятиях он остается напряженным, его руки по-прежнему безвольно висят вдоль тела, и на миг меня охватывает паника. Вдруг я поступила неправильно? Я снова проверяю на прочность границы нашей дружбы и рабочих отношений. Но как я могу просто уйти, когда ему так явно нужна поддержка?

Я уже начинаю ослаблять объятия, готовая сдаться и отстраниться, когда он осторожно обнимает меня за плечи. Опускает лоб мне на макушку, и в следующее мгновение я оказываюсь полностью в кольце его рук. Я обнимала Дева бесчисленное количество раз — коротко, одной рукой, или налетала на него с разбега, — но сейчас все совсем иначе. Так, будто, отпусти он меня, и сам рассыплется на части.

Я обнимаю его так же крепко, закрываю глаза и вдыхаю его запах. Мне все равно, что он вспотел и от него едва уловимо пахнет бензином. Мне хочется только прижаться к нему еще ближе и остаться так навсегда. Мы подходим друг другу идеально. Будто мне суждено было оказаться именно здесь — в его объятиях.

Он тяжело выдыхает мне в волосы и тихо бормочет:

— Прости. — Но головы не поднимает. — Я знаю, ты не на это подписывалась. Ты должна выкладывать мои дурацкие фотографии, а не удерживать меня от края.

— Мне все равно, — отвечаю я, и мой голос приглушает ткань его рубашки. — Ты имеешь право расстраиваться. Потому что это просто ужасно.

Его грудь вздрагивает от тихого смешка у моей щеки.

— До сих пор так забавно слышать, как ты ругаешься.

— Замолчи.

Я еще на секунду крепче прижимаюсь к нему, а потом заставляю себя отпустить. Боюсь, что если не сделаю этого сейчас, то уже никогда не смогу.

Когда я немного отстраняюсь и поднимаю на него взгляд, на его лице играет усталая полуулыбка. Мои ладони все еще лежат у него на груди, впитывая исходящее от него тепло. Потом я медленно выдыхаю и все же заставляю себя их опустить.

— Спасибо, что позволила мне выговориться, — говорит он. — И за то, что отговорила меня разбивать машину стоимостью в несколько миллионов долларов.

Я тихо смеюсь и качаю головой, хотя изо всех сил сдерживаю улыбку и самый настоящий калейдоскоп бабочек, который когда-либо поднимался у меня в животе.

— Не могу поверить, что ты позволил мне увидеть себя неидеальным.

— Иногда такое случается.

Голос у него теплый, но от того, что я вижу в его глазах, меня бросает в жар. Мне приходится отвести взгляд. Иначе я снова совершу ошибку.

— Хочешь сегодня досмотреть «Ом-Шанти-Ом»? — спрашивает он, к счастью отворачиваясь и снимая с полки полотенце. Он проводит им по лицу, словно стирая вместе с потом и тот взгляд, который только что был в его глазах. — Мне бы сейчас не помешало посмеяться. И ненадолго потеряться в чужой драме.

Конечно, я хочу провести с ним вечер. Но тут же вспоминаю, чем закончился наш прошлый киносеанс.

— Марк опять придет уводить тебя? — сухо спрашиваю я.

Он фыркает и отбрасывает полотенце в сторону, окончательно подтверждая мои подозрения. На прошлой неделе Дев так внезапно ушел из моей комнаты именно из-за Марка.

— Посмотрим, — отвечает он, беря со стола бутылку воды и откручивая крышку. — После отбоя он, может, вообще меня никуда не выпустит.

Я прикусываю щеку изнутри, пытаясь отвлечься от неприятного укола обиды.

Подойдя к небольшому дивану, я сажусь и подтягиваю колени к груди.

— Я знаю, что Марк меня не любит, — тихо говорю я.

Раньше я всегда держала эту мысль при себе. Но если сегодняшний день чему-то меня и научил, так это тому, что боль лучше выпускать наружу, чем носить внутри.

— Хотя понимаю почему.

— Что? — Он недоверчиво всматривается в мое лицо. — Это неправда.

Я качаю головой, избегая его взгляда.

— Не нужно притворяться. Видно же, что ему неприятно мое присутствие. Наверное, я напоминаю ему обо всем, что произошло с Джереми. О том, как из-за меня разрушилась ваша дружба с ним и остальными ребятами.

— Ты ничего не разрушила, — твердо говорит он. — Ты ведь это понимаешь?

— Да, конечно. — Я небрежно машу рукой, пытаясь отмахнуться и от его вопроса, и от собственной очевидной лжи. — Просто…

— Нет, серьезно.

Он ставит бутылку на стол и подходит ко мне, пока не оказывается прямо передо мной.

— В этом не было твоей вины. Джереми был конченым ублюдком. Именно поэтому мы перестали с ним общаться. И парни, которые встали на его сторону, — такие же ублюдки. Да, мы выросли вместе. Но это не значит, что обязаны дружить всю жизнь. Мне не нужны люди, которые считают нормальным обращаться с кем-то так, как Джереми обращался с тобой.

Его слова накрывают меня волной облегчения. Той самой, о которой я даже не подозревала, что так сильно нуждалась в ней.

Но это все равно не объясняет, почему Марк не выносит моего присутствия.

— Тогда почему Марк меня ненавидит? — выпаливаю я.

И в ту же секунду жалею, что не могу забрать эти слова обратно.

Я до мозга костей человек, который хочет всем угодить. Мне всегда было слишком важно, нравлюсь ли я людям. За последние несколько лет эта привычка немного ослабла — во многом благодаря Шанталь и Грейс. Их полное безразличие к чужому мнению понемногу передалось и мне. Но желание нравиться окружающим и быть принятой сверстниками настолько глубоко укоренилось во мне, что я не уверена, исчезнет ли оно когда-нибудь совсем. Именно поэтому безуспешные поиски работы так больно задевают меня — меня никто не выбрал. Никто не счел достаточно хорошей, чтобы нанять.

Наверное, поэтому слова Дева о том, что он никому не нужен, так сильно меня задели.

Потому что я знаю, каково это — быть ненужной. На работе. Для Джереми. Быть младшей сестрой с хрупкими суставами, которая не могла ничего сделать, не поранившись. Я знаю, что значит оказаться отодвинутой в сторону. И что значит чувствовать, будто тебя вытесняют из собственной жизни.

Лицо Дева смягчается. Он присаживается передо мной на корточки и кладет ладони по обе стороны моих лодыжек.

— Марк тебя не ненавидит, — тихо говорит он. — Обещаю.

Я тяжело сглатываю, жалея, что мне вообще не все равно.

— Но он не хочет, чтобы я была рядом. И не хочет, чтобы я была рядом с тобой.

То, как уголки губ Дева приподнимаются в понимающей улыбке, заставляет мое сердце биться быстрее, а брови сами собой хмурятся.

— Думаю, ты прекрасно понимаешь, в чем дело.

Я перестаю дышать и молча смотрю на него. Он ласково проводит большими пальцами по коже моих лодыжек чуть выше носков, а его карие глаза становятся такими теплыми, что внутри у меня все тоже начинает плавиться.

— Не понимаю, о чем ты, — лгу я, но голос предательски срывается, выдавая меня с головой.

Конечно, Дев решает мне подыграть.

— Он боится, что я выброшу в окно наше с тобой соглашение. Думает, что я начну к тебе подкатывать.

— Этого не будет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но вместо этого выходит почти шепот. — Ему не о чем беспокоиться.

— Он считает, что есть о чем. И я не уверен, что он ошибается.

Сердце подскакивает к самому горлу.

— Дев…

Не знаю, пытается ли вселенная мне помочь или, наоборот, решила сыграть против меня, но в этот момент в дверь стучат, и я вздрагиваю, невольно выдергивая ноги из его рук.

— Инженеры готовы, — раздается низкий мужской голос из-за двери. — Сможешь спуститься через пять минут?

Дев хмурится, кадык дергается, когда он сглатывает.

— Да, — отзывается он, и в его голосе слышится усталость. — Сейчас приду.

Проходит несколько секунд, прежде чем он снова переводит на меня взгляд. От прежней открытости в его темных глазах почти ничего не остается.

— Похоже, пора идти навстречу Иудам.

Я не знаю, как ответить. Можно было бы вернуться к нашему предыдущему разговору и наконец все прояснить. Но я боюсь, что тогда скажу лишнее. Боюсь признаться ему, что опасения Марка вовсе не беспочвенны.

Поэтому я лишь слабо шучу:

— Только, пожалуйста, ничего не ломай.

И вот она — та самая улыбка, за которую его все знают. Ослепительно белые зубы и знакомый озорной огонек в глазах.

— Ничего не обещаю.

Он слегка отклоняется назад, упирается ладонями в колени и поднимается на ноги, снова возвышаясь надо мной. Я отвожу взгляд, понимая, что мне тоже пора возвращаться в гараж, ко всем делам, которые я там оставила. Но прежде чем я успеваю сделать хоть шаг, Дев кончиками пальцев касается моего подбородка и осторожно приподнимает мое лицо.

— Спасибо, — говорит он, не отрывая от меня взгляда. — Правда. Мне это было нужно. Мне была нужна ты.

Горло так сжимает, что я не могу вымолвить ни слова. Он произносит такие вещи с удивительной легкостью, будто говорит их постоянно. Но каждое его слово обрушивается на меня с силой неожиданного удара. Неужели он не понимает, что не может так говорить? Не может заставлять меня чувствовать себя человеком, который занимает главное место в его мире, когда мне положено оставаться где-то на самой его окраине.

— Я всегда буду рядом с тобой, — наконец отвечаю я.

Потому что я ничем не лучше. Возможно, я тоже зашла слишком далеко. Но лгать ему не стану. И, кажется, он решил поступить так же.

На одно короткое мгновение он накрывает ладонью мою щеку, а затем убирает руку. Его улыбка — такая теплая, такая предназначенная только мне, — лишь подтверждает все, что он только что сказал.

Мы оба знаем, чего хотим.

И в чем нуждаемся.

Остается только один вопрос — хватит ли нам безрассудства, чтобы рискнуть и взять это.

Нет ничего более американского, чем вечеринка в Лондоне.

Если не считать места проведения, здесь все буквально кричит об этом. Минуту назад меня едва не огрела по лицу пиньята в виде орла, а у барной стойки, клянусь, Джордж Вашингтон опрокидывает шоты с желе. Кажется, еще немного — и толпа дружно начнет скандировать: «США! США!»

Рядом со мной Чава буквально пускает слюни, провожая взглядом модель, которая одновременно работает официанткой. На ней нет почти ничего, кроме красно-белых полосатых плавок от бикини и блестящих наклеек в форме звезд, прикрывающих соски. Не стану врать — я тоже посмотрел. Но исключительно чтобы убедиться, что у меня не галлюцинации. Вечеринки Бака в честь Четвертого июля всегда были безвкусными и безумными, но, черт возьми, сейчас это вышло на совершенно новый уровень.

— Кажется, я слишком нарядно оделась, — замечает Уиллоу по другую сторону от меня, касаясь короткого подола своего платья.

На ней красное платье на тонких бретелях, которые перекрещиваются у нее на спине. В ту секунду, когда она вышла из отеля в нем, мне захотелось потянуть за одну из этих ленточек и утащить ее обратно к себе в номер.

Прошло два дня с тех пор, как Бак досрочно закончил мою гонку из-за своего раздутого эго. И два дня с тех пор, как я почти прямым текстом сказал Уиллоу, что готов забыть о нашем соглашении сохранять исключительно профессиональные отношения. Она поняла, что я имел в виду. Но сама больше к этой теме не возвращалась. Да и я не давил.

Только вот я уже не знаю, сколько еще смогу притворяться, будто не одержим этой девушкой.

— Ты выглядишь идеально, — говорю я ей, окончательно отказываясь скрывать свое помешательство. С таким же успехом можно начать говорить все как есть. Понизив голос, добавляю: — Хотя я бы совсем не возражал увидеть тебя в таких же наклейках.

— Дев! — ахает она с искренним ужасом, вскидывая на меня глаза.

На лице у нее шок, но тот огонек, который прячется в глубине взгляда, моментально разгоняет по моим венам жар.

— Ни капли не жалею, — отвечаю я легко и совершенно честно. Слегка придерживая ее за локоть одной рукой, второй кладу ладонь Чаве на плечо, направляя их обоих вперед. — Пойдемте. Там тако раздают.

Чава мечтательно вздыхает, наконец отрывая взгляд от официантки.

— Нет ничего более американского, чем мексиканская еда.

— И, скорее всего, это лучшее, что можно найти в этой стране. Пошли.

Когда мы подходим к стойке с едой, Чава сразу уходит вперед, хватает тарелку и с нетерпением ждет своей очереди. Я двигаюсь медленнее, не убирая руки с локтя Уиллоу. Если она спросит, зачем я ее держу, скажу, что просто не хочу, чтобы она подвернулась на своих гигантских туфлях на платформе. Хотя до сих пор она прекрасно справлялась. Если за время наших поездок у нее были проблемы с суставами или боли, она об этом не говорила. Либо ей действительно стало лучше, либо она просто скрывает это от меня.

— Ты как себя чувствуешь? — спрашиваю я, перекрикивая шум разговоров и AC/DC, гремящих из колонок.

Она кивает и чуть сильнее прижимается ко мне, отчего мое сердце на мгновение сбивается с ритма. Кажется, она даже не осознает, что делает это. Будто ее тело само собой тянется к моему. И это дает мне надежду, которой, черт возьми, у меня быть не должно.

— Просто немного устала, — признается она с мягкой улыбкой, похоже, уже оправившись после моей шутки про наклейки. — Не представляю, как ты постоянно так путешествуешь, а потом еще умудряешься гоняться. У меня голова кругом.

Я уже собираюсь ответить и поворачиваюсь к ней лицом, но ее тело поворачивается вместе со мной. И тогда понимаю, что ошибся. Она не просто слегка ко мне прислонилась. Почти весь вес она перенесла на правую ногу, а значит, я поддерживал ее гораздо сильнее, чем думал. Левое бедро она чуть отвела в сторону, словно стараясь снять с него нагрузку. Ей явно больно. И, судя по всему, очень сильно.

— Давай я отвезу тебя обратно в отель, — говорю я, внимательно оглядывая ее, надеясь заметить еще какие-нибудь признаки того, насколько ей плохо. — Не нужно здесь оставаться, если тебе больно.

Она хмурится и выпрямляется.

— Я сказала, что устала, а не что мне больно.

— Уиллс. — Я смотрю на нее в упор. — Тебе явно некомфортно. Мы можем уйти прямо сейчас. По дороге я позвоню Марку, чтобы он подготовился заняться твоим…

— Я в порядке, — перебивает она и высвобождает локоть из моей руки, самостоятельно вставая на этих нелепых туфлях. — Перед выходом я выпила противовоспалительное. Скоро оно должно подействовать. А если мне все-таки понадобится уйти, я прекрасно справлюсь сама.

Как бы не так. Ни за что не позволю ей одной подниматься по этой крутой лестнице и потом бродить по улицам Лондона. Она будет там, где я смогу постоянно видеть ее и знать, что с ней все хорошо.

Я уже собираюсь сказать именно это, но она не дает мне вставить ни слова.

— Сегодня тебе нужно как можно больше мелькать на глазах, — говорит она, переводя взгляд в толпу за моей спиной. Наверняка увидела Бака с его техасской свитой. — До сих пор не могу поверить, что он не пригласил тебя на тот ужин.

При этом напоминании мой чрезмерный защитный инстинкт немного ослабевает. Вчера в самолете я рассказал ей о разговоре с Ридом. Мы сидели рядом и наконец смогли нормально поговорить, потому что после встречи с инженерами вечером я вернулся в отель и отключился, едва коснувшись кровати. И, если честно, хорошо, что тогда я случайно продинамил ее. Если бы рассказал все в тот вечер, она бы точно не смогла спокойно уснуть. Слово «разозлилась» даже близко не описывает ее реакцию, когда я наконец все объяснил.

Если раньше она еще не понимала, почему мне необходимо уйти из Argonaut, то теперь поняла. И полностью со мной согласилась. Мне нужно найти команду, которая возьмет меня к себе, потому что время стремительно уходит. Если ничего не изменить, в следующем сезоне я вообще останусь без места.

Конечно, это еще не конец карьеры. Многие гонщики исчезали на год, два, а то и три, а потом успешно возвращались. Но я не хочу так рисковать. Не хочу сделать шаг назад, а потом обнаружить, что обо мне просто забыли. Я еще не успел оставить настолько громкий след в этом спорте, чтобы надолго остаться в памяти людей.

Мне нужно прогреметь.

Мне нужно побеждать.

— Что есть, то есть. — Я беру тарелку и протягиваю ее Уиллоу. — Чуть позже найду Рида и попробую вытянуть из него какую-нибудь информацию.

— Думаешь, он вообще был на том ужине?

Я пожимаю плечами, берясь за щипцы у первой стойки с тако.

— Без понятия. Но Баку трудно отказать, даже если тебе совершенно неинтересно то, что он предлагает.

Пока я накладываю ей еду, Уиллоу понижает голос, не сводя с меня глаз.

— И ты правда думаешь, что он хочет заменить тебя Ридом?

— Не Натаниэля же ему менять.

Она замолкает, нахмурившись. Даже не протестует, когда я накладываю ей целых пять тако. Конечно, все она не съедает. Но все равно удивляет меня, расправившись с тремя с половиной, когда мы наконец находим свободный столик. Правда, все это время она сидит глубоко задумавшись.

Я ее не отвлекаю. Чава ушел есть вместе с механиками, так что мы молча сидим, пока Уиллоу наконец не отодвигает тарелку и не поворачивается ко мне.

— Пора переходить на максимальную скорость, — заявляет она, и в ее глазах вспыхивает решимость.

Я усмехаюсь, хотя сердце начинает биться быстрее. Она невероятно сексуальна, когда строит планы.

— Кажется, я кое-что понимаю в максимальной скорости.

Она разворачивается ко мне всем корпусом, выпрямляясь так, будто боли уже и след простыл. Видимо, таблетки наконец подействовали. Да и возможность отвлечься, решая новую задачу, тоже явно помогает.

— Пора выходить в люди, — начинает она. — Разговаривай с Баком и со всеми, кто рядом с ним. Разговаривай с каждым, кто хоть немного похож на важного человека, даже если ты его не узнаешь. Особенно если не узнаешь. Хватит сидеть в тени и опускать голову. Скандал закончился. Мы уже проделали огромную работу над твоей репутацией. Теперь пора включать все свое обаяние и возвращать людей на свою сторону.

Моя усмешка превращается в широкую улыбку. Мне безумно нравится наблюдать, как работает ее голова. Она настоящий феномен. Гений своего дела. И, черт возьми, кажется, я сейчас немного возбуждаюсь просто потому, с какой страстью она говорит об этом плане.

Обо мне.

— Но это только начало, — предупреждает она. — Готовься снова стать публичным человеком. В том числе снова ходить на пресс-конференции пилотов.

После того как пост Джани стал вирусным, Argonaut больше ни разу не отправлял меня туда, хотя напарники должны чередоваться. Они постоянно придумывали причины, почему я не могу присутствовать: то я якобы восстанавливаюсь после инфекции уха, то потерял голос после встречи с болельщиками. Не удивлюсь, если однажды они заявят прессе, что из океана выплыл гигантский кит, проглотил меня целиком, но не волнуйтесь — к этим выходным я снова буду готов гоняться.

Я не жаловался. После того как Джани громко послала меня к черту, добровольно идти под град назойливых вопросов? Спасибо, не надо. После гонок мне и так хватает общения с прессой, хотя обычно Пэтси быстро вытаскивает меня оттуда, пока разговор не заходит слишком далеко.

Но если все пойдет так, как задумала Уиллоу, мне придется встретиться со всем этим лицом к лицу.

— Пора сказать всему миру, что Дев Андерсон вернулся, — заканчивает она, медленно и решительно кивая.

— Нет, не вернулся, — поправляю я ее.

Не сумев удержаться, я кончиками пальцев касаюсь ее виска и убираю прядь волос за ухо, словно надеясь, что хоть немного ее гениальности перейдет ко мне.

— Я хочу, чтобы они поняли: я никуда и не уходил.

Ее глаза вспыхивают, а улыбка становится ослепительной. Кажется, еще никогда мне так сильно не хотелось ее поцеловать.

— Именно, — говорит она. — Ты никуда и не уходил.

Уиллоу не шутила, когда сказала, что пора переходить на максимальную скорость.

Вовлеченность в моих соцсетях взлетела до невероятных показателей. Сейчас идут переговоры о новом рекламном контракте с крупной компанией, занимающейся фитнес-технологиями. Даже несколько крупных СМИ уже связались с Говардом, чтобы договориться об интервью. Понятия не имею, какое колдовство Уиллоу творила за кулисами последние пару дней, но оно работает. Мое имя снова у всех на устах — и на этот раз никто не говорит обо мне плохо.

Но сегодня моя очередь сыграть свою роль. Я жду за кулисами на Silverstone, пока начнется пресс-конференция пилотов. Через несколько минут мне предстоит сидеть на одном диване с Заидом Юсефом, Томасом Максвеллом-Брауном, Акселем Бергмюллером и Ридом Коулманом. Заид и Аксель сейчас ведут ожесточенную борьбу за чемпионство, так что большинство вопросов наверняка достанется именно им. Но, черт возьми, мне самому не меньше остальных интересно увидеть этих заклятых соперников рядом.

Когда появляется Рид, мы по привычке хлопаем друг друга по ладоням и дружески хлопаем по спине, после чего он вежливо кивает женщине, стоящей рядом со мной. Клянусь, глава отдела коммуникаций Argonaut улыбается только тогда, когда рядом ее любимый техасский мальчик.

— Здравствуйте, мисс Пэтси, — произносит Рид, и его южный говор становится еще заметнее, когда он разговаривает с землячкой. — Как поживаете?

Пэтси широко улыбается и похлопывает его по руке.

— Замечательно, дорогой. А ты как? Бережешь себя?

— Да, мэм, — отвечает он. — Как умею.

После пары минут непринужденной болтовни нам наконец дают знак проходить в зал для пресс-конференции. К этому моменту мой желудок уже скручивается в тугой узел. Одного этого разговора достаточно, чтобы понять: Пэтси куда охотнее присматривала бы за золотым мальчиком Ридом, чем за мной. После конференции мне обязательно нужно будет поймать его наедине и выяснить, ходил ли он на тот ужин с Баком, раз уж на вечеринке потом я его не видел. Если мое время в Argonaut действительно подходит к концу, мне нужно знать правду.

Мы с Ридом первыми садимся на диван и ждем остальных пилотов, которые могут позволить себе немного опоздать. Следом появляется Томас. Он тепло приветствует журналистов, потом поднимается на сцену и здоровается с нами самым стереотипно британским образом, какой только можно представить. Усевшись по другую сторону от Рида, он заводит с ним тихий разговор, а я тем временем оглядываю небольшой зал.

В глубине комнаты, словно часовой, стоит Пэтси, держа телефон наготове, чтобы записать всю конференцию, а потом пересмотреть ее и придраться к каждому моему слову. Но ищу я вовсе не ее.

Рядом с ней стоит Уиллоу, прижимая к груди свой маленький розовый блокнот и внимательно осматривая зал большими карими глазами.

Сегодня ее кудри не собраны лентой, как обычно, когда она одета в фирменную форму Argonaut. Нет. Сегодня они свободно ниспадают ей на плечи. Все, чего мне хочется, — накрутить один локон себе на палец. Желательно пока она сидит у меня на коленях. И, если честно, я бы не возражал, случись это прямо сейчас, на этом неудобном диване.

С каждым днем я все отчетливее понимаю одну вещь.

Я готов на что угодно.

Где угодно.

Когда угодно.

Лишь бы она была рядом.

Из мыслей меня вырывает еще одна фигура, входящая в зал.

Заид.

Он машет рукой, негромко извиняется за опоздание и поднимается на сцену. Кивнув всем нам, он занимает место рядом с Томасом.

Из всех нас только он одет без ярких цветов и броских узоров. На нем черно-серебристая футболка Mascort, и эта сдержанная гамма удивительно ему идет.

На мгновение я позволяю себе представить, каково было бы носить эти цвета. Гоняться за топ-команду. По-настоящему бороться за чемпионский титул. Да черт с ним, я бы с радостью носил даже британский гоночный зеленый, как Томас и вся команда «МакМоррис», сейчас занимающая четвертое место в Кубке конструкторов. Или если бы меня позвали в «Скудерию Д’Амбрози», я бы без малейших сожалений обменял красно-бело-синюю форму на просто красную. Если предложение Бака окажется достаточно заманчивым, чтобы переманить к себе Рида, может, нам стоит просто поменяться местами. Хотя это уже слишком несбыточные мечты.

Когда в зал входит Аксель, я вижу последние из цветов топ-команд — темно-синий и неоново-желтый Specter Energy.

Он почти не удостаивает нас взглядом. Подходит к моей стороне дивана и одним кивком головы предлагает мне подвинуться. На другом конце полно свободного места, но садиться рядом с Заидом он не собирается. После всего, что между ними произошло, максимум времени, который они готовы проводить рядом, — это церемония награждения, когда по очереди занимают первую и вторую ступени пьедестала.

Последние четыре года чемпионский титул тоже постоянно переходил от одного к другому. Прошлый сезон выиграл Аксель после невероятно плотной борьбы. Сейчас лидирует Заид, но отрыв минимален. Между ними настолько маленькая разница по очкам, что никто не рискнет предсказать, кто в итоге поднимет кубок над головой. Но, как и всегда, я болею за Заида.

Неохотно я придвигаюсь ближе к Риду, который, в свою очередь, сдвигается к Томасу. Надо отдать Акселю должное — усаживаясь рядом, он благодарит меня. Еще несколько лет назад он бы даже не подумал этого сделать, когда был еще большим эгоистичным мудаком, чем сейчас. Мы с ним одного возраста и вместе прошли младшие формульные серии, так что я знаю его куда лучше, чем хотелось бы.

Рид и Томас тоже гонялись рядом с нами. Все четверо мы дебютировали в «Формуле-1» в один и тот же сезон. Но если остальные между собой дружили, то Аксель всегда держался особняком.

И я не могу его за это осуждать. Нигде не написано, что мы обязаны быть кем-то большим, чем просто коллегами. Мы никогда не были друзьями. И, скорее всего, уже никогда ими не станем. Особенно учитывая, как он ведет себя за пределами трассы. Пусть орет расистские оскорбления, подпевая песням, где-нибудь подальше от меня.

Наш ведущий, Стивен Уоттерс, все это время терпеливо сидел напротив дивана, ожидая, пока мы устроимся. Теперь, когда все на местах, он поворачивается к камерам и зрителям, представляет нас и начинает пресс-конференцию.

Как и ожидалось, почти все вопросы летят Заиду и Акселю, сидящим по разные стороны дивана, а взгляды всех присутствующих жадно мечутся между ними. Атмосфера напряжена до предела. На прошлой гонке оба сошли после того, как рискованная атака Акселя закончилась аварией. Им повезло выбраться из нее без травм. Но если их противостояние станет еще жестче, в следующий раз удача может отвернуться.

— Дев, теперь вопрос к тебе, — спустя несколько минут говорит Стивен. Пульс слегка ускоряется. Я беру микрофон, к которому до сих пор даже не прикасался. — Всем нам известно о твоем… скандале после Гран-при Австралии. После заявления, в котором ты опроверг обвинения, ты деактивировал свои аккаунты в соцсетях и на некоторое время исчез. Но, похоже, теперь ты вернулся.

Надо отдать ему должное — он не стал ходить вокруг да около. Хотя то, как неловко он произнес слово «скандал», почти смешно. Будь этот парень не таким чопорным, вопрос прозвучал бы куда жестче.

— Вернулся, — спокойно отвечаю я, расслабленно откидываясь на спинку дивана и закидывая руку на нее. — Жизнь становится скучной, когда во время похода в туалет нечего листать в телефоне.

По залу прокатываются смешки журналистов и представителей команд. Стивен прочищает горло, явно слегка смущенный моим ответом.

— Понятно… Что ж. Что побудило тебя вернуться?

Бросив взгляд на Уиллоу и Пэтси, я решаю придерживаться плана.

Пэтси, конечно, почти каждый день пугает меня до чертиков. Но разочаровать Уиллоу я боюсь гораздо сильнее.

Когда смех в зале и усмешки пилотов рядом наконец стихают, я снова прочищаю горло.

— Просто пришло время, — легко отвечаю я, стараясь при этом не звучать легкомысленно. — Мне нравится делиться частью своей жизни с болельщиками и людьми, которые меня поддерживают. Социальные сети позволяли это делать, и без них я чувствовал себя оторванным. Будто потерял очень важную связь.

Я делаю вдох и оглядываю зал.

— Послушайте. Я понимаю, что интернет — место без правил. Там на каждом углу найдутся люди, которым лишь бы унизить кого-то или смешать с грязью. Но есть и другие. Те, кто поддерживает так искренне, что именно благодаря им я продолжаю двигаться вперед и каждый раз выкладываюсь по максимуму. Я не хочу их подводить. Потому что без них я бы вообще не оказался здесь, не смог бы идти к своей мечте. Ради них мне хочется бороться. Ради них мне хочется отдавать всего себя.

Среди этих людей есть и девушка на другом конце зала. Та самая, чья улыбка озаряет все ее лицо и которая сейчас показывает мне поднятый вверх большой палец. Я искренне не понимаю, как можно смотреть на нее… видеть ее… и не растаять. Один ее вид заставляет меня едва не признаться всему миру, что именно благодаря ей я сейчас спокойно сижу на этом диване, а не борюсь с тошнотой от нервов. Тема разговора не самая приятная, но я здесь только потому, что она сказала: так будет лучше.

И она права.

Без нее я бы до сих пор прятался от всего мира.

— Так что… — заставляю себя закончить, пока случайно не сказал то, что уже невозможно будет забрать обратно. — Готовьтесь. Скоро я вам надоем.

По залу снова прокатывается приглушенный смех, но все мое внимание приковано к Уиллоу, которая прикрывает ладонью губы, пытаясь скрыть собственную улыбку.

Я не отвожу от нее глаз даже тогда, когда Стивен переключается на Рида и задает ему вопрос о том, как, по его мнению, D’Ambrosi выступит в эти выходные. Я едва слышу этот вопрос. Уиллоу продолжает смотреть прямо на меня, и в ее глазах читается немой вопрос. Из-за этого я не способен думать ни о чем другом.

В ответ я подмигиваю ей.

Я почти не замечаю вспышек фотокамер в зале и прекрасно понимаю, что уже совсем скоро в интернете появится ролик с этим моментом.

Ну и пусть.

Пусть все ломают голову, кого именно я пытаюсь очаровать.

Главное, что она знает и понимает: я больше не собираюсь сдерживаться.

— Рид, подожди.

Он оборачивается и отходит к стене в коридоре, дожидаясь, пока я подойду. Нам пора на автограф-сессию, но он жестом отсылает своего директора по коммуникациям, чтобы мы могли немного поговорить без лишних ушей.

— Не могу поверить, что Стивен вообще задал кому-то из нас вопрос, — говорит он, когда я прислоняюсь к стене рядом с ним. — Сегодня надо было просто позвать Заида с Акселем и оставить их вдвоем. А не заставлять остальных сидеть и слушать всю эту чушь про их соперничество.

— Согласен, — отвечаю я, но тут же наклоняюсь ближе и понижаю голос. Их противостояние меня сейчас интересует меньше всего. — Слушай… хотел спросить. Ты все-таки ходил на тот ужин к Баку?

Рид качает головой, и я одновременно чувствую облегчение и разочарование.

— Нет. Появились другие дела. На вечеринку тоже не попал.

Я медленно выдыхаю.

— Ясно. Понял.

— Дев. — Он кладет руку мне на плечо и слегка сжимает его. — Меня совершенно не интересует переход в Argonaut, что бы Бак мне ни предложил. Меня все устраивает там, где я сейчас. И… — Он быстро переводит взгляд в коридор за моей спиной, затем оглядывается через плечо. — Только между нами: я вот-вот подпишу новый контракт с D’Ambrosi. Остаюсь еще на три года.

— Да ну нахрен, — выдыхаю я, не скрывая потрясения. — Это же офигенно, дружище. Поздравляю.

Он снова сжимает мое плечо и смотрит прямо мне в глаза.

— Проболтаешься хоть одной живой душе — и то, что сделала Джани, покажется детской шалостью.

— Твоя тайна умрет вместе со мной.

Через минуту мы расходимся, а у меня в голове все идет кругом. По крайней мере, теперь можно перестать бояться, что Рид займет мое место в команде. Если Бак все еще мечтает посадить рядом с Натаниэлем другого американца, ему придется искать кого-то еще. Это выиграет мне немного времени. Страх никуда не исчез, но пока и этого достаточно.

Я наконец могу перевести дух, пусть дыхание всё ещё остаётся поверхностным.

А когда мягкая ладонь ложится мне на руку, я делаю уже более глубокий вдох.

— Готов идти? — с улыбкой спрашивает Уиллоу. — Ты отлично выступил.

От ее прикосновения все внутри постепенно успокаивается. Одного этого легкого контакта хватает, чтобы на время утихомирить хаос в моей голове.

— Ну что, мои ответы соответствовали твоим высоким стандартам?

— Сойдет, — поддразнивает она, но почти сразу становится серьезной, и ее лицо смягчается. — Я правда очень тобой горжусь. Все это было ужасно, но теперь ты наконец встретился с этим лицом к лицу. И станешь только сильнее.

— И перестану быть таким мудаком по отношению к людям, которые на меня работают, — шучу я. — Поверь, мне совсем не хочется пережить все это еще раз.

— Ты не мудак, — говорит она совершенно серьезно, и у меня внутри что-то болезненно сжимается. — Ты человек. У всех бывают хорошие дни и плохие. Мы терпим столько, сколько можем, пока однажды не перестаем справляться. И иногда реагируем далеко не идеально. — Она медленно опускает ладонь к моей руке и переплетает наши пальцы. — Но ты учишься становиться лучше. Ты идешь вперед. Именно поэтому я тобой горжусь.

Интересно, она бы все еще мной гордилась, если бы я прямо сейчас наклонился и поцеловал ее? Потому что именно этого мне хочется больше всего на свете.

Хочется почувствовать вкус слов на ее губах. Я уверен, они окажутся слаще меда. Потому что все в ней такое. Эта сладость уже разливается по мне, проникает в кровь, подтверждая каждое ее слово.

Заставляя меня хотеть стать тем человеком, которым она меня считает.

— Спасибо, — заставляю себя произнести я.

Мне хочется сказать ей гораздо больше. Но сейчас не время и не место для признаний. Даже если все самые важные моменты между нами до сих пор происходили в самых неподходящих местах — в темных коридорах сомнительных ночных клубов или на лестницах гостиниц.

— Пойдешь на автограф-сессию?

Я намеренно меняю тему, потому что если она скажет мне еще хоть что-нибудь доброе, я окончательно потеряю остатки самообладания.

Она кивает.

— Буду снимать из толпы несколько видео. Когда мы закончим обязательную программу для команды, хочу переключиться на болельщиков. Может, сегодня возьму у нескольких из них небольшие интервью. — Она пожимает плечами, но видно, что находится в своей стихии. — Кто знает. Вдруг получится что-то действительно классное.

Одной мысли о том, что она будет рядом, будет смотреть, поддерживать и помогать, достаточно, чтобы остатки напряжения окончательно ушли из моих плеч.

Когда она верит в меня, мне кажется, что я способен справиться с чем угодно.

— Что бы ты ни задумала, — говорю я, — я тебя поддержу.

Она сияет, глядя на меня снизу вверх, и, клянусь, мое сердце уже просто не понимает, что ему с этим делать.

Я влип по уши. Блядь.

Между гонками выдалась свободная неделя, и, не желая лететь обратно в Северную Америку лишь затем, чтобы через несколько дней снова разворачиваться и отправляться в Венгрию, я возвращаюсь в Монако.

Вместе с Девом.

Если мы действительно собираемся воплотить в жизнь наш план и показать другим командам, как им повезет, если они заполучат его, нам нужно быть рядом. Рядом в буквальном смысле. Не в таком буквальном… Просто находиться в одном месте. Да. Именно это я имела в виду.

Единственное спасение в том, что Дев поселил меня в отеле, а не стал настаивать, чтобы я остановилась у него в квартире. Не сомневаюсь, что ему хотелось предложить, но, к счастью, у него хватило здравого смысла этого не делать.

За последние несколько дней напряжение между нами натянулось до предела и вот-вот грозит оборваться. Я старалась держать между нами столько дистанции, сколько возможно, не переставая при этом выполнять свою работу. И с каждым днем это становится все труднее.

Нет… «Труднее» — слишком мягкое слово.

В прошлые выходные, на «Сильверстоуне», Дев стартовал и финишировал восьмым.

Натаниэль же был вынужден начинать гонку с пит-лейна из-за замены коробки передач, а значит, у команды больше не осталось рычагов, чтобы использовать Дева ради того, чтобы выставить Натаниэля в более выгодном свете. И все же обида за прошлую неделю стала для Дева дополнительным топливом. Он атаковал изо всех сил. А наблюдая за ним, я лишь сильнее убеждалась, что должна работать еще усерднее. Я намерена вытащить его из Argonaut и помочь попасть в команду, которая действительно заслуживает такого гонщика.

Но это означает проводить с ним еще больше времени.

А значит, только сильнее раздувать пламя своей влюбленности.

Я не думала, что мои чувства могут стать еще сильнее. Особенно после вечеринки в честь Четвертого июля и того, как Дев подмигнул мне на пресс-конференции. Но сердце все равно предательски сжималось от счастья, когда он рассказал болельщикам, что именно я стою за некоторыми из их любимых видео с ним. Или когда в субботу перед общей встречей команды тайком принес мне ванильный латте, потому что я опаздывала и не успела купить кофе.

Я изо всех сил стараюсь называть свои чувства всего лишь симпатией и не позволять себе никаких других слов. Никакой любви. Даже если именно это слово куда точнее описывает то, что со мной происходит. Я не могу позволить этому зайти так далеко.

К счастью, Дев дал мне немного времени прийти в себя и разобраться в собственных чувствах, настояв, чтобы во время перерыва я несколько дней отдохнула. И еще удачнее получилось то, что все идеально совпало со спонтанной поездкой, которую Грейс придумала в последний момент, позвонив мне в пятницу вечером и спросив, где я вообще буду на следующей неделе. Все-таки летние каникулы и полное отсутствие финансовых проблем — приятная вещь.

И теперь кислород словно перестает поступать в легкие, пока одна из моих лучших подруг душит меня в объятиях.

Хотя, возможно, она действительно пытается меня убить.

Я пока не уверена.

— Я так по тебе скучала, — воркует Грейс, сжимая меня еще крепче. — Мне было так скучно. Мне срочно нужно было выбраться куда-нибудь повеселиться.

— Ты вообще-то была в Гонконге, — напоминаю я, наконец сумев вдохнуть немного воздуха. — Объективно одно из самых классных мест на планете.

Она пренебрежительно машет рукой, одновременно наконец отпуская меня.

— Да-да. Это классный родной город, но все равно родной город. А вот это… — Она тем же жестом указывает на отель, перед которым мы стоим. — Вот это я понимаю. Именно такой отдых мне был нужен.

— Только сильно не увлекайся, — предупреждаю я, пока мы направляемся к входу. Позади сотрудник отеля уже грузит ее чемоданы на тележку. Она приехала всего на неделю, но это не помешало ей взять с собой шесть сумок. — Я не настолько азартный игрок. И уж точно не настолько богата, чтобы проводить на яхтах больше пяти секунд.

Хотя, если честно, зарплата, которую мне платят Дев и Argonaut, оказалась просто сумасшедшей. Этих денег хватит, чтобы спокойно прожить в Нью-Йорке целый год, даже если после этой работы я так ничего нового и не найду.

Мысль о том, что в конце августа, всего через месяц, наши с Девом пути разойдутся, болезненно сжимает сердце.

Последние несколько недель стали одними из лучших и самых захватывающих в моей жизни. Я буду скучать по этой атмосфере, по бешеному ритму «Формулы-1».

И по Деву.

Даже мысль о том, что до конца этой недели я его не увижу, вызывает волну тоски. Присутствие Грейс немного смягчает это чувство.

Но…

Я уже скучаю по нему.

— Ну что, вы уже переспали?

Я ошеломленно моргаю и резко поворачиваюсь к Грейс. Одна ее идеально очерченная черная бровь вопросительно поднята, а самодовольная ухмылка на губах ясно говорит: она все поняла.

— Что, прости? — заикаюсь я, едва не спотыкаясь.

Она обводит мое лицо идеально ухоженным ногтем.

— Вот этот взгляд. Ты сейчас думала о Деве.

— Неправда, — слишком быстро выпаливаю я.

Настолько быстро, что сама себе не верю.

— Да ла-а-адно. — Она тычет пальцем мне в лоб и улыбается еще шире, пока я отталкиваю ее руку. — Я отлично знаю этот взгляд. Ты думала о парне. А единственный парень, который тебе нравится — Дев. Отсюда и вопрос: вы уже переспали?

— Замолчи! — шикаю я, испуганно оглядываясь, не услышал ли кто-нибудь. — Говори тише, — процедила я сквозь зубы, хватая ее за руку и почти силой затаскивая в холл.

— А что? — возмущается она, едва поспевая за мной. — Нормальный вопрос. Мне же нужно узнать, выиграла ли я спор с Шанталь.

Я едва сдерживаю стон.

— Ты ужасна. И никто из вас не выиграет.

— То есть ты хочешь сказать, что не хочешь с ним переспать?

На этот раз несколько человек действительно оборачиваются в нашу сторону, и я поспешно затаскиваю ее в нишу возле лифтов, где нас хотя бы не так слышно.

— Неважно, чего я хочу или не хочу, — твердо отвечаю я, хотя сердце стучит так громко, что голос едва не начинает дрожать. — Мы работаем вместе. Нам не нужны такие сложности. И последствия тоже. Что бы мы друг к другу ни чувствовали.

Она склоняет голову набок, внимательно изучая меня.

— Значит… притяжение взаимное?

В голове тут же всплывает голос Дева, говорящего, что хотел бы увидеть меня в таких же наклейках, какие были на той официантке. Тогда я чуть не подавилась воздухом. И одновременно меня так бросило в жар, что я всерьез задумалась, заметит ли кто-нибудь наше отсутствие, если я сейчас же утащу его в ближайший темный угол.

Когда я слишком долго молчу, Грейс продолжает, лениво накручивая на палец прядь своих черных волос.

— Просто сейчас по интернету гуляет один ролик. Там он кому-то подмигивает в толпе, и все девчонки сходят с ума. Ты, случайно, ничего об этом не знаешь?

Вопрос звучит совершенно невинно.

Но я слишком хорошо знаю Грейс.

И уж точно не собираюсь признавать, что подмигнул он именно мне.

— Ничего.

— Хм. Как неожиданно.

Я закатываю глаза.

Играть в эти игры мне сейчас совершенно не хочется.

Да и вообще никогда.

— Пойдем уже, — ворчу я, снова хватая ее за руку и таща к лифту. — Нужно срочно убрать тебя подальше от общества.

Она смеется, но покорно идет следом, почти подпрыгивая на каждом шагу.

— Надеюсь, когда вы с Девом поженитесь, я буду подружкой невесты!

Через несколько дней мне начинает казаться, что в Монако не осталось ни одной улицы, по которой мы еще не прошлись.

Пусть Грейс и не местная, зато в роли экскурсовода ей нет равных. И я просто обязана отдать должное таблице, которую она составила, чтобы мы ничего не упустили.

Мы уже вычеркнули почти все пункты, но впереди еще осталось несколько мест.

Она рассказывает, что у нас сегодня по плану, пока я наношу тушь, стоя коленями на столешнице в ванной, чтобы наконец оказаться достаточно высокой и увидеть себя в зеркале. Этот номер явно проектировали не для тех, кто перестал расти еще в пятом классе.

— Потом можем заглянуть… — Грейс вдруг замолкает и хмурится, глядя в сторону спальни. — Кажется, у тебя телефон звонит.

Я опускаю взгляд на столешницу, пытаясь найти телефон среди разбросанной косметики. Я готова поклясться, что принесла его сюда, но его нигде нет. Быстро соскочив на ноги, я едва удерживаю равновесие, проскальзываю мимо Грейс, застывшей в дверях ванной, и спешу к кровати. Телефон действительно лежит там — экран светится, а сам он настойчиво вибрирует.

— Наверное, опять Окли, — бросаю я, поднимая его. Вчера мы почти весь день обменивались дурацкими мемами про «Формулу-1». В последнее время это наш основной способ общения. Удивительно, сколько чувств может передать одна фотография с невероятно выразительным лицом Томаса Максвелла-Брауна.

Но, к моему удивлению, звонит вовсе не Окли.

Когда на экране вспыхивает имя Дева, сердце мгновенно подпрыгивает к самому горлу. На секунду я замираю, а потом провожу пальцем по экрану и отвечаю слишком уж взволнованно:

— Привет.

— Привет, — отвечает он. — Извини, что отвлекаю тебя с самого утра, но ты мне нужна.

И снова Дев выбирает именно такие слова, от которых у меня на мгновение пропадает дар речи.

К счастью, он продолжает, избавляя меня от необходимости срочно искать ответ.

— Я думал, что справлюсь сам, но, кажется, мне все-таки понадобится помощь с этим подкастом, — объясняет он, и я незаметно выдыхаю. — Когда я даю интервью, Пэтси обычно стоит буквально в шаге от меня и следит, чтобы я не ляпнул ничего лишнего. А мы оба знаем, что я идиот без тормозов, так что, наверное, неплохо бы, если рядом окажется человек, который вовремя скажет мне заткнуться. Поэтому… — Он на секунду замолкает, а потом торопливо продолжает: — Не могла бы ты сегодня побыть моей Пэтси? Если, конечно, у тебя нет других планов. Я знаю, что сегодня у тебя выходной, так что…

— С удовольствием побуду твоей Пэтси, — перебиваю я со смехом. — Только сразу предупреждаю: ко мне приехала подруга, и…

— Черт. Прости. Забудь, что я вообще звонил, Уиллс. Иди отдыхай и развлекайся.

— Нет-нет, все нормально, — успокаиваю я его, бросив взгляд на Грейс, которая наблюдает за мной с любопытно приподнятой бровью. — Я просто хотела спросить, ничего страшного, если она поедет со мной?

— Конечно. Чем больше людей будут следить, чтобы я не выставил себя идиотом, тем лучше.

Я тихо смеюсь, стараясь скрыть улыбку, чтобы Грейс снова не начала приставать ко мне из-за Дева.

Безуспешно.

Я все равно улыбаюсь.

И прекрасно понимаю: как только положу трубку, на меня тут же обрушится целый поток ее пошлых комментариев.

— Отлично. Тогда скоро увидимся, — говорю я.

Я едва успеваю завершить вызов, как Грейс уже плюхается рядом со мной на кровать.

— Я что, сейчас познакомлюсь с Девом? — требует она, и в ее темных глазах вспыхивает огонек, который мне совсем не нравится.

Я поднимаюсь с кровати и начинаю складывать вещи в сумку, лишь бы чем-то занять руки.

— Если ты опозоришь меня перед ним, я тебе этого никогда не прощу, — предупреждаю я. — Пообещай, что будешь вести себя прилично.

Ее улыбка становится совершенно кошачьей.

— О, разумеется.

Через полчаса я уже стою перед дверью квартиры Дева. Вспотевшая ладонь зависает в воздухе, готовая постучать, а рядом со мной переминается с ноги на ногу Грейс. Но прежде чем мой кулак касается массивной деревянной двери — и прежде чем Грейс успевает снова поторопить меня, — дверь распахивается сама.

И на пороге появляется он.

Улыбаясь так, что у меня мгновенно выбивает почву из-под ног.

— Черт, как же я рад, что ты пришла, — говорит Дев, не сводя с меня благодарного взгляда своих карих глаз.

Кажется, я что-то отвечаю. Во всяком случае, слова звучат достаточно внятно. Хотя мозг уже перестал нормально функционировать при виде него.

Грейс бесцеремонно оттесняет меня в сторону и протягивает ему руку.

— Я Грейс. — Она буквально светится от восторга. — Наконец-то приятно познакомиться.

Клянусь, когда Дев переводит взгляд на нее, его улыбка едва заметно меняется. Она не становится меньше, не тускнеет и уж точно не исчезает.

Просто… Она другая.

Та самая улыбка, которую он дарит друзьям, коллегам и семье. Не такая, как та, что появляется, когда он смотрит на меня.

Я слишком занята мыслями о том, что это вообще может значить, поэтому почти не слушаю их разговор, пока мы не оказываемся внутри квартиры и Грейс вдруг не заявляет:

— Уиллоу без тебя совсем потерялась за эти несколько дней. — Я резко оборачиваюсь к ней, в ужасе. Уже открываю рот, чтобы поспешно все отрицать, но она тут же добавляет: — Серьезно. Она же законченная трудоголичка. Вообще не умеет отдыхать.

Это уточнение немного меня успокаивает, хотя щеки все равно вспыхивают.

— Да, — нервно смеюсь я. Смех выходит каким-то сдавленным. — Просто работала над парой вещей. Не смогла удержаться.

— Видишь? — продолжает Грейс. — Она даже ради собственного спасения не способна взять выходной. — Но уже через секунду ее внимание переключается на гоночный симулятор, установленный в углу гостиной. — О-о-о… Я обязана это попробовать!

Она тут же устремляется к нему и устраивается в низком кресле.

Я поворачиваюсь к Деву и виновато морщусь.

— Не обращай на неё внимание. Она совершенно не фильтрует, что говорит.

Дев тихо смеется, засовывая руки в карманы джинсов.

— Не извиняйся. — Он вроде бы смотрит на меня, но взгляд уходит куда-то мне за плечо. — Мне нравится ее честность.

Я прекрасно понимаю скрытый смысл этих слов. Потому что мы с ним как раз честностью друг с другом в последнее время не отличаемся.

Мы все продолжаем обходить стороной огромного слона, поселившегося между нами, наблюдая, как он становится все больше с каждой минутой.

Рано или поздно нам придется либо признаться друг другу в своих чувствах… Либо позволить ему раздавить нас своими огромными ногами.

— К тому же я не хочу, чтобы ты загнала себя до изнеможения. — Наконец он снова смотрит прямо на меня, и в его глазах мелькает тревога. — Мне неловко, что я выдернул тебя в твой выходной.

Я качаю головой, хотя его забота все равно приятно согревает.

— Все нормально. Я правда рада быть здесь.

И это чистая правда.

Несколько дней вдали друг от друга заставили меня скучать по нему гораздо сильнее, чем я могла себе представить.

Я пыталась выбросить мысли о нем из головы и просто наслаждаться временем с Грейс, но получалось плохо.

Сейчас почти вся моя жизнь так или иначе крутится вокруг него.

Трудно не думать о человеке, когда вся галерея телефона забита его фотографиями, когда весь этот город буквально пропитан «Формулой-1» — новостями, сувенирами, рекламой, — а все, чего тебе хочется, это снова свернуться рядом с ним в постели и хихикать над каким-нибудь приторным болливудским фильмом.

Из-за этого я снова чувствую себя влюбленной глупой школьницей.

Сделав короткий вдох, чтобы взять себя в руки, я киваю в сторону ноутбука, стоящего на журнальном столике перед диваном.

— Ну что? Готов?

На его лице снова появляется эта озорная улыбка.

Та самая.

Которую он показывает только мне.

— А ты готова проследить, чтобы я не ляпнул чего-нибудь, из-за чего моя репутация станет еще хуже?

Я тихо выдыхаю.

— Сейчас и посмотрим, что с этим можно сделать.

К тому моменту, когда интервью заканчивается два часа спустя, Грейс успевает раз шестьдесят разбить виртуальную машину на гоночном симуляторе, а я чуть не смываю всю косметику слезами от смеха, слушая очередные неожиданные — но при этом ни капли не обидные, не жестокие и не компрометирующие — ответы Дева. А сам Дев, разумеется, в очередной раз очаровывает всех без исключения.

Его легкие перепалки и остроумные шутки с австралийскими ведущими сделали так, что два часа пролетели как несколько минут. Мне было настолько интересно, что я почти забыла, зачем вообще пришла, — следить, чтобы он не сказал лишнего. Как оказалось, я ему совершенно не была нужна. За годы медийной подготовки и бесчисленных интервью Дев прекрасно усвоил, что можно говорить, а что нет. По сути, я была обычной зрительницей. И, честно говоря, меня это нисколько не расстроило. Лишнее доказательство того, что моя влюбленность возникла не на пустом месте.

Дев заслуживает всего восхищения, которое на него обрушивается.

— Ну, все прошло не так ужасно, как я ожидал, — объявляет он, закрывая ноутбук.

Потянувшись всем телом и подняв руки над головой, он снова откидывается на спинку дивана.

Мне приходится приложить немало усилий, чтобы не разглядывать полоску кожи, открывшуюся между поясом его джинсов и краем черной футболки, или напряженные мышцы рук, натягивающие ткань рукавов.

Господи… Какой же он красивый.

И, к счастью, кажется, совершенно не замечает моего взгляда.

К несчастью, Грейс замечает, что я замечаю Дева. По ее коварной улыбке я сразу понимаю: стоит нам выйти отсюда — и меня ждет очень неприятный разговор.

— Ты был великолепен, — говорю я, старательно игнорируя Грейс, убирая блокнот и телефон обратно в сумку. Я успела сделать несколько фотографий Дева и уже выложила их, а еще записала некоторые его ответы, чтобы потом вырезать лучшие моменты из подкаста, когда он выйдет. — Им, наверное, придется вырезать мой хохот на заднем плане. Хотя это только доказывает, что людям точно понравится.

Дев улыбается в ответ, не сводя с меня глаз, пока я поднимаюсь с дивана и расправляю подол сарафана.

— Главное, что я смог тебя рассмешить, — говорит он, медленно опуская руки. — Все остальное неважно.

Где-то в другом конце комнаты Грейс издает какой-то странный сдавленный звук, будто едва не подавилась, но я демонстративно не смотрю в ее сторону. Дев либо вообще ничего не замечает, либо сознательно делает вид.

Хотя, судя по тому, как он смотрит на меня, словно кроме нас двоих здесь никого нет, я скорее склоняюсь к первому варианту.

Это одновременно волнует и пугает.

Поэтому я торопливо собираю вещи и на ходу придумываю несуществующий обед, на который мы с Грейс якобы уже опаздываем. Потому что если не уйду прямо сейчас, то наверняка сделаю какую-нибудь глупость.

Например, заберусь к нему на колени, обниму за шею и начну взахлеб рассказывать, какой он замечательный. Его самолюбию такое точно не нужно. Да и мне совсем не стоит еще сильнее подкармливать бабочек, уже устроивших настоящий ураган у меня в животе.

Поэтому я хватаю Грейс за локоть, быстро машу Деву на прощание и практически вытаскиваю ее из квартиры.

Мы успеваем зайти в лифт — этот ненавистный лифт, — и только тогда она встает прямо передо мной, упирая руки в бока.

— Подруга, — произносит она. Потом повторяет еще выразительнее: — Подруга.

Я тяжело выдыхаю и сползаю спиной по металлической стенке кабины.

Поддержка мне сейчас определенно понадобится.

— Да?

— Ты же понимаешь, что никакая помощь ему была не нужна? — Она смотрит на меня так серьезно, что отвертеться невозможно. — Он просто хотел увидеть тебя и рассмешить.

Она права, но если я признаю это вслух, потом никогда не отмоюсь.

— Не думаю, что это так.

— Уиллоу. — От ее прежней насмешливости не остается и следа. — Ты видела, как он посмотрел на тебя, когда открыл дверь? Я никогда в жизни не видела, чтобы кто-то так светился при виде другого человека.

И снова она права. Отрицать бессмысленно.

Но стоит произнести это вслух — и все перестанет быть просто фантазией или плодом моего воображения.

Грейс тоже это заметила.

А значит, мне ничего не показалось.

А значит…

Удержаться и ничего не сделать с тем, что я чувствую к Деву, становится почти невозможно.

Черт. Я влипла.

— Он со всеми такой, — слабо возражаю я. — Его вообще считают человеком с самой красивой улыбкой в мире.

— Я сейчас не про улыбку. Я про все остальное. Про то, как он на тебя смотрел. Просто про то, как он… — Она качает головой, а потом вновь смотрит на меня своим серьезным, не терпящим возражений взглядом. — Я понимаю, что ты хочешь сохранить профессиональные отношения. Понимаю, что нам, женщинам, приходится мириться с тем, что стоит связаться с мужчиной, занимающим высокое положение, — и тебя тут же начинают обзывать самыми мерзкими словами. Я даже понимаю, что ты не хочешь ставить под удар дружбу своего брата с ним. Но, Уиллоу… если ты позволишь этому мужчине уйти… Значит, ты просто трусиха.

Словно подчеркивая ее слова, лифт вздрагивает и останавливается на первом этаже.

Кажется, будто весь мой мир только что пережил землетрясение.

— Иди и возьми то, чего хочешь, — тихо заканчивает Грейс. — Не позволяй себе потом жалеть об этом.

Идет дождь.

Нет. Не просто дождь. Льет как из ведра, и сейчас трасса в Венгрии больше напоминает мелкое озеро. Если погода наладится, гонку все еще смогут провести. А пока остается только сидеть и ждать, когда ливень закончится.

— Лови!

— Блядь!

Из своего тихого уголка я тихо посмеиваюсь, опустив подбородок к груди и стараясь не привлекать внимания, пока скучающая бригада механиков посреди гаража режется в детские карточные игры. Эту партию я решил пропустить, но это не отменяет того факта, что в предыдущем раунде в «Уно» я всех просто уничтожил.

Натаниэль, как всегда, исчез в неизвестном направлении, избегая абсолютно всех и не пытаясь ни с кем подружиться. Впрочем, ему это и не нужно. Пока его папочка руководит командой, за свое место он может не переживать.

В отличие от меня.

За место в Argonaut я больше не борюсь, но очень хочу сохранить хорошие отношения почти со всеми людьми, которые здесь работают. Многие из них действительно мне помогали — мои механики, инженеры, вся команда поддержки и даже Конрад, который прямо сейчас сует камеру мне чуть ли не в лицо, — все они заслуживают самого лучшего отношения с моей стороны.

И я не собираюсь их подводить.

Кстати, о людях, которых мне совсем не хочется разочаровывать.

Уиллоу выходит из гаража рядом с Пэтси. И впервые за все время Пэтси действительно улыбается. Более того, она держит руку на плече Уиллоу так, словно хвалит ее за отлично выполненную работу.

Что бы ни произошло, она это заслужила.

Подкаст, который организовала для меня Уиллоу, вышел три дня назад. Судя по тем отрывкам, что я уже услышал, и по комментариям в интернете, реакция оказалась просто невероятной.

Такое ощущение, будто люди снова начали меня любить. Хотя, если подумать, они вообще не должны были переставать.

Но именно Уиллоу вытащила меня с самого края пропасти, и теперь общественное мнение снова на моей стороне.

Настоящее чудо. Нет, Не чудо. Не какая-то сверхъестественная сила. Это Уиллоу и ее гениальная голова.

Похвала, которую она получает сейчас, — всего лишь крошечная капля по сравнению с тем восхищением, которого она заслуживает.

И мне хочется стать тем человеком, который даст ей все это. Если только она позволит.

Вот в чем проблема. Я не знаю, позволит ли.

— Что у тебя с лицом? — спрашивает Конрад, выглядывая из-за камеры с выражением легкого отвращения. — Почему такое чувство, будто тебя сейчас стошнит?

Отлично.

Значит, моя несчастная влюбленная физиономия выглядит так, словно я действительно заболел при одной мысли о том, что Уиллоу может не разделять моих чувств.

Полезно знать.

Когда я ничего не отвечаю, Конрад уходит, очевидно решив, что я нервничаю перед стартом. Хотя, если честно, дождь меня совершенно не пугает.

Каждый раз, когда я сажусь за руль болида, я и так рискую жизнью. Так что мокрая трасса, пусть и объективно опаснее сухой, вызывает у меня куда меньше волнения, чем Уиллоу, идущая сейчас ко мне.

Едва она подходит ближе, меня окутывает ее сладкий ванильный аромат. Она останавливается совсем рядом и окидывает взглядом гараж, а затем пит-лейн за открытыми воротами.

Между ее бровями пролегает легкая складка, а темно-карие глаза кажутся чуть шире обычного, когда она переводит взгляд на меня.

— Как думаешь, гонку отменят?

Мне требуется несколько секунд, чтобы вообще осознать ее слова. Я слишком занят тем, что просто смотрю на нее и пытаюсь справиться с сердцем, которое бьется совершенно беспорядочно.

Даже эта ужасная форма Argonaut не способна скрыть, насколько она красива.

Но моя солнечная девочка, похоже, совершенно не замечает взглядов, которые постоянно провожают ее.

А их хватает.

Я уже не раз замечал, как механики засматриваются ей вслед, когда она проходит мимо. Правда, обычно одного моего тяжелого взгляда достаточно, чтобы они тут же вспоминали о своей работе.

Все знают, что она под запретом. А значит, наверняка уже поползли слухи о причинах. Пока эти слухи не превращаются в те, что способны разрушить человеку жизнь, я готов с ними мириться.

Надеюсь, и она тоже.

В ответ на ее вопрос я бросаю взгляд на инженеров, следящих за погодным радаром на мониторах. Я не синоптик, но, похоже, дождевой фронт уже уходит от трассы.

— Не похоже.

Будто специально в подтверждение моих слов через гараж быстрым шагом проходит Стерджилл, раздавая распоряжения по дороге к своему месту.

Секундой позже на одном из инженерных мониторов появляется сообщение от дирекции гонки.

Инженер читает его вслух. Задержка закончится через пятнадцать минут.

Пора возвращаться к работе.

Но прежде чем я успеваю сказать об этом Уиллоу, она кладет ладонь мне на плечо и мягко сжимает его.

— Береги себя, хорошо?

В ее глазах тревога, но ее почти затмевает что-то другое.

Надежда и восхищение. Она понимает, на какой риск я иду, но уважает этот риск. Боится за меня. И одновременно всем сердцем верит в меня. Верит, что я выйду на трассу и обязательно вернусь к ней целым.

Потому что знает: я действительно хорош в своем деле.

— Я всегда осторожен, — с улыбкой отвечаю я.

Но почти сразу становлюсь серьезным и накрываю ее ладонь своей, чтобы она поняла — я не шучу.

— Обещаю. К тому же ты ведь мой талисман на удачу.

Она качает головой, тихо цокает языком и убирает руку.

Правда, напоследок все же легонько щиплет меня за ладонь — в наказание за эту фразу.

— Пока что я принесла тебе не так уж много удачи, — вздыхает она с притворной обреченностью. — Но ладно. Покажи, на что ты способен!

Это будет настоящий хаос.

После одного прогревочного круга и пяти секунд, проведенных на своей стартовой позиции, это стало совершенно очевидно. Без массового завала здесь не обойдется. По дороге на стартовую решетку развернуло две машины. Одна врезалась в барьер, и для ее пилота гонка закончилась, даже не успев начаться. Второму удалось продолжить, но такое мгновенно выбивает почву из-под ног даже у самого уверенного гонщика. Теперь он уже не станет рисковать и, скорее всего, к концу первого круга окажется в хвосте пелотона.

Что касается меня… Мне нужно прорваться мимо семи машин, и сбавлять темп я не собираюсь. Если в том, что команда почти не дорабатывает болид из года в год, и есть хоть какой-то плюс, так это то, что я знаю его как свои пять пальцев. Знаю его пределы. Знаю, что могу себе позволить на такой скользкой трассе, а что — нет. И если уж этот кусок углепластика в чем-то действительно хорош, так это в гонках под дождем.

Я крепче сжимаю руль, наблюдая, как одна за другой загораются красные огни над головой, а затем одновременно гаснут.

Я жму на газ и срываюсь с места, удерживаясь справа на стартовой прямой, пока машины впереди мечутся из стороны в сторону. Один из пилотов Omega Siluro неожиданно сбрасывает скорость прямо передо мной, вынуждая меня уйти влево — как раз в просвет, который каким-то чудом появляется именно тогда, когда он мне нужен.

И именно в этот момент все летит к черту.

Только не для меня.

Похоже, сегодня действительно мой день.

Та бойня, которую я предсказывал, разворачивается прямо у меня на глазах — и оказывается еще хуже, чем я ожидал. За долю секунды Mascort выбивает McMorris, а следом болид Specter Energy, уходя в зону вылета, цепляет D’Ambrosi. Я лавирую между ними, уворачиваясь от машин и обломков, и…

Нет. Какого черта? Какого, мать его, черта?

Я второй.

Впереди только Заид. Шлейф воды из-под его машины уже достаточно далеко, чтобы не закрывать мне обзор. Из всей первой шестерки, похоже, только он один сумел выбраться из этого месива невредимым. В зеркалах почти ничего не видно, когда я прохожу следующий поворот, зато прекрасно заметна ожесточенная борьба позади и продолжающие разлетаться обломки. Черт… Когда вернусь сюда на следующем круге, придется объезжать весь этот мусор, чтобы не угробить шины.

— Скоро может выйти машина безопасности, — предупреждает Брэнни по радио. И меньше чем через пять секунд объявляет: — Машина безопасности на трассе. Следи за скоростью. И ты сейчас второй. Отличная работа — здорово выбрался из этого хаоса.

Ну да, Брэнни никогда не был мастером восторженных похвал. Но и этого мне вполне достаточно.

— Что там с машинами позади? — спрашиваю я. Мне нужно знать, с кем придется сражаться, чтобы удержать эту позицию. Потому что теперь, когда я здесь, отдавать ее я не собираюсь.

Он перечисляет пятерку ближайших преследователей, но среди них нет ни Рида, ни Отто, ни Томаса, ни Лоренцо, ни Акселя.

Твою мать.

Получается, почти всех лидеров, кроме Заида, выбило из борьбы. Возможно, кто-то из них еще сумеет вернуться в гонку, но сейчас у меня появился шанс. Если удержусь, смогу побороться за подиум. Правда, машина безопасности все усложняет. Из-за снижения скорости пелотон снова соберется в плотную группу, и тем, кто едет позади, будет легче подобраться ко мне. А если еще и красный флаг…

— Красный флаг, — сообщает Брэнни. — Заезжай в боксы. Выстраивайся на пит-лейне.

У меня неприятно сжимается желудок. Если рестарт будет с места, я вполне могу снова откатиться в середину пелотона и лишиться шанса на подиум.

— Принял.

Я выполняю команду, следуя за Заидом на пит-лейн, и останавливаюсь позади него, наблюдая, как механики выбегают с термочехлами для шин.

— Если не возражаете, я выберусь из машины.

Брэнни разрешает, предупредив держаться поблизости. Перед рестартом нас заранее предупредят, а мне сейчас просто необходимо немного сбросить адреналин после старта и неожиданного второго места.

Один из механиков помогает мне выбраться из кокпита, другой раскрывает надо мной зонт, пока я снимаю шлем и подшлемник, хотя промок уже насквозь.

Насколько могу судить, дождь почти закончился. А с такой жарой трасса высохнет очень быстро, несмотря на недавний ливень.

А это значит, что от этих черепашьих дождевых шин нужно избавиться как можно скорее и перейти на слики.

Я останавливаюсь у пит-уолла, проверяю погодные экраны и высказываю Брэнни и гоночным инженерам свои соображения, после чего направляюсь в гараж в поисках одного-единственного человека.

Марк пытается меня перехватить, как только я вхожу, но я лишь машу ему рукой и иду прямиком в дальний угол. Напряжение немного отпускает, стоит мне увидеть ее. И, клянусь, она выглядит не менее счастливой от того, что видит меня.

Мне стоит невероятных усилий не заключить ее в объятия. Но удержаться от другого я все же не могу: провожу ладонью по ее руке и осторожно притягиваю ближе. Наклоняюсь к самому ее уху, будто собираюсь сказать что-то исключительно для нее. Вокруг полно камер, так что если этот момент попадет в объектив, все будет выглядеть совершенно невинно.

Хотя… мои чувства к ней трудно назвать невинными.

На самом деле мне вовсе не нужно ей ничего говорить. Я просто хочу быть рядом. Почувствовать ее присутствие, которое возвращает меня с опасной грани реальности — той, где я прекрасно понимаю, что второе место, скорее всего, удержать не получится. Мне нужно напоминание, что я способен это сделать, даже когда шансы против меня.

От нее для этого достаточно одного взгляда и одной улыбки.

И уверенность вновь возвращается.

Она смотрит на меня так, что я уже успел пристраститься к этому взгляду. И я буду скучать по нему гораздо сильнее, чем когда-либо мог представить, когда наше время вместе закончится.

Ее большие карие глаза встречаются с моими, и в них нет ни капли сомнения. Она верит, что я справлюсь, что мне все по силам.

Эта вера наполняет меня изнутри. Заставляет поверить, что она права. Что я действительно способен на все. Даже выиграть эту гонку, несмотря на то, что впереди едет семикратный чемпион мира.

— Думаешь, сможешь произнести для меня вдохновляющую речь? — прошу я, хотя теперь она мне уже почти не нужна.

Ее смех заставляет мое сердце пуститься вскачь, а на губах сама собой появляется улыбка. Я готов сделать что угодно, лишь бы слышать этот звук снова.

— Хорошо, посмотрим, что получится, — говорит она, глубоко вдыхает и начинает: — Я помню одну картинговую гонку, где ты соревновался с Окли. Вам тогда было по четырнадцать. Лил дождь, и я ужасно злилась, что папа потащил меня туда на выходные, потому что мне пришлось весь день ходить в этом уродливом пластиковом дождевике. Он полностью скрывал мой наряд — тот самый, который я специально выбрала на случай, если ты вдруг меня заметишь.

Я изумленно моргаю и чуть отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза, но она крепче сжимает мою руку, не позволяя мне этого сделать.

— Хотя ты, конечно, так меня и не заметил, — продолжает она с улыбкой в голосе. Мне ужасно хочется увидеть ее лицо, но она все еще удерживает меня рядом. — Но это уже неважно. Главное, что я тут же забыла и про испорченный наряд, и про волосы, превратившиеся в пушистое безобразие, как только ты сорвался со старта так, будто на трассе не было ни единой капли воды. Ты вообще ничего не боялся. А вот Окли ехал осторожно. Он финишировал четвертым. А ты победил.

Если бы Уиллоу знала… На самом деле я тогда был напуган до смерти. Просто никогда не позволял страху меня остановить. Еще в детстве я понял, что можно бояться — и все равно ехать на пределе.

— Я знаю, что тот бесстрашный четырнадцатилетний мальчишка до сих пор живет в тебе, — продолжает Уиллоу твердо и уверенно. — Так что возвращайся на трассу и езжай так же. Иди и выиграй.

Наконец она отпускает мою руку.

Я внимательно смотрю на ее открытое лицо. На обеих щеках проступают ямочки, хотя улыбка у нее небольшая и немного застенчивая.

Скулы тронул легкий румянец, но глаза сияют. В них нет ни капли смущения.

Она прекрасно понимает, что означает эта история. Признает, что ее детская влюбленность никуда не исчезла. И мне приходится собрать всю силу воли, чтобы не поцеловать ее прямо сейчас и не показать, что теперь эта влюбленность вовсе не безответна.

— Черт… Пожалуй, это лучшая мотивационная речь, которую мне когда-либо произносили, — признаюсь я. Голос немного охрип от того, каких усилий стоит сдерживаться.

Она шутливо делает реверанс, и ее ямочки становятся еще глубже.

— Всегда рада помочь.

Очень надеюсь, что она действительно это имеет в виду. Потому что теперь я уже не уверен, что смогу без этого жить.

Не уверен, что смогу жить без нее.

— Рестарт через пятнадцать минут! — раздается позади меня, вырывая из нашего маленького пузыря счастья и возвращая в реальность. — Старт с места!

Я медленно выдыхаю, понимая, что пора снова сосредоточиться на гонке. Но сейчас я уверен в себе сильнее, чем за последние несколько лет.

— Мне пора возвращаться, — говорю я, хотя все еще не отпускаю ее руку.

Уиллоу кивает, тоже не пытаясь высвободиться.

— Похоже, пора.

— На этот раз не скажешь, чтобы я был осторожен?

Она смешно морщит нос, и, господи, от этого желание ее поцеловать становится только сильнее.

— Нет. Ты и так знаешь, что делаешь.

— Да. Думаю, знаю.

Между нами повисает короткая тишина. Я пытаюсь заставить себя уйти. Но в этой тишине нет ни неловкости, ни напряжения. Наконец я подмигиваю ей и делаю шаг назад. И этого оказывается достаточно, чтобы меня снова затянуло в безумие гоночного уик-энда.

Но теперь я полон решимости, а мой взгляд прикован к подиуму.

Я возвращаюсь на пит-лейн, но, увидев на машине промежуточные шины, невольно хмурюсь.

Они, конечно, намного лучше полноценных дождевых, но это совсем не то, о чем я просил.

— Я сказал, что хочу слики, — бросаю, подходя к пит-уоллу.

Один из стратегов качает головой и разворачивается ко мне.

— Дев, это не…

— Поставьте мне слики.

Я больше не прошу. Я не позволю этим людям снова угробить мой шанс.

Только не сегодня.

— Я знаю эту трассу, и солнце уже вышло. Если мы хотим придерживаться нашей стратегии и сохранить второе место, нужно ставить мне слики прямо сейчас, а не ждать.

— Mascort выпускает Заида на промежуточных, — возражает он. — Сейчас на слики решаются перейти только те, кому уже нечего терять и кто готов рискнуть.

— Что ж… Я тоже готов рискнуть.

Он на мгновение замолкает, внимательно изучая меня. Челюсть у меня сжата, руки упираются в бедра. Я не отступлю.

Он может спорить сколько угодно, но глубоко внутри знает, что я прав. Они все это знают. Вопрос лишь в том, готовы ли они рискнуть вместе со мной.

— Ладно, хорошо. — Стратег тяжело вздыхает и пристально смотрит мне в глаза. — Но если ты разобьешь машину, виноват будешь только ты. Осторожнее со своими желаниями.

Сидеть на второй стартовой позиции кажется чем-то совершенно нереальным. Уже почти трудно вспомнить, когда в последний раз я стартовал так высоко — и каково это, когда перед тобой лишь идеально свободная прямая.

Но одну вещь я точно не забыл. Возможно, я еще не выигрывал чемпионат «Формулы-1» и даже ни одной гонки, но я чемпион «Формулы-3» и «Формулы-2». А чемпионы никогда не забывают, каково это — побеждать.

Я оказался прав насчет покрытия трассы. Пока я жду, когда остальные машины завершат прогревочный круг, небольшие темные островки мокрого асфальта прямо на глазах начинают исчезать. Конечно, шанс зацепить один из них и развернуться все еще велик. Особенно на этих шинах.

Обогнать Заида станет величайшим испытанием в моей жизни. Но он стартует на промежуточных шинах. Долго они не проживут, и в боксы ему придется заезжать очень рано. Вопрос лишь в одном: успею ли я создать достаточный отрыв, чтобы сохранить первое место после его пит-стопа?

Красные огни снова гаснут.

Я срываюсь с места почти так же быстро, как Заид, но его старт оказывается чуть лучше, и перед первым поворотом мне приходится уступить.

На выходе из него мы снова оказываемся практически на равных. Я одновременно отбиваюсь от атак сзади и борюсь с Заидом за позицию.

А затем на следующей прямой… Я обгоняю его. Без помощи DRS. Только благодаря шинам.

Я только что обогнал, мать его, Заида Юсефа. Своего кумира. Человека, на которого всю жизнь мечтал быть похожим.

Но семикратным чемпионом мира просто так не становятся. Даже на неподходящих шинах у него больше мастерства, больше опыта и гораздо более быстрая машина. Он мгновенно снова оказывается у меня на хвосте.

Вот только трасса уже слишком сухая для промежуточных шин.

На следующем повороте Заид немного отпускает меня, пытаясь найти чистый воздух. Скоро ему придется заезжать в боксы, а смена шин неизбежно отнимет время. Скорее всего, он вернется на трассу позади нескольких машин, а может, и вовсе в самом конце пелотона. Чтобы отыграть столько позиций, понадобится настоящее чудо.

Если я продолжу давить и увеличу отрыв… Я смогу выиграть.

Как я и предполагал, на следующем круге Заид ныряет на пит-лейн. А ближайший преследователь уже отстает на несколько секунд — похоже, тоже расплачивается за неудачный выбор шин.

— Дев, ты лидируешь в гонке, — раздается в наушнике голос Брэнни.

Он звучит чуть выше обычного, будто сам до конца не верит в то, что говорит.

И я его не виню.

Последний раз, когда впереди меня не было ни одной машины, я выигрывал свой последний чемпионат «Формулы-2». Но лидировать в своем первом Гран-при «Формулы-1»?

Господи… Надеюсь, по радио не слышно, как я смеюсь. Но я быстро беру себя в руки и продолжаю атаковать. Круги пролетают один за другим. Заид постепенно пробивается обратно наверх.

На тридцать седьмом круге я заезжаю за новым комплектом шин — спустя круг после Рида, который к тому моменту был моим ближайшим преследователем. Пит-стоп проходит молниеносно, и на трассу я возвращаюсь все еще впереди него, хотя сразу оказываюсь позади одного из McMorris, который еще не заезжал в боксы.

Как и ожидалось, через два круга он сворачивает на пит-лейн.

И я снова лидер гонки.

К счастью, на этой трассе обгонять очень сложно. А значит, у меня действительно есть шанс победить.

Нужно лишь увеличить отрыв от Рида, а потом защищаться так, как мне еще никогда не приходилось, когда Заид неизбежно снова прорвется наверх.

Я смогу это сделать. Я смогу победить.

Брэнни продолжает сообщать мне позиции соперников и времена кругов, шаг за шагом ведя меня по гонке. Все складывается идеально.

Пусть это совсем не входило в планы Argonaut. Для команды эта победа, возможно, мало что изменит. Но для меня… Она изменит все.

Будущее еще никогда не казалось таким светлым.

Мгновения после того, как я первым пересекаю финишную черту, сливаются в одно размытое пятно.

В наушниках стоит хаос поздравлений, пока я пробираюсь к закрытому парку и останавливаю машину за табличкой с первым местом — местом, которое, как мне казалось, я уже никогда не увижу. Затем меня буквально накрывает толпа команды, едва я подхожу к ограждению, призванному удерживать их по ту сторону. На меня обрушиваются крики, хлопки по спине и такие крепкие объятия, что после всего этого у меня наверняка треснет пара ребер. В какой-то момент я замечаю в толпе кудри Уиллоу, но, как ни стараюсь, добраться до нее не могу. Хотя, черт возьми, пытаюсь изо всех сил.

Потом появляются официальные лица, которые уводят меня на взвешивание и провожают на послегоночное интервью. Я благодарю команду и свою семью, и, кажется, даже ни разу не выругался, хотя, чтобы убедиться наверняка, потом придется пересмотреть запись — сейчас я едва понимаю, что вообще говорю. Затем меня ждет комната отдыха вместе с Заидом и Ридом. Я пожимаю им руки, принимаю поздравления, но едва ли потом смогу вспомнить хоть слово из того, что они мне сказали.

Но стоит подняться на подиум, как все вокруг становится кристально ясным.

Я сделал это. После пяти лет в «Формуле-1» и более чем сотни стартов я наконец оказался здесь. Над трассой звучит гимн США, представляющий и меня, и Argonaut, и никогда прежде я не любил эту мелодию так сильно.

Рид и Заид направляют на меня струи шампанского, и я отвечаю им тем же, смеясь так громко, что уже не понимаю, что течет по моему лицу — шампанское или слезы. Вот оно. То, ради чего я столько работал. Теперь, когда я наконец почувствовал вкус этой победы, мне хочется еще. Но сейчас… сейчас этого достаточно.

Когда бутылки пустеют, мы позируем для фотографов, а затем меня поспешно уводят с подиума, велев привести себя в порядок перед следующими интервью. Я иду по бесконечным коридорам обратно к моторхоуму, приветствуя всех, кто встречается мне по дороге, и никак не могу перестать улыбаться — впрочем, и не хочу. Мне очень хочется, чтобы среди этих людей оказалась Уиллоу, но я так и не нахожу ее. Как только вся эта суматоха закончится, первым делом отправлюсь искать именно ее. Эта победа принадлежит не только мне.

Адреналин постепенно отпускает, пока я поднимаюсь по ступенькам к своей комнате пилота. Марк идет следом, но после крепких объятий я обещаю, что он сможет заняться мной позже. Сейчас мне просто необходимо несколько минут побыть одному и наконец по-настоящему осознать случившееся.

Я сделал это. Черт возьми… я действительно это сделал.

Когда Марк уходит, я открываю дверь своей комнаты… и тут же замираю.

Первым делом взгляд цепляется за фотографии. Вся стена напротив превратилась в огромный коллаж: где-то изображен я сам, где-то — болельщики в одежде с моим номером, а где-то — моя семья на картинговых гонках, когда я был еще ребенком. Между снимками развешаны письма и плакаты — все написаны от руки, все подбадривают меня, все говорят о том, насколько сильно эти люди верят в меня. Здесь даже есть мой портрет, выполненный в современном стиле яркими, насыщенными красками. И, конечно, главным акцентом на нем стала моя улыбка.

Но сильнее всего сердце начинает колотиться при виде Уиллоу, которая стоит на коленях под всей этой стеной и все еще заканчивает оформление.

Услышав, как открывается дверь, она резко оборачивается. Ее глаза широко распахиваются, с губ срывается тихий вздох, а фотография, которую она держала в руках, выскальзывает и падает на пол. Она быстро поднимается, опираясь на стоящий рядом массажный стол, а затем начинает нервно теребить пальцы.

— Я думала, ты задержишься дольше, — говорит она, и голос ее едва заметно дрожит, а на губах появляется робкая улыбка. — Я еще не закончила, но… хотела сделать тебе сюрприз.

У меня перехватывает горло, не позволяя произнести ни слова. Конечно, после такой жаркой гонки я обезвожен, но вовсе не поэтому не могу говорить. Причина стоит прямо передо мной.

— Это… все для меня? — наконец выдавливаю я, еще раз обводя взглядом комнату и вновь останавливаясь на ней. — А если бы я не выиграл?

— Я готовила все это уже давно, — признается она, все еще переплетая пальцы, хотя ее улыбка становится все шире. — Это не какой-то алтарь в честь твоей победы. Я просто хотела, чтобы ты увидел, как много людей тебя любят. Хотела напомнить, ради чего тебе стоит продолжать бороться за свою мечту.

Безусловно, я ценю этот поступок. Но причина, по которой я продолжаю бороться, сейчас стоит прямо передо мной.

Может быть, всему виной остатки адреналина. Может — безрассудство, все еще кипящее в моей крови. А может, дело просто в ней. Какой бы ни была причина, прежде чем я успеваю хоть что-то обдумать, ноги сами несут меня вперед.

Я останавливаюсь лишь тогда, когда между нами не остается ни сантиметра. Мы стоим так близко, что ей приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть мне в глаза. В ее взгляде смешались неуверенность и надежда — будто она уже приготовилась к тому, что я мягко ее отвергну, но все равно продолжает надеяться на совсем другой исход. И я готов дать ей все, чего она только пожелает.

— Мне очень нравится, — тихо говорю я, хотя вместо этого едва не произношу «ты». — Все идеально.

Она мягко выдыхает — немного неровно, чуть дрожа. Приоткрывает губы, словно собирается что-то сказать, но слова так и не рождаются, потому что моя ладонь уже ложится ей на затылок.

— Ты идеальна, — шепчу я.

Мой взгляд опускается к ее губам, а затем снова встречается с ее глазами. И когда неуверенность в них сменяется ожиданием, я больше не позволяю себе колебаться. Я и без того потерял слишком много времени.

Я целую ее.

Поцелуй Дева ощущается как моя собственная победа. Всю тяжелую работу проделал он, а награда досталась мне, пусть и совсем не та, на которую я рассчитывала. Но именно этого я хочу. Именно этого мне хотелось уже очень, очень давно.

Поэтому я отвечаю на его поцелуй.

Его язык касается моего, и по телу пробегает сладкая дрожь. На вкус он сладкий — как электролитный напиток, который он выпивает после каждой гонки: немного вишни и еще чего-то, чего я не могу распознать. Это напоминает мне о том, чего он только что добился, и меня накрывает новая волна радости.

Он сделал это. Он победил. И сделал это на ненадежной машине, с командой, которая не поддерживает его так, как должна. Эту победу он заслужил отпраздновать так, как ему хочется. И если сейчас ему хочется меня…

Его щетина царапает мою кожу, и я запускаю пальцы во влажные от пота волосы, притягивая его ближе. Из его горла вырывается низкий стон, когда он прижимает меня к себе, крепко, почти собственнически обхватив за талию; от его прикосновений кожу будто обжигает. Я цепляюсь за него еще сильнее, не менее собственнически удерживая рядом и не желая отказываться от того, что происходит между нами.

Только вот это не может длиться вечно. Никогда и не должно было — достаточно вспомнить, что у нашей договоренности есть конкретная дата окончания. Может быть, и это всего лишь ее часть, своеобразный бонус к работе, который тоже исчезнет, когда мы разойдемся каждый своей дорогой. А скорее всего, все закончится, как только один из нас выйдет за эту дверь.

Я отбрасываю эти мысли и сосредоточиваюсь на том, что происходит здесь и сейчас, на том, как жадно его губы накрывают мои. Я чуть поворачиваю голову, приглашая его продолжить, и растворяюсь в нем, вздрагивая, когда его ладони покидают мою талию, скользят вверх, под грудью и по бокам. Вслед за его прикосновениями по коже до самых ключиц и шеи разбегаются мурашки. Завершив этот путь, он так нежно обхватывает мое лицо ладонями, что я невольно тихо вздыхаю — одновременно прося о большем и благодаря его за эту нежность. Он знает, как со мной обращаться, знает, что мне нравится. И, похоже, понимает даже то, что, если это продлится еще немного, я уже не смогу удержаться и захочу зайти дальше, потому что его движения постепенно замедляются, а поцелуи становятся мягче.

Последний поцелуй длится дольше остальных и почему-то кажется еще слаще, а его большие пальцы нежно гладят мои скулы, пока я медленно возвращаюсь из этого сна в реальность.

— Я с прошлого года хотел снова это сделать, — тихо говорит он, и его губы остаются всего в мгновении от моих.

Я выпускаю его волосы и опускаю ладони ему на грудь, сжимая пальцами ткань гоночного комбинезона. У меня все еще кружится голова, я все еще пьяна от его поцелуев, поэтому вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю подумать:

— Тогда почему не сделал?

Уголок его рта приподнимается.

— Насколько я помню, мы оба решили, что это плохая идея.

Я с трудом сглатываю, но не отпускаю его, даже когда реальность снова начинает напоминать о себе.

— Ты прав. Решили.

С каждой секундой внутри становится все тяжелее. Вот и все, конец уже наступил. Сейчас мы отстранимся друг от друга и снова договоримся считать произошедшее минутной слабостью. Скажем, что это ничего не значило, хотя оба будем знать, что это ложь.

Только руки Дева по-прежнему остаются на моем лице, а вспыхнувшее в его глазах выражение ясно дает понять: он не собирается лгать о том, что происходит между нами.

— Если это настолько плохая идея, — напряженно произносит он, — Тогда объясни, почему я снова хочу тебя поцеловать. Почему не могу выбросить тебя из головы. Почему каждый раз, когда вижу рядом с тобой другого мужчину, мне хочется оттащить его подальше и сделать так, чтобы он больше никогда к тебе не приближался. Скажи мне, Уиллоу. Скажи, почему я все это чувствую.

У меня перехватывает горло под его пристальным взглядом. Столько обжигающей страсти в его глазах, что мне хочется подняться на носочки и снова его поцеловать хотя бы ради того, чтобы он их закрыл. Ему нельзя так на меня смотреть, иначе мы примем решения, которые потом уже не сможем отменить.

Но вместо этого я лишь шепчу:

— Я не знаю.

Он отпускает мое лицо и тяжело выдыхает, на мгновение запрокинув голову, а затем снова смотрит на меня. Но не отходит. Его ладони ложатся мне на талию, удерживая рядом, и смысл этого жеста предельно ясен: он не собирается позволять мне уйти.

А я и не собираюсь. Я еще не готова поставить на этом точку.

— Тогда скажи, что чувствуешь ты, — просит он, и в голосе слышится едва уловимое отчаяние. — Скажи, что я не единственный, кто сходит с ума.

Он наверняка и так знает, что я чувствую. Но, возможно, нам обоим нужно снова услышать это вслух, чтобы наконец поверить.

— Не ты один.

Он прижимается лбом к моему и едва заметно качает головой, словно сам не верит, что мы оказались в такой ситуации, хотя именно он сделал первый шаг и снова изменил все между нами.

— Блядь, Уиллоу.

— Знаю, — шепчу я, сильнее цепляясь за него.

Он несколько раз глубоко и размеренно вдыхает, напряженно сжимая челюсть, а его пальцы сильнее впиваются мне в спину. Это давление удерживает меня в реальности в тот момент, когда я запросто могла бы окончательно потерять почву под ногами.

— Я понимаю, что все это… непросто, — наконец говорит он. — Но я не хочу, чтобы потом ты решила, будто это было ошибкой. Для меня это не ошибка. И в прошлый раз тоже не была.

Я не жалею, что тогда назвала случившееся ошибкой. В тот момент так было правильно, именно так нам и следовало поступить, но сейчас я уже не могу сказать того же.

— Это не ошибка, — отвечаю я, потому что это правда, хотя все далеко не так просто. — Но я не знаю, что все это значит.

Мы можем раскрыть все секреты, которые так долго хранили, можем признаться друг другу во всем, но какой в этом смысл, если мы не понимаем, что делать дальше и куда все это нас приведет?

Дев немного отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Это значит, что я больше не хочу притворяться, будто мне легко держаться от тебя подальше. Я устал делать вид, что не хочу проводить рядом с тобой каждую возможную секунду. — Он убирает мои волосы за плечо, задерживая пальцы на затылке. — Ты мне нравишься, Уиллоу. Настолько, что иногда я вообще забываю обо всем, что должно нас останавливать.

Может, он и забывает, но я не могу. Мой брат, эта работа, риск разрушить отношения и репутацию… На кону слишком многое. И все же это не мешает мне признаться:

— Ты мне тоже нравишься. Очень.

На его лице появляется самодовольная, дразнящая улыбка, но я буквально чувствую, как под кожей у него пульсирует восторг от моих слов.

— Ну да, я вроде как уже знал. Ты же однажды по пьяни призналась мне в своих чувствах.

Я фыркаю, пытаясь скрыть смех.

— Заткнись.

Юмор, который он привнес в этот момент, заставляет часть моих тревог отступить. Мы словно снова становимся самими собой — Девом и Уиллоу, главным шутником класса и девочкой, которая изо всех сил старается не смеяться над каждой его шуткой.

Он накручивает один мой локон на палец; улыбка снова появляется на его лице, но взгляд остается мягким.

— Не-а. А то я не смогу рассказать тебе, как сильно жалею, что тогда позволил тебе уйти. Мне надо было пойти за тобой.

Я качаю головой.

— Я бы тебя не послушала. Мне было слишком стыдно.

— А сейчас? — Его взгляд медленно изучает мое лицо. — Все еще слишком стыдно?

— Нет. Ни капли.

Он снова склоняется ко мне, и на этот раз я готова к поцелую, поэтому закрываю глаза, запрокидываю голову и жду, когда его губы коснутся моих.

Но громкий стук в дверь заставляет меня резко отшатнуться. Правда, далеко Дев меня не отпускает: он реагирует быстрее, чем я успеваю что-либо сделать, обхватывает меня рукой за талию и удерживает возле себя, словно его совершенно не волнует, что человек за дверью может в любую секунду войти и застать нас в таком положении.

К счастью, Дев оказывается прав. Из-за двери доносится лишь голос, сообщающий, что его ждут на интервью.

Он отвечает, не отпуская меня, а затем снова опускает голову и смотрит мне в глаза.

— Они просто обожают нам мешать, да?

Я отвожу взгляд и заставляю себя тихо рассмеяться в ответ на его шутку. Перспектива быть пойманными совсем не кажется мне смешной.

Дев берет меня за подбородок, заставляя снова посмотреть на него.

— Эй, — мягко говорит он, и от прежней шутливости в его голосе не остается и следа. — Мы еще поговорим об этом позже, хорошо?

Он ждет, пока я слегка кивну, и только потом продолжает:

— Мне нужно вернуться к команде, но я не ухожу от тебя. Между нами явно что-то есть, и нам нужно понять, что с этим делать дальше.

Я киваю, с трудом сглатывая.

— Нужно.

— И мы поймем.

На прощание он снова целует меня, и от этого поцелуя у меня перехватывает дыхание.

— Возвращайся в отель, — тихо говорит он, отстранившись ровно настолько, чтобы произнести эти слова. — Переоденься. Сегодня вечером мы идем гулять.

— Я видела гонку! — кричит Шанталь, едва ответив на мой звонок. — Поверить не могу, что твой парень победил!

Я со смехом выдыхаю, представляя, как она прыгает от восторга по нашей квартире, пока я в одиночестве собираюсь в очередном безликом гостиничном номере. Сейчас мне особенно ее не хватает, потому что у меня есть кое-что очень важное, чем хочется с ней поделиться.

— Да, это стало большим сюрпризом, — отвечаю я, зажав телефон между ухом и плечом и роясь в чемодане в поисках наряда на сегодняшний вечер. — Слушай, ты… Ты сейчас занята? Я могу перезвонить позже.

— Пф-ф, можно подумать, мне есть чем заняться получше. — На заднем плане что-то шуршит, похоже на пачку чипсов. Наверное, она устраивается поудобнее, чтобы посмотреть пропущенные серии Love Island. Обычно я сидела бы рядом с ней. — Выкладывай. Что случилось?

Я до смерти хочу рассказать ей о том, что произошло между мной и Девом, с той самой секунды, как он вышел из комнаты, оставив меня прижимать пальцы к припухшим губам и снова и снова прокручивать в голове случившееся. Это было… потрясающе. Невероятно. Я чувствовала себя влюбленной школьницей, готовой пищать от восторга, но мысль о том, что будет дальше, заставляет меня нервничать. Мне определенно нужен взгляд со стороны. Наверняка я заставлю и Грейс все это со мной обсудить, как только она соизволит ответить на мои сообщения.

— Я… — Да как, черт возьми, вообще начать этот разговор? — Дев, он… — Я делаю дрожащий вдох. К черту, нужно просто сказать. — Мы с Девом сегодня поцеловались, — выпаливаю я.

После ее резкого вздоха наступает потрясенная тишина, которая длится так долго, что я начинаю переживать, не оборвалась ли связь. Но нет, когда я отнимаю телефон от уха и проверяю экран, Шанталь все еще на линии. И хорошо, что я это сделала, потому что раздавшийся секунду спустя визг наверняка разорвал бы мне барабанную перепонку.

— Я знала, что это случится!

Я выжидаю еще мгновение, затем включаю громкую связь, кладу телефон рядом с чемоданом и усаживаюсь перед ним, скрестив ноги.

— Да, вы с Грейс угадали, — бормочу я, все еще не до конца веря, что это действительно произошло. — Наверное, мне с самого начала стоило вас послушать.

Возможно, тогда я избежала бы нескольких бессонных ночей и дней, проведенных в тоске по нему, вместо того чтобы упорно настаивать, что между нами с Девом должна оставаться только дружба. Но, если честно, я не жалею о том, каким путем мы пришли к этому, потому что у нас обоих было время все обдумать и позволить своим чувствам расти без давления от осознания того, к чему все идет. Мне нравится, как мы оказались здесь. Нравится, как мы нашли дорогу друг к другу. Это кажется правильным, даже если нам еще предстоит разобраться со множеством сложностей.

— Я прощу тебе эту небольшую оплошность, — поддразнивает Шанталь. — Так что, вы наконец перестанете делать вид, будто не влюблены друг в друга?

Мои щеки вспыхивают, и я замираю, положив руку на стопку платьев.

— Я… я бы не стала заходить так далеко, — запинаясь, отвечаю я. — Но… мне кажется, мы уже не просто друзья.

Когда Шанталь снова заговаривает, ее голос становится мягче:

— Вы уже давно не просто друзья, милая.

И она права. Мы уже целую вечность ходим кругами вокруг собственных чувств. Но готова ли я наконец поддаться тому притяжению, той почти магнетической силе, которая существует между нами?

— Я даже не знаю, чего хочу от него, — признаюсь я. — Один раз переспать, чтобы наконец выбросить все это из головы? Дружбу с сексом без обязательств? Настоящие отношения?

Стоит произнести эти варианты вслух, и все вдруг становится чересчур реальным. Тревога поднимается в груди, но я уже не могу остановиться:

— Может, один раз — это все, что у нас вообще может быть. Когда мой контракт закончится, он продолжит ездить по всему миру, а я вернусь в Нью-Йорк, и вполне возможно, что мы месяцами не увидимся. Как при таких условиях вообще строить отношения?

— У многих гонщиков есть партнеры и семьи, — напоминает Шанталь. — И вроде бы они прекрасно справляются. Почему у вас с Девом должно быть иначе?

Внезапно я не могу придумать ни одной причины, хотя уверена, что их тысячи и все они только и ждут момента, чтобы обрушиться на нас и все разрушить. Хочу ли я так рисковать? Смогу ли решиться на тот прыжок в неизвестность, без которого у нас с ним ничего даже не начнется?

— Что бы мы ни решили, легко не будет, — наконец говорю я. Это единственный вывод, к которому сейчас удается прийти, потому что мысль о жизни без него кажется ничуть не легче.

— Легкость переоценивают, — возражает она. — Главное, чтобы вы были счастливы.

Вот только в этом и проблема — я не знаю, как этого добиться.

Но кое-что я все-таки знаю наверняка.

— Мне страшно, Шанталь, — шепчу я.

Любые отношения с Девом означают, что мне придется снова открыть себя для возможности разбитого сердца. Я не могу представить, что он когда-нибудь изменит мне, как Джереми, но точно так же не могу представить, что навсегда останусь для него первым выбором. Теперь, когда его репутация восстановлена, он может быть с любой женщиной, какой захочет, так зачем ему выбирать именно меня?

Я хрупкая и слабая, словно меня кое-как скрепили клеем и растянутыми резинками. В некоторые дни я едва поспеваю за бешеным ритмом жизни команды, которая постоянно перемещается по всему миру, и настоящее чудо, что я до сих пор окончательно не выбилась из сил и серьезно не пострадала. Мне впору наклеить на лоб стикер с надписью «Обращаться с осторожностью».

Неужели он действительно готов мириться со всем этим? И как долго?

А еще есть мой брат. Однажды я уже стала причиной распада компании друзей Окли и не хочу, чтобы из-за меня это произошло снова. Если мы с Девом расстанемся, даже мирно и без взаимных обид, между нами все равно останется неловкость, и я не сомневаюсь, что она неизбежно скажется на его дружбе с Окли.

И даже если мы не расстанемся, если все закончится свадьбой, детьми и тем самым «долго и счастливо», их дружба все равно изменится. Смогу ли я с этим жить? Смогу ли быть довольна своим выбором, зная, что он в любом случае затронет Окли?

— Просто мне кажется, что нам не стоит быть вместе, — говорю я Шанталь, хотя эти слова оставляют во рту горький привкус.

На несколько секунд воцаряется разочарованная тишина, а затем она произносит:

— Ты ведь сама в это не веришь.

Не верю, но сейчас за меня говорит страх. Паника обжигает вены, заставляя организм выбирать между «бей» и «беги», и все внутри требует одного — бежать.

Но я не хочу слушать этот страх. Не хочу позволять ему лишить меня счастья, которое отношения с Девом наверняка принесут, несмотря на все последствия и даже если продлится оно совсем недолго.

Пусть страх и дальше поет свою сиреневую песню где-то на задворках моего сознания, но я не позволю ему заманить меня на дно. Не дам течению эмоций утянуть меня за собой, а потом выбросить на берег разбитой и окровавленной. Не позволю страху снова превратить меня в пустую оболочку той, кем я когда-то была, и не дам ему погасить огонь, который я так долго и упорно разжигала, пока он наконец снова не вспыхнул во всю силу.

Значит, у меня остается два варианта. Я могу поступить эгоистично, впервые поставить себя на первое место и нырнуть в неизвестность. Или могу выбрать то, что будет лучше для всех остальных, закончить все сейчас и оставить нашу жизнь такой, какой она была.

А значит, мне придется сделать выбор.

— Просто я боюсь, что ради отношений с ним мне придется чем-то пожертвовать, — наконец слабо произношу я.

Несколько секунд она молчит, обдумывая мои слова. Она понимает, откуда берется этот страх, даже если я не объясняю ей весь ход своих мыслей. Она знает обо всех моих слабых местах и сомнениях, видела меня разной: наивной первокурсницей с широко распахнутыми глазами, девушкой с разбитым сердцем после истории с Джереми и, наконец, женщиной, которой я стала сейчас — во многом благодаря тому, как они с Грейс помогли мне снова собрать себя по кусочкам.

— Я понимаю, — наконец говорит она. — И да, это страшно. Но, Уиллоу… — Она делает вдох, и следующие слова звучат мягко, но решительно. — С ним у тебя может быть все. Пожалуйста, не позволяй страху победить.

С самого финиша мой телефон не умолкает ни на секунду. У Чавы и Марка та же история. Не думаю, что мне когда-либо в жизни писало и звонило столько людей. Черт, я даже не подозревал, что вообще знаю их столько.

Я устроился в углу гостиничного номера и разговариваю по видеосвязи с мамой, папой, сестрой и несколькими друзьями, которые смотрели гонку вместе с ними. В динамике царит настоящий хаос из поздравлений и тостов на смеси английского и гуджарати, и половину того, что они кричат, я даже не могу разобрать.

— Ты отлично выступил, сынок, — в миллионный раз повторяет мама, но мне это никогда не надоест. Ее похвала для меня на вес золота. — Привези кубок домой, чтобы я сама на него посмотрела.

— Если бы я знал, что ты собрался победить, я бы приехал! — кричит папа, обнимая маму за плечи. — Я так тобой горжусь, сынок.

— Ну, думаю, ты выступил неплохо, — поддразнивает Алиша с края экрана. — Но наслаждайся вниманием, пока можешь, потому что в следующем месяце все оно достанется мне.

Ее жених фыркает и легонько поддевает ее пальцами за подбородок.

— Ага, конечно, только тебе. Как будто это не наша свадьба.

По тому, как он смотрит на Алишу, сразу видно, что он безумно в нее влюблен. Интересно, я так же смотрю на Уиллоу? Если да, то, блядь, настоящее чудо, что меня до сих пор никто на этом не подловил.

Удивительно, что я вообще сумел продержаться до сегодняшнего дня и только сейчас снова её поцеловал. Но когда я увидел её у себя в комнате — как она устраивает для меня целую выставку, чтобы напомнить, сколько людей меня любят…я просто не смог остановиться. Мне необходимо было дать ей понять, насколько сильно я ею одержим.

Но теперь нам с ней предстоит о многом поговорить. Мы уже давно приближались к этому разговору, а сегодняшним поступком я, несомненно, ускорил его наступление. И лично для меня пути назад к тому, как все было раньше, уже нет.

Я хочу большего. Но решать, каким именно будет это «большее», должна она, потому что для нее риски куда серьезнее, чем для меня.

Пообещав завтра снова позвонить, я завершаю видеозвонок и перевожу внимание на Чаву, который как раз тоже откладывает телефон.

— Я говорил с Окли. — От этих слов в животе мгновенно появляется свинцовая тяжесть. — Он сказал, чтобы ты не переживал и не перезванивал. Просто хотел поздравить тебя.

Блядь. Я так старательно вытеснял мысли об Окли куда подальше, и после того, как всего несколько часов назад мои руки были повсюду на его младшей сестре, это последнее напоминание, которое мне сейчас нужно. Каким бы рассудительным он ни был, не думаю, что эта подробность пришлась бы ему по душе. Особенно если бы он узнал, что такое между нами происходит уже не впервые.

Но Уиллоу — взрослая женщина и сама решает, чего хочет. Я просто не знаю, приведут ли наши решения к тому, что снова разрушатся чьи-то дружеские отношения. Похоже, мне остается только ждать и смотреть, что из этого выйдет.

— Давайте уже выбираться отсюда, — говорит Марк с другого конца комнаты, убирая телефон в карман брюк. — Сегодня я спускаю тебя с поводка, Дев. Так что используй эту возможность по полной.

— Именно это я и собираюсь сделать, — отвечаю я, подавляя чувство вины, которое снова грозит подступить к горлу. Расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, словно это может помочь, но в ответ Чава лишь присвистывает, явно принимая мой нервный жест за знак того, что я наконец готов оторваться.

Он обхватывает меня рукой за шею и зажимает голову под мышкой.

— Сегодня мы наконец найдем тебе кого-нибудь, брат. Победителю каждая захочет отсосать.

От неожиданности я смеюсь прежде, чем успеваю сдержаться, и чувство вины немного отступает, пока он тащит меня к двери. Если бы Чава знал, что ни одна из них меня совершенно не интересует, подкалывал бы до конца моих дней.

— Надо забрать Уиллоу, — напоминаю я ему и Марку, когда мы выходим в коридор и киваем нескольким парням из Argonaut, которые тоже уже направляются на выход.

Сегодня команду ждет настоящий хаос — на этот раз хороший. Чертовски приятно осознавать, что все вокруг счастливы благодаря мне, и я уже отчаянно хочу испытать это снова. Конечно, если Бак позволит мне еще хоть раз добиться такого результата.

Чава первым устремляется к номеру Уиллоу в конце коридора и начинает колотить в дверь, нараспев произнося ее имя, пока мы с Марком его догоняем. Я уже открываю рот, собираясь велеть ему прекратить, но дверь распахивается, и я мгновенно теряю дар речи.

Если где-то в глубине моего сознания еще оставались сомнения насчет отношений с Уиллоу, теперь от них не осталось и следа, потому что все, что мне нужно, стоит прямо передо мной.

— Готова покорять город? — спрашивает Чава, когда она выходит из номера.

Каким-то непостижимым образом он, в отличие от меня, умудряется не пожирать ее глазами с головы до ног.

Уиллоу прекрасно выглядит во всем, даже в форме Argonaut. Но сегодня на ней короткое черное платье с глубоким вырезом и туфли, которые иначе как «трахни-меня» и не назовешь, поэтому не прикасаться к ней будет практически невозможно — хотя, может, именно на это она и рассчитывала. К этому моменту Уиллоу прекрасно знает, какое действие на меня производит.

Ее накрашенные красным губы растягиваются в улыбке, когда она сияющими глазами смотрит на Чаву. И я лишь самую малость ревную из-за того, что этот блеск в ее глазах предназначен не мне.

Ладно, к черту. Я ревную до безумия. Она должна так смотреть на меня.

— Куда мы идем? — спрашивает Уиллоу, закрывая за собой дверь. — Я согласна на что угодно, но все-таки хотелось бы знать план.

Ответ Чавы едва доходит до моего сознания, потому что я слежу за каждым ее шагом по коридору и просто не могу отвести глаз. Я всегда замечал Уиллоу — как она двигается, как говорит, как реагирует на происходящее, — но теперь все ощущается иначе. Я чувствую ее присутствие гораздо острее, словно между нами протянулась невидимая нить, которая постоянно тянет меня к ней.

Только когда ее внимание наконец переключается на меня, я понимаю, что все это время задерживал дыхание, и с первым вдохом мои чувства заполняет теплый аромат ванили. Чава и Марк идут впереди к лифту, причем первый по-прежнему без умолку болтает, а Уиллоу пристраивается рядом со мной. И вот наконец появляется та самая улыбка, которую я ждал: открытый, полный обожания взгляд, которым она смотрела на меня перед тем, как я вышел на трассу и выиграл гонку. От него каждая клетка моего тела вспыхивает огнем.

— Привет, чемпион, — тихо поддразнивает она, глядя на меня из-под длинных ресниц. — Готов к сегодняшнему вечеру?

Я киваю, но говорить о себе мне сейчас совершенно не хочется.

— Ты потрясающе выглядишь, — говорю я, радуясь, что остальные уже достаточно далеко и не могут нас услышать.

Комплимент слабоват, но пока придется довольствоваться этим. Поэзию и цитаты из индийских фильмов я приберегу на тот момент, когда у меня будет побольше времени и достаточно уединения, чтобы восхищаться ею так, как она того заслуживает.

Ее улыбка становится лукавой, а взгляд медленно скользит по мне. Когда она снова смотрит мне в глаза, в темной глубине ее собственных появляется новый жар.

— А ты и сам неплохо выглядишь.

Блядь, я окончательно пропал из-за этой девушки.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, потому что мне отчаянно нужно отвлечься, иначе я сделаю какую-нибудь глупость — например, на глазах у всех потащу ее обратно в свой номер.

— Да, — отвечает она, и, пока мы неспешно идем к ожидающему нас лифту, тыльная сторона ее ладони задевает мою. — Все хорошо.

Я внимательно изучаю ее профиль. У нас обоих было немного времени подумать о том, что произошло раньше, и мне нужно убедиться, что мы все еще понимаем друг друга одинаково.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Разговор, вокруг которого мы оба так осторожно ходим кругами, придется отложить до тех пор, пока нам не удастся незаметно улизнуть от остальных. Получится ли это сегодня, еще неизвестно, но мне отчаянно хочется найти такую возможность. Я больше не могу оставлять то, что висит между нами, без ответа. Я хочу действовать, хочу принимать решения и делать выбор, который может навсегда изменить все между нами.

В клубе шумно, жарко, а американских флагов здесь больше, чем я когда-либо ожидал увидеть в Венгрии, но вечера у меня бывали и похуже. Шампанское льется рекой, музыка вполне приличная, а собравшиеся отпраздновать победу явно отлично проводят время. Даже на толпу жаловаться не хочется, особенно учитывая, что именно из-за нее Уиллоу уже почти час практически не отлипает от меня.

По настоянию Чавы мы все тусуемся на танцполе, а не в VIP-зоне, как, уверен, предпочел бы Марк. Уиллоу находится в центре нашей компании, переходя то ко мне, то к Чаве, а мы с ним соревнуемся, кто выдаст самый нелепый танец и рассмешит ее сильнее.

Вообще-то я неплохо танцую — мама бы от меня отказалась, будь это не так, — но ради улыбки Уиллоу я с удовольствием выставлю себя идиотом. Я делал это раньше и буду делать снова. Сколько себя помню, я всегда разыгрывал шута только ради того, чтобы увидеть, как озаряется ее лицо и на щеках появляются глубокие ямочки, похожие на крошечные лунные кратеры. А что может быть прекраснее луны?

Сейчас настала моя очередь танцевать с ней. Обхватив Уиллоу за талию, я с преувеличенным драматизмом отклоняю ее назад и слышу самый сладкий смех на свете. Когда опускаю ее еще ниже, она тянется ко мне и цепляется пальцами за мою рубашку. Я ни за что на свете ее не уроню, но все равно не спешу возвращать в вертикальное положение: с бешено колотящимся сердцем наслаждаюсь тем, как она держится за меня и как на ее лице вспыхивает азарт. В ней по-прежнему живет та бесшабашная смелость, которая с возрастом постепенно угасала, пока от нее не остался лишь тлеющий уголек. Но теперь она разгорается вновь — желание проверять границы и исследовать то, что раньше казалось недоступным, возвращается к жизни, и я более чем счастлив стать ее проводником.

Когда я наконец возвращаю ее в вертикальное положение, Уиллоу взвизгивает, но ладони так и остаются прижатыми к моей груди, и теперь только они разделяют наши тела. Мне достаточно слегка притянуть ее ближе, наклонить голову и найти ее губы, украсть поцелуй прямо посреди переполненного танцпола. И, судя по искре в ее глазах, она бы мне позволила.

Но прежде чем я успеваю это сделать, в кармане вибрирует телефон. Не убирая руки с талии Уиллоу, я достаю его, уже собираясь отправить очередной поздравительный звонок на голосовую почту.

Но на этот раз на экране высвечивается имя Говарда.

Я медлю, разрываясь между желанием продолжить танцевать с Уиллоу и необходимостью узнать, зачем звонит мой агент. Он никогда не тратит время на пустые любезности, так что у этого звонка наверняка есть другая причина.

Я наклоняюсь к Уиллоу и кричу ей на ухо:

— Прости, мне нужно ответить! — после чего жестом подзываю Чаву, а когда он подходит ближе, быстро добавляю: — Присмотри за ней, ладно? Я скоро вернусь.

Он кивает.

— Без проблем.

Мне совсем не хочется отпускать Уиллоу, и она смотрит на меня с таким разочарованием, словно расставаться ей хочется не больше моего. Но Чава тут же утягивает ее в танец, и вопреки моим ожиданиям ревность не захлестывает меня. Ведь она хочет меня. А Чава ни за что не станет пытаться изменить ее чувства — в отличие от Марка, который весь вечер бросает в мою сторону непонятные взгляды. Когда я отхожу от нашей компании, он снова смотрит на меня именно так.

Я пробираюсь сквозь толпу сотрудников Argonaut, по пути принимая новые тосты и хлопки по спине, пока не добираюсь до более тихого коридора в глубине клуба. Глухие удары басов отдаются в стенах, но здесь музыка звучит достаточно приглушенно, чтобы агент мог меня услышать.

— Звонишь поздравить меня, Говард? — спрашиваю я, плотно прижимая телефон к одному уху и прикрывая ладонью второе; от выпитого шампанского мне внезапно становится жарко. — Люди говорят, я сегодня гонку выиграл.

Как и следовало ожидать, Говард никак не реагирует.

— Я звоню потому, что ходят слухи: Отто Кивинен собирается уйти из Mascort в конце сезона.

От его слов меня мгновенно отрезвляет. Я вообще правильно расслышал? Потому что не может быть, чтобы он только что сказал именно то, что мне послышалось.

— Ты меня разыгрываешь.

Отто выступает за Mascort столько же, сколько я нахожусь в «Формуле-1». Они с Заидом дополняют друг друга как арахисовая паста и джем: Отто — идеальный второй пилот, именно тот человек, который нужен команде, чтобы поддерживать своего чемпиона в борьбе за восьмой титул. Он стабильно приносит очки и считается одним из лучших пилотов на стартовой решетке, когда дело касается обороны позиции. Будь я претендентом на чемпионство, именно такого напарника я бы и хотел.

Насколько мне известно, Отто вел с Mascort переговоры о новом контракте, но если этим слухам можно верить, дела идут не слишком хорошо. Заид не раз открыто говорил о том, насколько уважает Отто и хочет, чтобы тот остался в команде. Да и сам Mascort всегда его поддерживал, поэтому, скорее всего, уйти хочет именно Отто.

Не всем хочется вечно оставаться вторым пилотом. Уж мне-то это чувство знакомо.

— Как я и сказал: пока только слухи, — продолжает Говард. — Но слухи настойчивые. И еще говорят, что Mascort уже ищет ему замену. Сейчас они рассматривают варианты.

Сердце грохочет в ушах, горячая кровь стремительно несется по венам. Говард не стал бы рассказывать мне об этом, если бы информация никак меня не касалась.

— Я в числе этих вариантов?

— После сегодняшнего выступления — ты уже не просто один из вариантов, — сообщает он. — И у меня есть информация из надежного источника, что за подходящую сумму Argonaut готов тебя отпустить.

Ну конечно, готов. У Бака может быть сколько угодно миллиардов, но он скорее заработает на моем уходе, чем позволит мне остаться и привести его команду к победе. И без того очевидно, что он уже искал мне замену на следующий год. Теперь ему хотя бы не придется выкупать мой контракт, чтобы от меня избавиться.

— Тебе повезло, что ты сумел переломить ситуацию в свою пользу, — продолжает Говард. — Люди наконец начинают замечать твой настоящий потенциал.

— Это не везение, — машинально отвечаю я. — Это Уиллоу.

И именно ей я хочу рассказать эту новость первой. Мне хочется прямо сейчас броситься к ней, подхватить на руки и прошептать ей в губы, что все, ради чего мы так старались, наконец оказалось в пределах досягаемости.

Говард хмыкает.

— Что бы это ни было, продолжай в том же духе. — Он ненадолго замолкает, позволяя мне осознать услышанное и представить, что теперь может меня ждать. — Поздравляю с сегодняшней победой, мистер Андерсон. Свяжусь с тобой, когда узнаю больше.

Я срываюсь с места еще до того, как он отключается, вылетаю из коридора и снова пробираюсь сквозь толпу, стремясь как можно скорее вернуться к Уиллоу. Не проходит и минуты, как я уже стою перед ней. Кажется, по пути я отталкиваю Чаву и в награду получаю целую тираду испанских ругательств, но мне плевать.

Я кладу руки Уиллоу на талию и наклоняюсь достаточно низко, чтобы она расслышала мои слова.

— Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Она слегка отстраняется и смотрит на меня снизу вверх, а ее глаза тут же наполняются тревогой.

— Все в порядке?

— Это хорошие новости, обещаю. — Я сжимаю ее талию, а затем перехватываю одну из ее рук. — Пойдем со мной.

Я провожу ее через клуб в тот самый дальний коридор, из которого только что вышел. В нескольких метрах от нас у туалета стоят в очереди пара человек, но они не обращают на нас никакого внимания, когда я подвожу Уиллоу к стене.

Она охотно прислоняется к ней, словно благодарна возможности немного отдохнуть от танцев и тесноты на танцполе. Ее поза расслаблена, но во взгляде читаются нетерпение и надежда.

— Ну? — подгоняет она меня, сжимая мою руку. — Что за новости?

Я глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться. Неужели я действительно сейчас это скажу?

— Я только что говорил с Говардом. Он считает, что у меня есть шанс в следующем году перейти в Mascort.

Несколько мгновений Уиллоу молчит, осмысливая услышанное. Когда смысл наконец до нее доходит, глаза распахиваются, и она прижимает ладонь ко рту, заглушая тихий визг, а затем опускает ее мне на грудь.

— Дев, боже мой! Это потрясающе!

Я накрываю ее ладонь своей, удерживая прямо над бешено колотящимся сердцем.

— Пока ничего не решено, — говорю я, стараясь усмирить как ее восторг, так и собственный, хотя остановить расползающуюся по лицу улыбку уже невозможно. — Но, кажется, у меня действительно хорошие шансы.

— Я так за тебя рада. — Она высвобождает пальцы из моей руки и обвивает руками мою шею. — Ты получишь то, чего хочешь. Я знаю.

Из-за ее объятий мне приходится наклониться к ней, и я обхватываю руками ее тонкую талию, притягивая ближе. Уиллоу обнимает меня так крепко, словно пытается передать мне всю свою любовь, силу и веру, словно знает, насколько сильно все это понадобится мне на пути, который теперь предстоит пройти. И она права — мне это нужно как ничто другое, потому что при всей радости от мысли, что вскоре я могу получить место в команде, о котором всегда мечтал, дорога туда все еще пугает.

Уиллоу это понимает, но уже сейчас не сомневается, что мне все по силам.

Ее объятия немного ослабевают, и мы отстраняемся ровно настолько, чтобы посмотреть друг другу в глаза. Как всегда, между нами пульсирует скрытое напряжение, но сейчас оно искрит, грозя вспыхнуть чем-то большим и ослепительно ярким — пламенем, которое больше невозможно игнорировать.

— У меня дежавю, — шепчет она.

И правда. Мы снова оказались в коридоре какого-то клуба — еще одно место, которое можно добавить в наш список совершенно неподходящих локаций для незапланированных признаний. Но я бы ничего не изменил.

— Только не говори, что сейчас из туалета выскочит твой брат, — поддразниваю я.

Ее взгляд опускается к моим губам, а пальцы смыкаются на моей шее, недвусмысленно показывая, чего она хочет.

— Я сейчас вообще не хочу о нем думать.

— Я тоже.

На этот раз, когда мы тянемся друг к другу, никто нам не мешает. Ее теплые мягкие губы встречаются с моими, и весь остальной мир перестает существовать. Вся эта хрень, вся драма и тревога исчезают, и остается только она. Мое солнце. Моя луна, освещающая мне путь во тьме. Моя Уиллоу.

Я крепче прижимаю ее к себе и углубляю поцелуй, мягко раздвигая ее губы, пока наши языки не соприкасаются. На этот раз в ее ответе нет ни робости, ни колебаний, как раньше. Те несколько мгновений, пока я ждал, что она ответит на мой первый поцелуй, отняли у меня годы жизни, зато этот возвращает их все разом и словно дарит мне совершенно новую жизнь.

Когда ее ногти скользят по коже моей головы, из горла вырывается низкий стон. В ответ мои ладони ложатся на округлые изгибы ее задницы и притягивают еще ближе, а колено проскальзывает между ее бедер, заставляя и без того короткий подол платья задраться еще выше. По ее резкому вдоху я понимаю, что она чувствует, насколько сильно я возбужден, но Уиллоу не отстраняется.

— Дев, — выдыхает она между поцелуями, все еще запустив пальцы в мои волосы. — Что мы вообще делаем?

— Празднуем, — бормочу я ей в губы. — Разве не очевидно?

Она смеется — тихо, сладко и немного задыхаясь. Я вдыхаю ее смех, словно чистейший кислород, прежде чем снова припасть к ее губам.

Она позволяет мне целовать себя, всем телом прижимаясь ко мне и двигая бедрами навстречу, но довольно быстро останавливается. И слава богу, потому что после нескольких месяцев без секса от того, как она трется обо меня, я вполне способен кончить прямо здесь и сейчас. И самое безумное — я бы, наверное, еще и поблагодарил ее за это.

— Нам нужно поговорить об этом, — задыхаясь, произносит она.

Мне все еще мало, и я провожу языком по ее нижней губе.

— Знаю.

— И лучше сделать это сейчас.

— Лучше, — соглашаюсь я и снова ее целую.

— Тебе нужно перестать меня целовать.

— Не хочу.

Она с облегчением выдыхает и еще теснее прижимается ко мне.

— Хорошо. Я тоже не хочу.

На этот раз наши губы встречаются с совершенно безрассудной жадностью. Этот поцелуй похож на молнию во время летней грозы — горячую и ослепительно яркую, способную испепелить нас обоих. Это совершенно неподходящее место, чтобы позволить всему зайти дальше, но останавливаться мне совсем не хочется.

— С тобой так хорошо, — шепчу я. Мне наконец удается найти в себе силы оторваться от нее, хотя мои губы все еще остаются в нескольких миллиметрах от ее губ. — Все эти недели находиться так близко к тебе и не иметь возможности прикасаться так, как мне хотелось… Я сходил с ума. Я больше не могу вернуться к тому, как все было раньше.

Ее губы припухли от поцелуев, кудри рассыпались по одному плечу, а взгляд слегка затуманен, но по-прежнему прикован к моему.

— Я тоже не думаю, что смогу, — признается она тихо, почти на одном дыхании, но слова звучат ясно, и я понимаю, что она действительно так думает.

— Но я не хочу ставить под угрозу твою карьеру или репутацию, — заставляю себя продолжить и одновременно еще немного отстраняюсь. Я бросаю взгляд в обе стороны коридора, но люди, которые недавно стояли возле туалета, уже ушли. — И не хочу делать ничего, от чего тебе будет некомфортно.

Она кивает, взгляд проясняется, но вместе с этим в нем появляется тень тревоги.

— Нам не стоит никуда торопиться, — соглашается Уиллоу, проводя пальцами вниз по моей шее и оставляя ладони на плечах. — Даже если речь только о физическом влечении.

Только вот куда уж тут торопиться. Я почти год пытаюсь разобраться в своих чувствах к ней, а за то время, что мы провели вместе, она стала моей опорой. Хотя, если задуматься, Уиллоу всегда была на моей стороне, и в этом нет ничего нового. Просто теперь она рядом постоянно, и сама мысль о том, что однажды ее может не оказаться рядом, пугает меня.

Одного этого достаточно, чтобы понять: дело далеко не только в физическом влечении. Меня тянет не просто к ее огромным глазам, сияющей улыбке и изгибам тела, каждый сантиметр которых мне хочется исследовать прикосновениями.

Я больше не собираюсь бороться с тем, как сильно меня к ней тянет. Будут ли последствия? Еще какие, мать их.

Но я готов с ними справиться.

— Я не хочу, чтобы между нами все сводилось только к физическому, — говорю я. Нет смысла лгать или скрывать от нее правду. — Я хочу тебя всю, Уиллоу. И уже давно. И не думаю, что смогу согласиться на что-то меньшее.

На ее шее бешено пульсирует жилка, пока она внимательно всматривается в мое лицо, наверняка пытаясь найти хотя бы малейший намек на неискренность. Не обнаружив его, она снова встречается со мной взглядом, в котором появляется осторожная готовность принять мои слова. Если ей настолько трудно поверить, что я хочу ее целиком — тело, разум и душу, — значит, мне просто придется постараться сильнее и доказать это.

Но теперь она должна сама сказать, чего хочет. Мою позицию она знает.

— Подумай, чего хочешь ты, — прошу я, обхватывая ее лицо ладонями, чтобы она не могла отвести взгляд и точно поняла, насколько серьезно я говорю. — Возьми столько времени, сколько тебе нужно. Не торопись и не заставляй себя.

Я провожу большими пальцами по ее скулам, молясь, чтобы это не оказалось последним разом, когда мне позволено прикасаться к ней вот так.

— Просто знай: я буду ждать, потому что точно знаю, чего хочу я. Тебя.

На следующее утро, когда я выбираюсь из постели, все тело болит так, будто меня переехал грузовик. Вчера я почти не пила, так что списать это на похмелье не получится, зато во всем остальном явно перестаралась: слишком долго была на ногах, слишком много танцевала и надела совершенно непрактичную обувь, даже не задумавшись о последствиях. Теперь приходится за это расплачиваться.

Когда я осторожно делаю шаг в сторону ванной, поврежденная суставная губа левого тазобедренного сустава — та самая, которую врачи уже трижды восстанавливали и теперь отказываются оперировать снова, — болезненно защемляется, и нога едва не подкашивается. Боль острая и сильная, но, к счастью, быстро проходит, хотя я прекрасно понимаю: стоит попробовать сделать еще один шаг, и все повторится.

Мне срочно нужно выпить побольше воды, принять противовоспалительное и осторожно растянуться. В последнее время я слишком халатно относилась к своему телу, и теперь это вышло мне боком.

И все же, если это цена за вчерашний вечер, я готова заплатить ее без единой жалобы. Я с трудом сдерживаю улыбку, когда вспоминаю, как целовалась с Девом в том полутемном коридоре. Конечно, обстановку сложно назвать романтичной, и да, все снова произошло под влиянием момента, но, боже… Если бы бедро не болело так сильно, я бы сейчас наверняка лежала и от восторга болтала ногами, как влюбленная девчонка.

Я пообещала Деву не торопиться с решением о том, что будет между нами дальше, но, постучи он прямо сейчас в мою дверь, я, скорее всего, тут же бросилась бы ему на шею. А значит, мне лучше избегать его, пока я не успею взвесить все за и против и понять, чего на самом деле хочу и готова ли принять последствия, которые могут за этим последовать.

Лежа на коврике для йоги, я пишу Грейс и Шанталь, морщась от неприятных ощущений во время растяжки и с благодарностью отвлекаясь на почти бессвязные сообщения подруг, пока рассказываю им последние новости о ситуации с Девом. Через двадцать минут телу почти не становится легче, зато мысли немного проясняются. Обе мои лучшие подруги советуют мне следовать за сердцем, и от осознания, что они меня поддерживают, становится проще, хотя именно их мнения я никогда и не боялась.

Но по дороге на завтрак я буквально сталкиваюсь с одной из своих проблем.

Марк удерживает меня на ногах, крепко схватив за плечи. Столкнулись мы по моей вине: я так увлеклась мысленным составлением списка за и против, что не заметила, как он выходит из номера, пока не стало слишком поздно. Хотя, возможно, это сама судьба решила вмешаться и заставить меня наконец встретиться со своей тревогой лицом к лицу.

— Ты в порядке? — спрашивает он, нахмурившись от искреннего беспокойства. Учитывая, что он почти на полметра выше меня, вопрос вполне оправдан: при желании он мог бы одним столкновением стереть меня с лица земли.

— Все нормально, — отвечаю я, хотя из-за резкой остановки боль снова вспыхивает.

— Не похоже, что нормально.

Ну конечно, Марк скажет все как есть. Осторожно отстранившись от него, я на мгновение задумываюсь, не соврать ли снова, но сегодня боль настолько сильная, что наверняка написана у меня на лице.

— Бедро немного беспокоит, — объясняю я. — Но ничего серьезного, обещаю.

Он хмурится еще сильнее и отходит на несколько шагов, оставляя между нами метра три, после чего поднимает руку и жестом зовет меня к себе.

— Пройди ко мне. Хочу посмотреть, как это влияет на твою походку.

Я удивленно моргаю. За какую-то секунду он полностью переключился в режим физиотерапевта и теперь выжидающе наблюдает за мной, явно рассчитывая, что я выполню его указание. Он профессионал, к тому же наверняка все расскажет Деву, если я снова попытаюсь отмахнуться от боли, поэтому я послушно иду к нему, хотя скрыть легкую хромоту все равно не получается.

По мере моего приближения его хмурое выражение становится еще мрачнее, а когда я дохожу до него, Марк берет меня за локоть, помогая удерживать равновесие.

— Тебе нужно какое-то время не нагружать эту ногу, — говорит он. — Я могу с тобой поработать и посмотреть, получится ли немного улучшить положение бедра в суставе.

Я ошеломленно приоткрываю рот и пристально смотрю на него.

— Ты правда сделаешь это для меня?

— Конечно, — фыркает он. — Ты серьезно считаешь меня настолько большим мудаком?

— Нет, — выпаливаю я. От смущения лицо мгновенно вспыхивает, но он все равно меня раскусил. Я просто не думала, что нравлюсь ему настолько, чтобы он захотел специально тратить время и помогать мне. — Я просто… не думала… Ты ведь здесь ради Дева, а не ради кого-то еще.

Он закатывает глаза и крепче перехватывает меня за локоть, принимая на себя больше моего веса, а затем разворачивает в сторону лифтов.

— Я здесь ради людей, которые мне небезразличны, и ты одна из них. — Он осторожно подталкивает меня вперед, внимательно следя за каждым моим шагом. — Пойдем. Сначала позавтракаем, а потом попробуем уменьшить боль.

Я позволяю ему вести меня, благодарная и за поддержку в самом буквальном смысле, и за то, что он без колебаний решил помочь.

— Спасибо, — тихо говорю я, когда он нажимает кнопку вызова лифта.

Он даже не смотрит на меня, когда отвечает:

— Я рядом, Уиллс. Тебе пора бы уже это знать.

Что ж, теперь я точно знаю.

Марк не отпускает меня даже после того, как лифт начинает спускаться. Как ни странно, молчание между нами совсем не кажется неловким, но мне все-таки приходится его нарушить.

— Я не хочу, чтобы Дев об этом узнал.

Я чувствую на себе взгляд Марка, хотя сама продолжаю смотреть прямо перед собой на стальные двери. Дело вовсе не в том, что я хочу скрыть от Дева, с кем провожу время, — я просто не хочу, чтобы он знал, что мне больно. Не хочу, чтобы теперь еще и об этом переживал.

К счастью, объяснять ничего не приходится. Марк и так все понимает.

— После завтрака отправлю его в спортзал, — отвечает он. — Ему все равно нужно хорошенько пропотеть после всего вчерашнего алкоголя.

Я тихо смеюсь и наконец поднимаю на него взгляд.

— Ты жестокий. Мне нравится.

На его лице появляется едва заметная ухмылка.

— Что-то мне подсказывает, что нравиться тебе это будет недолго.

Час спустя я лежу на массажном столе, который Марк постоянно держит разложенным у себя в номере, чтобы при необходимости в любой момент поработать с Девом. Такая предусмотрительность, конечно, заслуживает уважения, но прямо сейчас я его за нее почти ненавижу.

— Твою мать, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Ухмылка Марка на этот раз заставляет меня всерьез задуматься, не садист ли он.

Он сидит рядом со мной на краю стола, мое колено закинуто ему на плечо, а руками он обхватил мое бедро поверх компрессионных шорт. Мы буквально прижаты друг к другу, но ничего даже отдаленно сексуального в происходящем нет. Если уж на то пошло, ему еще повезло, что я до сих пор не заехала ему ногой по лицу.

— Выдыхай, — спокойно говорит он.

Я послушно выдыхаю через рот, и в этот момент он плавным, контролируемым движением тянет мою ногу на себя. Облегчение наступает мгновенно — такое ощущение, будто головка бедренной кости наконец перестала упираться в суставную впадину. Даже та мучительная «массажная» пытка, которой он подверг меня перед этим, помогла обычно напряженным мышцам вокруг сустава расслабиться. Я словно в раю.

Я все еще мысленно парю где-то в облаках, когда Марк вдруг спрашивает:

— Так значит, ты и Дев?

Меня мгновенно охватывает паника, с размаху возвращая на землю.

— Я… я не…

— Хватит. — Он опускает руки чуть ниже по моему бедру, чтобы потянуть ногу под другим углом. — Я уже знаю.

Я выдыхаю еще сильнее, когда он снова тянет мою ногу. После этой манипуляции становится едва ли не лучше, чем после первой.

— Он тебе рассказал?

От вопросов Марка все равно никуда не деться: прямо сейчас я целиком в его власти, так что проще сразу говорить правду.

Он качает головой.

— Ему не пришлось. Я видел, как вы вчера целовались.

У меня внутри все обрывается. О нет. Если видел он, значит, мог увидеть кто угодно. Получается, мы вели себя беспечно и безрассудно, позволили эмоциям взять верх и совершенно не подумали о последствиях. Дев просил меня все хорошенько обдумать, а мы вместо этого уже практически послали всю осторожность к черту, и теперь меня вполне может ждать настоящий кошмар.

— Думаешь, нас видел кто-нибудь еще? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри разрастается тревога.

— Нет, — твердо отвечает он. — Но даже если и видел, вчера там были только люди из Argonaut, а мы все подписали соглашения о неразглашении. Наружу ничего не выйдет.

Страх немного отступает, хотя полностью не исчезает. Если мы с Девом продолжим вести себя как озабоченные подростки, сохранить все в тайне точно не получится — чем бы это между нами ни было и во что бы ни превратилось.

— Ладно, — слабо отвечаю я. А что еще тут скажешь? Мой секрет ему уже известен.

Марк молча продолжает работать с моим бедром, и я впервые за несколько месяцев чувствую такое облегчение. Разговор возобновляется только тогда, когда он просит меня перевернуться на живот, чтобы заняться задней поверхностью бедра.

— Тебе нужно рассказать брату самой, прежде чем он узнает от кого-нибудь другого.

Я лежу щекой на сложенных руках, поэтому мой голос звучит приглушенно:

— Пока мне нечего ему рассказывать.

Мы с Девом всего лишь несколько раз тайком целовались. Мой брат, который сам любит строить из себя дамского угодника, вряд ли сможет всерьез утверждать, что пара поцелуев автоматически означает что-то серьезное. Я не соглашалась встречаться с Девом, мы не состоим в отношениях, и все, что произошло помимо поцелуев, — мы признались друг другу в своих чувствах. Все это еще так легко можно списать на мимолетную слабость.

И остается крошечная вероятность, что именно так я и поступлю.

— То, что происходит между мной и Девом… — Я замолкаю, чувствуя, как сердце болезненно сжимается от слов, которые вот-вот произнесу. — Я даже не знаю, приведет ли это хоть к чему-нибудь. И возможно ли это вообще.

Даже если оставить в стороне проблему с Окли, мне приходится думать о своей профессиональной репутации. Я не хочу, чтобы на меня навешивали женоненавистнические ярлыки и распускали слухи, будто работу я получила через постель. Неважно, что было на самом деле: скандальные истории отлично продаются, и одна такая история способна разрушить мою карьеру еще до того, как она толком начнется. Как бы мне ни хотелось, я не могу в одиночку изменить отношение общества к женщинам и то, как с нами обращаются, и не могу слепо последовать за сердцем, если это приведет к уничтожению всего, ради чего я так упорно трудилась.

И все же какая-то часть меня верит, что ради Дева стоит рискнуть.

— Это может к чему-то привести, — с привычной уверенностью заявляет Марк. — И если ты сама этого захочешь, так и будет. Этот парень по уши в тебя влюблен, Уиллоу.

— Я знаю, — шепчу я, жалея, что не могу быть настолько же уверена в нашем с Девом возможном будущем. — И я чувствую к нему то же самое.

Странно признаваться в таком одному из лучших друзей моего брата — и одновременно одному из лучших друзей Дева. Мы с Марком никогда не были близки, всегда словно обходили друг друга по широкой дуге, и этот разговор, безусловно, самый откровенный из всех, что у нас когда-либо были. Никакое правило не обязывает меня делиться с ним чем-то настолько личным, но почему-то довериться ему кажется правильным.

— Скажу тебе совершенно честно, — продолжает Марк, вдавливая большие пальцы в мышцу под моим коленом. — Мне совсем не понравилась идея, что Дев тебя нанял. Ты его отвлекала, из-за тебя он переставал думать о главной цели. — Его пальцы двигаются выше, хотя сейчас он явно старается обращаться со мной помягче — сказанного и без того хватает. — Ты знала, что в прошлом году в Остине он разбился, потому что думал о тебе?

Я резко втягиваю воздух и вскидываю голову, пытаясь понять по выражению лица Марка, не шутит ли он.

— Нет. Не может быть. Он сказал, что разбился, потому что заблокировал колеса и…

— Это случилось из-за тебя. — Марк опускает подбородок и снова сосредотачивается на моей ноге. — Он сам мне сказал.

Еще несколько секунд я смотрю на него в полном неверии, а потом со стыдом утыкаюсь лбом в руки.

— Господи, — бормочу я. — Ты был прав, что не хотел видеть меня рядом с ним.

Может быть, я и сейчас рискую стать для него помехой и все разрушить.

— Может, мне стоит все прекратить. Я так переживала из-за собственной карьеры, что даже не подумала о его. Я не… Я не хочу быть причиной, по которой он потеряет концентрацию, я не могу…

— Ты не причина. Уже нет. — Его руки исчезают с моего бедра, а затем он нажимает мне на плечо, давая понять, что нужно перевернуться на спину. — Теперь я скорее боюсь, что, если ты уйдешь, он развалится на части.

Я внимательно смотрю на Марка, не понимая, чему верить — его первому впечатлению или тому, что он говорит сейчас.

— Ты правда так думаешь?

— Дев пытался скрывать от меня свои чувства к тебе, потому что знает, что я был против. Вернее, раньше был. Но вчера я понял… — Он делает вдох и кладет ладонь на мое согнутое колено. — Уиллоу, рядом с тобой ему хочется становиться лучше и добиваться большего. До твоего возвращения он был близок к тому, чтобы сдаться. Он никогда в этом не признается, но в нем уже погас тот прежний огонь. Он мог сколько угодно говорить о том, что хочет уйти из Argonaut и стать чемпионом, но ничего для этого не делал. Ты это изменила.

Я не нахожу слов. Услышь я подобное от кого-нибудь другого, возможно, не поверила бы и решила, что меня просто пытаются утешить. Но Марк не из тех, кто врет или подслащивает правду: если он что-то говорит, значит, действительно так считает. И он искренне верит, что Деву лучше, когда я рядом.

Тогда остается задать вопрос, к которому, по сути, все это и сводится.

— Как думаешь, нам стоит дать себе шанс? Мне и ему?

— Да.

Он едва заметно сжимает мое колено. Жест настолько легкий, что его почти можно не заметить, но от него часть тяжести, давившей на мои плечи из-за необходимости принять это решение, словно исчезает.

— Ладно, — выдыхаю я. — Если ты не против. Больше всего я боялась разозлить именно тебя.

Марк смеется, снова выпрямляет мою ногу и принимается за внешнюю сторону бедра.

— Больше, чем Окли? Черт, неужели я настолько страшный?

Я одариваю его сухим взглядом и начинаю загибать пальцы, перечисляя причины:

— Ты огромный. У тебя вечно такой вид, будто ты на кого-то злишься. Я годами была уверена, что ты меня ненавидишь. А прямо сейчас ты вдавливаешь пальцы в мой подвздошно-большеберцовый тракт, и мне невыносимо больно. Так что да. Ты страшный.

— Виноват. — Он лукаво косится на меня и давит еще сильнее.

Я тихо взвизгиваю, но вслед за болью неожиданно приходит облегчение. Это одновременно ужасно и прекрасно.

— Господи, какой же ты мудак.

Он качает головой, пытаясь сдержать улыбку, но безуспешно.

— Ну вот. Та самая заноза, которую я помню.

Я смеюсь.

— Ты еще пожалеешь, что посоветовал мне быть с Девом. Теперь тебе придется терпеть и меня.

— Какой ужас, — невозмутимо отвечает он.

До этого разговора я, возможно, решила бы, что он говорит серьезно. Но, как выяснилось, Марк вовсе не мой враг. Если уж на то пошло, лучшего союзника в наших с Девом отношениях мне и пожелать было нельзя.

Я позволяю ему мучить меня еще минут десять, после чего наконец сдаюсь и с его помощью медленно сажусь. Но прежде чем я успеваю спрыгнуть с массажного стола, Марк крепко кладет ладонь мне на плечо и пристально смотрит в глаза.

— Поговори с братом, — настаивает он. — После всей истории с Джереми я не знаю, как он к этому отнесется. Он понимает, что Дев никогда не причинит тебе боль намеренно, но ему может понадобиться время, чтобы разобраться в своих чувствах по поводу всего этого.

Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю.

— Я поговорю с ним, — обещаю я. — Но только лично.

Марк кивает, убирает руку с моего плеча и помогает мне слезть со стола. Оказавшись на ногах, я крепко сжимаю его пальцы, радуясь этой неожиданно возникшей между нами близости.

— Спасибо, Марк, — говорю я. — За оба сеанса терапии. С меня нужно брать двойную плату.

Он смеется так громко, как я от него еще никогда не слышала. По общепринятым меркам смех все равно довольно тихий, но для Марка это уже достижение.

— Этот за счет заведения, — поддразнивает он. — Но в следующий раз заплатишь по полной.

В понедельник днем мы с Чавой сидим в самолете, направляющемся в Бельгию, где пройдет последняя гонка перед летним перерывом в «Формуле-1» — и последняя гонка, на которую я отправляюсь вместе с командой. Лететь меньше двух часов, но даже столько времени просидеть рядом с Девом для меня сейчас слишком много.

Во вторник и среду я гуляю по Спа и Франкоршаму, делая фотографии для своих соцсетей и аккаунтов Дева. В четверг наблюдаю из последних рядов толпы, как Дев очаровывает всех на интервью и встречах с болельщиками, а потом ускользаю прежде, чем он успевает меня найти. В пятницу и субботу прячусь в гараже за Марком и Чавой, изо всех сил стараясь свести общение с Девом к минимуму. Он постоянно пытается поймать мой взгляд, но, кажется, понимает, что подходить ко мне пока не стоит.

Держаться от него подальше — настоящая пытка, но мне нужно это расстояние, чтобы понять, чего я хочу от наших отношений дальше. Стоит ему оказаться слишком близко, как мысли начинают путаться, а когда я чувствую знакомое тепло его одеколона, вся способность рассуждать здраво окончательно испаряется. А если он, не дай бог, случайно коснется моей руки или откинет мои кудри за плечо — все, мне конец. От меня остается только бесформенная лужица на полу.

Я бы сама себе была противна, если бы не знала, что мои чувства взаимны. Если уж на то пошло, из нас двоих я, возможно, даже чуть меньше им одержима — хотя разница совсем невелика.

Я хочу быть с ним. С этим я уже определилась. Теперь мне нужно понять, как и когда мы сможем это осуществить. Наверное, разумнее всего подождать до конца августа, когда закончатся мои контракты с ним и Argonaut. А объявлять о наших отношениях, думаю, не стоит еще несколько месяцев после этого — по крайней мере, пока я не найду работу благодаря собственным заслугам.

Но ждать так долго кажется невыносимым. И все же, если это самый безопасный способ для нас быть вместе, возможно, придется поступить именно так. Хотя выдержать будет мучительно.

Поднимаясь по лестнице к комнате Дева, я надеюсь, что моей решимости хватит надолго. До гонки остается пара часов, и мне нужно сделать несколько фотографий того, как он готовится, потому что такие снимки всегда отлично заходят. Почему-то людям очень нравится смотреть на него в облегающем огнестойком белье…

Чава и Марк куда-то исчезли, пока я еще допивала латте, так что они уже должны быть наверху. По крайней мере, они смогут выступить в роли буфера между нами. Пока это неплохо работало, особенно после моего разговора с Марком. Он хочет, чтобы я была полностью уверена в своем решении, и готов помочь мне в этом, даже если пока для этого придется держать нас с Девом подальше друг от друга.

Но, войдя в комнату Дева и закрыв за собой дверь, я не обнаруживаю там ни одного из них. Мы с ним совершенно одни — а он наполовину раздет.

— Ой, — вырывается у меня, и я тут же внутренне морщусь от собственной реакции.

Впрочем, это не мешает мне глазеть на него в невероятно обтягивающих штанах, которые совершенно ничего не оставляют воображению.

— Прости, я могу…

— Хорошо, что ты пришла. — Он хватает огнестойкую футболку, висящую на стойке рядом с ним. — Хочешь сделать несколько фотографий? Похоже, людям нравится мой шлем на эти выходные.

Мне сейчас совершенно плевать на новый дизайн его шлема и на то, насколько он всем понравился, потому что я не могу оторвать глаз от перекатывающихся мышц на его спине.

— Ага.

Господи, мне нужно взять себя в руки. Я прочищаю горло, когда он наконец натягивает футболку.

— А где Чава и Марк?

Когда голова Дева появляется из ворота футболки, волосы у него торчат во все стороны.

— Марку понадобилось кое-что забрать, а Чаве нужно было позвонить. — Он приглаживает волосы назад. — Скоро должны вернуться.

Повернувшись ко мне, он окидывает меня взглядом и вопросительно приподнимает бровь.

— Уже закончила меня избегать?

Я и не пыталась особенно это скрывать, но оттого, что он прекрасно понимал, чем я занималась, внутри становится тепло.

— Понятия не имею, о чем ты, — беззаботно отвечаю я, специально позволяя ему увидеть мою улыбку.

Он смеется и тянется за гоночным комбинезоном.

— Я бы обиделся, если бы сам не сказал тебе взять время и во всем разобраться.

— Ну да, ты сам напросился.

— Могу сделать вид, что тебя здесь нет, если тебе так будет легче.

Я не сдерживаю смех.

— Не надо. Думаю, мы способны находиться в одном помещении.

По взгляду, который он на меня бросает, видно, что он в этом сомневается, но все же кивает в сторону стеллажа у противоположной стены.

— Тогда сделай еще несколько снимков моего шлема.

Я благодарна ему за то, что он не пытается заставить меня прямо сейчас рассказать, к какому решению я пришла. Вряд ли ему самому хотелось бы заводить настолько серьезный разговор непосредственно перед гонкой, но все равно становится легче.

Я подхожу к полке, где стоят его основной и запасной шлемы, но мое внимание привлекает небольшая пастельно-оранжевая коробочка рядом с ними. Я беру коробку «Стелла Марго» и с улыбкой поворачиваюсь к нему.

— Макаруны теперь твой новый перекус перед гонкой?

Стоя ко мне спиной, он натягивает гоночный комбинезон.

— Нет, это тебе.

Я растерянно моргаю.

— Мне?

— Ага. Я знаю, как ты их любишь.

Мысли лихорадочно проносятся в голове, пока я пытаюсь вспомнить, где находится ближайшая «Стелла Марго», и уж точно не где-то поблизости.

— Я почти уверена, что ближайшее место, откуда можно было достать эти макаруны, находится в Париже.

— Ага. — Все еще стоя ко мне спиной, он просовывает руки в рукава комбинезона. — Их доставили самолетом сегодня утром.

Он говорит об этом так буднично, словно для него это вообще ничего не стоило, хотя я прекрасно понимаю, сколько всего потребовалось, чтобы это организовать.

— А если бы ты сегодня меня не увидел? — спрашиваю я, чувствуя, как сжимается горло. — Если бы я все еще тебя избегала?

Он пожимает плечами, и я слышу, как застегивается молния комбинезона.

— Попросил бы Чаву отнести их тебе. Просто подумал, что тебе не помешает что-нибудь вкусное.

В груди болезненно сжимается — так бывает только рядом с ним, словно сердце не выдерживает всех чувств, которые я к нему испытываю. Я правильно сделала, что последние несколько дней держалась на расстоянии, потому что этот мужчина… этот мужчина делает меня безрассудной. Рядом с ним я забываю обо всем, что меня тревожит, забываю, что существует целый мир за пределами нас двоих.

— Дев.

Наконец он поворачивается ко мне.

Дыхание становится поверхностным, коробка с макарунами опускается обратно на полку, а в следующую секунду я уже двигаюсь к нему.

Я оказываюсь перед ним прежде, чем разум успевает догнать тело. Обхватываю ладонями его лицо, проводя большими пальцами по впадинам под скулами, и тяну его к себе, не обращая внимания на удивление в его глазах.

А потом целую его так, будто от этого зависит моя жизнь.

Несмотря на неожиданность, он отвечает почти мгновенно: обхватывает меня за талию и поднимает. Я обвиваю ногами его бедра, юбка задирается почти до самой талии, а я цепляюсь за него изо всех сил. Полка больно впивается мне в спину, когда он прижимает меня к стеллажу, но я почти ничего не чувствую, кроме его губ на своих.

Я наклоняю голову, углубляя поцелуй, потому что хочу большего. Хочу его всего. Я приняла решение.

К черту все сложности. Разберемся с ними потом.

В этом поцелуе нет ни сдержанности, ни нежности. Больше никаких попыток не торопиться. Он жадный, нетерпеливый, отчаянный — настоящий взрыв эмоций, которые копились внутри нас днями, неделями, месяцами, а может, даже годами. В нем столько желания, столько безмолвной мольбы о чем-то гораздо большем.

И это именно то, чего я хочу.

— Уже все обдумала? — тяжело дыша, спрашивает он, когда мы отрываемся друг от друга, чтобы перевести дыхание. — Решила?

Я киваю и едва не ударяюсь затылком о полку позади себя, но мне все равно. Дев готов отдать мне свое сердце, а я готова его принять.

— Если ты этого хочешь… если хочешь меня, — говорит он, — Я буду за это бороться. За нас.

— Да, — выдыхаю я, запуская пальцы в его волосы. — Я хочу, чтобы у нас все получилось.

Счастье, озаряющее его лицо, заставляет мое сердце гулко удариться о ребра. Я склоняю голову, собираясь снова его поцеловать и скрепить этим поцелуем обещание, которое мы только что дали друг другу, но не успеваю — дверь распахивается.

Я резко отшатываюсь и на этот раз действительно ударяюсь головой, болезненно морщась, когда вижу вошедших Марка и Чаву. Несколько мгновений они просто смотрят на нас, после чего Чава ругается по-испански, запускает руку в карман форменных шорт и достает бумажник.

— Серьезно? — ворчит он, хлопая стодолларовую… стo евровую купюру в протянутую ладонь Марка. — Я думал, они хотя бы до конца гонки продержатся.

Я ошарашенно смотрю на них. Они что, поспорили на нас с Девом?

— Вы серьезно сейчас?

Дев смотрит на них, явно изо всех сил сдерживая улыбку.

— Некрасиво, — говорит он, хотя очевидно думает совсем иначе и просто старается меня поддержать.

Я упираюсь ладонями ему в грудь, пока он не опускает меня на пол. Одернув задравшийся подол юбки-карандаша, я сердито смотрю на парней у двери.

— Поверить не могу.

Марк примирительно поднимает руки, хотя зажатая в одной из них купюра явно не добавляет ему убедительности.

— Эй, зато ты получила то, чего хотела, Уиллс. Так что сильно злиться не можешь.

Я резко втягиваю воздух, собираясь возразить, но сказать мне нечего, потому что он прав. Я действительно получила то, чего хотела.

Словно напоминая мне об этом, Дев едва ощутимо проводит костяшками пальцев по моей челюсти. Жар разливается по шее, и, взглянув на него, я снова смягчаюсь.

— Дай мне выиграть еще одну гонку, — тихо говорит он так, чтобы услышала только я. — А потом поговорим. Хорошо?

Я сглатываю, стараясь не обращать внимания на чмокающие звуки, которые Чава издает у нас за спиной.

— Хорошо, — шепчу я. — Я буду ждать.

Деву не удается снова победить, но девятое место на этом тракторе, который они называют машиной, — более чем достойный результат, и я все равно безумно им горжусь. Остается надеяться, что этого более чем достаточно, чтобы Mascort продолжал держать его в поле зрения.

После гонки он находит меня в гараже и подходит так близко, что его влажные волосы касаются моего виска.

— Стерджилл уже достал меня с этим разбором гонки. Придется поговорить в отеле. Не ложись без меня, малышка.

От этого приказного тона и ласкового обращения внутри меня вспыхивает пламя. Уже несколько часов я как на иголках: то меряю шагами номер в пижаме, то судорожно собираю вещи перед завтрашним возвращением домой, то пытаюсь выплеснуть нервную энергию с помощью упражнений из лечебной физкультуры. И все же сейчас почти полночь, а я — если не брать в расчет тот факт, что мое тело такого издевательства попросту не выдержит, — настолько взвинчена, что могла бы пробежать марафон.

Когда наконец раздается стук в дверь, я тут же распахиваю ее и вижу Дева, одной рукой опершегося о дверной косяк. Знакомая до боли кривая улыбка приподнимает один уголок его губ, и у меня от этого сжимается грудь.

— Привет, — говорит он. — Можно войти?

Он едва успевает договорить, как я уже отступаю в сторону, пропуская его внутрь, а когда за его спиной с тихим щелчком закрывается дверь, сердце начинает биться быстрее. Несколько секунд мы молчим и просто смотрим друг на друга, а единственным звуком остается тихое гудение кондиционера. Весь сегодняшний день вел нас к этому моменту, но теперь, когда он наконец настал, я понятия не имею, что делать дальше.

К счастью, Дев знает. Он сокращает расстояние между нами, убирает выбившийся локон мне за ухо и оставляет ладонь на моей шее.

— Прости, что так долго добирался, — говорит он, не отводя от меня взгляда. — Ты все еще хочешь поговорить?

Сейчас меня куда больше интересуют совсем другие вещи, но я все равно киваю, беру его за руку и веду к кровати. Мы садимся, повернувшись друг к другу, и наши колени соприкасаются. Прикосновение совсем легкое, почти незначительное, но пока мне хватает и этого.

— Я не шутила, когда сказала, что хочу, чтобы у нас все получилось, — начинаю я, чувствуя, как пульс грохочет в ушах. — Я не знаю, как именно все это будет выглядеть для нас. Но я хочу, чтобы были «мы».

— Я хочу того же. — Его пальцы медленно скользят по покрывалу, пока мизинец не находит мой и не цепляется за него. — Нам необязательно прямо сейчас во всем разбираться. Вообще необязательно пока что-либо решать. Нужно только честно говорить друг другу о своих чувствах. Иначе ничего не получится.

— По-моему, сейчас я предельно с тобой честна, — замечаю я.

Кажется, я только что собственноручно распахнула грудную клетку и выставила сердце напоказ.

Он тихо смеется.

— Я знаю. Но легко нам не будет, и мне нужно, чтобы ты говорила, если в какой-то момент тебе станет слишком тяжело.

Он прав. Единственный способ сделать так, чтобы у нас все получилось, — быть откровенными друг с другом, потому что прямо сейчас между нами и возможностью открыто встречаться стоит далеко не одно препятствие.

— Обещаю.

— Будем решать проблемы по мере их появления, хорошо?

— Хорошо, — выдыхаю я.

Черт, как же приятно наконец следовать за своим сердцем, несмотря на весь риск.

— Но если мы будем жить одним днем, могу я хотя бы пригласить тебя на свидание? — спрашивает он с такой осторожностью, словно боится услышать отказ. — Я не хочу делать все вполсилы, Уиллоу. Я хочу встречаться с тобой. Быть с тобой. Я действительно хочу этого — целиком и полностью.

Я киваю и крепче прижимаю свои пальцы к его.

— Ты определенно можешь пригласить меня на свидание. Более того, я настаиваю.

Он с облегчением шумно выдыхает.

— Слава, блядь, богу. Понятия не имею, что бы я делал, если бы ты отказалась.

Он хватает меня за руку, подносит ее к губам и несколько раз быстро целует костяшки пальцев.

— С этого и начнем. Обещаю, это будет лучшее свидание в твоей жизни.

— Очень на это надеюсь, — отвечаю я со смехом, чувствуя ту особенную легкость, которую способен вызвать во мне только он. — Удачи тебе с попытками меня впечатлить.

— Не переживай, я уже загуглил крутые идеи для свиданий в Сан-Диего, чтобы вдохновиться. — Он поднимает меня на ноги и начинает пятиться к двери. — К нашей следующей встрече я подготовлю настоящий магнум опус[7] среди свиданий.

При словах «следующей встрече» у меня все обрывается внутри.

— Ты уходишь?

В маленькой прихожей он останавливается, и выражение его лица смягчается, когда он сжимает мою руку.

— День был долгий, — мягко говорит он. — Ты наверняка вымоталась.

— Я не настолько устала.

Ответ вырывается мгновенно, без малейших колебаний. Я переплетаю наши пальцы и смотрю на него снизу вверх, набираясь смелости попросить о том, чего действительно хочу. Отступать сейчас уже бессмысленно.

— Не уходи, Дев.

Несколько мгновений он молча смотрит на меня, дыша медленно и размеренно.

— Уверена? — наконец спрашивает он слегка хриплым голосом.

— Абсолютно.

— Просто чтобы точно понять: ты просишь меня остаться здесь на ночь?

Я крепче сжимаю его руку.

— Да.

— Ладно, — соглашается он, на секунду отводя взгляд, а потом снова поворачивается и внимательно всматривается в мое лицо. — Тогда можем посмотреть еще один фильм. Как насчет «Непохищенная невеста»? Классика.

— Ты и твоя одержимость Шахрухом Кханом. — Я шутливо закатываю глаза, но почти сразу снова становлюсь серьезной. — Но нет. Фильм я смотреть не хочу.

Судя по тому, как веселый блеск в его темных глазах сменяется жаром, он начинает понимать, к чему я клоню.

— Может, тогда перекусим и посплетничаем о тех, в кого влюблены? — предлагает он, делая шаг ко мне.

— Я думала о чем-нибудь чуть менее невинном.

Он тихо, но нарочито драматично ахает.

— Только не говори, что хочешь сыграть в бутылочку.

— Я скорее за «Семь минут в раю», — предлагаю я. — Правда, желательно, чтобы минут было побольше семи.

Он замирает, и вся веселость мгновенно исчезает с его лица.

— Осторожнее, Уиллоу, — предупреждает он.

Пусть предупреждает сколько угодно. Я прекрасно знаю, как хочу провести эту ночь.

— Я больше не хочу осторожничать.

Пора наконец избавиться от ярлыка невинной девочки, который на меня навесили. То, что я младшая сестра, хрупкая и когда-то осталась с разбитым сердцем, еще не означает, что я наивна. И я не хочу, чтобы кто-либо — особенно он — продолжал так думать.

— Ты понимаешь, о чем я?

Его кадык дергается, когда он тяжело сглатывает.

— Кажется, начинаю.

Чтобы окончательно донести свою мысль, я провожу ладонями вверх по его крепкой груди, по рельефным мышцам, а затем опускаюсь ниже, по животу, замедляясь, но не останавливаясь, когда добираюсь до пояса его джинсов. Я не девственница, и если за что-то я и могу быть благодарна бывшему, так это за то, что он показал мне, каких высот способно достичь мое тело.

Но что-то подсказывает мне, что Дев способен поднять меня выше, чем кто-либо прежде.

Стоит моим пальцам коснуться пуговицы его джинсов, как он перехватывает меня за запястья. Его лицо напряжено, и на короткое мгновение меня охватывает ужас от мысли, что я сделала что-то не так.

Но тревога исчезает, когда он резко притягивает меня вплотную к себе, опускает ладони к моим бедрам, обхватывает их сзади и одним плавным движением поднимает меня. Я инстинктивно обвиваю ногами его талию, позволяя ему удерживать весь мой вес. Это напоминает то, что произошло в его комнате на трассе, только сегодня нас никто не прервет. Я не позволю.

Через несколько мгновений мы уже оказываемся в другом конце номера. Дев опускается в кресло в углу и усаживает меня к себе на колени лицом к нему. Мои пижамные шорты настолько тонкие, что с тем же успехом их могло бы вообще не быть, и я чувствую, как он твердеет подо мной. Нет никаких сомнений: мы хотим одного и того же.

Он смотрит на меня снизу вверх, положив ладони туда, где бедра переходят в таз, а его грудь тяжело вздымается с каждым вдохом.

— Ты — все, чего я хочу, — произносит он почти благоговейно. — Ты правда позволишь мне быть с тобой?

Я едва касаюсь его губ своими.

— Я уже твоя.

После моего признания поцелуй мгновенно становится обжигающим. Он опускает обе ладони мне на задницу и сжимает ее, притягивая меня еще ближе. В ответ я двигаю бедрами, прижимаясь к нему, и Дев запрокидывает голову, на секунду разрывая поцелуй.

— Блядь, Уиллоу.

Через мгновение его губы снова находят мои, и он целует меня так, будто хочет поглотить целиком. Я сминаю пальцами мягкий хлопок его футболки Argonaut, пока его зубы скользят по моей нижней губе. В этом нет ничего нежного, и от этой грубости я еще сильнее выгибаюсь навстречу ему.

Я хватаюсь за край его футболки и тяну ее вверх, проводя тканью по рельефу живота. Он быстро понимает намек, стягивает футболку через голову, бросает ее на пол и снова тянется ко мне, но я упираюсь ладонями ему в грудь, не позволяя притянуть меня ближе. Мне нужна хотя бы секунда, чтобы полюбоваться этим шедевром перед собой.

Я бесчисленное количество раз видела Дева без футболки, но сейчас все иначе. Теперь я могу не только смотреть, но и прикасаться к нему, делать все то, о чем буквально годами фантазировала по ночам, лежа под одеялом.

— Ты просто нереальный, — выдыхаю я, проводя пальцами по рельефным линиям его тела и наслаждаясь тем, как мышцы напрягаются под моими прикосновениями. — Тебя что, в лаборатории создали?

Он издает звук, похожий одновременно на смех и стон.

— Если бы меня создавали в лаборатории, я бы попросил добавить мне еще немного роста.

Я тихо смеюсь, наклоняюсь и начинаю целовать его покрытую щетиной челюсть, продолжая исследовать тело руками.

— А мне ты нравишься таким, какой есть.

Он и без того почти на тридцать сантиметров выше меня, так что нам обоим совершенно незачем еще сильнее мучить свои шеи.

— Я бы ничего не меняла.

— Взаимно.

Он берется пальцами за край моей футболки, и когда я немного отстраняюсь, в его глазах появляется немой вопрос.

— Можно? Я хочу тебя увидеть.

По позвоночнику пробегает дрожь.

— Да. Пожалуйста.

Он стягивает футболку через мою голову и отправляет ее на пол к своей, оставляя меня в одном бюстгальтере. И точно так же, как до этого я, Дев не торопится и позволяет себе вдоволь полюбоваться открывшимся видом.

Его дыхание сбивается, и, клянусь, пока он жадно разглядывает меня, напряжение под его джинсами становится еще заметнее.

Обычно я бы тут же начала думать обо всех своих недостатках — например, о побледневших растяжках на верхней части груди и тех, что тянутся от талии вниз, скрываясь под шортами, — но, как я уже видела его полураздетым, так и он прежде видел меня в таком виде.

Есть что-то невероятно освобождающее в том, что мы знаем друг друга всю жизнь. Он видел меня на каждом ее этапе: пятилетней девочкой с ободранными коленками, четырнадцатилетним подростком с прыщами, пьяной двадцатиоднолетней, едва державшейся на ногах. Видел меня на пляже, когда волны сбивали меня с ног, а я потом вытряхивала песок из волос. Видел через десять секунд после пробуждения — с мутным взглядом и в доставшихся от кого-то старых спортивных штанах.

Мне не нужно скрывать от него ни единой части себя, потому что он уже все видел. И все равно остается здесь, глядя на меня так, словно я — центр его вселенной.

— Ты идеальна, — выдыхает он, слегка качая головой, словно сам не может в это поверить.

Он приподнимает подбородок, снова находя мои губы, и ставит точку в своем комплименте самым нежным поцелуем.

— Я? — бормочу я, едва удерживая глаза открытыми, слишком опьяненная им. — Это ты идеальный.

Он никак не реагирует на мои слова, будто даже не слышит их, и лишь продолжает медленно водить ладонями вверх и вниз по моему позвоночнику, позволяя теплу своих прикосновений проникать все глубже.

— Блядь, ты безупречна, — продолжает он. — Господи, только посмотри на себя. За что мне так повезло?

Его губы скользят вниз по моей шее и ключице, а затем он оставляет мягкие поцелуи между грудей, прикасаясь ко мне так, словно для него это величайшая честь. Тем временем мои руки снова опускаются к поясу его джинсов в поисках пуговицы. Я хочу большего.

— Еще нет, — говорит он. — Сначала я хочу почувствовать тебя.

Он отводит мои пальцы от молнии, а затем просовывает руку между нами, и основание его ладони касается меня сквозь тонкую ткань пижамных шорт. От электрического разряда, пронзающего низ живота, я резко втягиваю воздух, но окончательно дыхание пропадает, когда он отодвигает в сторону шорты вместе с бельем и проводит кончиками пальцев по чувствительной коже.

— Ты такая мокрая, — тихо произносит он, вводя в меня палец.

Из горла вырывается стон, а когда он добавляет второй и сгибает пальцы, задевая особенно чувствительное место, я запрокидываю голову и хватаюсь за его плечи, пытаясь удержать бедра от непроизвольного движения.

— Не сдерживайся, — говорит он мне в шею, проводя зубами по коже. — Двигайся на моих пальцах.

Я закрываю глаза и послушно начинаю двигать бедрами вперед, сидя у него на коленях. Его пальцы подстраиваются под мой ритм, помогая мне, а когда к ним присоединяется большой палец и начинает кружить вокруг клитора, клянусь, перед глазами вспыхивают звезды. Если бы я сейчас могла складывать слова в предложения, то сказала бы ему, насколько, блядь, это приятно.

— Вот так. Умница.

Даже сквозь туман удовольствия я слышу хрипотцу в его голосе. Когда мне наконец удается приоткрыть глаза, Дев пристально смотрит на меня — взгляд темный, тяжелый, и одного этого хватает, чтобы я сильнее прижалась к нему бедрами, отчего по телу тут же пробегают языки пламени.

Дыхание становится лихорадочным, словно в комнате больше не осталось кислорода: весь он исчез, став топливом для огня, пылающего внутри меня. Дев подводит меня еще ближе к краю, завладевая моими губами и забирая последние остатки воздуха, а когда его большой палец начинает двигаться чуть быстрее, я срываюсь и лечу вниз головой, совершенно не желая когда-либо останавливаться.

Я отворачиваюсь, судорожно хватая ртом воздух, опускаю лоб ему на плечо и безвольно кладу ладони на грудь. Он осторожно вытаскивает из меня пальцы, и вместе с ними по внутренней стороне моих бедер стекает влага. Если до этого я еще не промокла насквозь, то теперь определенно да, и, несмотря на только что пережитый оргазм, мне все равно отчаянно хочется большего.

Краем глаза я вижу, как он подносит пальцы ко рту, и из глубины его горла вырывается довольный звук.

— На вкус ты такая же сладкая, как я и представлял.

Все. Этого достаточно.

Я поднимаю голову, все еще тяжело дыша.

— Мне нужно, чтобы ты меня трахнул. Немедленно.

— Уиллоу, — укоризненно произносит он, но ухмылка у него совершенно порочная. — Какая же ты жадная, да?

— Заткнись, — стону я, прижимаясь губами к его рту и ощущая собственный вкус на его языке. — Я хочу чувствовать тебя внутри.

Он резко втягивает воздух и отворачивает голову, разрывая поцелуй.

— Ты правда этого хочешь?

— Да. — Я обхватываю его лицо ладонями, заставляя смотреть мне в глаза, чтобы он видел, насколько я уверена. — Очень сильно.

Он смотрит на меня с таким обожанием, что мне хочется раствориться в нем, но вдруг в его глазах мелькает разочарование.

— У меня нет презерватива, — объясняет он. — Я не думал, что сегодня до этого дойдет.

Я снова целую его, все еще удерживая лицо в ладонях.

— Ничего страшного, — говорю я, заставив себя оторваться от его губ. — Я принимаю противозачаточные и уже… уже очень давно ни с кем не была.

В следующую секунду мы уже движемся: Дев подхватывает меня под ягодицы и встает вместе со мной.

— Думаю, ты и так знаешь, что у меня нет никаких ЗППП.

Я сдерживаю смех и обвиваю руками его шею, пока он широкими шагами идет через комнату.

— Не знаю. Может, все-таки стоит раздобыть один из тестов IYK Quick Results, просто чтобы убедиться. Говорят, они очень точные.

— Ты ужасна, — говорит он, усаживая меня на кровать и опускаясь коленями на край матраса.

Я самодовольно улыбаюсь.

— И все равно меня любишь.

— Ты права. Люблю.

От его слов сердце на мгновение сбивается с ритма. Я бросила эту фразу легкомысленно, не задумываясь, и уж точно не ожидала такого ответа.

— Дев… — шепчу я, давая ему возможность взять свои слова назад, если он сказал их не всерьез.

Я даже не замечаю, что понемногу отодвигаюсь, пока он не хватает меня за икры, не позволяя ускользнуть. Он удерживает меня на месте и нависает сверху, но не тянет к себе, прекрасно понимая, что этого делать не стоит.

— Я не так представлял себе этот момент, — признается он с тихим, слегка смущенным смешком. — Но я действительно это чувствую, Уиллоу.

Он упирается руками по обе стороны от меня, словно заключая в объятия, но я не чувствую себя в ловушке — ни из-за него, ни из-за его слов. Наоборот, рядом с ним мне… безопасно. Так было всегда, даже когда мы были детьми и он подбивал меня на очередную маленькую безрассудную выходку. Дев всегда следил, чтобы со мной ничего не случилось, и сейчас делает то же самое. Как я могла его за это не полюбить?

— Тебе необязательно говорить это в ответ, — продолжает он, едва касаясь носом моего. — Я и не жду этого. Понимаю, насколько это серьезно. Просто хочу, чтобы ты знала.

Я сглатываю ком в горле и часто моргаю, прогоняя жжение в глазах.

— Хорошо, — с трудом выдавливаю я, но следом наружу рвутся слова, которые на самом деле хочется ему сказать. — Хотя я тоже тебя люблю.

Теперь уже он замирает, лишь взгляд продолжает внимательно изучать мое лицо.

— Блядь, — выдыхает он через мгновение. — Услышать это оказалось даже приятнее, чем я представлял.

Из меня вырывается смешок, а по венам растекается головокружительное счастье. Дев любит меня. И я люблю его. Если бы я могла вернуться в прошлое и рассказать об этом тринадцатилетней себе, она бы ни за что не поверила. И все же мы здесь.

— Значит, теперь ты меня трахнешь? — спрашиваю я одновременно шутливо и с надеждой, а его смех заставляет мое сердце пропустить удар.

— Все, что пожелаешь, jaanu[8], — отвечает он и целует меня, окончательно лишая последних остатков самообладания. — Я дам тебе все.

Я тяжело дышу, когда он заводит руки мне за спину и расстегивает бюстгальтер. Стоит ему спустить бретельки с моих плеч и позволить ему упасть на пол, как соски тут же твердеют, болезненно жаждая прикосновений.

Дев еще несколько секунд просто любуется мной.

— Красавица. Какая же ты красивая, — повторяет он, и мне кажется, я никогда не устану это слышать.

Он склоняет голову и обхватывает губами сосок, проводя по нему языком, отчего из меня вырывается дрожащий выдох. Когда он отстраняется, чтобы перейти к другой груди, первую накрывает ладонью, защищая чувствительную кожу от холодного воздуха кондиционера. От этой заботы мне хочется расплакаться.

Дев продолжает исследовать мое тело, прокладывая поцелуями дорожку вниз по груди к животу. У меня все сжимается внутри, когда он цепляет пальцами одновременно пояс шорт и белья и слегка тянет вниз, без слов прося приподнять бедра, чтобы он мог их снять.

Вот и все. Я знаю, что в любой момент могу остановиться и он уважит мое решение. Не то чтобы я действительно хотела останавливаться, но… черт, это и правда происходит.

Оправдает ли реальность все мои фантазии, еще предстоит узнать, хотя пока что этот поворот событий более чем меня устраивает.

Поэтому я приподнимаю бедра, позволяя ему снять с меня одежду, и наконец остаюсь перед ним полностью обнаженной.

И снова Дев не спешит: медленно скользит взглядом по моему телу, а его челюсть напряжена так сильно, словно он из последних сил сдерживается, чтобы не наброситься на меня. Судя по тому, как он склоняется и начинает покрывать поцелуями мои тазовые косточки, именно это он и собирается сделать.

Когда его губы оказываются всего в нескольких миллиметрах от самого чувствительного места, я дрожащей рукой останавливаю его, и он вопросительно смотрит на меня.

— В другой раз, — настаиваю я, хотя жар в его глазах почти заставляет меня пожалеть о своем решении. — Я хочу чувствовать тебя внутри.

— Жадная и нетерпеливая, — поддразнивает он, прокладывая поцелуями путь обратно вверх по моему телу. — Ну ладно. В следующий раз я не стану торопиться и уделю тебе как следует время.

В следующий раз. Мы еще даже не дошли до конца, а он уже заставляет меня думать о том, насколько умопомрачительным будет следующий раз. Если он так быстро довел меня до оргазма одними пальцами, я могу только представить, что его язык способен со мной сделать.

— Снимай. — Я указываю на его джинсы, потому что тоже хочу увидеть его целиком. Если сейчас он считает меня нетерпеливой, его ждет сюрприз. — Быстрее.

— Ладно, ладно, — со смехом сдается он, поднимаясь с кровати и наконец расстегивая верхнюю пуговицу джинсов.

Я завороженно наблюдаю, как он опускает молнию, открывая взгляду черные облегающие боксеры и отчетливую выпуклость под ними. Но когда Дев стягивает джинсы с бедер, я ахаю.

— У тебя татуировка. — Я приподнимаюсь на локтях, чтобы получше рассмотреть его левое бедро, где складываются в единую композицию распустившиеся цветы, рычащий тигр и строчки на разных языках, которые я не могу полностью разобрать. — Я так и знала.

Дев фыркает от смеха, выбирается из джинсов и снова опускается передо мной на колени на матрас.

— Только маме не рассказывай.

В таком положении я могу гораздо лучше рассмотреть его татуировку… и не только ее.

— Твой секрет в безопасности, — обещаю я, внезапно почувствовав сухость во рту.

Мне хочется откинуться назад и просто смотреть на него, но прикоснуться хочется еще сильнее. Я выпрямляюсь и цепляюсь пальцами за резинку его белья. Дев оставляет руки свободно висеть вдоль тела, позволяя мне делать все, что захочу, а когда я стягиваю ткань вниз и его член выскальзывает наружу, у меня резко перехватывает дыхание.

— Боже мой.

Я даже не понимаю, что произнесла это вслух, пока он не отвечает:

— Не переживай, малышка, — хрипло произносит он. — Ты справишься.

Я не настолько в этом уверена, но сдаваться не собираюсь, особенно после того, как так долго этого ждала. Я обхватываю его рукой, и кончики пальцев даже близко не сходятся.

Его резкий вдох едва доходит до моего сознания — я слишком сосредоточена на том, что вижу перед собой.

— Собираешься что-нибудь с этим делать? — спрашивает он, наконец возвращая мое внимание к себе. — Или лучше показать тебе, что я хочу сделать с тобой?

Я сглатываю, пытаясь обрести голос.

— Второе.

— Это мы можем устроить.

В следующую секунду я уже лежу на спине, а Дев располагается между моих бедер, и боксеров на нем больше нет. Теперь между нами не осталось ничего. Я без труда развожу ноги, и могла бы еще шире, но не стоит — если только я не хочу оказаться в бельгийской неотложке, где мне будут вправлять бедро обратно в сустав.

Растяжки и шрамы после операций меня почти перестали беспокоить, но необходимость самой говорить о том, что мне удобно, а что нет, все еще вызывает неловкость. Я знаю, что стесняться здесь нечего: это особенность моего тела, которую я не могу контролировать, часть моей жизни, и так будет всегда. И все же я краснею с головы до ног и изо всех сил стараюсь не сжаться в комок, встречаясь взглядом с Девом.

— Со мной осторожнее, ладно? — шепчу я, обхватывая его шею, пока он опирается на предплечья.

Мне даже не нужно просить. Он знает, как со мной обращаться. Знал всю мою жизнь. Но все равно мне необходимо произнести это вслух ради собственного спокойствия.

— Я знаю, что ты способна ногу за голову закинуть. Хватит притворяться. — В подтверждение шутки он мягко целует меня, а затем немного отстраняется и тихо добавляет: — Обещаю, я никогда не причиню тебе боли.

Этот мужчина способен переломить меня пополам, а я еще и спасибо скажу. Но если мы хотим повторить это снова, придется быть осторожными.

Наши губы то встречаются, то расходятся в ленивых, сладких поцелуях, однако дыхание у обоих становится все тяжелее, и вскоре мое нетерпение снова берет верх.

Словно почувствовав это, Дев проводит ладонью вниз по моему телу и вводит в меня два пальца, заставляя меня застонать.

— Готова?

— Пожалуйста, — с трудом выдыхаю я.

Ему хватает и этого. Проведя большим пальцем по клитору, он вытаскивает пальцы, блестящие от моей влаги, обхватывает себя рукой и направляет член ко входу.

О боже. Вот оно.

Головка упирается в меня, встречая небольшое сопротивление, когда он начинает входить. Дев что-то успокаивающе шепчет мне на ухо, напоминая дышать, и вскоре я уже сама приподнимаю бедра, желая большего. Он входит в меня сантиметр за сантиметром, давая время привыкнуть к ощущениям, к тому, как растягивает и заполняет меня. Я ожидала боли или хотя бы более сильного дискомфорта: с последнего секса прошло очень много времени, да и отрицать очевидное бессмысленно — он огромный. Но Дев двигается настолько плавно и бережно, что мне начинает казаться, будто наши тела действительно созданы друг для друга.

— Блядь, какая же ты тесная, — стонет он мне в шею, а затем поднимает голову и внимательно смотрит на меня. — Все хорошо?

Я киваю. «Да» застревает где-то в горле, и когда я приоткрываю губы, наружу вырывается только тихий, прерывистый стон.

Он медленно двигается вперед и назад, позволяя мне еще немного привыкнуть, и его движения остаются мягкими, но уверенными, пока наконец он не входит до конца и его бедра не прижимаются к моим.

— Все еще хорошо? — спрашивает он почти шепотом.

— Боже, да.

На этот раз слова льются свободно, словно ему удалось разрушить все стены внутри меня.

— Не останавливайся.

Требовательную пульсацию между ног могут успокоить только его движения. Я готова окончательно раствориться в нем.

Я хватаюсь за его плечи, пока он начинает двигаться — сначала медленно и неглубоко, но постепенно дает мне все больше. Его бедра плавно подаются вперед, он входит глубже, и каждый толчок становится чуть сильнее предыдущего. Я выгибаю спину, притягивая его к себе, и мое тело требует большего, потому что это трение кажется невозможным, ослепительно прекрасным.

— Быстрее, — умоляю я, уже полностью подчиняясь инстинктам.

Он охотно выполняет просьбу, и его осторожный самоконтроль начинает давать трещину.

Вскоре я уже отчаянно двигаюсь ему навстречу, отвечая на каждый толчок. Затвердевшие соски задевают его грудь, и от сочетания ощущений я еще сильнее прижимаюсь к нему, желая чувствовать каждый сантиметр его кожи на своей, пока напряжение нарастает, нарастает и нарастает. Я зависла над самым краем и готова сорваться — не хватает лишь последнего маленького толчка.

И Дев дает мне его, просовывая руку между нашими телами, надавливая ладонью на низ живота и находя большим пальцем клитор. В одно мгновение меня словно пронзает электричеством, каждая клеточка вспыхивает, и я срываюсь с края с такой силой, что из его груди тоже вырывается стон.

— Вот так, малышка, — тяжело дышит он, продолжая двигаться, пока я сжимаюсь вокруг него. — Не сдерживайся. Я держу тебя.

И он действительно держит, поэтому я позволяю себе полностью обмякнуть в его объятиях и отдать ему дыхание в еще одном сокрушительном поцелуе. Мне хочется закрыть глаза и куда-нибудь уплыть, растворившись во всех этих ощущениях, но Дев еще не закончил.

Сначала он двигается медленно, давая мне возможность прийти в себя, а затем снова ускоряется. Из моих губ вырывается тихий вскрик — теперь я стала еще чувствительнее. Я поднимаю ноги и сцепляю щиколотки у него за спиной, меняя угол. Теперь ощущения не такие резкие — скорее глубокая ноющая сладость, которая становится все сильнее, пока я снова не начинаю умолять. О чем именно, я уже и сама не понимаю, только снова и снова шепчу:

— Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…

— Ещё раз, — требует он мне на ухо, и его щетина царапает мою кожу, когда он прижимается щекой к моей.

Я дрожу и качаю головой.

— Не могу, — выдыхаю я, крепко зажмурившись.

Он берет меня за подбородок.

— Посмотри на меня.

Я заставляю себя открыть глаза и встречаюсь с его напряженным взглядом. Дев не отводит глаз, продолжая входить в меня уверенными, решительными движениями, без малейшего колебания, словно намерен взять от меня все, чего хочет, и взамен отдать мне столько же.

Этого оказывается достаточно, чтобы вырвать из меня еще один оргазм. Мои крики тонут в его поцелуе, когда он склоняется ко мне. Эйфория закручивается внутри спиралью, голова идет кругом, и я настолько опьянена им, что почти не замечаю, как ритм его движений начинает сбиваться. Но слова похвалы и обожания, которые он шепчет мне на ухо заплетающимся голосом, проникают глубоко в сознание. Не все звучит по-английски, но смысл я понимаю безошибочно.

Он так глубоко, невероятно глубоко во мне. Я словно одержима им, каждый сантиметр тела горит, а в голове не осталось ни единой связной мысли. Ничего, кроме него. Ничего, кроме нас.

Я хочу, чтобы это длилось вечно.

Когда он кончает внутри меня, то утыкается лицом мне в шею, прижимаясь губами к бешено пульсирующей жилке и слегка задевая кожу зубами. Я глажу его по плечам, наслаждаясь тем, как он обмякает на мне, хотя даже сейчас следит за тем, чтобы не придавить и не причинить боли. Он позволяет мне ощутить ровно столько своего веса, чтобы я поняла: отпускать меня он не хочет.

И я тоже. Если понадобится, я сама вцеплюсь в него изо всех сил.

Потому что теперь пути назад уже нет.

Пусть сегодня я и не выиграл гонку, но держать Уиллоу в объятиях приятнее, чем могла бы быть любая победа.

Мы оба уже привели себя в порядок, но вид ее влажных бедер, когда она выбиралась из кровати, что-то сделал с моим мозгом. Я едва не превратился в пещерного человека и не швырнул ее обратно на матрас, чтобы снова оставить на ней свои следы.

Мне удалось сдержаться. Еле-еле.

А видеть ее лицо, когда она кончала… Блядь, ничего прекраснее я в жизни не видел. Звуки ее тихих вздохов и прерывистых стонов навсегда выжжены в моей памяти. В тот день, когда я их забуду, я умру.

Прошло всего пять минут, а я уже хочу услышать их снова.

И снова, и снова, и снова.

Мое признание в любви, может, и сорвалось с языка как легкий ответ на ее подкол, но оно было искренним. Для меня эта девушка — та самая. Жаль только, что я не понял этого раньше, потому что сколько бы времени нам ни было отведено вместе, мне все равно будет мало.

Я вытягиваю руку, приглашая ее устроиться головой у меня на груди, и она с удовольствием принимает приглашение, прижимаясь к моему боку и закидывая бедро на мое. Столько ночей я мечтал об этом, а теперь это действительно происходит.

Черт, может, я все-таки сплю.

— Тебе скоро нужно будет вернуться в свой номер? — бормочет она, прижавшись щекой к моей груди, и поднимает на меня большие карие глаза, которые недвусмысленно подсказывают, какой ответ она хочет услышать. — Наверное, тебе не стоит попадаться кому-нибудь утром, когда будешь тайком отсюда выбираться.

— Мне все равно. — Любой, кто живет на этом этаже и увидит меня, знает, что нужно держать рот на замке. — Я могу остаться столько, сколько захочешь.

Она прижимается еще ближе, и с ее губ срывается довольный вздох.

— Хорошо. Не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.

Я тоже. И могу лишь надеяться, что отныне все наши ночи будут именно такими.

Я целую ее в лоб, а потом осыпаю поцелуями кудри, пока она не начинает хихикать и не отталкивает мое лицо. Ухмыляясь, я притягиваю ее к себе, прижимаю к кровати и собираюсь украсть столько поцелуев, сколько захочу, но приглушенная вибрация телефона в кармане валяющихся на полу джинсов отвлекает меня. Я подумываю проигнорировать звонок, но это может быть Говард, а звонок, способный определить всю мою дальнейшую жизнь, я пропускать не собираюсь.

— Я с тобой еще не закончил, — заявляю я, напоследок крепко целуя ее в губы, прежде чем перегнуться через край кровати.

Но когда я достаю телефон, на экране высвечивается вовсе не имя Говарда.

Окли.

Уиллоу кладет ладонь мне на грудь, между ее бровей появляется обеспокоенная складка.

— Кто это? — спрашивает она.

Мне не хочется разрушать ее спокойствие, но и врать ей я не стану.

— Окли.

Как я и ожидал, она напрягается рядом со мной, хотя, надо отдать ей должное, не отстраняется.

— Ответь, — велит она.

Не раздумывая, я провожу пальцем по экрану.

— Привет, чувак.

Поначалу слышен только шум ветра, будто он быстро едет с опущенными стеклами, включив громкую связь.

— Во сколько вы завтра прилетаете? — перекрикивает Окли шум.

Я хмурюсь и смотрю на Уиллоу. В тишине номера она наверняка слышит его реплики.

— Ты уже в Сан-Диего? — спрашиваю я.

— Прилетел пораньше, — отвечает он. — Наши мамы уже успели насильно скормить мне как минимум шесть обедов. Пришлось уехать покататься, пока меня не заставили съесть еще один. — Он фыркает. — Хорошо, что сейчас гоняешь ты, а не я. Я бы уже в машину не влез.

Я выдавливаю смешок.

— Тогда, может, задержусь еще на пару дней. Не могу так рисковать.

— Не, нахуй это. Тащи свою задницу сюда как можно скорее. Мне без тебя скучно, а тетя Неха уже начинает слегка сходить с ума из-за всей этой свадебной суеты. Мне нужно подкрепление. И это возвращает нас к моему первому вопросу: когда ты будешь здесь?

Я бросаю взгляд на часы на прикроватной тумбочке. Два часа ночи, а значит, в Калифорнии вчерашние пять вечера. Я почти всю жизнь мотаюсь по миру, а часовые пояса до сих пор выносят мне мозг.

Формально сегодня первый день летнего перерыва. Я пообещал Окли и семье, что вернусь домой как можно скорее, чтобы успеть побыть с ними и немного отдохнуть перед тем, как начнется многодневный свадебный вихрь Алиши. Сегодня в какой-то момент я должен сесть на самолет до Калифорнии вместе с Уиллоу, Марком и Чавой, но вот во сколько именно, понятия не имею. Вчера вечером я был слишком занят сексом с сестрой этого парня, чтобы утруждать себя проверкой маршрута.

Я крепко зажмуриваюсь, затем снова открываю глаза и сосредотачиваюсь на идеальном лице Уиллоу.

— Не знаю, — бормочу я. — Спроси Чаву. Это он распоряжается моей жизнью.

— Уже раза три ему звонил. Не отвечает, — возражает Окли. — Может, Уиллоу знает. Она обычно помешана на организации всего такого. Сейчас ей позвоню. Давай, до…

— Нет! — выпаливаю я в тот самый момент, когда глаза Уиллоу расширяются.

Черт. Теперь надо как-то выкручиваться.

— Здесь часа два ночи, чувак. Хватит названивать людям и будить их. Как только узнаю, напишу тебе.

Окли тяжело вздыхает, и этот звук почти тонет в шуме ветра.

— Ладно. Только не оставляй меня здесь одного надолго. Я скучаю по тебе, придурок.

Несмотря на чувство вины, скручивающее желудок, его слова заставляют меня слегка улыбнуться.

— Я тоже скучаю. Скоро увидимся.

Я заканчиваю звонок, бросаю телефон обратно на пол и со стоном провожу ладонями по лицу.

Когда снова открываю глаза, Уиллоу сидит, опустив подбородок к груди и закусив нижнюю губу.

Этот звонок окончательно разрушил наш уютный маленький мирок.

— Как это вообще должно работать, Дев? — спрашивает она тихо и испуганно. — Как нам все это делать?

Я провожу ладонью по ее волосам, желая успокоить, хотя сам напуган не меньше.

— А как ты хочешь с этим поступить?

— Не знаю, — бормочет она. — Я хочу быть с тобой. Я уже с тобой. Но мне страшно говорить Окли.

Она делает вдох и поднимает подбородок, пусть тот и слегка дрожит. Сейчас она старается держаться изо всех сил.

— Мы можем какое-то время оставить это между нами? Я хочу, чтобы мы сами убедились, что действительно этого хотим, прежде чем рассказывать кому-то еще. Без посторонних. Без сомнений. Без людей, которые будут пытаться нас отговорить.

Я уже уверен и, если честно, слишком давно, но она права. Когда мы решимся на этот шаг, ни у одного из нас не должно остаться ни тени сомнения. Волны, которые мы поднимем, будут огромными, и одной любви друг к другу может оказаться недостаточно, чтобы они нас не утопили.

— Мне кажется, Чава и Марк уже что-то подозревают, — шучу я, пытаясь немного разрядить стремительно мрачнеющую атмосферу.

Из нее вырывается тихий смешок.

— Возможно, ты что-то знаешь, — подыгрывает она, но почти сразу снова становится серьезной. — И от Грейс с Шанталь я это тоже не скрою. Они меня моментально раскусят.

— Значит, получается, Окли останется единственным не в курсе.

Я вздыхаю. Мне это не нравится, но я понимаю ее. Если кто и попытается убедить нас, что нам не стоит быть вместе, то именно он, а такое влияние на самом начале нам ни к чему.

— Да. — Уиллоу облизывает губы, и я почти вижу, как в ее голове крутятся мысли. — Но слишком долго скрывать это от него нельзя. А что, если… если мы расскажем ему сразу после свадьбы Алиши? Это через две недели.

Она ждет, пока я кивну, и продолжает:

— За это время мы сможем решить, как будем рассказывать о нас остальным. К тому же к тому моменту закончится мой контракт с тобой и Argonaut.

Она права. Но мне совсем не хочется думать о том, как все изменится, когда ее контракт закончится и она перестанет постоянно быть рядом. С другой стороны, когда она больше не будет моей сотрудницей, наши отношения уже не будут выглядеть настолько предосудительно.

— Хорошо, — соглашаюсь я и снова притягиваю ее к себе. — Похоже, какое-то время нам придется встречаться тайком. Справишься?

Она упирается ладонью мне в грудь и нависает надо мной. Даже в приглушенном свете прикроватной лампы я вижу карамельную полоску в ее глазу. Ее идеальное несовершенство.

— Если это значит, что я смогу быть с тобой, — отвечает она, — Я готова на все.

Я провожу пальцами вверх по ее шее и зарываюсь ими в пряди волос на затылке.

— Эй. Я люблю тебя.

На ее лице мелькает облегчение.

— Значит, это все-таки не было случайностью, вырвавшейся под влиянием момента?

— Ни капли. А у тебя?

— Нет. Я говорила серьезно.

Она поджимает губы, словно решает, стоит ли выдавать мне какой-то секрет.

— Кажется, я была влюблена в тебя почти всю жизнь. — Признание выходит слишком уязвимым, поэтому она тут же разбавляет серьезность поддразниванием: — Давно пора было меня догнать.

Пусть шутит сколько хочет, но она права. Мне понадобилось чертовски много времени, чтобы наконец увидеть то, что все это время было прямо передо мной, и побежать ей навстречу.

Но по крайней мере мы добрались сюда.

Остается только надеяться, что нам удастся здесь остаться.

Первое, что я замечаю, проснувшись и еще даже не открыв глаза, — сладкий аромат ванили и тепло тела Уиллоу, согревающее мое.

Я понимаю, что она уже не спит, хотя лежит ко мне спиной и старается двигаться как можно меньше. Она всегда беспокойно спала. Помню, как во время наших семейных походов она умудрялась выбраться из спального мешка или оказывалась чуть ли не на другом конце палатки. Очевидно, с годами ничего не изменилось, только теперь я переживаю, что она ворочается из-за того, что ей неудобно. Не думаю, что ее телу легко долго оставаться в одном положении — особенно после того, сколько раз я довел ее до изнеможения прошлой ночью.

— Я знаю, что ты не спишь, — бормочу я, прижавшись губами к ее обнаженному плечу.

От моих слов она замирает и слегка поворачивает голову, но на меня не смотрит.

— Я не хотела тебя будить, — шепчет она. — Прости.

— М-м, не извиняйся. — Я убираю ее волосы в сторону и целую в затылок, наслаждаясь дрожью, которая пробегает по ее телу. — Я не хочу упускать ни одной минуты рядом с тобой.

Она поворачивается ко мне чуть сильнее, и теперь я вижу ее улыбку.

— Ты что, перед сном заранее придумываешь все эти фразочки?

Я улыбаюсь, прижавшись губами к ее коже.

— Хочешь еще одну?

Когда она кивает, я шепчу:

— Я убежден, что сами боги привели тебя прямо ко мне.

— О-о, неплохо, — говорит она, и на щеках появляются те самые ямочки. — Из какого это болливудского фильма?

Я смеюсь; от такой широкой улыбки у меня уже болят щеки, но рядом с ней меня переполняет такое чистое, блядь, счастье, что я ничего не могу с собой поделать.

— Узнаешь — скажи мне. — Я снова целую ее в шею и на этот раз получаю в награду довольный вздох. — Но я серьезно. Мне кажется, все это с самого начала должно было случиться.

— Что именно, мы должны были оказаться в одной постели? — шутит она, перекатываясь на спину и сонно щурясь на меня.

— И все, что к этому привело. — В подтверждение своей теории я целую ее у самого края челюсти. — То, что нам обоим понадобилась помощь друг друга. То, сколько времени мы благодаря этому провели вместе. — Мои губы спускаются к ее ключице. — То, как мы смогли стать настолько близки, и никто даже не задавал лишних вопросов. — Я провожу языком по пульсирующей жилке у основания ее горла. — Все сложилось идеально. Будто так было написано в звездах.

— Написано в звездах, значит?

— Чистая судьба. Кисмет. Красная нить судьбы и все такое.

— И ты в это веришь?

— Учитывая, что сейчас ты лежишь в моих объятиях, приходится.

— Романтик, — бормочет она, запуская пальцы в мои волосы. — Продолжай.

Я мог бы говорить о ней все утро, но телефон Уиллоу на прикроватной тумбочке издает короткий сигнал, не давая мне рассказать ей, что даже индийские астрологи, в которых моя мама, по ее словам, совершенно не верит, но услугами которых все равно пользуется, не смогли бы отрицать, насколько идеально мы подходим друг другу.

Уиллоу недовольно выдыхает, отстраняется от меня и тянется за телефоном.

— Это Чава, — говорит она, и ее лицо слегка вытягивается, когда она читает сообщение. — Он хочет выехать в аэропорт через час.

Реальность напоминает о себе, и пора с ней столкнуться. А разбираться нам предстоит со многим.

— Ладно. — Я целую ее в уголок губ, понимая, что до тех пор, пока мы снова не останемся наедине, больше не смогу этого сделать. А когда у нас появится такая возможность, я понятия не имею. — Поехали домой, jaanu.

— У меня все болит, — тихонько жалуюсь я Деву, когда мы выходим на солнце. — Как я вообще высидеть в самолете столько… — От одной мысли, что сегодня нам предстоит лететь из Брюсселя в Сан-Диего, у меня сводит живот. — О нет. Сколько длится этот перелет?

— Долго, — отвечает он, забирая у меня чемодан за ручку, и наши пальцы при этом соприкасаются.

Я готова довольствоваться любым прикосновением. Теперь, когда мы покинули уединение моего гостиничного номера, нам приходится делать вид, будто между нами ничего нет — даже той самой красной нити судьбы. Будто мы не одно целое, а просто два отдельных человека.

От одной этой мысли у меня немного сжимается сердце. Неважно, насколько все между нами еще ново: я даже представлять не хочу, что мы можем быть не вместе, пусть эта отстраненность всего лишь притворство.

Мы договорились держать все в секрете, но при свете дня скрываться кажется куда сложнее, чем тогда, когда мы придумали этот план. Мне хочется лишь переплести наши пальцы и объявить всему миру, что мы вместе.

По крайней мере… мне кажется, что мы вместе. Мы ведь так и не определили, как именно называются наши отношения.

Правда, спросить Дева, кем он нас считает, мне, похоже, не удастся, потому что по дороге к ожидающему нас внедорожнику к нам присоединяются Марк и Чава. Да, они застукали нас за поцелуями и даже поспорили, когда это случится, но посвящать их в происходящее больше, чем они уже посвящены, не стоит. В конце концов, они друзья Окли, и кто знает, что кто-нибудь из них — ладно, это совершенно точно будет Чава — может случайно проболтаться.

И осторожничать мне приходится не только с ними. Нужно помнить, что Дев — знаменитость, как бы трудно мне ни было уложить этот факт в голове. Из-за этого за ним постоянно следят, а вместе с ним под пристальным вниманием оказалась и я. Мои фотографии уже появлялись в разных изданиях. Ничего особенного — обычно просто снимки, где мы с Девом идем рядом по паддоку, — но теперь мое имя известно публике. Меня представляют как его менеджера по соцсетям, и пока это должно оставаться единственным определением наших отношений.

Когда мы подходим к внедорожнику, я случайно встречаюсь взглядом с Марком, пока он складывает наши сумки в багажник, и… ага, он совершенно точно знает, чем мы с Девом занимались прошлой ночью. Когда Марк мне подмигивает, лицо вспыхивает от смущения, но хотя бы он нас одобряет.

Чава, к счастью, вроде бы ни о чем не догадывается, пока я проскальзываю мимо него и забираюсь на третий ряд сидений. Вскоре ко мне присоединяется Дев, и, пока остальные все еще стоят снаружи на тротуаре, его ладонь ложится мне на бедро. Момент достаточно уединенный, поэтому я не мешаю ему, даже немного сдвигаюсь, позволяя его пальцам скользнуть под край моих шорт.

— Пока мы еще не оказались в плену у наших семей, — тихо говорит он у самого моего уха, — Позволь мне сводить тебя на свидание.

Я искоса смотрю на него, сдерживая желание повернуться и прижаться губами к его губам.

— Это будет то самое лучшее свидание в моей жизни, которое ты мне обещал?

— Черт, я, похоже, задрал планку до небес, да?

— Сам виноват, дружище.

— Пожалуй, да. — Он тяжело выдыхает, но в голосе слышится веселье, а то, как его рука скользит чуть выше, ясно дает понять, что он ничуть не переживает. — Как только приземлимся, я тебя похищу. Всем скажем, что наш рейс задержали.

Я хмурюсь.

— Чава и Марк буквально летят тем же рейсом. Никто в это не поверит, если они приедут, а мы — нет.

— Они нас прикроют. Обещаю.

И тут я замечаю Чаву. Он прижимается ухмыляющимся лицом к окну, сложив ладони козырьком вокруг глаз, чтобы разглядеть нас через тонированное стекло, и наблюдает за нами, словно мы экспонаты в зоопарке.

Ну да. Какие уж тут секреты.

Я вздыхаю.

— Ладно. Думаю, это меньшее, что они могут для нас сделать.

Шестнадцать часов спустя все тело затекло и ноет, а я мечтаю только о постели, хотя здесь, в Калифорнии, всего три часа дня. Сейчас я совершенно не в состоянии идти на какое-либо свидание. Я даже не в том состоянии, чтобы показываться на глаза людям.

И все же Дев усаживает меня в очередной ожидающий нас внедорожник, кивает на прощание Марку и Чаве и забирается следом. Я пытаюсь помахать им в знак благодарности, но настолько вымотана, что рука безвольно болтается, как дохлая рыба.

— По-моему, у меня вообще ни на что нет сил, — устало говорю я.

— На это найдутся, обещаю.

Не уверена. Но пока он меня ни разу не подводил, а это вроде как должно быть лучшее свидание в моей жизни, так что… ладно, подыграю.

Однако чем дольше мы едем, тем меньше я понимаю, куда мы направляемся. Мы держимся поближе к побережью и въезжаем в один из дорогих районов Сан-Диего. Может, он везет меня на какой-нибудь закрытый участок пляжа. Я бы не отказалась вздремнуть на солнце, но это мы можем сделать в любой день. На «лучшее свидание в жизни» как-то не тянет.

Поэтому, когда мы сворачиваем на подъездную дорожку к дому стоимостью никак не меньше десяти миллионов долларов, я хмурюсь и с любопытством смотрю на Дева.

— Только не говори, что ради этого свидания ты купил целый дом.

Он фыркает и отстегивает сначала свой ремень безопасности, а потом мой.

— Всего лишь арендовал. Не переживай. Не то чтобы я не купил дом только ради того, чтобы произвести на тебя впечатление. Правда, тогда выбрал бы город поинтереснее.

Я смеюсь.

— Буду иметь в виду.

Дев первым выходит из машины, а потом помогает выбраться мне, на мгновение обхватив мои ладони своими теплыми руками, прежде чем приобнять за талию. Мы идем по выложенной каменными плитами дорожке к широкой веранде. Там стоят плетеные кресла и качели, но мое внимание привлекают бумажные пакеты с продуктами.

— Ты что-то заказал?

Дев криво улыбается, глаза озорно блестят.

— Ты прямо намерена испортить мне весь сюрприз, да? — Он убирает руку с моей талии, подхватывает пакеты и вводит код на замке. — Дамы вперед, — говорит он, отступая в сторону.

Я поворачиваю ручку и послушно захожу внутрь, но только потому, что доверяю ему достаточно, чтобы не бояться, что он заманит меня в ловушку или прямо под мачете поджидающего убийцы. Полагаю, один из плюсов того, что знаешь человека всю жизнь.

К счастью, за порогом меня не ждут ни жуткий сюрприз, ни серийный убийца. Только потрясающая открытая планировка, полы из теплого вишневого дуба, уютная мебель нейтральных оттенков и кухня, о которой любой повар мог бы только мечтать. Но главное достоинство этого дома — вид.

Стена панорамных окон от пола до потолка выходит на океан и узкую извилистую лестницу, спускающуюся по каменистому склону к пляжу. Прямо в скале устроена терраса с плетеной мебелью и костровой чашей. А лучше всего то, что она скрыта от глаз любого, кто может случайно забрести на узкую полоску пляжа внизу.

Я сбрасываю кроссовки и босиком подхожу к окнам, любуясь видом, пока Дев ставит пакеты на кухонный остров.

— Здесь невероятно красиво, — выдыхаю я, глядя на темно-синие волны, накатывающие на берег. — И так спокойно.

Его смех разносится по просторной комнате.

— Именно. Дома нам покой только сниться будет. Я хотел устроить нам последний побег от всего перед тем, как начнется свадебное безумие.

Я могу только представить, какой сумасшедшей будет свадьба Алиши. Когда я в последний раз была дома, то видела несколько ее мудбордов, и все выглядело ярко, роскошно и чертовски дорого. Но каким бы потрясающим ни обещало быть это трехдневное торжество, оно наверняка вымотает всех, кто к нему причастен.

— Идем. Давай посмотрим, что наверху, — говорит Дев, подходя ко мне и протягивая руку. В другой он держит небольшой белый пакет, но я не могу разглядеть, что внутри.

Он ведет меня по широкой лестнице мимо развешанных на стенах прекрасных черно-белых фотографий природы на второй этаж. Главная спальня словно нависает над океаном, и вид отсюда еще прекраснее. Меня тут же тянет рухнуть на кровать и уснуть под приглушенный грохот волн.

— Почти пришли.

Он обходит огромную кровать и тянет меня к другой двери, за которой находится отделанная гладким мрамором ванная. Главное место здесь занимает огромная ванна на ножках у еще одного панорамного окна.

— Та-дам! — объявляет Дев.

Он отпускает мою руку и открывает хромированный кран.

— Решил, что тебе не помешает полежать в ванне, прежде чем мы по-настоящему начнем наше свидание. Раздевайся.

— Эй, сначала девушку вообще-то принято ужином кормить.

Он смеется.

— Это следующим пунктом. Но сначала тебе нужна ванна.

Он ставит пакет на столешницу. Внутри оказывается английская соль с ароматом лаванды.

— Надеюсь, она поможет расслабить мышцы. После прошлой ночи и этого перелета я знаю, что у тебя все болит.

У меня сжимается горло, и сердце, кажется, пропускает удар. Никто и никогда не проявлял обо мне такую заботу. Никто никогда не понимал настолько естественно, без лишних объяснений, что я чувствую.

— Спасибо.

Он подмигивает мне и щедро насыпает соль в горячую воду. Комната тут же наполняется успокаивающим ароматом лаванды.

— Когда закончишь, спускайся вниз, — велит он, целует меня в лоб и направляется к двери. — У меня еще есть сюрпризы.

Он выходит, и я остаюсь одна, глупо улыбаясь самой себе и часто моргая, чтобы сдержать слезы, готовые вот-вот сорваться с ресниц. Если мое сердце лопнет от переизбытка любви, я точно знаю, кого винить.

Я быстро раздеваюсь, собираю кудри на макушке и опускаюсь в воду, со стоном чувствуя, как тепло постепенно расслабляет все напряженные мышцы. Я лежу в ванне, пока кожа на кончиках пальцев не сморщивается, а когда наконец заставляю себя выбраться, меня уже ждет самое пушистое полотенце на свете.

Вытеревшись, я возвращаюсь в спальню. Мой чемодан стоит рядом с кроватью, а на матрасе лежат баночка моего любимого крема для тела с ароматом ванили и совершенно новый сарафан. Белый, усыпанный нежнейшими фиалками, и от бренда, чьи вещи стоят весьма приличных денег.

Даже если это свидание не окажется лучшим в моей жизни, оно совершенно точно самое дорогое из всех, на которых я когда-либо была.

Намазавшись кремом и переодевшись, я спускаюсь вниз и застаю Дева выходящим из кухни с подносом, на котором стоят сэндвичи, лимонад и, я почти уверена, макаруны «Стелла Марго». Он кивает в сторону открытой раздвижной двери, ведущей на террасу.

— Идем, устроим пикник.

Я выхожу следом и устраиваюсь на мягком двухместном диванчике. Подставляю лицо солнцу и позволяю морскому бризу трепать выбившиеся из пучка пушистые завитки. В этом мгновении прекрасно абсолютно все.

Дев молча ставит поднос и протягивает мне стакан лимонада, а затем садится рядом.

— Как ты успел так быстро все это организовать? — спрашиваю я, чувствуя прохладу стакана в ладони.

Он обнимает меня одной рукой, а указательным пальцем другой касается моего плеча.

— Во-первых, я очень богат. Я могу заплатить, чтобы мне организовали практически все что угодно. А во-вторых… — он прижимает к моей коже еще один палец, — Я умею пользоваться интернетом и заказывать вещи.

Я подношу стакан к губам, скрывая улыбку.

— Придурок, — бормочу я в лимонад.

— О, еще какой. Но тебе нравится?

Я оглядываю потрясающий вид вокруг, отпиваю лимонад и делаю вид, будто всерьез обдумываю ответ.

— М-м-м… Думаю, получилось неплохо.

В отместку он проводит губами по моей челюсти и слегка прикусывает кожу у самого уголка. Когда я поворачиваюсь и прижимаюсь щекой к его щеке, то чувствую его улыбку.

— Умница какая, — тихо произносит он. — Кстати, мне нравится на тебе это платье. По-моему, у меня хороший вкус.

— Даже спрашивать не буду, откуда ты узнал мой точный размер.

— А я тогда не стану признаваться, что сегодня утром рылся в твоих вещах, пока ты была в душе.

Я смеюсь и немного отстраняюсь, обхватываю ладонью его щеку и тону во тьме его глаз.

— Я знаю, что уже говорила это, но все равно спасибо. Это… это потрясающе. Именно таким я и могла представить идеальное свидание.

Потому что на самом деле мне нужен только он.

Его взгляд скользит по моему лицу, а брови едва заметно сходятся.

— Тебе не нужно благодарить меня за такое, Уиллоу. Никогда. Ты заслуживаешь, чтобы с тобой обращались именно так.

У меня снова щиплет глаза от подступающих слез. Чтобы не дать им пролиться, я прижимаюсь губами к его губам. Поцелуй невинный, с сомкнутыми губами, но до боли нежный.

Дев отстраняется первым и несколько секунд всматривается в мое лицо. Потом тихо смеется, опускает голову и взъерошивает волосы, словно смущенный подросток после своего первого поцелуя. Для мужчины, которого я без колебаний назвала бы невероятно сексуальным, выглядит он сейчас очаровательно.

— Так, хватит с нас этого, — говорит он, снимая с подноса тарелку с мини-сэндвичами. — Ешь.

Я с благодарностью беру один, откидываюсь на спинку дивана и откусываю мягкий хлеб с сыром.

— Ты рад, что теперь можно немного отдохнуть от гонок? — спрашиваю я, прожевав.

Он кивает и тоже берет сэндвич.

— Как бы сильно я ни любил гонки, отдых мне тоже нравится. Приятно несколько недель никуда не спешить и не мотаться с места на место.

После того как я колесила за ним по всей Европе, я прекрасно его понимаю. Но тут до меня доходит, что больше я этого делать не буду. Все… закончилось. Мне больше не придется садиться на ночные рейсы или тесниться в фургонах, которые возят нас на трассы.

Малибу — наша последняя остановка в этом безумном приключении, а после свадебных выходных Алиши истекает срок моего контракта с Девом.

От этой мысли грудь пронзает такая боль, что у меня едва не перехватывает дыхание. Я не хочу, чтобы эта часть моей жизни заканчивалась, даже если именно это позволит нам перестать скрывать наши отношения. Для меня было огромной честью помочь ему восстановить почти разрушенную репутацию. Мне нравилось узнавать людей из Argonaut — за исключением Бака и Натаниэля, которые за все время не сказали мне ни слова, — и нравилось от имени Дева благодарить их в его соцсетях за всю работу, которую они делают. Мне нравилось… все.

Я никогда не думала, что мне понравится такая работа — с постоянными поездками и событиями, где все происходит в бешеном темпе. Долгое время я представляла себя сотрудницей огромного маркетингового отдела какой-нибудь спортивной команды: сижу за столом и целыми днями щелкаю мышкой. Что-нибудь спокойное и надежное. Поначалу работа с одним-единственным человеком казалась мне шагом назад. Но теперь? Я уже не представляю, как могла бы проводить дни в офисной кабинке и, скорее всего, даже не встречаться со спортсменами, которых продвигаю. Времена, когда я стремилась именно к этому, кажутся другой жизнью. Будто и не моей вовсе.

— А что ты будешь делать, когда я перестану на тебя работать? — спрашиваю я Дева, изо всех сил стараясь говорить ровно, хотя сердце уже колотится где-то в горле.

— Найму пиар-агентство, как Говард и предлагал с самого начала. — Он отвечает так легко, что сразу понятно: свои варианты он обдумывал уже не раз. — Ты все идеально наладила, им останется только поддерживать результат. А когда я перейду в Mascort…

— Не сглазь!

— Когда я, надеюсь, перейду в Mascort, — поправляется он, — У них наверняка будет список специалистов, которых они уже проверили и одобрили, и мне останется только выбрать. У них все серьезно. Не то что в Argonaut, где мне, по сути, сказали самому со всем разбираться.

Он закатывает глаза.

Мне приходится подавить желание выпалить, что я хочу остаться с ним. Что хочу и дальше заниматься тем же, чем занимаюсь сейчас, даже если моя помощь ему уже не особо нужна.

Но я проглатываю эти слова. Это не вариант, если мы хотим открыто встречаться, особенно если я рассчитываю построить собственную карьеру, которую не будут омрачать слухи о том, что работу я получила через постель.

— Буду держать кулачки, чтобы ты получил контракт с Mascort, — говорю я вместо этого.

Дев выдыхает, к счастью совершенно не замечая бури, бушующей у меня внутри.

— Я тоже. Понимаю, что все не случится в одночасье, но еще один сезон в Argonaut я не выдержу.

Да и Argonaut, наверное, не выдержит еще одного сезона с ним.

— Можно тебя кое о чем спросить? — зачем-то начинаю я. Он ответит на любой мой вопрос, но это мне уже давно не дает покоя. — Почему ты так ненавидишь Натаниэля? Помимо того, что команда всегда ставит его на первое место. И того, что он мудак.

Дев фыркает со смехом и доедает сэндвич. Вытирает руки салфеткой, открывает рот, собираясь ответить, но тут же закрывает и несколько долгих секунд смотрит куда-то на террасу.

— Когда Бак купил команду, — наконец начинает он, — Он устроил вечеринку, чтобы познакомиться со всеми нами. В Argonaut все были рады ему и Натаниэлю. Наверное, потому что нам отчаянно нужны были денежные вливания. Да и свежая кровь команде тоже не помешала бы.

— Не буду врать, я был в восторге от всего этого. Больше денег означало, что у нас наконец-то может появиться шанс стать конкурентоспособными. К тому же за год до этого Натаниэль успел заявить о себе в «Формуле-2», а поскольку его приход не стоил места лично мне, я был только рад, что он присоединился к команде. — Дев коротко и невесело смеется. — Надо было сразу понять, что ничем хорошим это не кончится.

Я беру его за руку, без слов давая понять, что я рядом. Он переплетает наши пальцы, но, заговорив снова, смотрит на волны.

— Я подошел познакомиться с ним и Баком, а он просто… проигнорировал меня, — говорит Дев, слегка качая головой, словно до сих пор не может в это поверить. — Вел себя так, будто меня вообще не существует. Со мной заговорил только Бак, да и то буквально на пару слов. Позже тем же вечером я поймал Натаниэля одного и спросил, в чем проблема. Точно уже не помню, что он сказал, но дал предельно ясно понять, что совершенно не заинтересован в том, чтобы знать меня как друга, знакомого или хотя бы напарника по команде. Разговаривал со мной так, будто я недостоин даже его внимания.

Дев тяжело выдыхает и наконец снова смотрит на меня.

— Поэтому мы почти никогда не снимаемся вместе и не появляемся вдвоем на мероприятиях. А если приходится, рядом с нами всегда есть кто-то третий. Клянусь, с той самой ночи мы ни разу не оставались вдвоем в одной комнате. И меня это вполне устраивает. Я не хочу тратить время на людей, которые так ко мне относятся.

Я крепче сжимаю его руку, чувствуя, как желудок скручивается в узел. Никто не заслуживает такого отношения, особенно Дев. Он же буквально воплощение солнечного света.

— Мне жаль, что с тобой так поступили, — тихо говорю я, решив снова немного разрядить обстановку. — Ладно, очевидно, из всех пилотов его ты уважаешь меньше всего. А кого больше всего?

Он выпрямляется, и лицо тут же светлеет.

— Заида. Без вариантов. Он проложил дорогу таким парням, как я. Показал мне, что темнокожим мальчишкам вроде меня тоже есть место в автоспорте. Если бы не он, не знаю, выдержал бы я все трудные времена.

— А теперь ты вот-вот станешь его напарником. Невероятно.

Он косится на меня.

— Ты разве только что не просила меня не сглазить?

— Все будет хорошо. — Я беспечно отмахиваюсь, улыбаясь. — Я так тобой горжусь. Придется доставать мне пропуски в паддок. Я обязана увидеть тебя за рулем этой машины. Надеюсь, найду работу, где мне сразу дадут отпуск.

Его улыбка на долю секунды меркнет, а затем возвращается во всей красе, хотя взгляд уже не такой яркий. Мне тоже совсем не нравится напоминание о том, что скоро я перестану ездить за ним по всему миру, но ведь именно он уже продумал, что будет делать, когда это случится. И все же, возможно, он пока до конца не осознал, что всего через пару недель я вернусь к своей жизни в Нью-Йорке.

Наверное, пора поговорить и об этом, как бы мне ни хотелось избежать неизбежной грусти.

— Думаю, нам стоит обсудить, как мы будем справляться с отношениями на расстоянии, — говорю я и тут же поспешно добавляю: — Если мы вообще решим, что хотим именно этого.

— Я этого не хочу, — размеренно отвечает Дев. — Но если это единственный способ быть вместе, значит, так тому и быть.

Он с невеселым смешком выдыхает и смотрит на меня сбоку.

— Можно я кое в чем признаюсь? У меня очень давно не было девушки.

Сердце на мгновение сбивается с ритма. Он что… Он только что обозначил, кто мы друг другу?

То есть мне нравится, но это кажется… серьезным. Почему-то даже серьезнее, чем наши признания в любви.

Я решаю не заострять на этом внимание. Пока я не готова обсуждать, кем именно мы друг другу приходимся.

— Правда? — спрашиваю нарочито беззаботным голосом. — И когда была последняя?

— Я… — Он осекается и сосредоточенно хмурит брови. — Черт, на первом курсе старшей школы? Прия. Ее мама меня терпеть не могла.

Я ошарашенно смотрю на него.

— Серьезно?

— Ага, эта женщина считала меня…

— Нет, я о том, что у тебя правда не было девушки с самого начала старшей школы?

Последние несколько лет я изо всех сил старалась не следить за его жизнью и не читать таблоидные сплетни о его романах. Не хотела однажды наткнуться на что-то, чего потом уже не смогу развидеть. Но у него не было девушки с каких лет? С пятнадцати? Он всегда казался мне таким романтиком — взять хотя бы это свидание, — поэтому я была уверена, что за эти годы у него было несколько серьезных моногамных отношений. Видимо, ошибалась.

Дев пожимает плечами.

— При таком образе жизни тяжело строить отношения. Чтобы я захотел действительно постараться их сохранить, мне нужно быть по-настоящему в них вовлеченным. Но это не значит, что женщин не было. Буду с тобой честен, Уиллоу. Их было… много.

Признаваясь в этом, он выглядит лишь слегка смущенным.

— Хм, — задумчиво тяну я.

Особенно меня это признание не задевает. Он горячий, богатый, успешный мужчина, способный очаровать практически кого угодно и уложить в постель. И, судя по всему, именно этим он и занимался. Но я не имею права его за это осуждать. К тому же именно для меня он арендовал целый дом, просто чтобы устроить нам свидание. Женщины из его прошлого меня не касаются.

— Неудивительно, что история с ЗППП так тебя задела. Ведь это вполне могло оказаться правдой.

Он ошарашенно хохочет.

— Так, это было больно. Я всегда предохранялся, большое спасибо. — Он легонько толкает меня локтем в бок и ухмыляется. — Но да, попало прямо в больное место. Паддок вообще можно считать одной огромной чашкой Петри, так что безопасность прежде всего.

В памяти вспыхивает прошлый вечер — мы вдвоем, кожа к коже, — и меня вдруг с головы до ног обдает жаром. Конечно, разговор о ЗППП не особенно возбуждает, но из-за того скандала все эти месяцы у него никого не было. Хотя слухи мы опровергли уже, кажется, целую вечность назад, и с тех пор он запросто мог найти кого-нибудь и затащить в постель — но все равно ждал. Меня.

Он выбрал меня.

— Ты в порядке? — слышу я его голос. Тревога в его вопросе мгновенно вырывает меня из задумчивости. — Тебе здесь не слишком жарко? Если хочешь, можем вернуться в дом.

Я качаю головой, одновременно отказываясь от предложения и пытаясь прогнать мысли, из-за которых мне хочется послать всю осторожность к черту и прямо сейчас объявить всему миру о наших отношениях.

— Мне и здесь хорошо.

Я придвигаюсь к нему настолько близко, насколько могу.

— Вообще-то я думала о том, что вообще не хочу отсюда уезжать. Нам обязательно возвращаться домой?

Он смеется, притягивает меня под бок и кладет подбородок мне на макушку.

— Если не хочешь, чтобы моя мама отправилась нас разыскивать, в ближайшие несколько часов нам все-таки придется заставить себя туда поехать. Но до тех пор…

Его свободная рука ложится мне на колено и скользит выше, под сарафан.

— У меня есть пара идей, чем мы можем заняться здесь.

Я боюсь оказаться перед домом, набитым тетушками, куда сильнее, чем сесть в машину перед гонкой.

Свадьба Алиши пройдет в Малибу — в трех часах езды от Сан-Диего, — и я по наивности решил, что благодаря этому в последние недели перед торжеством вся наша родня не нагрянет к нам домой. К сожалению, похоже, все решили собраться именно здесь, и сбежать мне некуда.

Стоит мне попытаться, как меня тут же загоняют в угол и начинают допрашивать: куда я собрался, что вообще делаю со своей жизнью и когда наконец планирую остепениться. Если бы я не зарабатывал столько денег, они бы еще жаловались на мой нетрадиционный выбор профессии — то есть на любую профессию, кроме врача, юриста или инженера. Впрочем, даже это не мешает им отпускать ехидные замечания о том, что папа позволил мне пойти за своей мечтой и заняться гонками.

К счастью, мама всегда встает на мою защиту, когда слышит подобное. Она быстро напоминает им, что я добился большего успеха, чем большинство наших родственников. А еще не упускает случая вроде бы скромно похвастаться тем, что хотя бы один из ее детей пошел по ее стопам и стал врачом.

И так уже целую неделю. Неделю за мной хвостом таскаются младшие кузены, а дядюшки осаждают меня просьбами достать билеты на Гран-при. Неделю я собираю подарки для гостей и достаю кредитку, чтобы оплачивать все новые траты, возникающие в последний момент. И целую неделю меня вынуждают держаться подальше от Уиллоу.

Я знал, что после того, как мы почти все время проводили вместе, будет тяжело внезапно держать дистанцию, но это просто гребаная пытка. Особенно когда знаешь, что она живет в соседнем доме.

Зато с Окли я навидался вдоволь. Его тоже припахали помогать со свадьбой, а Уиллоу повезло больше: мама таскает ее с собой по магазинам, а еще она проводит время с Алишей, занимаясь всем тем, чем там занимаются невесты перед свадьбой.

Как бы я ни был рад проводить время с Оком, меня убивает необходимость сдерживаться и не выпалить: «Эй, чувак, я влюблен в твою сестру, а она по какой-то необъяснимой причине влюблена в меня. Пожалуйста, не сломай мне ребра».

Да. Я страдаю.

— Не могу поверить, что ты втянул нас с Чавой в танцы на вечере гарба, — уже, наверное, в миллионный раз ворчит Окли, пока мы раскладываем всякие безделушки по тканевым сумкам с вышитыми инициалами Алиши и ее жениха.

Мы сидим в гостиной моих родителей и вынуждены перекрикивать хохот тетушек и визг детей.

— А Марка почему не заставил?

— Потому что он для этого немного слишком… — Я указываю на свою ладонь.

— Мы с тобой буквально наполовину белые, — фыркает Окли. — Откуда ты знаешь, что мне не достались от отца его ужасное чувство ритма и любовь к Steely Dan?

— Ты каждый раз сходишь с ума, стоит заиграть Panjabi MC. Хватит делать вид, будто тебе самому не хочется танцевать. — Я запихиваю в сумку коробку неприлично дорогих шоколадных трюфелей. — К тому же ты правда хочешь увидеть, как Марк пытается трясти плечами?

Окли морщится, наверняка представляя, как наш невероятно долговязый друг пытается это изобразить. Я представляю то же самое.

— Ладно, беру свои слова обратно. Никому не нужно это видеть.

Нет, точно не нужно. Если честно, я и сам не хочу, чтобы кто-то видел, как танцую я. Список гостей огромный, и нет никаких сомнений, что уже через несколько минут после нашего выступления видео со мной окажутся в интернете.

Черт, с моим везением все это вообще будут транслировать в прямом эфире. Может, стоит их опередить и поручить это Уиллоу. Не можешь победить — присоединяйся, верно?

И снова, наверное уже в миллионный раз за сегодня, мои мысли переключаются на нее.

Кажется, будто с нашего свидания на прошлой неделе прошла целая вечность, и если в ближайшие сутки я не останусь с ней наедине, то просто взорвусь. Но единственный способ это устроить — тайком выбраться отсюда ночью. А незаметно улизнуть из дома, полного любопытных тетушек? Можно даже не пытаться.

Пока Окли продолжает запихивать подарки в сумки и жаловаться на свою участь, я достаю телефон и пишу Уиллоу.

Ответ приходит через несколько секунд.

В ответ я получаю лишь целую вереницу вопросительных знаков, но отвечать не собираюсь. Вечером сама все поймет.

— Кто это заставляет тебя так улыбаться телефону?

Я резко вскидываю голову. Окли щурится, верхняя губа слегка кривится, почти как в усмешке, но за всем этим явно скрывается любопытство. Черт.

Прочистив горло, я блокирую телефон и убираю его обратно в карман.

— Да так, чат пилотов. Томас опять какую-то херню пишет.

Окли только хмыкает, и я не могу понять, поверил он мне или нет.

К счастью, нас прерывает Алиша, вваливаясь через входную дверь и едва удерживая на руках штук пятьдесят чехлов с одеждой.

— Кто-нибудь из вас, придурков, собирается мне помочь? — пыхтит она, сердито глядя сначала на нас, а потом на остальных парней, рассевшихся вокруг.

— Следи за языком, — резко одергивает ее мама, заходя следом, но выжидающий взгляд тут же устремляет на меня. — Ну? Будете помогать или так и просидите тут как истуканы?

Окли вскакивает первым. Бормочет маме извинения и тут же бросается помогать Алише. Я замечаю его косой взгляд в ее сторону — он задерживается на ней чуть дольше, чем следовало бы. Раньше Окли был куда менее осторожен, особенно когда думал, что я ничего не замечаю. Но я замечал.

Он влюблен в мою сестру уже черт знает сколько, даже если никогда в этом не признается, а я никогда не пытался вывести его на разговор. Все равно Алиша ни за что не посмотрела бы на него в таком смысле. Она на пять лет старше нас и — к сожалению — всегда была куда круче, чем мы могли даже мечтать стать, так что Окли был настолько не ее уровня, будто они вообще играли в разные виды спорта. Наверное, поэтому я просто не обращал на это внимания.

Зато теперь у меня есть козырь на случай разговора об Уиллоу. Он не может винить меня за то, что я влюбился в его сестру, когда сам явно влюбился в мою.

И вот он до сих пор смотрит на нее так — за неделю до ее свадьбы…

Да уж. Если придется, я этим воспользуюсь.

Остается только надеяться, что до этого не дойдет.

К полуночи дом наконец затихает. Последние несколько ночей тетушки шумели до двух-трех утра, но, похоже, наконец выдохлись. Тем лучше для меня — хотя бы Уиллоу не придется полночи сидеть и ждать.

Тихо спустившись вниз и пробравшись через темную кухню, я выглядываю в заднюю дверь и смотрю через двор. И надо же — в спальне Уиллоу все еще горит свет, а остальная часть дома Уильямсов погружена во тьму. Будем надеяться, сегодня мне удастся ни с кем не столкнуться.

В последний раз оглянувшись через плечо, я выхожу на задний двор, крадусь вдоль дома, держась поближе к нашему общему забору, а затем быстро перебираюсь на их участок. Я проделывал это столько раз, что тело все помнит само. Правда, раньше я пробирался сюда только затем, чтобы после отбоя тайком играть с Окли в видеоигры. Никогда — чтобы, скрестив пальцы на удачу, заняться чем-нибудь куда менее невинным с его сестрой.

Добравшись до дома Уильямсов и каким-то чудом не включив прожектор с датчиком движения, я тянусь к увитой глицинией решетке, которая заканчивается как раз под окном коридора на втором этаже — тем самым, которое я попросил Уиллоу оставить незапертым. Теперь остается только надеяться, что она меня послушала.

Я начинаю подниматься, перехватываясь руками и ставя кроссовки в отверстия решетки, которые, клянусь, с последнего раза стали гораздо меньше. Хотя в прошлый раз мне, скорее всего, было лет пятнадцать. Блядь, я уже слишком стар для такой херни.

И все же до окна добираюсь даже не вспотев. Задержав дыхание, толкаю стеклянную створку вверх, и она бесшумно поддается.

Правда, пролезаю внутрь я куда менее изящно: фактически кувырком сваливаюсь на мягкий ковер, который, к счастью, приглушает грохот от моего приземления. Я внутри. И, судя по тому, что свет нигде не включился и никто не…

О, блядь. Нет, все-таки не пронесло. Я забыл об одном члене семьи. О самом страшном из них.

О Германе.

Сенбернар стоит метрах в двух от меня, опустив голову, не сводя с меня глаз и медленно помахивая хвостом. Я поспешно вскакиваю и поднимаю руки, готовясь отбиваться от неминуемой атаки слюней и поцелуев. Эта громадина никогда меня не укусит, но стоит ему обрадоваться — и шума будет на весь дом.

— Герман, — шепчу я, медленно отступая к стене, пока его хвост начинает двигаться все быстрее. — Мы же друзья, да?

Я боком продвигаюсь по ковру, уже видя закрытую дверь Уиллоу.

— Сделай мне одолжение и не испорть все, ладно?

Пес подходит ближе, и теперь у него уже ходит ходуном все тело.

— Герман, — предупреждаю я, продолжая медленно двигаться боком. — Герман.

Похоже, сегодня боги действительно на моей стороне, потому что я успеваю схватиться за ручку двери Уиллоу ровно в тот момент, когда Герман бросается ко мне, и проскальзываю внутрь за долю секунды до того, как его высунутый язык успевает добраться до моей ноги.

Я внутри, он снаружи, и мир снова в полном порядке.

— Дев? Что ты делаешь?

Услышав удивленный голос Уиллоу, я разворачиваюсь и прижимаюсь спиной к двери. Она выглядит до невозможности мило с небрежным пучком и в льняной пижаме — голубая ткань усыпана маленькими лимонами. Сочетание цветов и рисунок сразу напоминают мне побережье Амальфи, и я мысленно отмечаю, что в следующий перерыв обязательно отвезу ее туда.

Как я уже говорил: я богат. Весь мир у наших ног, и как только смогу, я покажу ей его целиком.

— Что я делаю? — повторяю я тихо, надеясь, что Герман не услышит. Если он разойдется еще сильнее, то начнет лаять. — Совершаю грандиозный романтический жест: пробираюсь к тебе домой в полночь и пытаюсь избежать страстных поцелуев с собакой, которая явно на них настроена. Мне кажется, за такое я заслуживаю чего-нибудь получше, чем «что ты делаешь?».

Уиллоу закатывает глаза, хотя явно пытается сдержать улыбку.

— Если ты пришел ради секса, можешь сразу разворачиваться. С моим братом и родителями через коридор этого точно не будет.

— Я пришел не за этим.

Отчасти все-таки за этим.

— Я просто очень хотел тебя увидеть. И Элли. — Я киваю на плюшевого слона, который по-прежнему сидит на прикроватной тумбочке. — Пришел уложить вас обеих спать.

Уголки ее губ приподнимаются еще сильнее.

— Как заботливо.

— Я не ради каждого полезу по решетке и буду рисковать стать жертвой слюнявой собачьей атаки. Слишком опасно.

— Говорит гонщик.

Я наконец сдаюсь и расплываюсь в такой широкой улыбке, что почти больно. Я просто чертовски рад снова видеть ее вот так — совсем близко, только для себя.

— Иди сюда, Уиллс.

Несмотря на все саркастические замечания, она ни секунды не колеблется и тут же бросается мне в объятия. Я крепко прижимаю ее к себе и вдыхаю знакомый сладкий аромат, чувствуя, как с каждым вдохом понемногу уходит напряжение, накопившееся за последние семь дней.

— Я скучала, — бормочет она, уткнувшись лицом мне в грудь. — Ты все это время был в соседнем доме, а казалось, будто между нами километры.

— Ты ведь понимаешь, что могла просто прийти? — поддразниваю я, поглаживая ее по спине и наслаждаясь каждым изгибом позвоночника под ладонью. Мне хочется запомнить каждый сантиметр ее тела. — Могла придумать какой-нибудь повод утащить меня. Наверняка нашлось бы что-нибудь по соцсетям. Я разочарован твоей нехваткой фантазии и стараний.

Она фыркает мне в футболку.

— Ага, конечно, чтобы все твои тетушки тут же на меня набросились? Нет уж. К тому же… — Она убирает руки с моей талии и отстраняется настолько, насколько я ей позволяю. — Я не хотела мешать тебе проводить время с Окли.

Это мило с ее стороны, но она забывает, что, если мы хотим построить настоящие отношения, мне все равно придется научиться делить время между ней и ее братом. Надеюсь только, что ее слова не означают, будто она начала сомневаться.

— Ты все еще со мной? — спрашиваю я, наклоняясь, чтобы поймать ее взгляд. — Без сомнений?

Она смотрит прямо на меня; в полумраке глаза кажутся почти черными.

— Без сомнений, — твердо отвечает она. — Я хочу рассказать Окли после свадьбы. Не хочу рисковать и портить день Алиши, вернее, дни, если все пойдет плохо.

— Ну да, если он меня отмудохает, танцевать я уже не смогу, — шучу я.

Уиллоу юмора не оценивает.

— Очень надеюсь, что до этого не дойдет. — Она нервно закусывает нижнюю губу и отводит взгляд. — И не думаю, что дойдет. Джереми он избил только потому, как ужасно тот со мной обращался.

— Значит, главное — не быть мудаком, и все будет нормально. Понял.

Она тяжело выдыхает, и плечи опускаются.

— Дев…

— Прости, — быстро говорю я, обхватывая ее лицо ладонями, чтобы она снова посмотрела на меня. — Ты же знаешь: когда я нервничаю, начинаю отпускать отвратительные шутки.

Мне отчаянно хочется сменить тему и уйти от всего, что заставляет ее свет меркнуть. Я оглядываю комнату и замечаю традиционные индийские наряды, развешанные на краю дверцы шкафа.

— Это твои наряды на свадьбу?

Она тут же оживляется, и я с облегчением тихо выдыхаю.

— Ага, мне еще нужно их упаковать, — отвечает она. — Нравятся цвета? Тетя Неха помогла выбрать.

Я внимательнее рассматриваю чания-чоли, лехенги и сари, чувствуя, как где-то на задворках сознания появляется подозрение.

— Они у тебя по порядку? Для всех мероприятий?

— Да. — Она по очереди указывает на каждый наряд. — Питхи, мехенди, гарба, свадебная церемония и прием после свадьбы.

Желтый, розовый, зеленый, оранжевый и фиолетовый.

И тут до меня доходит.

— Не могу поверить, что она это сделала.

— Что?

Я отпускаю Уиллоу и провожу рукой по волосам, чувствуя, как к шее подбирается жар.

— Надеюсь, ты не против того, чтобы мы были одеты в одинаковые цвета, потому что мои наряды ровно таких же оттенков. И их тоже выбирала мама.

— Боже мой, — яростно шепчет Уиллоу. — Нет. Она бы не стала.

— Стала. И сделала.

— Но она же ничего про нас не знает! — почти выкрикивает Уиллоу, тут же широко распахивает глаза и снова понижает голос. — Подожди, подожди, подожди. В то утро, когда я завтракала у вас дома сразу после того, как начала на тебя работать, ты что-то сказал ей на гуджарати, и она чуть со стула не упала от смеха. Почему?

Мне следовало догадаться, что Уиллоу этого не забудет, и теперь приходится делать довольно неловкое признание.

— Потому что я… сказал ей, что между нами с тобой никогда ничего не будет.

Несколько секунд Уиллоу просто моргает, глядя на меня, а потом сгибается пополам от тихого смеха.

— Поверить не могу, — выдыхает она сквозь хихиканье, вся дрожа. — Буквально минуту спустя ты рассказывал мне, что одержим мной!

Я нехотя похлопываю ее по плечу, радуясь полумраку, в котором она не видит, насколько красным у меня сейчас наверняка стало лицо.

— Ну ладно. Может, и рассказывал. Но я…

— Даже не пытайся отрицать, — перебивает она с такой широкой улыбкой и такими глубокими ямочками, что, когда поднимает на меня глаза, я невольно улыбаюсь в ответ, ослепленный чистой радостью, исходящей от нее. — Похоже, она правильно сделала, что рассмеялась.

— Определенно. — Я качаю головой. Матери — лучшие предсказательницы на свете. — Ладно, давай уложим тебя и Элли спать.

Уиллоу наконец выпрямляется, берет меня за руку и ведет к кровати. Я откидываю одеяло, пока она забирается под него, затем, как и обещал, укрываю ее и устраиваю Элли рядом, после чего сажусь на край матраса.

— Сладких снов, jaanu, — тихо говорю я, проводя большим пальцем по ее щеке.

Она выглядит такой умиротворенной, что я не решаюсь разрушить этот покой и лечь рядом, как бы сильно мне этого ни хотелось.

— Завтра буду любоваться тобой издалека.

Большие свадебные выходные наконец-то начались, и, клянусь, я уже полдня пытаюсь оттереть с лица пятна от халди.

— Эта хрень — просто кошмар, — шиплю я, все еще злясь из-за того, что меня, брата невесты, в рамках церемонии питхи пришлось с ног до головы измазать этой дурацкой желтой пастой из куркумы. — Ни за что не поверю, что Алиша спокойно дала намазать этим себя. В детстве она устраивала истерики, если я случайно пачкал ее смываемым маркером, когда мы рисовали.

Чава удостаивает меня равнодушным взглядом с моей кровати, где развалился с телефоном в руках, пока Марк и Окли занимаются тем же самым рядом с ним. В этом огромном пляжном доме в Малибу, который арендовала моя семья, у каждого из них есть своя спальня, но они, конечно же, оккупировали мою. Не хочется это признавать, но, похоже, к этому моменту мы уже срослись, как сиамские четверняшки.

Снизу все громче доносится грохот барабанов, к музыке примешиваются радостные возгласы и смех. Сегодня первый вечер свадьбы, и мужчины с обеих сторон собрались здесь праздновать, пока женщины на своей вечеринке в соседнем доме делают мехенди. Понятия не имею, как Алиша умудрилась найти три роскошных дома в аренду на одной улице, но, судя по выписке с моего банковского счета, ей это удалось. Правда, дома настолько шикарные, что я даже злиться не могу.

В доме через дорогу, с его пышной зеленой лужайкой, завтра вечером пройдет гарба, а в воскресенье — свадебная церемония. Этот дом и соседний будут использоваться для всех остальных мероприятий и обрядов. К тому же мы разместили здесь ближайших родственников и друзей. Идеальный способ не прекращать празднование двадцать четыре часа в сутки.

— Я ее видел, — между делом говорит Чава, по-прежнему не отрываясь от телефона. — Выглядит отлично. Прямо сияет. А ты выглядишь…

— Как будто у тебя желтуха, — заканчивает за него Марк.

Я швыряю пожелтевшую мочалку в раковину.

— Идите на хер.

— Нормально ты выглядишь, — бросает Окли, когда я выхожу из примыкающей к спальне ванной. — Тебе все равно сегодня не перед кем красоваться. Тут одни мужики.

Я стараюсь никак не отреагировать, потому что торчать здесь весь вечер не собираюсь. Нет, как только смогу незаметно улизнуть, сразу отправлюсь в соседний дом.

Все это уже похоже на репетицию того, какой станет наша с Уиллоу жизнь, когда нам придется поддерживать отношения на расстоянии. Бесконечные сообщения, телефонные разговоры украдкой в редкие минуты, когда удается остаться одним, дурацкие фотографии самых обыденных вещей. Сегодня утром я несколько минут пялился на снимок стопки панкейков и все это время представлял, будто сижу за столом рядом с Уиллоу. Более жалким я себя еще никогда не чувствовал.

Я люблю ее. Уже давно это знаю и даже признался ей, но не ожидал, что любовь может причинять такую боль. Что она может ныть где-то внутри, проникать глубоко в кости и буквально тянуть меня к ней. Она стала частью меня, вплелась в каждый нерв, каждую мышцу, каждую кость, и разлука с ней ощущается так, словно мне не хватает части самого себя.

И ведь сейчас она всего лишь в соседнем доме. Насколько же паршиво будет, когда она окажется на другом конце света?

Блядь. Сейчас мне нужно быть счастливым братом невесты, а не унылым влюбленным щенком, которого реальность только что хорошенько пнула. Но, черт, как же мне хреново.

— Ты серьезно так злишься из-за какой-то куркумы? — спрашивает Окли, внимательно меня разглядывая. — Никогда не видел, чтобы ты столько хмурился. Даже не знал, что ты вообще так умеешь.

Стараясь привести выражение лица в порядок, я поворачиваюсь к зеркалу и поправляю воротник темно-синей рубашки на пуговицах. Завтра я снова буду в индийской одежде и опять окажусь одет в тон с Уиллоу, хотя, надеюсь, никто, кроме моей коварной матери, этого не заметит.

— Просто немного на нервах, — признаюсь я, когда изобразить расслабленность так и не удается. — От Говарда до сих пор никаких новостей. Мое будущее сейчас висит в воздухе, а сезон переходов уже в самом разгаре, так что… — Я пожимаю плечами, не заканчивая мысль.

Тяжело вздохнув, Окли поднимается с кровати и встает рядом, хлопая меня по плечу и встречаясь со мной взглядом в зеркале.

— Можешь просто уйти из гонок, — предлагает он с ухмылкой. — По эту сторону жизнь вполне неплоха.

Я все-таки фыркаю от смеха и качаю головой.

— Нет, спасибо. Мне нравится моя работа.

— Жаль. — Той же рукой, которой только что держал меня за плечо, он отвешивает мне подзатыльник. — Хватит киснуть. Пошли нажремся. В эти выходные тебе все равно не за руль.

В этом он прав, и я намерен этим воспользоваться — только совсем не так, как предлагает он.

— Ладно, хорошо, — уступаю я, на этот раз сумев улыбнуться. — Спорим, сколько пройдет времени, прежде чем кто-нибудь из дядюшек внизу попросит у меня пропуск в паддок?

Окли фыркает и направляет меня к двери.

— Ставлю максимум на десять секунд.

Если с гонками не сложится, похоже, меня ждет блестящая карьера шпиона.

Напоив всех парней и оставив их распевать совершенно неразборчивое болливудское караоке, я наконец улизнул. Сейчас чуть больше десяти вечера — по меркам свадьбы, где веселье в самом разгаре, еще совсем рано, — но ждать еще хоть секунду я не могу.

Двадцать минут назад я написал Уиллоу и попросил встретиться со мной здесь — в прачечной дома, где сегодня веселятся женщины. Это единственное место, где, как мне кажется, нам никто не помешает, потому что кому придет в голову стирать на вечеринке? Тем более с непросохшим мехенди[9] на руках?

Да никогда. К тому же все эти блестящие наряды можно только сдавать в химчистку.

Вечеринка проходит на заднем дворе, поэтому мне удалось незаметно пробраться в дом. Но, зайдя в небольшую комнату рядом с кухней и не обнаружив здесь Уиллоу, я чувствую, как внутри все неприятно обрывается. На мое сообщение она ответила эмодзи с воздушным поцелуем, но теперь, если подумать, это не совсем то же самое, что уверенное: «Да, я приду».

Вот дерьмо. Может, я все испортил. Надо было дождаться подтверждения. Можно написать ей еще раз или даже позвонить, или…

Дверь, которую я оставил приоткрытой, внезапно распахивается, едва не заезжая мне по носу.

— Ой, черт! — ахает Уиллоу. Она протискивается в комнату, с трудом управившись со своей расшитой чания-чоли[10], и захлопывает дверь бедром. — Ты в порядке? Я тебя не ударила?

Меня куда больше поражает ругательство, сорвавшееся с хорошеньких губ Уиллоу, чем то, что дверь едва не снесла мне лицо.

— Я в порядке, — отвечаю я, все еще моргая от удивления.

А когда наконец прихожу в себя… Блядь, она просто невероятна в нежно-розовом с золотым. Уиллоу в традиционной одежде моей культуры действует на меня совершенно особым образом. Уже второй раз за сегодня один ее вид едва не сбивает меня с ног. Первый был на церемонии питхи, когда она появилась в наряде цвета желтых бархатцев и выглядела как самое теплое воплощение солнечного света. Это лишь доказывает, насколько естественно она вписывается в мою жизнь, как легко принимает и ценит эту часть моего мира. Ей все это удивительно идет, и я говорю не только об одежде.

— Хорошо, — с облегчением выдыхает она, а потом тихо смеется. — Я так рада тебя видеть, но надолго остаться не смогу.

Ее щеки раскраснелись, а руки она неловко держит перед собой. Из-за этого мой взгляд сразу притягивают затейливые узоры мехенди, завитками поднимающиеся до самых локтей. Судя по всему, с моей семьей она отлично проводит время.

— Обещаю, никто не заметит, — говорю я. — Там скоро такое начнется, что будет не до нас.

Она несколько раз моргает, и блестки на ее веках ловят свет.

— Серьезно?

— Серьезно. — Я прислоняюсь к стиральной машине и ухмыляюсь. — Еще немного — и они начнут объяснять Алише, как правильно исполнять супружеские обязанности.

Уиллоу перестает моргать и ошарашенно смотрит на меня.

— Ты же не о…

— Именно об этом. Ты там случайно ни у кого баклажана в руках не видела?

Она оторопело смотрит на меня.

— Буду считать это ответом «да».

— Я думала, они обсуждают готовку, — слабым голосом произносит она. — Мне правда пора выучить гуджарати. Теперь понятно, почему они все так хохотали. Карри ведь не настолько смешная тема.

Я сдерживаю смех, глядя на ее распахнутые от невинного ужаса глаза, обхватываю ладонями за талию и притягиваю к себе.

— Не переживай, — успокаиваю я. — Когда-нибудь я тебя научу. И помогу подготовиться к твоим будущим супружеским обязанностям.

Она охотно прижимается ко мне, хотя сама все еще не решается меня коснуться.

— Да ну? И когда мы начнем эти уроки для будущей жены?

— Зачем откладывать?

Уиллоу взвизгивает, когда я подхватываю ее, отрываю от пола и усаживаю на стиральную машину.

— Дев, — предупреждает она, подняв руки между нами, — мехенди еще не высохло.

Я наклоняюсь к ее лодыжкам и берусь за край длинной юбки.

— Значит, тебе остается только сидеть и красиво выглядеть, пока я довожу тебя до безумия.

— Дев!

Я смотрю на нее из-под ресниц и без малейшего стеснения поднимаю ткань до середины голеней.

— Можно?

— Нам не стоит, — шепчет она, но колени уже расходятся в стороны.

— Не стоит, — соглашаюсь я, медленно поднимая ее юбку до бедер. — Но я хочу. А ты?

Несколько напряженных секунд она внимательно следит за каждым моим движением. Потом кивает.

— Мне нужно услышать это от тебя, Уиллоу.

— Да, — выдыхает она, придвигаясь к самому краю машины, отчего юбка задирается еще выше. — Да, я хочу.

— Вот моя девочка. А теперь раздвинь для меня ноги, малышка.

Она послушно выполняет мою просьбу, а я провожу ладонями вверх по ее бедрам и цепляюсь пальцами за край хлопковых трусиков. Мне не хочется ничего сильнее, чем ласкать ее губами, ощутить ее вкус, о котором я мечтал все это время.

Я стягиваю промокшую ткань по ее ногам.

— Уже такая мокрая, — тихо произношу я. Член ноет от возбуждения, но сейчас все только для нее. Мне больше ничего не нужно.

— Это все ты со мной делаешь, — тяжело дышит она, придвигаясь ближе. — Прикоснись ко мне, пожалуйста.

Разве можно отказать такой сладкой просьбе?

Опустившись на колени, я задираю ее сверкающую юбку выше бедер, открывая ее перед собой. Обхватываю ладонями ее задницу и подтягиваю ближе, а затем медленно провожу языком вдоль ее промежности. На вкус она словно все то, ради чего вообще стоит жить.

С ее губ срывается самый непристойный стон, который мне когда-либо доводилось слышать, словно все время нашей разлуки она была на пределе, только и ожидая, когда я наконец прикоснусь к ней. И судя по тому, как ее бедра подаются вперед, терпеть она больше не намерена.

Я обхватываю губами ее клитор и втягиваю его, вырывая из нее еще один дрожащий стон наслаждения. Спина Уиллоу выгибается, руки зависают над моей головой. Ей хочется прикоснуться ко мне, вцепиться пальцами в мои волосы. Она едва сдерживается, боясь размазать пасту, покрывающую ее кожу. А я не хочу, чтобы узоры пострадали. Хочу, чтобы они потемнели до глубокого коричневого, чтобы еще несколько недель я мог водить пальцами по этим линиям, завиткам и цветам. Ее кожа и без того прекраснейший холст и заслуживает того, чтобы рисунок остался безупречным.

Но вот все остальное в ней я испортить совсем не против.

Не отрываясь от нее, я провожу кончиками пальцев по ее складкам — кожа горячая и скользкая, — и жадно беру то, чего хочу. Сначала погружаю в нее один палец, наслаждаясь тем, как ее стенки сжимаются вокруг меня. Потом добавляю второй и получаю в награду еще один райский звук. Она почти нараспев повторяет мое имя, умоляя о большем, и двигается навстречу моему лицу, словно одержимая.

— Дев, пожалуйста, — стонет она.

Я поднимаю взгляд и любуюсь ею: голова запрокинута, руки подняты, словно в молитве. Предпочитаю считать, что молится она мне.

— Я… я…

Слегка отстранившись, я шепчу:

— Кончай, малышка.

И тут же снова накрываю языком ее клитор, одновременно сгибая пальцы внутри нее и доводя до самого края.

Она срывается с громким стоном. Я не отрываю от нее губ, пока волны удовольствия проходят сквозь ее тело, все еще чувствуя ее вкус и постепенно замедляя движения, пока она не обмякает передо мной. Оставив несколько нежных поцелуев на внутренней стороне ее бедер, я осторожно вынимаю пальцы и с удовольствием смотрю, как они блестят под флуоресцентным светом.

— Я уже несколько дней мечтал это сделать, — говорю я, садясь на пятки и проводя тыльной стороной ладони по губам. Затем поднимаю на нее взгляд с порочной ухмылкой. — Жаль, ты не позволила мне, когда я пробрался к тебе домой.

Она смотрит на меня с выражением, в котором умиление борется с раздражением. Будто не может решить, признаться мне в любви или пнуть меня в лицо.

— Если бы ты тогда это сделал, — произносит она, тяжело дыша, — Наши отношения уже точно перестали бы быть тайной.

Она права. Стоит моей девочке наконец перестать себя сдерживать, как она становится громкой и необузданной, и я ни за что не хотел бы заставлять ее быть тише.

Тут ее глаза расширяются.

— О боже, ты же не думаешь, что нас кто-нибудь слышал?

Я качаю головой.

— При такой громкой музыке? Я удивлюсь, если там вообще кто-то способен услышать собственные мысли.

Ее плечи опускаются, и она облегченно выдыхает, а я успокаиваю ее поцелуем с внутренней стороны колена. Потом поправляю юбку, позволяя ей снова опуститься до лодыжек, и возвращаю Уиллоу вполне приличный вид — если не считать отсутствующих трусиков и румянца на щеках.

— Скоро нам уже не придется так тщательно все скрывать, — обещаю я. — Еще два дня.

— Еще два дня, — запыхавшись, повторяет она.

И это будут самые долгие два дня в моей жизни.

Дев размазал мне мехенди.

Не то чтобы это сильно бросалось в глаза, но я-то знаю, почему линии на кончиках пальцев получились не такими четкими, как могли бы, и почему цветок на запястье теперь больше похож на разросшийся сорняк. Это наш маленький секрет — как и наши отношения, которым предстоит оставаться тайной еще один день.

Я не видела его со вчерашнего вечера. Все утро и день он был занят религиозными церемониями и обедами с бабушками и дедушками, а я все это время считала часы до начала гарбы[11].

Судя по часам на прикроватной тумбочке, остался всего час. От предвкушения мне хочется кричать.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я позвонила Грейс и Шанталь за моральной поддержкой и рассказала им обо всем, что произошло за последние несколько дней. Отпарила свою лехенгу[12] и мамину на сегодняшний вечер. Вымыла волосы, нанесла маску глубокого кондиционирования, выпрямила и уложила их. Перекрасила ногти в тон изумрудно-зеленому наряду. Я даже отправилась на долгую прогулку по пляжу, словно героиня какого-то клишированного фильма. Мне просто до безумия хочется увидеть Дева.

Помогая маме собраться в спальне родителей, я возвращаюсь на первый этаж, где находится моя комната. Андерсоны действительно не пожалели ничего для этой свадьбы. Этот дом — как и два других — лучшее тому доказательство. Наверное, когда я вернусь в Нью-Йорк, мне понадобится время, чтобы снова привыкнуть к своей квартире, потому что она целиком уместилась бы в здешней гостиной.

Не желая думать о возвращении в город, я отгоняю эту мысль.

Я люблю Нью-Йорк и всегда буду любить, но пока не готова возвращаться к той жизни, которую он олицетворяет. Будет тяжело отказаться от этого безумного водоворота, который за последние несколько месяцев успел стать мне таким родным, а перспектива оставаться на одном месте вместо того, чтобы почти каждую неделю садиться в самолет и лететь в новый город, кажется такой… пресной. Скучной. Серой.

Путешествия по миру вместе с Девом наполнили мою жизнь красками, о существовании которых я даже не подозревала. Никогда не думала, что найду свое призвание в мире автоспорта. Он всегда был частью моей жизни — мечтой моего брата, пока тот от нее не отказался, и чем-то, что, как мне казалось по множеству причин, совершенно мне не подходит. Но оказалось, что подходит. И я не хочу уходить из этого мира. И уж точно не хочу уходить от Дева.

Вселенная, должно быть, знает, насколько отчаянно я хочу остаться с ним — или хотя бы насладиться каждой минутой рядом, прежде чем нас официально разлучат, — потому что он стоит прямо у двери моей спальни. Прислонившись к косяку с телефоном в руке, он одет в зеленую курту[13], оттенок которой настолько идеально совпадает с цветом моей лехенги, словно оба наряда сшили из одного куска ткани.

Я еще не успеваю осознать, что делаю, а ноги уже сами несут меня к нему. Будто почувствовав мое присутствие, он отрывается от телефона.

И улыбается.

Да. Я никогда не смогу уйти от этого мужчины.

Через секунду я уже рядом и жадно разглядываю его с головы до ног.

— Вау, ты выглядишь…

Он выпрямляется. Клянусь, даже грудь немного выпячивает.

— Красавчиком? — подсказывает он. — Сногсшибательно? Чертовски сексуально?

— Не угадал, — вру я. — Я хотела сказать, как лепрекон.

— Это оскорбительно по стольким причинам, что у меня даже времени не хватит все перечислить.

Как бы мне ни хотелось просто любоваться им и продолжать нашу перепалку, меня вдруг охватывает тревога. Он стоит здесь и ждет меня совершенно открыто, где нас может увидеть любой, чья спальня находится в этом коридоре. Окли, к счастью, поселили в соседнем доме вместе с остальными парнями, но наткнуться на нас может кто угодно.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, понижая голос и оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что мы одни.

Дев совершенно не переживает. На лице его привычная ухмылка, а сам он выглядит абсолютно расслабленным.

— Меня отправили сопроводить тебя и твоих родителей через дорогу на вечеринку.

— Думаю, мы и сами смогли бы найти дорогу, — замечаю я, но немного расслабляюсь. По крайней мере, у него есть веская причина находиться здесь.

— Лучше перестраховаться. Мне сказали, по району бродят какие-то сумасшедшие смуглые люди.

Я фыркаю на его ужасную шутку и качаю головой. А потом, осмелев, открываю дверь и затягиваю его за собой.

— Придется тебе немного подождать, прежде чем выполнять обязанности нашего сопровождающего, — говорю я, когда мы оказываемся внутри. — Как видишь, я еще не одета.

Он медленно оглядывает меня с головы до ног, не пропуская ни сантиметра, хотя на мне всего лишь очередной простой розовый сарафан, в котором он видел меня уже тысячу раз. И все равно смотрит так, будто впервые, задерживая взгляд на каждом изгибе и каждом открытом участке кожи.

Под его взглядом меня бросает в жар, и я отворачиваюсь. Если позволю себе наслаждаться его вниманием, вовремя мы точно никуда не попадем.

Сняв с вешалки в шкафу лехенга-чоли, я направляюсь к ванной.

— Сейчас вернусь.

Но Дев хватает меня за запястье.

— Незачем скромничать, малышка. Если мне не изменяет память, я уже видел тебя голой — и не один раз. К тому же могу помочь тебе с завязками на лехенге.

И в том, и в другом он прав, так что… к черту. Я сую ему наряд и стягиваю сарафан через голову.

Хотя именно он предложил мне переодеться при нем, его челюсть слегка отвисает, и он снова принимается разглядывать меня, стоящую перед ним в одном лишь крошечном кружевном белье. Вчера, когда я была уверена, что никто не увидит, что на мне под одеждой, я выбрала обычное хлопковое. Сегодня повторять эту ошибку я точно не собиралась.

— Смотрю, бюстгальтеры ты не особо жалуешь, — бормочет Дев, наконец заставляя себя поднять взгляд к моему лицу.

Я пожимаю плечами, наслаждаясь тем, как он изо всех сил старается не пялиться на затвердевшие соски.

— А смысл? Не то чтобы мне там особо было что поддерживать.

Его голос становится хриплым.

— Поверь, там более чем достаточно.

Я улыбаюсь и киваю на чоли.

— Поможешь?

Ему требуется пара секунд, чтобы прийти в себя и снять блузку с вешалки, после чего он жестом просит меня поднять руки. Я послушно выполняю просьбу, и он подходит ближе. Пока Дев осторожно надевает на меня топ через голову, я закрываю глаза и наслаждаюсь исходящим от него теплом.

— Мехенди у тебя потрясающее, — тихо говорит он. Даже когда чоли оказывается на месте, он не отступает. — Такое темное. Значит, кто-то очень сильно тебя любит.

Я открываю глаза.

— Между прочим, ты его размазал.

Он вызывающе приподнимает бровь.

— Насколько я помню, я велел тебе просто сидеть и красиво выглядеть. Это ты там разошлась.

— Потому что ты меня довел, — шепчу в ответ.

— Осторожнее, Уиллоу. — Он касается носом моего, его губы всего в нескольких сантиметрах от моих. — Продолжишь в том же духе — и сегодня мы вообще никуда не пойдем.

Так и тянет согласиться. Я могу в мгновение ока снять эту блузку, сбросить трусики на пол и через несколько секунд оказаться на спине на кровати. Мы могли бы по-быстрому. Мы могли бы…

Я прочищаю горло и отступаю, хотя от усилий, которых мне стоит удержаться, сердце бешено колотится.

— Тебе нужно танцевать, — напоминаю я, и голос звучит слишком уж запыхавшимся. — А мне нужно снять это на видео, чтобы потом увидел весь мир.

Дев медлит, прикусив нижнюю губу, но наконец отступает.

— Не терпится снова выставить себя идиотом перед всем интернетом, — говорит он.

Затем приседает и раскрывает юбку, чтобы я могла в нее шагнуть.

— Будешь за меня болеть, jaanu?

— На видео мне придется молчать. — Я улыбаюсь, радуясь тому, как легко мы умеем оставить напряжение позади и вернуться к привычному непринужденному общению. — Но мысленно я буду болеть за тебя. Ты отлично справишься.

Он фыркает, поднимая юбку. Устраивает ее у меня на талии и затягивает боковые завязки как настоящий профессионал — не слишком туго и не слишком свободно.

— Ага, просто призову своего внутреннего Шахруха Кхана. — Его взгляд встречается с моим, а уголок губ приподнимается в одной из тех улыбок, которые кажутся предназначенными только для меня. — Ради тебя я бы станцевал даже на крыше поезда.

Это признание едва ли не лучше, чем признание в любви. Я уже слышу в голове «Chaiyya Chaiyya».

— Я бы с удовольствием на это посмотрела.

Положив обе ладони мне на талию, он удерживает меня на месте, наклоняется и нежно целует в щеку.

— Только не передумай насчет меня, когда сегодня увидишь, как я танцую.

Ничто не способно заставить меня передумать насчет него.

— Даже не подумаю.

Я с уверенностью могу сказать, что так весело мне не было уже целую вечность. Конечно, путешествовать по миру и смотреть, как по трассам на бешеной скорости носятся машины, — это здорово, но танцевать, кричать от восторга и съесть, кажется, тысяч десять джалеби? Такое ничем не переплюнешь.

Скоро должны выступать Дев, Окли, Чава и несколько двоюродных братьев со стороны невесты. И это очень кстати, потому что ноги в туфлях на каблуках уже ноют, а если я не хочу, чтобы все съеденные сладости попросились обратно, мне нужно присесть и немного отдохнуть. Убью двух зайцев одним выстрелом: наберусь сил перед следующим раундом танцев и сниму, как Дев выставляет себя дураком. Сплошные плюсы.

Едва я устраиваюсь на стуле у края невысокой сцены во дворе, появляется Дев. Вообще-то ему полагается готовиться к своему эффектному выходу, но вместо этого он приседает передо мной и протягивает телефон.

— Подержишь у себя, пожалуйста? — просит он, глядя на меня большими карими глазами с такими густыми ресницами, что я им ужасно завидую. — Не хочу, чтобы он болтался в кармане, пока я там танцую.

Я киваю и забираю телефон, наши пальцы соприкасаются. От прикосновения по руке пробегает разряд, и мне снова до отчаяния хочется хоть ненадолго остаться с ним наедине. До отчаяния хочется перестать скрывать наши отношения.

— Я присмотрю. — Я кладу телефон на колени, и на экране отражаются развешанные вокруг красные и золотые огни. — Удачи там. Постарайся не растянуться во весь рост.

Он закатывает глаза и выпрямляется, уперев руки в бока, словно герой Болливуда.

— Никогда. Я профессионал.

— Ага. Конечно. Как скажешь.

Подмигнув, он уходит к остальным парням. Я делаю несколько фотографий гостей и украшений, заранее получив разрешение и от Дева, и от Алиши публиковать материалы со свадьбы. На всякий случай я ничего не стану выкладывать до понедельника, когда мы все разъедемся, хотя к тому моменту мой контракт с Девом формально уже закончится. Впрочем, это неважно. Пока он не выгонит меня из своих аккаунтов, я хочу продолжать помогать.

Мое внимание вновь переключается на сцену, когда музыка из колонок становится громче. Свет приглушают, пока сцена не погружается во тьму, а затем вспыхивает прожектор и вступает ритм песни. Я ее не узнаю, зато индийская часть гостей явно знает прекрасно, и я тут же переключаюсь с фотографий на видео.

Первым появляется мой брат, который в ярко-розовой курте выглядит на удивление щеголевато. Следом эффектно выплывает Чава, а затем один за другим появляются четверо двоюродных братьев Дева. И вот наконец он — Дев во всем своем великолепии, широко раскинув руки, неспешно выходит в центр сцены. При любых других обстоятельствах от всего этого номера меня бы однозначно передернуло от кринжа, но это большая пышная индийская свадьба. Именно так все и должно быть.

Я попеременно смотрю то на самого Дева, который танцует и открывает рот под фонограмму, то на экран телефона, уже представляя, как смонтирую это видео. Клянусь, он будто поет прямо мне, и пусть я понятия не имею, о чем эта песня, это же классический Болливуд — она просто не может не быть до безумия романтичной.

Я едва не смеюсь, когда Окли и Чава чуть не сталкиваются во время смены позиций, но тут телефон Дева у меня на коленях вибрирует. Продолжая ровно держать свой, я опускаю взгляд.

На экране высвечивается имя Говарда.

Сердце тут же подскакивает к горлу. Я бросаю взгляд на свой телефон, который все еще записывает, а затем снова на телефон Дева. Черт. Говард не стал бы звонить, если бы у него не было новостей, но Дев исполнил только половину номера. Уже поздно, к тому же выходные, и если я позволю звонку уйти на голосовую почту, Говард может не ответить, когда Дев перезвонит.

Тогда Деву придется бог знает сколько мучиться в ожидании, особенно учитывая завтрашние свадебные торжества. Возможностей ответить на звонок у него почти не будет. А значит, мне нужно принять решение.

Прямо сейчас.

Прикусив губу, я нажимаю на экран своего телефона, останавливая запись. Бросаю его на колени и вместо него хватаю телефон Дева. Затем глубоко вдыхаю и отвечаю.

— Здравствуйте, Говард, это Уиллоу, — приветствую я, надеясь, что за грохотом музыки он вообще меня слышит.

Последовавшая пауза затягивается настолько, что я отнимаю телефон от уха, чтобы проверить, не оборвался ли звонок.

— Уиллоу? — наконец переспрашивает он, и в его голосе отчетливо слышится неприязнь.

Я тихо выдыхаю с облегчением: пусть с таким отношением, но он хотя бы все еще на линии.

— Да, я веду соцсети Дева…

— Я знаю, кто вы, — обрывает он меня. — Есть какая-то причина, по которой мистер Андерсон сейчас не отвечает на собственный телефон?

— Он… — Я замолкаю, глядя на Дева на сцене, на его широкую улыбку и, если уж совсем честно, довольно впечатляющие танцевальные движения. — Сейчас он немного занят. Я могу что-нибудь ему передать?

— Нет, — тон Говарда не допускает возражений. — Я перезвоню утром.

— Подождите! — кричу я так громко, что сидящие рядом люди оборачиваются и начинают на меня глазеть. — Можно хотя бы узнать, новости хорошие?

Он снова молчит так долго, что я уже начинаю думать, не повесил ли он трубку, но наконец отвечает:

— Да.

О боже. Это действительно тот звонок, который Дев ни за что не захотел бы пропустить.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Пожалуйста, просто… подождите одну секунду, ладно?

Я вскакиваю и начинаю махать свободной рукой парням на сцене, надеясь привлечь внимание хотя бы одного из них.

— Он захочет услышать это как можно скорее.

— У меня нет на это всей ночи, — ворчит Говард, но я его почти не слышу.

Каким-то образом именно Дев первым замечает меня, и, как только он смотрит в мою сторону, я указываю на телефон и кричу:

— Это Говард!

Этого оказывается достаточно.

Через секунду Дев уже спрыгивает со сцены, приземляясь как настоящий герой боевика, и со всех ног несется ко мне. Я не успеваю и глазом моргнуть, как он выхватывает телефон у меня из руки, резко останавливается и подносит его к уху.

— Говард? Что происходит?

Музыка по-прежнему гремит, а остальные парни кое-как заканчивают номер, уже особо не стараясь, но хотя бы доводят его до конца. Я же не свожу глаз с Дева, следя за малейшей переменой в его выражении лица.

— Это уже официально? — спрашивает он.

Слушая ответ, Дев поджимает губы, и по его лицу совершенно ничего нельзя понять.

— Хорошо. Да. Спасибо, Говард. Я очень ценю, что вы позвонили.

Сердце колотится так сильно, что вот-вот вырвется из груди. От ожидания становится трудно дышать.

— Ну? — тороплю я. — Что происходит? Какие новости?

Проходит еще мгновение. Музыка достигает оглушительной кульминации. И тогда Дев улыбается — широко, ослепительно, прекрасно.

— Я перехожу в Mascort.

После пяти изматывающих часов переговоров по видеосвязи прошлой ночью утром Говард присылает контракт с Mascort.

Я подписываю его, а оба моих родителя стоят у меня за спиной. Мама осыпает меня поцелуями и благословениями, а папа сжимает мое плечо, и в его глазах блестят слезы. Алиша тоже была бы здесь, если бы сейчас ей не делали макияж. Каким-то чудом она даже не разозлилась на меня за то, что я ненадолго перетянул на себя крошечную долю внимания. И все же сегодня я намерен сделать все, чтобы оно целиком и полностью принадлежало ей.

Остаток утра проносится как в тумане. Алиша скрывается от всех, пока начинается бараат[14]. Музыка, сопровождающая свадебную процессию, гремит так громко, что ее слышно с другого конца улицы. И вот наконец наступает время самой свадебной церемонии.

Я выхожу из дома к гостям, которые уже расселись по местам, и приветствую тех, кто постепенно прибывает со стороны жениха. Когда наконец появляется сам жених, первой его встречает моя мама и, соблюдая несколько традиций, смысла которых мне никогда не понять, — например, хватает его за нос, — провожает к возвышающемуся над землей мандапу.

Четыре опоры помоста увиты красными, белыми и розовыми розами, а еще десятки цветов ниспадают с кремового шелкового балдахина. Перед ним стоят шесть богато украшенных стульев: два обращены к гостям и еще по два расположены с каждой стороны. Они идеально расставлены вокруг разложенных на красно-золотом ковре предметов для церемонии. Все выглядит прекрасно — как и каждая деталь этих выходных.

Я обвожу взглядом все прибывающую толпу, которая к началу церемонии будет насчитывать двести человек, и ищу среди гостей одно конкретное лицо.

Кто-то касается моего плеча, и я оборачиваюсь.

На Уиллоу темно-оранжевое сари, которое я видел висящим в ее комнате в ту ночь, когда тайком пробрался к ней, и этот цвет подчеркивает теплый оттенок ее смуглой кожи. Она стоит рядом с родителями и Окли, а значит, я не могу сказать ей все, что отчаянно хочу, и уж тем более не могу позволить своим чувствам отразиться на лице. Как бы трудно это ни было, я не должен нас выдать.

Пока еще нет.

Меня не раз называли романтиком. Сентиментальным дураком. Но как я мог вырасти другим? Все мое детство прошло под фильмы Болливуда, где мужчины кружатся среди цветочных полей и поют о том, что любимая девушка прекраснее всех ромашек, роз и тюльпанов на свете. Какого хрена после такого я должен удержаться и не сказать Уиллоу, что она сияет ярче всех звезд на небе? Как я могу посмотреть на нее и просто сказать: «Ты хорошо выглядишь», когда мне хочется прокричать с вершины заснеженной горы, что один лишь звук ее голоса способен поднять меня из могилы?

И все же я заставляю себя прочистить горло и произнести:

— Ты хорошо выглядишь.

Ее счастливое лицо ослепляет, словно я смотрю прямо на солнце. И мне совсем не хочется отводить взгляд. Я позволил бы ей отнять у меня зрение, забрать воздух из легких. Позволил бы сделать со мной все, что угодно, и все равно был бы благодарен ей до конца своих дней.

— Ты тоже ничего, — шутит она, но затем бросает взгляд на свою семью и вспоминает, что у нас есть зрители. — Не могу дождаться, когда увижу Алишу.

Я усмехаюсь.

— Думаю, тебе понравится ее эффектное появление. Мы с парнями понесем ее, как настоящую принцессу.

Затем я заставляю себя переключить внимание на доктора и мистера Уильямсов.

— Спасибо, что приехали на эти выходные. Знаю, всего здесь столько, что голова кругом.

Доктор Уильямс широко мне улыбается, и на ее щеках появляются те же ямочки, что и у дочери.

— Неха предупреждала, чтобы я готовилась, но даже представить себе не могла ничего подобного. Хотя мне понравилась каждая секунда. Теперь не терпится побывать на твоей свадьбе.

Последнюю фразу она произносит с улыбкой, явно поддразнивая меня, а я уже представляю себя под этим мандапом вместе с Уиллоу.

Так, чувак, сбавь обороты.

Краем глаза я замечаю одну из подружек невесты: она высовывается из задней двери дома и машет рукой, пытаясь привлечь мое внимание.

— Это за мной, — говорю я Уильямсам и киваю Окли. Он тоже будет помогать, ведь он нам практически родной. — Почти пора выводить невесту. Увидимся со всеми вами позже.

Доктор Уильямс быстро обнимает меня, а затем отправляет нас заниматься делом. Но прежде чем уйти, я встречаюсь взглядом с Уиллоу.

Сегодня вечером. Наконец-то мы все расскажем Окли.

Моя сестра официально стала замужней женщиной. А это значит, что теперь все внимание тетушек, жаждущих кого-нибудь сосватать, переключилось на меня.

— Сынок, у моей подруги Сонали есть внучка, она работает хирургом-травматологом, — воркует одна из пожилых женщин. — Из нее получится прекрасная жена. Если ты разобьешься, она тебя починит!

Окружившие меня женщины заходятся хохотом, браслеты и украшения звенят, когда они хлопают в ладоши, словно только что услышали самую смешную шутку в своей жизни.

Прием идет всего полчаса, а я уже получил столько подобных предложений, что сбился со счета. Если так продолжится, ночь будет долгой.

Я стараюсь как можно незаметнее выбраться из окружения тетушек и пробираюсь сквозь толпу гостей, которые общаются, едят и танцуют, молясь лишь о том, чтобы меня не перехватила очередная женщина, решившая устроить мою личную жизнь. По пути со мной здороваются несколько человек, но, к счастью, никто не мешает мне выбраться из огромного шатра.

Оказавшись на свежем ночном воздухе, я глубоко вдыхаю, радуясь возможности хотя бы ненадолго сбежать от оглушительного шума после такого насыщенного дня. К счастью, все прошло без единой заминки: от клятв и коктейльного часа до эффектного появления молодоженов на приеме. Но мне нужна передышка.

Я несколько раз замечал Уиллоу, но стоило мне попытаться к ней подойти, как меня тут же перехватывал кто-нибудь, желающий обсудить мое будущее и перспективы на личном фронте. Найду ее позже. Вот только насколько позже — еще неизвестно.

— Долгий денек, да? — раздается у меня за спиной.

Я оглядываюсь через плечо и вижу неспешно приближающегося Рида.

Пытаюсь рассмеяться, но вместо смеха вырывается какой-то мучительный стон.

— А он еще даже близко не закончился.

Рид получил приглашение на свадьбу благодаря моей маме, которая практически усыновила его, когда мы жили вместе в Монако. Каждый раз, когда родители приезжали меня навестить, она настаивала, что обязана позаботиться и о нем, особенно после того, как узнала, что его мать умерла много лет назад, а пожилая бабушка — единственная оставшаяся у него родня. С тех пор его приглашали на каждый семейный отпуск и каждую встречу, хотя он всегда вежливо отказывался. Но от этого приглашения отвертеться ему не удалось.

— Должен признать, — говорит Рид, вставая рядом со мной и поднимая взгляд на мерцающие гирлянды, раскинувшиеся над нашими головами словно полог. — Наверное, это лучшая вечеринка, на которой я когда-либо был. Вы реально умеете превращать свадьбу в праздник.

— Это мы умеем, — соглашаюсь я и чокаюсь своим бокалом шампанского с его.

Он смеется, делает глоток и задумчиво смотрит на меня.

— Я видел там Уиллоу, она фотографировала. Она все еще ведет твои соцсети?

Я киваю, но тут же поправляюсь:

— Вообще-то сегодня последний день ее контракта.

— Да ладно? — Он моргает, вскинув бровь. — Удивлен, что ты ее отпускаешь. Она реально вытащила твою репутацию с того света.

Еще как вытащила, и будь моя воля, я бы настоял, чтобы она продолжила работать на меня. Работать со мной. Но ее репутация слишком дорога, чтобы ею рисковать, и я хочу, чтобы она добилась в жизни как можно большего.

— Если честно, я уже был готов ее подкупить, лишь бы переманить у тебя, — продолжает Рид. — Мне как раз нужен кто-то вроде нее для ведения соцсетей.

— Не буду врать, у тебя имидж довольно… скучный, — как можно дипломатичнее соглашаюсь я.

Он вздыхает, почти обреченно.

— Знаю. Иногда сам удивляюсь, что люди вообще помнят мое имя. По очкам я обхожу Лоренцо, но во всем остальном он меня затмевает. — Рид бросает на меня косой взгляд. — Случайно не знаешь, Уиллоу ищет новый контракт?

Его вопрос застает меня врасплох. Мы толком не обсуждали, что она собирается делать дальше, но я всегда предполагал, что она вернется в Нью-Йорк. Хотя, если Рид предлагает именно то, о чем я думаю…

Черт, а вдруг это и есть решение нашей проблемы с отношениями на расстоянии?

— Возможно, — осторожно отвечаю я, а мозг уже лихорадочно просчитывает, как все можно устроить. — Дай мне поговорить с ней, и я тебе сообщу.

Лицо Рида озаряется, и тут же включается все его обаяние золотого мальчика.

— Скажи ей, что я полностью за, — настаивает он. — Если она хочет эту работу, место ее. Может приступать сразу. Я сегодня же позвоню своему юристу и в D’Ambrosi. К утру подготовим все необходимые контракты.

— Ты вообще времени зря не теряешь, да?

Он усмехается и поднимает бокал шампанского в шутливом тосте.

— Я видел, что она сделала для тебя, и хочу того же. Только без всей этой фигни в духе «я по уши влюбленный сентиментальный придурок». Остальное мне подходит.

Я морщусь и шумно выдыхаю.

— Ты и это заметил?

Улыбка Рида едва заметная, но добрая.

— Дев, ты смотришь на нее так, будто она собственноручно повесила луну на небо. Такое сложно не заметить.

Именно поэтому нам с Уиллоу нужно поговорить с Окли очень, очень скоро. Больше скрывать это не получится.

— Дай сначала поговорю с ней насчет предложения, — говорю я и допиваю шампанское.

Он хлопает меня по плечу.

— Будь убедителен. Я хочу ее в своей команде. В команде победителей.

— Да-да. Я постараюсь, засранец.

Смех Рида провожает меня обратно в толпу. Теперь у меня одна цель — найти Уиллоу. Узнав, что у нас действительно есть шанс быть вместе и нам не придется расставаться так, как мы ожидали, я отчаянно хочу все ей рассказать. Но согласится ли она?

Я прошу о многом. У нее есть жизнь, к которой она собиралась вернуться, а эта работа изначально должна была быть лишь временной. Когда мы только начали работать вместе, ее целью было получить должность в гораздо более крупном маркетинговом отделе. Захочет ли она еще немного пожить вот так? Особенно работая с человеком, которого почти не знает?

Наконец я замечаю ее у края шатра. В руках она держит свежий джалеби, но к тому моменту, как я добираюсь до нее, от него уже ничего не остается, а пальцы она прижимает ко рту, пытаясь скрыть набитые щеки.

— Привет. — Черт, я говорю слишком торопливо, словно дело не терпит отлагательств. Хотя, наверное, в каком-то смысле так и есть. — Можно с тобой поговорить? В доме?

Она сглатывает, и ее брови обеспокоенно сходятся.

— Все хорошо?

Я киваю и уже разворачиваюсь, чтобы увести ее отсюда.

— Все прекрасно. Не переживай. Пойдем.

Она не задает вопросов, просто идет следом, пока я снова пробираюсь наружу, а я каждые несколько секунд оглядываюсь через плечо, проверяя, что она не отстала. Когда мы выбираемся из шатра и оказываемся на траве, я замедляю шаг и предлагаю ей руку, чтобы каблуки не доставили проблем, если начнут проваливаться в землю. Она без колебаний берет меня под руку и позволяет проводить ее в дом.

Когда мы остаемся одни в полутемном коридоре, она скользит ладонью вниз по моей руке, кончиками пальцев задевая запястье, и прижимает свою ладонь к моей. Я рефлекторно развожу пальцы, и, когда ее пальцы переплетаются с моими, сжимаю их, не желая отпускать ее руку. Мы идеально подходим друг другу.

Я останавливаю ее между дверью ванной и впечатляющей домашней библиотекой. Не могу сделать больше ни шага, пока не скажу то, что вертится у меня на языке.

— Дев, что происходит? — тихо спрашивает она, не сводя с меня глаз.

В ее лице столько искренности и любви, что у меня на секунду перехватывает горло.

— Я… — Я сглатываю, пытаясь избавиться от кома. — У меня к тебе немного безумный вопрос.

Она склоняет голову набок, и уголки накрашенных красным губ приподнимаются.

— Ладно, спрашивай.

Я глубоко вдыхаю, стараясь успокоиться и не выпалить все впопыхах.

— Если бы у тебя была возможность продолжить работать в «Формуле-1», ты бы захотела?

Между ее бровями появляется складка, а в глазах мелькает недоумение.

— Это и есть тот самый важный вопрос?

Я киваю, и она прикусывает нижнюю губу, слегка отводя взгляд, словно всерьез обдумывает ответ.

— Если честно? Никогда не думала, что скажу такое, но… да. Мне правда очень нравится. Такое чувство, будто… это мое.

Меня захлестывает облегчение, и сердце, кажется, на мгновение сбивается с ритма. Она хочет остаться. Но прежде чем рассказать ей о предложении Рида, мне нужно убедиться еще кое в чем.

— И не только потому, что ты меня любишь, да?

— Это тоже немного влияет, — отвечает она с легким смешком. — Но сама индустрия невероятно интересная, и мне хотелось бы узнать ее лучше.

Когда я не отвечаю сразу, веселье исчезает с ее лица. Она внимательно всматривается в меня, и между бровями снова появляется складка.

— К чему ты клонишь, Дев?

На этот раз я провожу большим пальцем по ее лбу, разглаживая эту складку.

— Я только что разговаривал с Ридом, и… он сказал, что ему нужен человек, который поможет ему выделиться, — объясняю я, опуская ладонь ниже и обхватывая ее щеку. — Он видел, что ты сделала для меня, и хочет того же. А я сказал, что лучше тебя для этой работы никого не найти.

Ее плечи опускаются.

— Ты шутишь.

— Нисколько.

Она все еще пристально смотрит на меня, словно не до конца понимает происходящее, а затем тихо выдыхает:

— Он правда хочет, чтобы я на него работала?

— Правда. Сказал, что сегодня же позвонит в D’Ambrosi и все устроит.

Под моим запястьем бешено бьется пульс на ее шее — а может, это мой собственный. Потому что если она решит, что ничего не получится, я не знаю, что буду делать. Я не смогу ее отпустить теперь, когда знаю, каково это — обнимать ее, целовать, прикасаться к ней. Каково это — любить ее. И быть любимым ею.

Мне нужно, чтобы она была рядом. Всегда. Как можно ближе ко мне.

— Подумай, — говорю я, придвигаясь ближе. Мне необходимо чувствовать ее рядом, особенно если она все-таки решит, что хочет вернуться к своей жизни в Нью-Йорке. — Тебе не нужно принимать решение прямо…

— Мне не нужно думать, — выпаливает она и накрывает мою ладонь своей, словно хочет подкрепить слова этим жестом. — Я хочу согласиться. Хотя бы до конца сезона. Я еще не готова со всем этим прощаться. И я… — Она судорожно вдыхает. — Я не готова уезжать от тебя.

Я начинаю смеяться прежде, чем успеваю себя остановить. Ничего смешного здесь нет, просто меня захлестывает такое огромное облегчение, что тело не знает, как еще его выразить. Остается только выпустить его наружу самым естественным способом.

— Нам все равно придется быть осторожными, — добавляет она. Она улыбается, прижавшись щекой к моей ладони, отчего ее слова звучат не так тяжело, но она права. — Хотя, думаю, у нас все может получиться. И нам не придется расставаться.

Не придется. Мне не придется отказываться от моего солнечного света. Моей путеводной звезды. Моего сердца и души.

— Я сейчас до безумия хочу тебя поцеловать, — выдыхаю я.

Хочу скрепить эту договоренность поцелуем, прижать ее тело к своему.

Ее улыбка становится лукавой.

— Ты размажешь мне помаду.

— Подкрасишь.

— Ладно, — шепчет она, когда я поднимаю вторую руку к ее лицу. — Поцелуй меня, Дев.

— Меня дважды просить не надо.

Я наклоняюсь и закрываю глаза. Мне не нужно видеть, чтобы найти ее губы.

Мы словно магниты, которые тянет друг к другу. Все это было неизбежно. Так и должно было случиться.

Это судьба.

Но глаза распахиваются, когда дверь ванной рядом с нами с грохотом ударяется о стену. Мы оба вздрагиваем, но я не отстраняюсь от Уиллоу, по-прежнему держа ее лицо в ладонях.

И тут в коридор выходит Окли.

Окли знает.

Я вижу это по его глазам. Может, помада у меня и не размазана, но теперь уже не получится все отрицать, как мы сделали почти год назад. Нас поймали.

— Что это, блядь, такое?

Только тогда Дев убирает руки от моего лица. Но, к моему полному удивлению, тут же переплетает свои пальцы с моими. Значит, вот и все. Мы это делаем.

Совсем не так я представляла себе момент, когда мы расскажем ему о нас, но нас поймали. Нет смысла врать, когда Окли прекрасно понимает, что только что увидел, несмотря на свой вопрос.

Боже, меня сейчас стошнит.

— Ну, Ок, — после долгого вдоха произносит Дев. — Я собирался поцеловать твою сестру.

Я морщусь. Брату этот ответ совершенно точно не понравится. И целая череда эмоций, сменяющихся на его лице — от отвращения к удивлению, а затем к мрачной ярости, — подтверждает мои опасения.

— Ах ты ебаный ублюдок, — шипит он, двигаясь вперед, но вынужден остановиться, когда я встаю между ними и выставляю руку. — Так и знал, что между вами что-то происходит.

— Окли, пожалуйста, — выпаливаю я, хотя уже понимаю, что за грохотом собственных мыслей он меня не слышит. — Давай просто…

— А это… — Он взмахивает рукой, яростно указывая то на Дева, то на меня. — Это явно началось не вчера.

Ему хватает одного взгляда, чтобы все понять. Он слишком хорошо знает нас обоих — даже слишком, — поэтому сразу видит, что между нами есть связь. При других обстоятельствах я, возможно, даже оценила бы это, но сейчас его слова словно вонзаются кинжалом мне в сердце.

Я пытаюсь что-то объяснить, но Дев опережает меня.

— Ты прав, — спокойно говорит он. — Это началось не вчера. Не совсем.

Мне остается лишь умоляюще взглянуть на него через плечо, пока мой брат ошеломленно на него таращится. Наверное, Окли ожидал отрицаний и виноватых взглядов, но Дев встречает все это лицом к лицу, даже если мне самой хочется спрятаться.

— Как давно? — наконец цедит мой брат. — Как давно это продолжается?

Я открываю рот, собираясь на этот раз ответить сама, но Дев сжимает мою руку, словно говоря, что разберется.

— Ну, Уиллоу была в меня влюблена почти всю свою жизнь, — отвечает он тихо и ровно. — А я помешался на ней после твоего дня рождения в прошлом году, когда она случайно призналась, что я ей нравлюсь. Но если говорить о наших отношениях, то они действительно начались недавно. Мы дали волю чувствам всего пару недель назад.

— Пару недель, — повторяет Окли, наконец переводя взгляд на меня. Его глаза становятся жесткими. — С тех пор, как ты начала на него работать?

Горло сжимается, а в уголках глаз жгут слезы.

— Нет, — отвечаю я дрожащим голосом, качая головой. — Нет, не так давно.

Это правда, но если Дев набрался смелости рассказать все как есть, то и я должна быть честной с ними обоими.

— Какое-то время мы сохраняли профессиональные… дружеские отношения. Но я больше не хотела притворяться, будто между нами ничего нет.

— Мы оба не хотели, — поправляет Дев, крепче сжимая мою руку, словно передавая мне свою силу. — Мы поняли, что хотим быть вместе.

Окли сглатывает, по-прежнему прищурившись и переводя взгляд с меня на Дева и обратно. Я не могу винить его за шок и злость, и сердце разрывается от того, что он узнал обо всем именно так.

— Значит, если бы я не разрешил тебе работать на него, — хрипло произносит он, снова глядя на меня с таким сокрушенным предательством во взгляде. — Ничего этого не случилось бы.

Мне хочется возразить, но он прав. Без идеи Дева и согласия Окли мы бы не сблизились. Все сложилось идеально. А мой брат понятия не имел, на что на самом деле давал добро.

— Господи Иисусе, — произносит он, когда я не отвечаю, качая головой, и в его голосе появляется почти безумная нотка. — Поверить не могу. Не могу поверить, что ты… что ты могла так мне врать.

Он резко вскидывает взгляд на Дева.

— Что вы оба могли.

Сердце бешено колотится, а потом внезапно замирает. Через мгновение оно снова запускается тяжелым, оглушительным ударом, когда до меня наконец доходит его обвинение.

Он злится из-за того, что мы… врали?

— Все это время вы скрывали от меня правду, — продолжает он. — У вас было столько возможностей мне рассказать, но вместо этого вы врали. Вы вообще понимаете, насколько это, блядь, ужасно?

Я оглядываюсь на Дева, который смотрит на Окли так, словно все еще пытается осмыслить его слова.

— Я… прости? — запинается Дев, впервые растерявшись с тех пор, как мой брат вышел из ванной.

Окли закатывает глаза и проводит ладонью по лицу.

— Мне плевать, что вы вместе, — настойчиво говорит он. — Ты взрослый, и она тоже. Я, блядь, не распоряжаюсь вашими жизнями. Но мне не плевать на то, что вы мне врали.

О боже. Мы все поняли неправильно. Мы так переживали о том, одобрит ли Окли наши отношения, что даже не задумались, каково ему будет узнать, что мы вообще все от него скрывали.

— Мы не знали, как ты отреагируешь, — снова мягко и тихо говорит Дев. — Ты буквально сказал мне никогда к ней не подкатывать. А после всей этой истории с Джереми…

— Джереми был жалким подобием мужика, с которым нам стоило прекратить общение за несколько лет до того, как мы наконец это сделали, — выплевывает Окли. — Не приплетай его, чтобы оправдать вашу херню. После того, что он с ней сделал, он получил по заслугам.

— Ладно, — уступает Дев, поднимая свободную руку. — Но ты же знаешь, что не одобрил бы ничего между нами с Уиллоу. Нельзя просто сделать вид, будто это не так.

Окли двигает челюстью из стороны в сторону, стиснув зубы, словно пытается сдержать злость, пока не сможет выразить ее более внятно.

— Хорошо, — признает он. — Мне не нравится мысль о том, что вы вместе. Вообще. Мне не нравится, что еще один мой друг встречается с моей сестрой.

Я чувствую, как стоящий позади Дев уже готовится защищать нас: его грудь поднимается от глубокого вдоха. Но прежде чем он успевает заговорить, Окли продолжает:

— Но мои чувства не имеют значения. Потому что это моя проблема. Не ваша. Так что хватит ходить вокруг меня на цыпочках, будто я какой-то идиот, который не способен пережить собственный дискомфорт. Просто перестаньте мне врать.

Мы действительно все поняли неправильно, и я не знаю, как не увидела этого раньше.

— Прости, — шепчу я, протягивая свободную руку и касаясь его предплечья. К счастью, он не отдергивает его сразу. — Я не…

— Если бы вы просто мне рассказали, — перебивает он мои извинения, — Я бы, наверное, удивился, да. И точно не обрадовался бы. Но смирился бы с этим гораздо быстрее, чем теперь смирюсь с тем, что вы мне врали.

Окли глубоко вдыхает, внимательно разглядывая нас обоих. Часть злости, державшей его в таком напряжении, отступает, но на смену ей приходит обида, от которой меня мутит еще сильнее.

— Послушай, — тихо говорит он, обращаясь к Деву. — Я всегда буду защищать Уиллоу. Но я также хочу, чтобы она была счастлива. А ты вроде как мой лучший друг. И я хочу, чтобы ты тоже был счастлив.

— Даже если мы оба счастливы именно потому, что вместе? — осторожно уточняет Дев.

Мне остается только надеяться, что мы наконец-то начинаем куда-то продвигаться.

— У тебя с ней все серьезно? — вместо ответа требует Окли.

Дев не колеблется ни секунды.

— Да.

Брат резко переводит взгляд на меня.

— А ты правда хочешь быть с ним?

— Да, — отвечаю я, чувствуя, как горло сжимается еще сильнее. — Правда хочу.

Окли глубоко вдыхает и резко кивает. Отступив на шаг, он выставляет перед собой обе ладони.

— Тогда ладно. Ладно. Мне просто придется это принять. Это мне нужно с этим смириться.

Я едва не падаю от облегчения. Колени слабеют, и мне приходится привалиться к Деву, чтобы удержаться на ногах. Окли это замечает, и его челюсть снова напрягается.

— Но если ты причинишь ей боль, — предупреждает он Дева, — Я сломаю тебе обе руки, чтобы ты больше никогда не смог сесть за руль.

Дев торжественно кивает, явно не сомневаясь в серьезности угрозы.

— Понял. Но я и не собираюсь ее обижать.

— А ты, — рявкает он на меня, прищурившись. — Если причинишь боль ему…

— Не причиню, — перебиваю я, не давая ему закончить угрозу. — Обещаю, не причиню.

Окли несколько долгих секунд смотрит на нас обоих, а у меня от тревоги скручивает желудок. Но потом он внезапно отвешивает Деву подзатыльник, а меня легонько бьет кулаком в плечо — недостаточно сильно, чтобы сделать больно.

— Блядь, да пошли вы оба, — стонет он.

А потом притягивает нас к себе.

— Вы оба те еще засранцы, — бормочет он мне в макушку, прижимая меня к груди и одновременно зажав Дева в захвате. — Надеюсь, вы будете счастливы вместе, придурки.

От неожиданности я смеюсь, и слезы, которые все это время сдерживала, наконец проливаются.

— Мы счастливы.

— Отлично. Хоть кто-то должен быть счастлив, потому что я, блядь, точно нет.

В последний раз стиснув нас в объятиях, он отталкивает нас от себя.

— Я все еще злюсь, — говорит он, указывая сначала на Дева, потом на меня. — Но раз уж сегодня мы здесь празднуем любовь, я проглочу это. Ясно?

— Ясно, — пискляво отвечаю я. — Спасибо, Ок.

На этом он закатывает глаза и уходит.

Проходит несколько долгих секунд, прежде чем я наконец набираюсь смелости повернуться к Деву и ошеломленно моргаю.

— Это… — Я осекаюсь. — Это правда только что произошло?

Дев облизывает губы, пытаясь вернуть себе голос.

— Кажется, да.

— Он знает. Он знает и не убил нас.

— Ага.

— Мы можем больше не держать это в секрете.

— Да, — соглашается он с ноткой неверия. — Больше не нужно от него прятаться.

— Больше не нужно прятаться, — повторяю я, промокая кожу под глазами и стирая последние слезы.

Макияж к этому моменту наверняка уже испорчен, но мне все равно.

— Не могу поверить.

Дев со смешком выдыхает.

— Да. Я тоже. Но меня такой исход устраивает.

Он обнимает меня за плечи и притягивает к себе. Я охотно прижимаюсь к нему, обхватываю руками за талию и прислоняюсь к его крепкой груди.

Такое чувство, будто мы пережили битву.

— Я не хочу туда возвращаться, — бормочу я, уткнувшись лицом в фиолетовый шелк его курты. — Только не после этого. Мне нужно немного времени, чтобы просто… подышать.

— Нам необязательно возвращаться на вечеринку, — говорит он. — Но я хочу отвести тебя в другое место.

Он отстраняется и снова переплетает наши пальцы, после чего ведет меня по коридору. Мы сворачиваем за один угол, потом за другой и наконец оказываемся у раздвижной стеклянной двери, ведущей на террасу сбоку дома. Дев отпускает мою руку, чтобы отпереть и открыть дверь, а затем пропускает меня наружу.

Отсюда слышна музыка из шатра, но от заднего двора нас скрывает решетчатая стена, увитая плетистыми розами. Их аромат наполняет воздух, а лепестки трепещут под легким вечерним ветерком. Клянусь, более романтичного места я в жизни не видела. Я даже кружусь, чтобы осмотреть все вокруг, и сари закручивается вокруг моих ног.

— Как же здесь красиво, — выдыхаю я, запрокидывая голову и любуясь яркими звездами и тонким серпом луны.

Когда я снова опускаю взгляд, Дев уже протягивает мне руку.

— Иди сюда, — говорит он. — Потанцуй со мной.

Из меня вырывается легкий смех, прогоняя остатки напряжения после разговора с Окли. Мне все еще не по себе, но боль постепенно отпускает.

— Ты же знаешь, что я не умею танцевать, — напоминаю я, хотя уже снимаю туфли и отодвигаю их в сторону. — Помнишь годовщину моих родителей?

— Никогда не забуду, как Джереми взвыл, когда ты наступила ему на пальцы своими шпильками.

Он усмехается и протягивает ко мне руку.

— Встань мне на ноги. Я буду двигаться за нас обоих.

— Дев, я не хочу сделать тебе…

Протест обрывается, когда он обхватывает меня за талию и на мгновение приподнимает. Секунду спустя мои ступни уже стоят поверх его.

— Держись за меня.

Я так и делаю. А он покачивается вместе со мной в объятиях, переступая крошечными шажками.

— Не может быть, чтобы тебе было удобно, — хихикаю я, опуская взгляд на свои босые ступни поверх его безумно дорогих дизайнерских туфель.

— Мне всегда хорошо, когда ты в моих объятиях.

— Ты такой милый.

— Я знаю.

Мне нечего на это ответить, поэтому я кладу голову ему на грудь и позволяю вести. Почти сразу песня сменяется чем-то медленным и романтичным. Будто сама вселенная все понимает.

Под моей щекой его сердце бьется медленно и ровно, напоминая, насколько он тренированный спортсмен.

Когда ритм чуть ускоряется, я поднимаю голову и внимательно смотрю на него.

— Что такое?

— Ты решишь, что я сумасшедший, — говорит он. — Но ты заставляешь меня нервничать, Уиллоу Уильямс.

— Я? — Я не могу удержаться от смешка. — Почему?

— Потому что я так сильно тебя люблю, что мне больно.

У меня перехватывает дыхание, а сердце сбивается с ритма от искренности на его лице. Я снова едва не плачу, потому что прекрасно понимаю, о чем он говорит. Знаю эту глубокую, пробирающую до самой души боль.

И чувствую к нему то же самое.

— Я тоже, — шепчу в ответ.

Он кладет ладонь мне на затылок и снова прижимает мою щеку к своей груди, к ровному биению сердца.

Мы остаемся так еще несколько песен, пока ритм снова не меняется и рев толпы в шатре не разрушает волшебство момента.

— Я тут подумала… — начинаю я, сходя с его ног на гладкий камень террасы, и мое собственное сердце бешено колотится. — Может, нам стоит… как-то обозначить, кто мы друг другу? То есть технически ты уже назвал меня своей девушкой, но все-таки…

И вот она — та самая знаменитая улыбка, о которой интернет-поэты исписали уже целые тома.

— Уиллоу, — произносит он с притворным возмущением, широко распахнув глаза. — Ты что, предлагаешь мне стать твоим парнем?

Не желая улыбаться в ответ, я плотно сжимаю губы. Но скрыть свои чувства все равно не получится.

Только не от него.

— Возможно.

— Тогда я принимаю всем сердцем.

Он наклоняется и прижимается губами к моим.

И, наконец-то, Дев размазывает мою помаду.

На следующее утро у меня все внутри обрывается, когда первым делом я не вижу лица Уиллоу.

Я один лежу в кровати в доме по соседству с тем, где остановилась она. Такое чувство, будто мы снова дома, а не в одинаковых арендованных особняках в Малибу. Здесь настолько тихо, что я слышу вдали мягкий шум разбивающихся волн, но через час-другой остальные гости начнут просыпаться и возиться по дому. Хотя, учитывая, до скольких вчера гремел прием, велика вероятность, что большинство не встанет раньше полудня.

Не особо радуясь тому, что проснулся так рано, я лежу на спине и смотрю в потолок, пока мысли возвращаются к вчерашнему вечеру. Нам с Уиллоу больше не нужно скрывать наши отношения от друзей и семьи, и одна только эта мысль наполняет меня такой радостью, какой я не испытывал даже вчера, подписывая контракт с Mascort. Но слишком уж открыто афишировать все пока не хочется. Не раньше, чем она успеет какое-то время поработать с Ридом. Так у ее репутации будет больше шансов остаться незапятнанной, потому что я не хочу, чтобы хоть что-то омрачало карьеру, которую она строит.

Рано или поздно все, конечно, раскроется. И когда это произойдет, я буду кричать с крыш, как сильно обожаю эту девушку.

И все же после неожиданного разговора с Окли у меня внутри до сих пор зияет тяжелая пустота. Теперь я понимаю, что мы были неправы, скрывая все от него. Но случившегося уже не изменить, и мне остается только надеяться, что он сможет нас простить.

Очень хотелось бы, чтобы это произошло скорее, а не позже. Но если я хочу приблизить этот момент, придется самому приложить усилия и все исправить. В конце недели он возвращается в Чикаго, так что времени у меня мало, и я не могу позволить ему уехать, не попытавшись хотя бы вернуть нашу дружбу в нормальное русло. А раз уж лучшего момента, чем сейчас, все равно не будет… я отбрасываю одеяло и встаю с кровати, решив не откладывать.

Я натягиваю бордшорты, зажимаю гидрокостюм под мышкой и выхожу в коридор. Уже готов ворваться в комнату Окли и потребовать, чтобы он пошел со мной на пляж, но резко останавливаюсь у открытой двери. Спальня пуста. Кровать заправлена. Никаких следов Окли.

Меня накрывает разочарованием, а следом приходит паника. Он что, уже уехал? Я точно знаю, что ночью он вернулся, потому что видел, как он тихо проскользнул в свою комнату как раз в тот момент, когда я поднялся наверх. Но, может, он проснулся еще раньше меня, собрал вещи и свалил отсюда к чертовой матери. И я бы его не винил.

Вздохнув, я отворачиваюсь от двери и направляюсь к лестнице. Раз уж компании не будет, можно хотя бы позволить волнам выбить из меня всю тревогу. Если Окли уехал, если ему нужно пространство, я это уважаю. Не стану заваливать его сообщениями или преследовать… пока что. Дам ему день, а потом от меня уже не отделаться.

Дорожка к пляжу совершенно пустая, и, увидев, насколько идеальны сегодня волны, я почти жалею, что не разбудил Чаву или Марка и не заставил кого-нибудь из них пойти со мной на серфинг. Но когда замечаю фигуру, сидящую у самой воды, понимаю, что сделал правильный выбор.

Подойдя к Окли, я бросаю доску на песок и усаживаюсь примерно в полуметре от него — достаточно близко, чтобы разговаривать, но достаточно далеко, чтобы успеть увернуться, если он решит врезать мне. То, что вчера он этого не сделал, еще не значит, что сегодня не решится, особенно когда рядом нет Уиллоу, способной меня защитить.

Мы оба молчим. Я и сам не знаю, что говорить. «Прости» кажется бесполезным и все равно не исправит того, что я сделал. Не отменит его обиды. К тому же я не жалею ни о чем, что привело меня к Уиллоу, так какой смысл произносить слова, если они прозвучат пусто?

Окли не смотрит на меня, я не смотрю на него. Мы оба наблюдаем за волнами, доски лежат рядом, но ни один из нас не двигается к воде. Возможно, мы просидим здесь весь день, но даже если так, уже что-то значит, что он не встал и не ушел.

— Я все еще зол, — наконец говорит он.

Всего одна простая фраза, но от нее чувство вины словно проворачивает нож у меня в животе.

— Я знаю.

Снова наступает долгая пауза.

— Чем больше я об этом думал, — продолжает он, — Тем сильнее злился. У тебя было столько возможностей сказать мне, что ты к ней чувствуешь. У нее тоже. Но вы просто… не сказали. А потом я узнал, что Марк и Чава знали раньше меня. — Он качает головой, словно до сих пор не может поверить. — Ненавижу, когда такая хрень сваливается на меня без предупреждения. Если бы ты с самого начала сказал, что она тебе нравится…

— А что бы ты сделал? — перебиваю я, но стараюсь, чтобы это не прозвучало как обвинение.

Окли и сам должен понимать, что попытался бы отговорить меня от Уиллоу — точно так же, как сделал в ночь своего дня рождения.

— Что бы ты сделал, если бы я подошел и сказал: «Эй, чувак. Мне нравится твоя сестра. Можно я буду с ней встречаться?»

Окли морщится, и этого достаточно, чтобы получить ответ. Как и того, что он опускает голову и хватается за затылок, будто пытается остановить начинающуюся головную боль.

— Зачем мне было говорить тебе, что она мне нравится, после того как ты прямо заявил, чтобы я даже не пытался? — продолжаю я. — Ты совершенно ясно дал понять, что не хочешь видеть меня рядом с ней.

— Но я же не был против того, чтобы она на тебя работала? — тут же огрызается он.

— Потому что думал, что все строго профессионально, — парирую я. — И поначалу так и было.

Его плечи опускаются еще ниже. Он знает, что я прав, и, наверное, уже понимает, что все его аргументы довольно слабы на фоне моих слов.

— Я понятия не имел, что все это случится, Ок, — говорю я так тихо, что мой голос почти тонет в грохоте прибоя. — Уиллоу тоже. Мы пытались оставить все на уровне дружбы, но то, что мы чувствуем друг к другу… это просто невозможно было игнорировать.

Он глубоко втягивает воздух носом, челюсть напрягается.

— Ты ее любишь?

— Да, — отвечаю я без малейшего сомнения. — Люблю.

После признания снова наступает тишина. Рядом со мной Окли явно борется с собой, разрываясь между желанием продолжать злиться и необходимостью отпустить то, чего он все равно не может изменить.

Но что бы он ни сказал, расставаться с Уиллоу я не собираюсь. Если его прежнего предупреждения не хватило, чтобы держаться от нее подальше, он должен понимать: теперь не сработает уже никакая угроза.

— Блядь, — наконец выдыхает он, опуская руки с шеи на песок. — Все это сложно, Дев. Ты же понимаешь.

Еще как, блядь, понимаю. Но за последнее время я усвоил, что немного хаоса делает жизнь только лучше. Особенно если вместе с этим хаосом в нее приходит самый теплый солнечный свет.

Я не тороплю его, позволяя тишине растянуться и давая Окли время выговориться.

— Наверное, я все-таки не могу слишком сильно тебя винить, — начинает он с легким смущением в голосе. — Когда-то я был по уши влюблен в Алишу.

Когда-то. Ну да. Очевидно, эти чувства до сих пор живы и прекрасно себя чувствуют, даже после того, как вчера он смотрел, как она выходит замуж за другого. Но поправлять его я не стану. Отчасти мне его даже жаль, потому что я прекрасно знаю, каково хотеть человека, которого не можешь получить — или который не отвечает тебе взаимностью. Но он переживет эту боль и однажды встретит ту, которая действительно предназначена ему.

— Ага, чувак, — говорю я со смешком. — Я знаю.

— Мы все знали, — раздается голос у нас за спиной.

Я оборачиваюсь и вижу приближающегося Марка с доской под мышкой. Похоже, сегодня утром всем пришла в голову одна и та же идея. За исключением Чавы, который наверняка до сих пор приходит в себя после похмелья.

— Умно сделал, что даже не пытался к ней подкатить, — продолжает Марк, опускаясь на песок по другую сторону от Окли. — Алиша все равно никогда бы не обратила на тебя внимания.

Окли хмурится и швыряет ногой песок в сторону Марка.

— Да пошел ты, — ворчит он.

А потом кривит губы, признавая очевидное.

— Но… да. Все равно было бы пустой тратой времени.

— Зато очень смешной тратой времени, — добавляю я и толкаю его локтем в ребра. — Она бы тебя живьем съела.

Из него вырывается хриплый смех. Он тут же обрывает его, словно не хочет признавать, что я сказал что-то смешное. Но это уже прогресс.

— Я так понимаю, я прервал разговор о влюбленности в сестер друг друга, — произносит Марк после напряженной паузы. — Можно я официально заявлю для протокола, что никогда ни разу не испытывал интереса ни к Алише, ни к Уиллоу? И ни к одной из пяти сестер Чавы тоже.

Я закатываю глаза, и хотя Окли снова смотрит на разбивающиеся о берег волны, готов поспорить, что он делает то же самое. По крайней мере, в одном мы все еще единодушны — чувство собственной правоты Марка ужасно раздражает.

— Но если серьезно, — продолжает он. — Ок, я знаю, что ты зол. Уиллоу и Дев могли бы разобраться со всем этим лучше, но что им вообще оставалось? Уиллс переживала за свою репутацию и до ужаса боялась, что снова развалит нашу компанию. Ты вообще знал, что она до сих пор винит себя в том, что произошло с нами после истории с Джереми?

От напоминания я напрягаюсь, а судя по тому, как Окли сжимает кулаки на песке, ему это тоже не нравится.

— Мы с ней долго об этом говорили. — Марк выдыхает, сначала глядя на воду, а потом снова на нас. — Было очевидно, насколько сильно ее мучило все, что она к тебе чувствовала.

Она говорила с Марком о своих чувствах? Когда это успело произойти? И что он мог сказать такого, что заставило ее побежать ко мне, а не от меня? С самого начала он был настроен против всей этой ситуации, хотя его нынешняя речь явно доказывает, что теперь все изменилось.

— Она не приняла решение быть с Девом легкомысленно, — твердо говорит Марк, не оставляя Окли возможности спорить. — И я видел их вместе. Они делают друг друга лучшими версиями самих себя. Нужно быть редкостным эгоистичным мудаком, чтобы не хотеть, чтобы они были вместе.

Ну, это уже прямой выпад, если я вообще когда-либо слышал прямые выпады. Судя по хмурому лицу Окли, он тоже это понимает.

— Да понял я, понял, — ворчит он. — Можно теперь поговорить о чем-нибудь другом?

— Конечно. Например, о том, насколько отвратительно ты вчера танцевал, — тут же предлагает Марк.

— Прошу прощения? Я хотя бы умею попадать в ритм.

— Это ты чуть не снес локтями целую толпу тетушек.

Окли фыркает.

— Да ну? Сейчас покажу тебе, какой ущерб способны нанести мои локти. Иди сюда, сукин…

— Так, все, нет, — перебиваю я и тянусь к Окли, пытаясь отвлечь их от драки, но они уже сцепились.

Покачав головой, я убираю руку и просто жду. По крайней мере, сейчас Окли дерется не со мной. Вполне допускаю, что Марк специально его спровоцировал. Потом надо будет поблагодарить его за то, что принял удар на себя ради команды.

Когда они наконец расходятся, ко лбу Окли прилипла ракушка, а на плече Марка красуется длинная красная царапина от куска плавника, которым его задел Окли, но в остальном оба целы. Да и общей враждебности заметно поубавилось.

— Прямо как в старые времена, — говорит Марк, откидываясь на локти и разглядывая нас с Окли. — Мы деремся на пляже, а Чава до сих пор валяется без сознания и пропускает все веселье.

— Зато к нашему возвращению он приготовит завтрак, — напоминает Окли и снимает ракушку со лба. — Его отчисление из кулинарной школы обернулось для нас сплошной выгодой.

Марк выглядывает из-за Окли и ухмыляется мне.

— А раз сейчас летний перерыв, я даже разрешу тебе съесть французские тосты.

Я со стоном облегчения запрокидываю голову.

— О, слава богу, блядь.

Напряжение между нами наконец трескается, и прежнее товарищество понемногу возвращается на место. Это еще не значит, что Окли меня простил или забыл, что я сделал, но, по крайней мере, теперь ясно: мы сможем через это пройти.

— Все, поднимайте свои задницы, — говорит Марк, вставая. — Волны слишком хорошие, чтобы просто сидеть и глазеть.

Я тоже поднимаюсь и решаю испытать удачу, протягивая руку Окли. Пока он смотрит на нее, я задерживаю дыхание, потому что мы оба понимаем: это не просто предложение помочь ему встать. Это оливковая ветвь. Попытка примирения. Вопрос: у нас все будет нормально?

Проходит еще секунда, а он все не двигается, и я уже начинаю нервно потеть. Но затем он все-таки хлопает ладонью по моей.

— Я все еще тебя ненавижу, — говорит он, когда я вытягиваю его на ноги. — Но я понимаю. Мне необязательно это любить, но я понимаю. И между нами ничего не меняется, ясно?

— Кроме того, что ты меня ненавидишь, — замечаю я, хотя уже улыбаюсь.

— Это вообще не новость, чувак. — Он хлопает меня по плечу и обходит. — Переживу. Как всегда.

Уверен, переживет. Осталось только выяснить, сколько времени ему на это понадобится.

К тому времени, как я возвращаюсь к домам, все тело покрыто синяками и ноет после утренней возни. Поднимаясь по дорожке, я замечаю маму на террасе с утренней чашкой кофе. Она поднимает руку, подзывая меня к себе, и проигнорировать этот жест я не смею.

Как вымотанный ребенок, я опускаюсь перед ней на пол и откидываюсь спиной на ее голени. Мои мокрые, забитые песком волосы ложатся ей на колени, но она даже не жалуется. Наоборот, как и полагается моей невероятной маме, начинает перебирать пряди пальцами.

— Выглядишь так, будто проиграл драку, — тепло замечает она. — Полагаю, океан победил?

Фыркнув, я закрываю глаза и позволяю ей массировать мне голову. Прямо как в детстве.

— Я просто позволил ему выиграть.

— Умный мальчик, — довольно напевает она.

Я слышу, как чашка со звоном опускается на стол, а затем мама снова заговаривает:

— У вас с Окли теперь все хорошо?

Под ее рукой я замираю. Вопрос звучит слишком невинно, словно она притворяется, будто понятия не имеет, что на самом деле происходит. Но она знает. Она всегда все знает.

Через мгновение я запрокидываю голову и смотрю на нее, однако по ее лицу ничего не понять.

— Это такой способ спросить, не возражает ли он против того, что мы с Уиллоу встречаемся?

Уголок ее рта слегка приподнимается, но окончательно выдает ее блеск в глазах.

— Возможно.

Со стоном я выпрямляюсь, отстраняюсь и поворачиваюсь к ней, пытаясь сердито сверкнуть глазами, хотя получается не слишком убедительно.

— Так ты знаешь?

— Ох, сынок. — На ее лице расплывается широкая улыбка. — У меня были подозрения, но окончательно я убедилась на прошлой неделе, когда увидела, как ты тайком лезешь к ней в дом. Тебе повезло, что ты с той решетки не свалился, негодник.

У меня отвисает челюсть.

— Ты это видела?

Она фыркает и делает рукой круговой жест.

— Я все вижу.

Ну да, еще бы.

— Я рада за тебя, — мягко говорит мама, касаясь моей щеки. — Уиллоу мне всегда нравилась. И ты ей всегда нравился. Рада, что ты наконец это заметил.

Я со смешком выдыхаю, все еще чувствуя себя неловко из-за того, насколько слепым был все это время.

— И что вы собираетесь делать дальше? — продолжает она. — Уиллоу вернется в Нью-Йорк? Я знаю, что ее контракт с тобой закончился.

От этого вопроса у меня немного теплеет на душе. Потому что Уиллоу никуда не уезжает. Она останется рядом со мной и при этом сможет продолжать идти за своей мечтой.

Я глубоко вдыхаю.

— Кстати, насчет этого…

Спустя шесть часов безработицы у меня снова есть работа.

Контракты с Ридом и D’Ambrosi уже официально подписаны, и я уверена, что Шанталь и Грейс успели устать от моих восторженных визгов по поводу новой возможности и отношений с Девом. Но они за меня рады. Особенно Шанталь, ведь именно она выиграла их с Грейс спор о том, сколько времени понадобится нам с Девом, чтобы наконец сойтись. Я настолько счастлива от того, как все складывается, что даже не могу заставить себя возмутиться из-за этого пари.

— Думаешь, ты вообще еще вернешься в Нью-Йорк? — спрашивает Грейс, чье лицо занимает верхнюю часть экрана моего телефона. — Или нам уже собирать все твои вещи и отправлять их в Европу?

Я смеюсь.

— В декабре вернусь и тогда уже разберусь, что делать дальше. Я согласилась доработать с Ридом до конца сезона, а что будет потом — кто знает.

Хотя мне безумно интересно это выяснить. От одной мысли, что я останусь в мире «Формулы-1» хотя бы еще на несколько месяцев, меня переполняет восторг. Именно здесь я и хочу быть. А то, что Дев тоже будет рядом, определенно не делает ситуацию хуже.

— Тогда не будем сдавать твою комнату кому-нибудь другому, — поддразнивает Шанталь из нижней части экрана. — И все твое барахло тоже выбрасывать не станем.

— Ой, спасибо, какая ты до…

Меня прерывает стук в дверь. Но это не просто какой-то стук. Это стук Окли. Наш стук.

— Черт, мне пора, — шиплю я девочкам, чувствуя, как меня пронзает паника. — Ок пришел.

Грейс и Шанталь быстро прощаются со мной и желают удачи, после чего мы отключаемся. Я бросаю телефон на подушку и вскакиваю с кровати, но перед дверью останавливаюсь, глубоко вдыхаю и нервно заламываю руки. Я не боюсь разговора с братом, просто не хочу, чтобы на меня снова обрушились вина и раскаяние, особенно в день, когда мне хочется только радоваться.

Но я обязана с ним поговорить. Мы были неправы, скрывая от него правду, а то, каким образом он обо всем узнал, лишь сделало ситуацию еще болезненнее. Я должна как следует перед ним извиниться, вот только сталкиваться с последствиями собственных поступков — совсем не мое представление о приятном времяпрепровождении.

Сделав еще один глубокий вдох, я распахиваю дверь и пытаюсь одарить брата как можно более жизнерадостной улыбкой. К сожалению, на лице она больше похожа на гримасу.

— Привет. Извини, я была в ванной, — говорю я.

Окли закатывает глаза.

— Я буквально слышал, как ты разговаривала с подругами. Необязательно снова мне врать.

Это было жестко.

— Ладно, хорошо, — признаюсь я, чувствуя, как лицо вспыхивает от смущения. — Я боялась открывать дверь.

— Ты невыносимая.

Он проходит мимо меня и валится на кровать, сцепив пальцы на животе и уставившись в потолок.

Я остаюсь стоять на месте, ожидая, когда грянет гром. Он ведет себя так, будто все нормально, хотя выглядит немного тише обычного. На его лбу красуется ссадина, которой вчера точно не было, так что, возможно, спокойствие как-то связано с этим. О боже, он что, подрался с Девом? Он пришел сообщить, что убил моего парня и выбросил тело в океан?

— Я поговорил с Девом, — произносит он.

Не знаю, радоваться этому или начинать волноваться еще сильнее.

Я незаметно осматриваю его с ног до головы в поисках пятен крови, но, судя по всему, он недавно принимал душ. Если какие-то улики и были, теперь от них ничего не осталось.

Я с трудом сглатываю.

— И как все прошло?

Он проводит ладонями по коротко остриженным волосам, а затем сцепляет руки за шеей. Ладно, наверное, убийства все-таки не было. Не думаю, что после того, как прикончил человека, он лежал бы здесь настолько спокойно.

— Я все еще не в восторге от того, что вы двое… вместе, — последние слова он буквально выдавливает из себя. — Но я ничего не могу с этим сделать. И ничего делать не собираюсь.

Часть напряжения уходит из моих плеч.

— То есть ты не собираешься заставлять меня с ним расстаться?

Я пытаюсь сказать это шутливо, но в голосе слишком много серьезности, чтобы шутка сработала.

— Ты взрослая, Уиллс. Можешь делать что хочешь. — Наконец он поворачивает ко мне голову, и его темно-карие глаза смотрят серьезно. — Но я веду себя так, потому что не хочу снова видеть, как тебе больно. Мне все равно, сколько тебе будет лет, я всегда буду хотеть тебя защищать. С Джереми я тебя не уберег и больше никогда не хочу, чтобы такое повторилось. Не то чтобы я считал Дева хоть чем-то похожим на него, но мне казалось, что безопаснее вообще держать тебя от всего этого подальше.

Он коротко и безрадостно усмехается.

— Похоже, и с этим я тоже не справился.

От его слов сердце болезненно сжимается. С самого первого дня он так или иначе старался меня защищать. Но не может каждый раз успевать поймать меня, прежде чем я упаду, и очевидно, что его это мучает. И все же он старался изо всех сил. Большего я и просить не могла.

— Ты не можешь защитить меня от всего, Ок, — мягко говорю я.

Подойдя к кровати, я сажусь у его коленей. Мы почти не соприкасаемся, но сидим близко.

— Иногда мне придется испытывать боль. Такова жизнь. Особенно моя. Но я не думаю, что Дев причинит мне боль, и сама никогда не хочу причинить ее ему.

Все это время я винила себя в том, что разрушила компанию друзей Окли, а он, оказывается, все это время винил себя за то, что не сумел защитить меня от них. Но я начинаю принимать, что случившееся было не моей виной, и теперь мне нужно, чтобы он понял: его вины здесь тоже нет.

— Знаю, — спустя несколько секунд отвечает он.

Слова звучат неохотно, но уже хоть что-то.

— Но это не значит, что я перестану пытаться тебя защищать.

Я толкаю его колено локтем.

— Можешь хотя бы немного сбавить обороты.

Он приподнимает голову и прищуривается на меня, но верхняя губа дергается, словно он изо всех сил сдерживает улыбку.

— Просто постарайся не угробить себя слишком сильно.

Я фыркаю.

— Постараюсь.

В другом конце комнаты ноутбук издает сигнал о новом письме. Судя по превью на экране, оно от D’Ambrosi. Наверное, тот самый приветственный пакет, который, по словам Рида, они должны были прислать.

— Кстати, Дев рассказал тебе о моей новой работе?

— Новой работе? — На этот раз Окли садится. — Разве твой контракт с ним только что не закончился?

— Ага. Но он помог мне найти новый. После перерыва я начну работать с Ридом Коулманом и D’Ambrosi. Контракты подписала сегодня утром.

Он несколько раз моргает, кажется, на мгновение потеряв дар речи, а потом широко улыбается.

— Ни хрена себе, Уиллс. Поздравляю.

— Спасибо. — Я улыбаюсь ему в ответ. — Ничего этого не случилось бы, если бы ты не подтолкнул меня согласиться на работу с Девом.

— И встречаться с ним ты бы тоже не начала, — бормочет Окли, но радость с его лица никуда не исчезает. — Возможно, сейчас я тебя терпеть не могу, но я тобой горжусь. То, что ты сделала для Дева, было совсем не просто, и, похоже, ты впечатлила не только его. Для такого нужен талант.

Я шутливо кланяюсь.

— Я старалась.

Брат закатывает глаза на мою театральность, затем поднимается с кровати и направляется к двери, давая понять, что наш разговор по душам окончен.

— А теперь поднимай задницу, — бросает он через плечо. — Чава приготовил завтрак. И если хочешь французских тостов, лучше спускайся, пока Дев все не сожрал.

Чава заслуживает награды хотя бы за то, что оставил мне кусочек французского тоста, потому что Окли был прав: стоит предоставить Дева самому себе, и он превращается в настоящего углеводного маньяка.

— Да брось, ты же знаешь, что не хочешь все это есть, — уговаривает он с другого конца стола, уже занеся вилку над моей тарелкой. — Тебе вообще-то стоит есть побольше белка. Давай лучше доедай омлет.

Я отбиваю его вилку своей, и звон металла разносится по столовой.

— Даже не смей.

Следом я бросаю сердитый взгляд на Марка.

— Это ты создал этого монстра.

Марк поднимает руки, но ни капли раскаяния на его лице не видно.

— Это единственная неделя, когда ему можно есть все, что захочется. До пятницы я его останавливать не собираюсь, так что либо смирись, либо уходи.

Ну, раз так…

Я отодвигаю стул от стола и забираю тарелку, замечая разочарованное лицо Дева и слыша смешок брата.

— Пойду составлю Чаве компанию на кухне. Ешь чужую еду.

— Но ты моя девушка! — кричит Дев мне вслед. — Ты должна делиться!

Хорошо, что я стою к нему спиной и он не видит, как я пытаюсь сдержать улыбку. Меня радует и успокаивает, что они с братом так хорошо ладят, несмотря на то, как все изменилось после вчерашнего вечера. Окли понадобится время, чтобы привыкнуть, и все же сейчас он сидит рядом с Девом и смеется. Я не знаю, чему верить больше — его словам или поступкам, поэтому пока просто засчитаю это как победу.

На кухне я устраиваюсь за барной стойкой, откуда могу наблюдать, как Чава готовит у плиты, и спокойно доесть свой завтрак. Он бросает на меня через плечо понимающий взгляд, словно совсем не удивлен, что я пришла сюда к нему, но прежде, чем он успевает что-либо сказать, чьи-то руки обвивают мои плечи.

— Я куплю тебе столько макарунов, сколько захочешь, если позволишь мне это съесть, — шепчет Дев мне на ухо.

Несмотря на попытку меня отвлечь, я все равно замечаю, как его вилка снова тянется к моей тарелке. Хм. Предложение заманчивое. И каким бы вкусным ни был французский тост Чавы, прямо сейчас я гораздо охотнее съела бы макаруны.

Я пододвигаю тарелку ближе к нему.

— Ладно. Но как только доешь, сразу едем за ними.

— Договорились, — отвечает он, уже накалывая кусочек на вилку. — И еще я поведу тебя на свидание.

— Правда? — спрашиваю я, чувствуя, как сердце от этих слов делает глупый кульбит. — И что ты придумал на этот раз? Снова арендовал для меня дом?

— Ну, по счастливому совпадению… я арендовал целых три.

Я смеюсь и отталкиваю его, пока он запихивает в рот очередной кусок французского тоста.

— Не считается. Ты арендовал их не специально для меня.

— Черт, ладно, какая же ты привередливая.

Он доедает все, что осталось на моей тарелке, а затем усаживается на соседний барный стул.

— Раз мы все еще стараемся держать наши отношения более-менее в секрете, особо разгуливать вместе по людным местам не получится. Тебя это устраивает?

Пока что — да. Я не против того, чтобы наши отношения оставались личным делом. Все важные для нас люди уже знают, а это главное. Но рано или поздно мне захочется большего. Захочется всем его показывать и без конца рассказывать о нем каждому, кто согласится слушать. Но пока все между нами еще совсем новое, можно оставить это в пределах нашего маленького мира.

— Меня устраивает, — отвечаю я, наклоняясь и слизывая капельку сиропа с его нижней губы.

Такая же сладкая, как и он сам.

— Я не против, чтобы ты оставался моим маленьким секретом.

На его лице появляется хитрая ухмылка. Он бросает вилку, обхватывает меня рукой за талию и вместе с барным стулом подтягивает ближе к себе.

— А можно мне быть твоим маленьким грязным секретом?

— Можешь быть кем захо…

— Да вы, блядь, издеваетесь, — стонет Чава с другой стороны кухонного острова и бросает лопатку. — Не поймите неправильно, мне нравится, что вы теперь вместе, но у меня слишком сильное похмелье, чтобы с утра смотреть на всю эту вашу мерзкую романтику. Идите куда-нибудь в другое место.

В глазах Дева вспыхивает лукавый огонек.

— Может, тогда поднимемся наверх? — тихо предлагает он.

— Ненадолго, — отвечаю я, хватаясь за его футболку. — Но ты должен мне макаруны.

Его губы находят мои, а Чава на заднем плане начинает ругаться, но я слишком растворяюсь в поцелуе, чтобы мне было до этого дело. Этот момент слишком идеален, чтобы позволить чему-либо его испортить.

— Все, что захочешь, jaanu, — говорит Дев, отстранившись, и в его глазах нет ничего, кроме любви. — Я дам тебе все.

Как город Сингапур мне нравится. Но погода здесь — просто пиздец.

— Ненавижу выражение «жара — хоть яйца вари», — пыхтит Чава, пока мы идем из зоны гостеприимства к гаражу, — Но у меня яйца реально горят, и, клянусь, воздух примерно такой же температуры. Кажется, я уже насквозь пропотел. Черт, у меня на шортах сзади не видно пота?

Он выворачивается, пытаясь заглянуть себе за спину и осмотреть заднюю часть темно-синих шорт Argonaut.

— Вот когда будешь сидеть несколько часов в машине в огнеупорном комбинезоне, тогда и получишь право жаловаться, — ворчу я и, не сбавляя шага, осматриваю его. — И нет, задница у тебя не вспотела.

Улыбаясь, поворачивается обратно.

— Спасибо, что заценил мою задницу.

— Пожалуйста, больше никогда так не говори.

Когда мы заходим в гараж, он хлопает меня по спине, желает удачи в гонке и отправляется на свое место в глубине боксов, где располагаются остальные сотрудники команды, не относящиеся к инженерному составу. По привычке мой взгляд задерживается там, хотя Уиллоу здесь нет. Сейчас она наверняка стоит примерно на таком же месте в гараже Scuderia D’Ambrosi.

Даже спустя две гонки с тех пор, как она начала работать на них, мне все еще непривычно видеть ее с головы до ног в красном цвете D’Ambrosi, хотя отрицать, что он ей невероятно идет, невозможно. Последнюю неделю летнего перерыва она провела в Италии, в штаб-квартире команды, готовясь к работе с Ридом. Пока мы были в разлуке, она звонила мне по несколько раз в день, чтобы поделиться каждой новой мелочью, которая приводила ее в восторг, а я с радостью отвечал на каждый звонок.

Вот такие отношения на расстоянии я выдержу. Мы остаемся в одном мире и достаточно близко друг к другу, чтобы проводить вместе ночи и свободные дни. Если она не может постоянно быть рядом со мной, то противоположные концы паддока — компромисс, на который я согласен. Среди всего этого безумия меня успокаивает одна мысль: до нее всегда всего несколько десятков метров.

И это самое безумие начинается в ту секунду, когда я забираюсь в машину.

Благодаря совершенно нелепым штрафам, которые несколько пилотов получили в квалификации, и тому, что нескольким машинам из-за необходимых изменений приходится стартовать с пит-лейна, я начинаю гонку шестым. До сих пор дико осознавать, что моя стартовая позиция находится в третьем ряду, но в следующем году это уже не будет чем-то необычным. Если только Mascort за зиму не угробит машину в процессе разработки, я редко буду стартовать дальше той позиции, на которой нахожусь сейчас. Это, блядь, мечта, и совсем скоро она станет реальностью.

В ожидании, пока пилоты позади займут свои места, я разминаю пальцы на руле. Впереди Зайд на поуле, рядом с ним Аксель — классическая расстановка. Прямо передо мной, на четвертой позиции, стоит Отто, слева от него — Лоренцо. Рядом со мной — Томас на McMorris, а позади — Рид. Он получил штраф за то, что помешал другому пилоту на быстром круге, хотя на трассе ему попросту некуда было деться, чтобы вовремя освободить дорогу.

Но теперь он позади меня, и главное — там его и оставить.

Когда огни загораются один за другим, я медленно вдыхаю. Жду. Я готов.

И вот огни гаснут.

Я отлично стартую и сразу сажусь на хвост Отто, но Томас начинает меня теснить. Стиснув зубы, я удерживаю позицию в первой связке поворотов. Когда перед нами открывается вторая прямая, я понемногу выхожу вперед относительно Томаса, одновременно отбиваясь от Рида сзади и высматривая возможность для атаки.

Как только она появляется, я не медлю. Перестраиваюсь перед Томасом буквально в нескольких сантиметрах от его переднего колеса, вынуждая его тормозить, чтобы не врезаться в меня на входе в следующий поворот. По-свински? Конечно. Но правила я не нарушаю.

Впрочем, наша стычка — ерунда. Настоящая драма разворачивается впереди, где, судя по всему, Зайд, Аксель и Лоренцо сцепились в трехсторонней борьбе. Я держусь достаточно далеко, чтобы наблюдать за ними, понимая, что, если хочу остаться в стороне, реагировать придется мгновенно. Именно это я и собираюсь сделать, потому что Лоренцо на трассе — настоящий террорист, и, похоже…

Блядь.

Я моргаю. Этого достаточно. Доля секунды.

Задетое заднее колесо. Разворот на триста шестьдесят градусов. Резкий маневр в сторону. Реакция, запоздавшая всего на мгновение.

Вспышка пламени.

Пожар.

Я успеваю увидеть все это прежде, чем врезаюсь в стену.

В ушах звенит. Шея болит так, словно мне ее едва не свернуло. Руки все еще лежат на руле и дрожат, а в кровь ударяет адреналин, пытаясь заглушить боль.

Я снова моргаю, на этот раз медленнее, пока сознание пытается поспеть за действиями, которые тело совершает автоматически. Но едкий запах дыма заставляет меня повернуть голову и посмотреть в единственное уцелевшее зеркало.

Мне даже не обязательно смотреть. Я чувствую жар пламени. Но все равно заставляю себя взглянуть и посчитать.

Один.

Два.

Три.

Три машины. Искореженные груды металла. Вся цена риска, на который мы идем, прямо перед глазами.

— Дев.

В ухе звучит голос, зовущий меня по имени. Лишь через секунду я понимаю, что человека рядом со мной нет.

— Дев, ты в порядке? — спрашивает Брэнни, и в его голосе звучит такая тревога, словно он уже не в первый раз задает мне этот вопрос.

Но я впервые по-настоящему его слышу.

В его голосе паника.

У Брэнни никогда не бывает паники в голосе. Он всегда спокойный, хладнокровный, собранный. Он мой капитан в этих бушующих водах.

— Дев, ответь мне, — умоляет он. — Мне нужно знать, что ты в порядке.

Я сглатываю, чувствуя во рту привкус дыма, и пытаюсь вспомнить, как вообще складывать слова.

— Я в порядке, — хриплю я. — Со мной все нормально.

Так и есть. Меня просто оглушило и дезориентировало от силы удара. Мысли путаются, и я никак не могу нормально облечь их в слова.

— Но Зайд. И… и Аксель. Лоренцо. Они… Что произошло?

Мир вокруг меня кружится. Теперь надо мной склоняется маршал и что-то кричит, пытаясь узнать, не пострадал ли я. Я не могу разобрать, что говорит мой гоночный инженер. Отвечаю маршалу, что со мной все нормально и чтобы он шел помогать остальным.

В зеркале пламя разгорается все сильнее.

— Брэнни, скажи мне, что происходит, — снова требую я, чувствуя, как во рту появляется горько-кислый привкус, пока дрожащими руками пытаюсь расстегнуть ремни безопасности. — Все… Они в порядке?

Голос срывается.

— Брэнни, ты должен мне сказать. Пожалуйста.

В ответ снова тишина, а дым становится все гуще.

Меня сковывает ледяной ужас.

— Все плохо, Дев, — наконец произносит он. — Все очень плохо.

Меня сейчас стошнит.

Я хочу, чтобы меня стошнило. Хочу избавиться от желчи, подкатывающей к горлу, пока на моих глазах разворачивается настоящий ад. Повсюду только пламя, искореженные ограждения и обломки углепластика. Я хочу стереть эту картину. Вытравить ее из себя. Я не хочу помнить это до конца своей жизни.

Дым от пожара добрался до нас на пит-лейне всего через несколько секунд после аварии. За густыми черными клубами почти не видно мигающих огней машин экстренных служб, зато вой сирен оглушает. Один за другим люди бегут к месту аварии, чтобы помочь пилотам, которым досталось сильнее всего. Я бы отдала все, лишь бы иметь возможность сделать хоть что-нибудь, но, как и большинство людей в гараже D’Ambrosi, я застыла на месте, понимая, что случилось самое страшное.

И где-то там Дев.

Я всегда думала, что в чрезвычайной ситуации буду действовать. Не представляла, что ледяной шок проберет меня до костей и едва не заставит рухнуть на колени. Мне казалось, я побегу туда, буду кричать и силой прорываться мимо каждого, кто попытается меня удержать.

Но ничего этого не происходит.

Я просто… ничего не чувствую.

Я не могу смотреть на происходящее, но и сдвинуться с места не в силах, словно приросла к земле, а в голове стоит оглушительный, мучительный белый шум. Я отказываюсь в это верить. Парень, которого я люблю, не может быть там, среди этих искореженных ограждений. Я не могу потерять его вот так. Я вообще не могу его потерять. Не могу, не могу, не могу…

Телефон вибрирует в моей руке, которую я сжимаю так сильно, что костяшки побелели. Это далекое, едва ощутимое движение пробивается сквозь охватившую меня панику и привлекает внимание. На экране вспыхивают слова. Мне требуется несколько секунд, чтобы проморгаться и разогнать туман перед глазами.

Чава. Сообщение. Все заглавными буквами.

Дев в порядке. А вот Заид, Аксель и Лоренцо — нет.

С аварии прошло уже несколько часов, и все, что мне известно, — все трое находятся в реанимации. Они живы.

Когда я ускользнула из гаража D’Ambrosi, там царила гнетущая тишина. Я ушла сразу же, как только узнала, что Дева выписывают из больницы после обследования, которое провели просто на всякий случай. Вся команда молча ждала новостей о состоянии Лоренцо, но до нас доходили лишь пугающие обрывки информации. Из всех попавших в аварию пилотов ему досталось сильнее всего, и именно в самом тяжелом состоянии его увезли с трассы на вертолете.

И, судя по всему, лучше ему пока не стало.

— Есть новости, — говорит Дев, растянувшись на кровати в гостиничном номере. Одной рукой он прижимает пакет со льдом к шее сзади, а в другой держит телефон. Он отделался синяками и хлыстовой травмой шеи, и это самое серьезное из его повреждений. — У Заида переломы запястий. Аксель сильно обгорел. А Лоренцо… Говорят, его может парализовать ниже пояса.

Я не знаю, что сказать. С тех пор как мы снова увиделись и я, рыдая у него на груди, повторяла, как сильно его люблю, как рада, что с ним все хорошо и что он успел вовремя отвернуть, я почти не произнесла ни слова. Потому что на его месте мог оказаться он. Так легко мог оказаться именно он.

Теперь же, когда мы остались одни в его гостиничном номере, я снова ничего не чувствую и не могу вымолвить ни слова. Сижу в кресле в углу, подтянув колени к груди и обхватив их руками, словно только так могу не развалиться на части.

Я и раньше видела аварии. Страшные. Те, после которых люди получали не менее серьезные травмы, а иногда и куда хуже. Я была на последней гонке «Формулы-3», в которой участвовал Окли перед тем, как уйти из спорта. Была там в тот день, когда один парень едва не погиб. Для Окли это стало последней причиной, подтолкнувшей его уйти из гонок. Тогда мне казалось, что я понимаю его решение, но где-то внутри все равно жила обида за то, что он отказался от такого многообещающего будущего. Будущего, которого у меня самой никогда даже близко не было.

Теперь мне жаль, что я вообще когда-либо на него за это обижалась. Нет ничего постыдного в том, чтобы не хотеть рисковать жизнью ради чужого развлечения. Я никогда не говорила Окли, что на самом деле чувствовала, но все равно извинилась, когда он позвонил раньше узнать, как мы с Девом, хотя он понятия не имел, за что именно я прошу прощения.

Но Дев не такой, как мой брат. Чем сильнее ему страшно, тем упорнее он идет вперед. Он не отступает. Не сдается. Просто продолжает идти.

То, что произошло сегодня, его не остановит.

Будто прочитав мои мысли, он говорит:

— Мы все знаем, чем рискуем, когда садимся в машину.

Я наконец отрываю взгляд от точки на ковре, в которую бессмысленно пялилась бог знает сколько времени. На его лице спокойная решимость, словно он уже готов убеждать меня в своем решении участвовать в гонках — и продолжать гоняться, — если придется.

Он думает об Окли и его решении уйти? Думает, что я стану уговаривать его сделать то же самое?

Разве неправильно с моей стороны не хотеть, чтобы он отказывался от своей мечты, какой бы опасной она ни была — и для него, и для моего сердца?

Мы молча смотрим друг на друга, и между нами словно повисает невысказанный вызов. Только спорить нам не о чем. Доказывать тоже. Мы оба думаем об одном и том же.

— Я не стану просить тебя бросить гонки, если ты этого ждешь, — говорю я, с трудом выталкивая слова сквозь слезы, которые все еще пытаюсь сдержать. — И не потому, что мне все равно. Господи, Дев, мне страшно за тебя каждый раз, когда ты садишься в машину. Но ты сам выбрал эту жизнь. Ты любишь гонки. — Я сглатываю ком в горле, но, когда продолжаю, голос все равно ломается: — Единственное, о чем я могу тебя просить, — каждый раз возвращайся ко мне.

Его лицо тут же смягчается: напряжение уходит из челюсти, а во взгляде появляется нежность.

— Я всегда буду делать все возможное. Обещаю. — Он медленно садится, кладет пакет со льдом и телефон на прикроватную тумбочку, а затем протягивает ко мне руки. — Иди сюда, Уиллоу.

Я на мгновение замираю, прежде чем выбраться из кресла; колени, бедра и плечи отзываются болью на каждое движение. Все тело ноет, пока я забираюсь на кровать и позволяю Деву заключить меня в объятия. Я заставляю себя сосредоточиться на его крепкой груди, сильных руках и прохладных ладонях. Его нос касается моего, заставляя меня приподнять лицо, и я позволяю ему поцеловать меня, пока слезы стекают по щекам.

Этот поцелуй далек от идеального, но в нем есть все, что нам нужно сказать друг другу. Он понимает мои страхи и относится к ним серьезно. Никто не может гарантировать, что после каждой гонки он будет возвращаться живым и невредимым. А я принимаю то, что он будет продолжать гоняться до того дня, пока больше не сможет или сам не захочет остановиться.

Когда он крепче прижимает меня к себе, мои плечи наконец расслабляются, а тело постепенно отпускает напряжение после нескольких часов на одном сплошном адреналине. Здесь, в объятиях Дева, я в безопасности, а он — в моих.

Большего я просить не могу, даже если так будет не всегда.

— В смысле они не отменяют гонку?

Я слежу за каждым движением Уиллоу, не зная, что сказать. Она в ярости из-за того, что гонка в Сузуке в эти выходные состоится по расписанию. ФИА объявила об этом несколько минут назад, и мне казалось, что я просто упомяну новость за утренним кофе в постели и мы продолжим разговор. Я никак не ожидал, что мой понедельник начнется с того, что Уиллоу в пижаме с клубничками будет метаться по комнате, яростно мотая головой, отчего ее кудри разлетаются во все стороны, но вот мы здесь.

— Три пилота до сих пор в больнице! — возмущается она. — Да, они живы, но, возможно, больше никогда не смогут участвовать в гонках! Как можно ее не отменить?

Единственный ответ, который приходит мне в голову, звучит довольно жалко:

— Шоу должно продолжаться. — Она резко разворачивается ко мне и сжимает руки в кулаки, будто сейчас снова закричит. Прежде чем она успевает, я поднимаю ладони. — Я знаю, что это дерьмово. Но именно поэтому у команд есть резервные пилоты. В других видах спорта тоже есть запасные игроки. Если кто-то получает травму, его заменяют. Так принято.

— Это все полный пиздец.

Она в бешенстве, но даже злится ослепительно. И эта ярость — из-за меня. Вчера вечером она сказала, что никогда не станет мешать мне идти за своей мечтой, но обратная сторона этого решения — ее постоянный страх за меня, и сегодня он вылился в злость.

Если я скажу это вслух, она наверняка мне врежет, но, черт возьми, до чего же сексуально она выглядит, когда сердито фыркает, топает к балкону и распахивает двери. Она останавливается и глубоко вдыхает, но даже это почти не помогает унять пылающий внутри нее огонь.

— А что, если вы все откажетесь участвовать? — предлагает она, резко оборачиваясь ко мне. — Если вся Ассоциация пилотов выступит единым фронтом, может, они все-таки отменят гонку.

Я стараюсь не фыркнуть.

— Этого никогда не случится. После объявления в нашей группе в WhatsApp никто даже не предложил ничего подобного. Если честно… думаю, большинство из нас хочет участвовать.

— Большинство из вас — помешанные на адреналине придурки, которым давно пора вытащить головы из собственных… — Она обрывает себя и снова делает дрожащий вдох. — Прости. Я просто…

— Самое сексуальное зрелище в моей жизни? — подсказываю я с кривоватой ухмылкой, и мне удается вырвать у нее смешок даже сквозь злость. — Продолжай кричать, детка. У меня от тебя встает.

— Ты невыносимый.

Она отчитывает меня, но на самом деле больше злится на себя за то, что я все-таки заставил ее рассмеяться.

Я уже собираюсь выбраться из постели, вернуть ее сюда и помочь успокоиться — и ладно, возможно, заняться не только этим, — когда телефон на прикроватной тумбочке вибрирует. Увидев имя на экране, я замираю.

— Это Говард.

Я снова смотрю на Уиллоу. Ее глаза расширяются, и она начинает отчаянно показывать на телефон.

— Ответь, — шипит она так, словно боится, что Говард ее услышит. — Это может быть важно.

Она права. Но что, если новости плохие? После вчерашнего кошмара это последнее, что мне сейчас нужно. И все же по ее настоянию я беру телефон и включаю громкую связь.

— Алло?

— Со мной связались из Mascort, — без всяких приветствий сообщает Говард.

У меня все внутри обрывается. Черт. По его голосу совершенно невозможно понять, хорошие новости или плохие, и я уже готовлюсь к худшему.

— Заид не вернется до конца сезона, — продолжает он.

Я и сам предполагал, что с моим будущим напарником все к этому идет, но слышать подтверждение все равно тяжело.

— Черт.

Я втягиваю воздух, собираясь спросить, не слышал ли он чего-нибудь о состоянии Акселя или хотя бы Лоренцо, но Говард опережает меня:

— Mascort хочет, чтобы до конца сезона ты занял его место.

Сердце пропускает удар, и я встречаюсь взглядом с Уиллоу. Я правильно расслышал? Судя по тому, как одними губами она произносит «о боже», мне не померещилось.

— Ты издеваешься? — выпаливаю я.

Как обычно, мое потрясение Говарда совершенно не волнует.

— До конца сезона ты будешь выступать вместе с Кивиненом, — объясняет он, — А когда Заид вернется в следующем году, ты займешь место Кивинена.

От этих слов мне становится немного легче. Значит, они рассчитывают, что Заид восстановится и сможет вернуться, и по тихому выдоху Уиллоу я понимаю, что она подумала о том же. Но в остальном мой шок никуда не девается.

— И Argonaut меня отпустит?

— Argonaut выплатят весьма приличную сумму за то, чтобы они досрочно тебя отпустили. Вообще-то за тебя развернулась настоящая война. D’Ambrosi хотели, чтобы ты заменил Лоренцо: утверждали, что у них есть на тебя права из-за соглашения о поставке двигателей с Argonaut. Но деньги решают все, а Mascort предлагает больше.

Я бы, наверное, даже польстился, если бы меня так не бесило, что Говард провернул все это за моей спиной.

— Тебе не пришло в голову спросить, чего хочу я, или хотя бы привлечь меня к этим переговорам раньше?

— Переговоры шли, пока тебе делали обследования, чтобы убедиться, что твой мозг все еще на месте.

Ну, блядь.

— Теперь тебя ввели в курс дела, — продолжает Говард. — Разумеется, окончательное решение за тобой, но у тебя появилась возможность перейти в Mascort раньше, чем планировалось.

Я медленно выдыхаю, глядя на Уиллоу, которая сжала губы в тонкую линию. Судя по всему, она не меньше меня ошарашена тем, с какой бешеной скоростью эти ребята все провернули.

— Времени зря не теряли, да?

— Когда на кону миллионы долларов, сочувствию места нет. Ты это знаешь.

Как бы мерзко мне ни было от этой мысли, он прав.

— Значит, новость о моем переходе в Mascort в следующем сезоне тоже скоро станет публичной? Они ведь долго это не могут скрывать, если хотят, чтобы уже в пятницу я сел за руль их машины.

— Думаю, в течение ближайшего часа, если информация уже не просочилась. И, полагаю, это означает, что ты готов принять их предложение?

Я смотрю на Уиллоу, вглядываясь в ее настороженное лицо. Разумеется, мне нужно самому прочитать измененный контракт, а Говард и мои юристы должны подробно все мне объяснить, но… я хочу этого. Правда хочу.

И когда на щеках Уиллоу начинают проступать ямочки, я понимаю, что она тоже этого для меня хочет.

— Да, — отвечаю Говарду, сам удивляясь тому, насколько уверенно звучит мой голос, потому что, черт возьми, меня от всего этого почти трясет. — Присылай новые контракты.

— Они уже у тебя на почте. Можешь изучать. — Он ненадолго замолкает, давая мне осмыслить происходящее. — Готовься, Дев. Твоя жизнь вот-вот изменится.

Неудивительно, что в больницах я чувствую себя вполне спокойно. То же самое касается отделений неотложной помощи и врачебных кабинетов. Все благодаря тому, сколько времени я провела в них в детстве, когда мне делали всевозможные обследования и вправляли суставы. А вот Деву здесь совсем не по себе. И я не могу его винить. Для него больницы связаны с худшим.

— Ненавижу это место, — ворчит он, не отходя от меня ни на шаг, пока мы идем по коридору к палатам. — Почему дезинфицирующее средство должно так пахнуть? Это же мерзость.

— Все будет нормально, — успокаиваю я его, сдерживая смех над его нытьем. Он и правда нервничает. — Заид хочет тебя видеть. А Заиду Юсефу не отказывают.

Мы не можем задерживаться надолго, потому что через два часа у нас самолет в Японию, но когда тебя вызывает семикратный чемпион мира — и твой будущий напарник, — Дев делает именно то, что ему велено.

Взяв себя в руки, он слегка выпрямляется.

— Это точно.

Я здесь ради моральной поддержки, но от одного лишь знания, что Заид уже достаточно хорошо себя чувствует, чтобы принимать посетителей, тяжесть в груди немного ослабла. О состоянии Акселя и Лоренцо я по-прежнему почти ничего не знаю. Остается лишь надеяться, что им тоже становится лучше.

Но Дев был прав. Таков мир «Формулы-1». И мне придется это принять. Это спорт, где велики и риск, и награда, и я ничего не могу сделать, чтобы изменить это. Мне остается лишь поддерживать пилотов, ради которых я здесь, и изо всех сил стараться быть сильной.

И я буду. Потому что ради Дева я готова на все. На все, лишь бы остаться в его мире. В нашем мире.

Добравшись до палаты Заида, Дев останавливается у двери и сжимает мою руку, безмолвно спрашивая взглядом:

— Зайдешь со мной?

Мне кажется, этот разговор предназначен только для них двоих, но если Дев хочет, чтобы я была рядом, а Заид не против, я с радостью останусь с ним.

— Конечно.

Ему требуется несколько секунд, чтобы собраться с духом. Сделав пару глубоких вдохов и несколько раз размяв плечи, он кивает мне, затем стучит и открывает дверь, когда изнутри раздается приглашение войти. Он по-прежнему крепко держит меня за руку, заводя в палату, а я следую за ним и выглядываю из-за его плеча.

Первым делом я замечаю аппараты, провода и трубки, а затем прослеживаю взглядом, куда они ведут, — к кровати, на которой лежит Заид. До сегодняшнего дня мне ни за что не пришло бы в голову, что ему почти сорок — вероятно, хорошие гены и еще лучший уход за кожей делают свое дело, — но сейчас, в больничной сорочке и с темными кругами под глазами, он выглядит на свой возраст. Однако стоит ему заметить Дева и улыбнуться, как с его лица мгновенно исчезает лет десять. Дев, безусловно, самый привлекательный парень среди всех пилотов, но Заид… Скажем так, он отстает совсем ненамного.

— Андерсон, — приветствует он удивительно сильным голосом. — Спасибо, что пришел.

Дев кивает и осторожно подтягивает меня ближе, чтобы я встала рядом.

— Конечно. Ты не против, что моя девушка со мной?

— Совсем нет. — Внимание Заида переключается на меня, и внезапно я оказываюсь под самым пронзительным в мире, но на удивление добрым взглядом. — Рад наконец познакомиться, Уиллоу.

Он знает, как меня зовут? Видимо, потрясение отражается у меня на лице, потому что Заид тихо смеется.

— Я видел тебя в паддоке, — объясняет он. — Пожал бы тебе руку, но… — Он с иронией опускает взгляд на загипсованные руки, лежащие на подушке у него на коленях. — Сейчас немного не в форме.

— Оставим это на следующий раз, — отвечаю я и расслабляюсь, когда он снова усмехается. — Как ты себя чувствуешь?

— Будто меня сбила машина на скорости двести километров в час, а потом взорвалась.

От его сухого ответа я неожиданно фыркаю от смеха и тут же в смущении прикрываю рот ладонью, но ответная ухмылка Заида немного спасает меня от стыда.

— Я восстановлюсь, — заверяет он, внимательно глядя на меня, прежде чем перевести взгляд на Дева. — И Аксель тоже. Мы вернемся.

О Лоренцо он не упоминает. И я замечаю, как при словах о собственном возвращении в его глазах на мгновение мелькает усталость.

— Но только в следующем сезоне, — добавляет за него Дев, переходя к тому, ради чего, как мы предполагаем, и состоялась эта встреча: Дев займет место Заида в Mascort. Контракты он подписал прямо перед тем, как мы отправились сюда.

Заид кивает, и черные волосы падают ему на лоб.

— Для начала я хотел поприветствовать тебя в команде. Разумеется, ты должен был начать выступать за Mascort совсем не так, но я рад, что именно ты присмотришь за моим местом, пока меня нет.

Дев опускает голову, а я сдерживаю улыбку, заметив, как его щеки слегка розовеют.

До чего же мило.

— Ты заслужил это место. — Заид делает паузу, дожидаясь, пока Дев снова поднимет взгляд. Теперь его лицо совершенно серьезно. — Я много лет наблюдаю за тем, как ты гоняешь. Думаю, в подходящей машине ты способен добиться хороших результатов. Очень хороших.

Я не свожу глаз с Дева, пока он осмысливает похвалу своего кумира. Эти слова значат для него больше, чем все, что ему когда-либо говорил кто-либо в этом спорте, и, похоже, Заид действительно говорит искренне.

— Спасибо, — отвечает Дев после короткой паузы. — Постараюсь оправдать твои ожидания.

Улыбка Заида превращается скорее в ухмылку, и он расслабленно откидывается на подушки.

— Лучше постарайся. Если в этом году Mascort из-за тебя проиграет Кубок конструкторов Specter Energy, я заставлю их разорвать твой контракт. Понял?

Я почти уверена, что Заид шутит, но, скорее всего, у него действительно хватит влияния, чтобы это устроить. И я вполне могу поверить, что он так и сделает. Очевидно, он хороший человек, но чемпионаты добротой не выигрывают.

Дев прочищает горло и кивает, и, клянусь, даже становится немного прямее.

— Да. Понял.

— Хорошо. — Заид окидывает его оценивающим взглядом. — Ладно, иди. Садись за руль моей машины в эти выходные. Даю свое благословение. И не разбей ее, хорошо? С нее уже хватит травм.

— Постараюсь.

После этого мы желаем Заиду скорейшего выздоровления и выходим обратно в коридор. Некоторое время идем молча, каждый переваривая эту совершенно невероятную встречу. Я определенно под впечатлением. И ладно, возможно, у меня даже появляется крошечный краш на Заида, о котором Дев никогда не узнает.

Наконец мой парень обнимает меня за плечи, притягивает к себе и целует в висок.

— В эти выходные я буду выступать за Mascort, — бормочет он с искренним неверием, словно только сейчас до конца осознал это.

В животе взмывает целый рой радостных бабочек. Я так им горжусь, что хочется закричать.

— Будешь.

— Я занимаю место Заида, пока он не восстановится.

— Именно.

— Мне придется заменить самого, блядь, Заида Юсефа.

Да, это определенно серьезно, но от того, как он это произносит, на меня тоже обрушивается тяжесть этих ожиданий. Я бы совсем не удивилась, если бы он нервничал.

— Уверена, ты отлично…

— Я, блядь, в таком восторге.

Я резко вдыхаю и внимательно всматриваюсь в его лицо, удивленная этим восторженным признанием.

— Правда? Ты совсем не нервничаешь?

Он пожимает плечами.

— Ну, если судить по тому, какой у меня сейчас полустояк…

— Прости, что? — выпаливаю я, останавливаясь посреди коридора. — Ты сейчас хочешь сказать, что от Заида Юсефа у тебя встает?

Он озорно ухмыляется, глядя на меня сверху вниз.

— Фу, Дев.

Он оттесняет меня к стене за углом, где нас не видно из главного коридора. И да, я прекрасно чувствую, насколько сильно он возбужден.

— Но больше всего меня заводит мысль, что через все это ты будешь проходить вместе со мной, — тихо говорит он, наклоняясь так, что его губы едва касаются моих. — Без тебя я бы не справился, Уиллоу. Ни с чем из этого. Только не после того, как узнал, каково это — любить тебя и знать, что ты любишь меня в ответ. Именно это дает мне силы. Ты — моя сила.

В горле встает ком, а глаза начинает щипать от счастливых слез.

Вчерашний день был одним из худших в моей жизни. Тот страх, та мучительная неизвестность, когда я не знала, попал ли Дев в аварию, пусть все это нахлынуло и отступило очень быстро, едва меня не сломали. Но его возвращение вновь собрало меня воедино. Сделало мои кости крепче, укрепило каждый мускул и каждую связку в моем теле. Сделало меня сильнее, чем я когда-либо считала возможным, и я дала ему ту же силу.

Я не хочу жить без этой силы.

Я хочу жить, зная, что он всегда рядом.

Я бы сказала ему об этом, но Дев продолжает, и его знаменитая ухмылка медленно становится шире.

— Серьезно, — говорит он. — Насколько же мне повезло, если я не просто могу путешествовать по миру и гонять на быстрых машинах, но еще и делать все это рядом с любимой женщиной?

— Очень повезло, — соглашаюсь я, кладя ладонь на его бешено колотящееся сердце. Мое бьется ещё быстрее. — Думаю, это даже судьба.

— Все было написано в звездах, да?

Я приподнимаю подбородок, откровенно приглашая его приблизиться.

— Как думаешь, звезды могли бы написать будущее, в котором ты поцелуешь меня в ближайшие пять секунд?

— Думаю, это они вполне могут устроить.

И надо же — звезды дают мне именно то, чего я хочу. Как и всегда.

— Можно я уже сниму повязку?

Клянусь, этот кусок шелка закрывает мне глаза уже как минимум полчаса, и без зрения все звуки Нью-Йорка кажутся еще громче. Вокруг стоит такой шум, а я до ужаса боюсь споткнуться, пока Дев ведет меня по тротуару. После того как я все это время вцеплялась в его предплечье, там наверняка навсегда останутся следы от моих ногтей.

— Пока нет, — загадочно отвечает он тем же тоном, которым говорит с тех пор, как прервал мои посиделки с Шанталь и Грейс и буквально загнал меня в ожидавший нас внедорожник. — Мы почти пришли.

Очень на это надеюсь, потому что еще немного — и я пошлю к черту этот сюрприз и сама сорву повязку.

Сегодня я ожидала чего угодно, только не этого, особенно учитывая, что Дева вообще не должно было быть в городе. Мы договорились провести двухнедельный перерыв между гонками порознь — не потому, что нам нужен отдых друг от друга, а потому, что наши графики не совпадали. Мне нужно было остаться в Нью-Йорке с Ридом, пока он участвует в небольшом пресс-туре, а Дев должен был быть в Великобритании, в штаб-квартире Mascort, и тестировать на симуляторе обновления машины.

Так что одно его появление уже стало сюрпризом. А когда он приехал, чтобы похитить меня ради какого-то свидания, я удивилась еще сильнее.

— Еще пять шагов, — объявляет он. — И… стой.

Когда открывается дверь, меня обдает прохладой кондиционера, а над головой звякают колокольчики. Мне хватает одного шага внутрь, чтобы понять, где мы. Запах выдает все сразу.

— Ты привел меня в «Стелла Марго»? — спрашиваю я со смехом. — Ради этого можно было и не завязывать мне глаза.

— Возможно, — соглашается Дев, развязывая узел у меня на затылке. — Но я хотел, чтобы вот эта часть все-таки стала сюрпризом.

Прежде чем он снимает шелк с моих глаз, я вдруг замечаю, насколько здесь тихо, а такого почти никогда не бывает. Я-то знаю — с тех пор как приехала три дня назад, я заходила сюда каждый день. И каждый раз очередь растягивалась по улице и заворачивала за угол. Мои подозрения подтверждаются, когда повязка падает и я вижу, что во всем магазине, кроме нас с Девом, находится только мужчина в белой поварской форме.

Широко раскрыв глаза и чувствуя, как внутри все переворачивается от волнения, я поворачиваюсь к Деву.

— Ты арендовал все заведение?

— Ага.

Он ухмыляется и самодовольно покачивается с пятки на носок.

— Решил, что тебе не захочется свидетелей, когда ты снова попытаешься приготовить макаруны.

Я стону, но восторг быстро вытесняет все остальное. Свидание, на котором мы будем печь макаруны, — настолько идеально в моем стиле, что лучше он и придумать не мог.

— Я всей душой жалею, что когда-то рассказала тебе о своих неудачах с выпечкой.

— Мы позаботимся о том, чтобы в этот раз все получилось идеально, — обещает повар.

— Не стоит ее недооценивать, — говорит Дев и тут же получает от меня локтем в живот.

Он только улыбается еще шире.

Мужчина подходит ближе и протягивает руку.

— Я Антуан. Стелла просила извиниться, что не смогла приехать, но сказала, что увидится с вами в паддоке на следующей неделе. Готовы печь?

Я киваю и пожимаю ему руку.

— Пожалуйста, научите меня всем своим секретам. Я уже много лет пытаюсь повторить ваши макаруны.

Не могу поверить, что этому я радуюсь даже больше, чем встрече со Стеллой на следующей неделе. Но если у отношений с пилотом «Формулы-1» и есть особое преимущество, то это возможность знакомиться со знаменитостями, о встрече с которыми я раньше могла только мечтать.

Антуан жестом приглашает нас пройти на кухню.

— Идемте. Я раскрою вам все наши тайны.

Час спустя мне удается невозможное.

Я приготовила идеальный макарун.

Вообще-то, несколько. Передо мной лежит целая россыпь ванильно-персиковых шедевров, и, кажется, я горжусь ими сильнее, чем всем, что когда-либо делала.

И в подтверждение потрясающих преподавательских способностей Антуана даже Дев приготовил целый противень красивых, одинаковых макарунов. Готовит он неплохо, но я понятия не имела, что и выпечка ему дается. Клянусь, нет ничего, чего этот мужчина не умеет. Еще одна причина любить его всем сердцем.

— Держи, — говорит Дев, протягивая мне классическую коробку «Стелла Марго». — Сложи свои вместе с моими.

Я беру коробку, сосредоточившись на том, чтобы выбрать самые идеальные макаруны и забрать их домой. Отобрав десять штук, я снимаю закатно-оранжевую крышку и беру первый макарун, чтобы осторожно положить его рядом с Девовыми.

И замираю.

Макарун выскальзывает из пальцев и падает на пол.

Между двумя безупречными клубничными макарунами лежит кольцо.

Кольцо с бриллиантом.

С самым огромным, сверкающим и красивым бриллиантом, какой я когда-либо видела.

Когда я снова поднимаю взгляд, сердце уже застряло где-то в горле, а губы приоткрылись от шока, но Дева передо мной больше нет. Он стоит на одном колене и смотрит на меня снизу вверх.

— Уиллоу Уильямс, — начинает он.

Он явно пытается выглядеть серьезно, но изо всех сил сдерживает улыбку, которая, кажется, вот-вот станет самой широкой в мире.

— Моя солнечная девочка. Моя помешанная на макарунах беда. Главная любовь всей моей жизни. Ты выйдешь за меня?

Господи боже, это происходит.

Это действительно происходит.

Мы вместе уже больше года, и я не представляю своей жизни ни с кем другим, но все равно нахожусь в полном шоке.

— О боже, — вырывается у меня, пока взгляд мечется между его ожидающим лицом и огромным бриллиантом. — О боже, Дев, да. Да, да, да!

Коробка с грохотом падает на стальную рабочую поверхность, а смех Дева становится саундтреком к тому, как я бросаюсь ему на шею.

— Так вот почему Шанталь сказала, что у меня ужасные ногти, и заставила сегодня идти на маникюр? — рыдаю я, прижимаясь к нему.

Я настолько счастлива, что могу взорваться.

— Она знала?

Он крепко обнимает меня своими сильными, теплыми руками.

— Ага, я заранее предупредил ее и Грейс. Мне все равно нужно было получить их одобрение.

— А Окли поэтому звонил утром? — требую я, когда все кусочки наконец начинают складываться. Господи, как я вообще ничего не заподозрила? — Он был таким милым и сентиментальным! Я думала, просто подлизывается, чтобы выпросить пропуска в гараж D’Ambrosi!

— Чудо, что он вообще ничего не выдал, — говорит Дев. — Я рассказал ему о плане еще несколько недель назад и заставил пообещать, что он не испортит сюрприз. Никогда не видел, чтобы человек так нервничал из-за необходимости хранить тайну.

Удивительно, насколько далеко мы продвинулись с того дня, когда Окли узнал о нас. Тогда я боялась, что он никогда с этим не смирится, а теперь он один из самых ярых сторонников наших отношений. Дев и Окли снова соучастники во всех безумствах, только теперь есть одно отличие: я больше не лишняя девчонка, которая таскается за ними. Я часть их компании. Никогда не думала, что доживу до такого дня.

Я прижимаюсь лицом к груди Дева, не заботясь о том, что слезы испортят макияж и оставят пятна на его рубашке.

— Не могу поверить, что ты это устроил!

— Решил, что уже пора, — бормочет он мне в макушку. — Я бы сделал это раньше, но мы все время, блядь, так заняты.

Я снова отстраняюсь, и до меня доходит еще кое-что.

— Подожди, Рид тоже знал? Поэтому он так настаивал, чтобы сегодня я взяла выходной? Кто вообще не знал?

Дев хитро ухмыляется.

— Скажем так, посвященных было довольно много. — Он снова наклоняется ко мне и шепчет на ухо: — Кстати, Рид не ждет тебя на работе и завтра. И вообще до тех пор, пока мы снова не отправимся в поездки. Ты полностью моя, Уиллоу.

Я смотрю на него снизу вверх, чувствуя, что сердце вот-вот лопнет от счастья.

Он прав. Я полностью его. Точно так же, как он полностью мой.

Вот что значит судьба.

Десерт арабской, индийской и др. восточных кухонь: тонкие нити из пшеничного теста, жаренные во фритюре и покрытые сиропом или сахаром. Аналоги — чак-чак, хворост. — Здесь и далее, кроме особо отмеченных, прим. книгодела.

Запрещено (нем.). — Прим. переводчика.

Традиционный напиток Индийского субконтинента, букв. «чай со специями»: черный (обычно) чай с различными специями, подсластителем и молоком. Набор специй и способы приготовления значительно варьируются.

Популярное блюдо традиционной кухни штата Гуджарат — несладкий воздушный пирог из нутовой муки на воде и йогурте, сваренный на пару. Подается как сытный завтрак, с топпингом зеленым чатни из кинзы и мяты или теплым сиропом.

Индоарийский язык, официальный язык западноиндийского штата Гуджарат. — Прим. переводчика.

Козел (исп.).

Magnum opus — великое дело, великая работа (лат.).

Любимая (хинди).

Роспись по телу натуральной хной, традиционный праздничный боди-арт в индийской культуре.

Традиционный индийский женский костюм: очень широкая сборчатая юбка чания и короткая обтягивающая блузка чоли, дополненные накидкой-шарфом дупаттой.

Традиционный танец штата Гуджарат, во время которого танцоры движутся концентрическими кругами, знак поклонения богине Шакти. В настоящее время благодаря диаспоре приобрел известность и популярность во всем мире как символ индийской культуры.

То же, что чания — широкая юбка.

Традиционная верхняя одежда Индийского субконтинента — широкая рубашка до колен, с длинными рукавами. Название происходит от персидского слова, которое, вероятно, вместе с вещью в XVII веке было заимствовано русским языком и изменилось в «куртка».

Свадебное шествие жениха на слоне, коне или в роскошном автомобиле, в сопровождении родных и друзей, к месту главной церемонии.