⚠️ ВНИМАНИЕ. СЦЕНЫ 18+

Настоящий текст является неофициальным переводом и размещен исключительно в ознакомительных целях. Все права на оригинальные произведения принадлежат их авторам и правообладателям.

Читатель самостоятельно несет ответственность за скачивание, хранение, чтение и распространение данного материала. Использование перевода не освобождает от соблюдения законодательства Российской Федерации, включая нормы об авторском праве и ограничении доступа к материалам, содержащим элементы, предназначенные для лиц старше 18 лет.

Я смотрю на часы уже в четвертый раз за последние полчаса, умоляя время идти быстрее. Сейчас я могла бы заняться массой полезных дел, а не торчать тут, наблюдая, как стада переросших варваров на коньках носятся за крошечной шайбой.

Хотя, надо признать, варвары эти весьма чертовски хороши собой, да и задницы у них что надо…

Игра жестокая, и даже за то недолгое время, что я здесь нахожусь, кажется, будто кто-то постоянно получает травмы. Ну зачем добровольно заниматься таким опасным делом, когда есть куча куда более цивилизованных видов спорта: гольф, легкая атлетика или… ну не знаю, метание яиц?

Вздохнув, я лезу в сумку в поисках телефона. Раз уж появилось свободное время, составлю список продуктов на неделю.

Рука натыкается на толстый вибратор для точки G, который я всегда таскаю с собой. Пальцы скользят по выемке, прежде чем я наконец нахожу телефон и достаю его наружу.

В дальнем углу ящика моей тумбочки прячется целая коллекция подобных игрушек, но этот компактный гаджет всегда со мной. Он уже слегка потрепан жизнью, но работает безотказно и со своими задачами справляется на ура. Чего еще желать?

— Курица, — бормочу я, вбивая текст в заметки. — Семена льна, бездрожжевой хлеб, киноа…

Меня сильно толкают, и я едва не выпускаю телефон из рук. Это мой сын Кай и этот мужчина — вернее, великовозрастный ребенок — Беккет Лэнгфилд стукаются кулаками прямо перед моим носом.

— Видел, как он забил, Босс? — орет мой девятилетний сын, перекрикивая гул толпы. Он использует прозвище, которым Беккета зовут все дети. Вообще Кай очень тихий мальчик, поэтому я каждый раз вздрагиваю, когда он вдруг забывает про свой обычный тихий голосок. — Роуэн Слик Паркер станет лучшим защитником в истории. Я прям жопой чую! Это было утинеть как круто!

— Выбирай выражения, — я строго смотрю на сына, а затем недовольно кошусь на Беккета.

Кай, может, и не матерился в открытую, но явно имел в виду именно это. Он об этом подумал. Вот еще один урок, который миллиардер и по совместительству муж моей лучшей подруги Лив так любезно преподал моему сыну.[1]

Из Беккета вырывается глухой звук, будто ему прилетел локоть в ребра от моей подруги, сидящей с другой стороны. Он нарочито серьезно смотрит на Кая и повторяет:

— Вот именно. Следи за языком, Айсмен.

Он использует кличку, которую дал моему сыну, когда переехал в наш бостонский таунхаус к нам с девчонками. Кай в ответ расплывается в улыбке.

Я качаю головой, заправляю длинную прядь своего асимметричного каре за ухо и снова утыкаюсь в телефон, стараясь не слушать болтовню друзей и детей. Мы все сидим в VIP-ложе Беккета Лэнгфилда и смотрим предсезонный матч Bolts. Ну, технически командой владеет его брат, но какая, к черту, разница.

— Так, что там еще нужно купить? — шепчу я себе под нос, глядя в экран.

Даже не верится, что всего девять месяцев назад мы с Каем только учились жить без Аджая. Наша семья из трех человек навсегда превратилась в двух, а теперь мы делим крышу не с кем-то, а еще с тринадцатью людьми. Мои лучшие подруги — все матери-одиночки, прямо как я, женщины, без которых я бы просто не выжила, — их дети, а с недавних пор еще Беккет и Кортни. Кортни — жених Дилан, еще одной моей подруги, а по совместительству кетчер Boston Revs.

Многие назвали бы нас сумасшедшими из-за участия в таком диком социальном эксперименте. Но одним из лучших решений в моей жизни было то, что мы приняли во время последней девичьей поездки. Мы решили переехать в огромный, хоть и полуразрушенный таунхаус Делии в Бостоне и сделать то, о чем мечтали еще с колледжа — вместе растить детей.

Мужчины в наш первоначальный пакт не входили, но с тех пор как Лив по-настоящему влюбилась в своего фиктивного мужа Беккета, а Дилан — в Кортни, будущего отца своего ребенка, наша коммуна только разрослась.

Последние несколько месяцев превратились в сплошной безумный аттракцион. Это совсем не похоже на нашу с Каем тихую, пусть и одинокую жизнь в Калифорнии, но я уже и не помню, когда мне было так весело.

— Спаржа и капуста кале, — я поджимаю губы, вбивая слова в телефон.

Мне абсолютно не интересен хоккей, как и любые другие контактные виды спорта. Я бы с гораздо большим удовольствием посидела дома с книгой или поизучала вред кукурузного сиропа. Но раз уж Беккет пообещал сводить Кая на матч «Boston Bolts» в честь его девятилетия и настоял, чтобы мы пошли все вместе, мне приходится торчать на этой забитой людьми арене среди неадекватных и пьяных фанатов. Все они выглядят так, будто шли на студенческую пьянку, но перепутали дверь и попали на стадион.

Если бы не день рождения Кая, ноги бы моей здесь не было. С отцом они постоянно смотрели Bolts по телевизору, но я не собираюсь поощрять увлечение сына таким опасным спортом.

Он же может сломать кость или, чего доброго, вообще…

И хотя он умоляет меня без остановки — своим тихим голоском и этими грустными глазами в кучу, точь-в-точь как у моего покойного мужа, — разрешить ему пойти в секцию хоккея, я стою на своем.

Правда, на этот огромный стакан слаша у него в руках я все-таки согласилась. Там же сплошной сахар, искусственные красители и хрен пойми что еще. Я бы ни за что не купила, но этот мелкий так посмотрел на меня своими щенячьими глазами, что буквально применил джедайский гипноз, и моя оборона рухнула.

Ладно, один раз я это спущу на тормозах, но всю следующую неделю придется очищать его организм от этой гадости нормальной, здоровой едой.

Кстати, надо бы добавить в список сардины, печень и брюссельскую капусту.

Я оборачиваюсь к Дилан, которая стоит позади меня. Она рассеянно поглаживает свой беременный живот, параллельно жуя то, что по всем признакам является хот-догом.

Мой нос брезгливо морщится.

— Дил, ты хоть знаешь, сколько в этом хот-доге нитратов? Это же перекрученные в эмульсию мясные обрезки, склеенные хрен пойми какими мерзкими химикатами.

Дилан переводит на меня блестящие глаза, продолжая жевать с набитым ртом:

— Вселенная велела мне давать ребенку то, что он просит. А просит он нитраты!

Я закатываю глаза и вбиваю в телефон еще один пункт. На этот раз персонально для детокса Дилан.

— Я снова приготовлю тебе тот смузи из овсянки, репы и куркумы. Помню, как сильно он тебе понравился в прошлый раз.

В ответ Дилан бурчит что-то очень похожее на «…понравился так же сильно, как жрать компост», но финальная сирена и буквально обезумевшая толпа заглушают половину ее слов.

Bolts забили очередную шайбу. И пока игроки плавно скользят по льду, мой взгляд намертво цепляется за защитника под шестнадцатым номером с фамилией Паркер на джерси. Даже отсюда видно, что он возвышается над остальными — и ростом, и всей своей энергетикой.

Я видела его фотки по телику, потому что мой покойный муж и сын от него просто тащились, но вживую сегодня… он словно обладает собственным гравитационным полем.

В этом мужике явно больше ста восьмидесяти пяти сантиметров. Темные волосы, золотистая загорелая кожа — и это при том, что льда он в своей жизни видит явно больше, чем солнца. И если мне не изменяет моя крайне ненадежная память на лица из телевизора, эту кожу дополняют золотисто-зеленые глаза, густые ресницы, широкие брови и пухлые, гладкие губы, при взгляде на которые я сейчас невольно облизываюсь.

Но опять же, это исключительно по версии моей крайне ненадежной памяти.

Мои глаза сканируют его, словно я какая-то похотливая фанатка, ловящая каждое его быстрое движение и абсолютную концентрацию. В том, как он двигается, чувствуются такая уверенность и решительность, он ведет шайбу с точностью хирурга… И я невольно задаюсь вопросом: неужели он с такой же уверенностью и контролем делает все остальное? Использовал бы он эти огромные ручищи… И это идеальное тело…

От мыслей о том, что эти руки могут делать вне катка, я прикусываю нижнюю губу и шумно прокашливаюсь. К моему глубокому раздражению, в этот момент я натыкаюсь на взгляд Беккета и его дурацкую, все понимающую ухмылку.

Понятия не имею, к чему эта ехидная улыбка на его миллиардерской физиономии, но если он сейчас же не перестанет, я ее с него сдеру. Я быстро утыкаюсь в телефон, мечтая, чтобы короткая стрижка могла скрыть мои пылающие уши.

Мне просто нужно с кем-нибудь переспать. Срочно.

Это единственная причина, по которой я пялилась на парня чуть ли не на десять лет моложе меня и представляла, как его клюшка ощущалась бы между моих…

— Твою же мать!

— О господи, нет!

Коллективный вздох ужаса мгновенно меняет всю атмосферу на арене, заставляя меня вскинуть голову.

Я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы лучше видеть, и слышу, как Беккет тихо матерится сквозь зубы.

— Утка… Выглядит хреново.

— Что случилось? — спрашиваю я, хмурясь и наблюдая, как Роуэн Паркер пытается подняться на ноги.

Он хромает, явно боясь наступить на одну ногу, пока ковыляет к скамейке запасных. Но со стороны трудно понять, насколько все серьезно.

— Он забивал гол, как-то неудачно замахнулся и упал, — отвечает Кай. — Мам, ты что, не видела?

Я качаю головой, пока Беккет вводит нас в курс дела.

— Потерял равновесие при броске. Но я боюсь, как бы он на хр… — Беккет вовремя осекается, понимая, что дети ловят каждое его слово, — …не повредил ногу.

Он достает телефон и кому-то звонит — скорее всего, брату или врачу команды.

— Привет, что там? Насколько все плохо?

Мы с Лив обмениваемся тревожными взглядами. Я смотрю на Кая: его еще минуту назад сияющие глаза теперь полны беспокойства. Я кладу руку на его темные волосы и ласково сжимаю затылок.

— Все будет хорошо, милый. Не пережи…

— Я сейчас приведу к нему лучшую подругу моей жены, — заявляет Беккет в трубку, бесцеремонно перебивая меня. Я награждаю его испепеляющим взглядом. Очень надеюсь, что это он не про меня. — Ее зовут Шейла Кумар, она отличный физиотерапевт. Пусть она его осмотрит.

— Что?! — вскидываюсь я.

Что за херню он несет? Он там совсем головой поехал? С какого перепугу он меня предлагает? У НХЛ что, своих врачей и массажистов не хватает?

— Она будет через минуту, — отрезает он и вешает трубку.

— Беккет… — подает голос Лив, выглядя не менее растерянной. — Какого черта ты творишь?

— Я только что говорил с врачом команды. Он еще зашивает Сандерса, а главный тренер и остальные физиотерапевты заняты другими игроками. Им не помешают лишние руки, чтобы глянуть Паркера.

Беккет поворачивается ко мне, и, клянусь, если бы я не знала его как облупленного, я бы решила, что в его глазах пляшут чертики. Долбаные чертики! Что этот придурок задумал?

Я качаю головой.

— Я физиотерапевт, а не спортивный врач и не ортопед. Если он травмирован, его должен осматривать…

— И осмотрит, — перебивает Беккет. — Но прямо сейчас, ради блага команды, доку нужна помощь.

Я упираю руки в бока, вспоминая ту самую слишком уж проницательную улыбочку, которой он наградил меня, когда поймал на разглядывании этого мускулистого жеребца на коньках.

— Это тебе врач так сказал? Что ему нужны лишние руки? Потому что звучит как бред, не говоря уже о том, что у меня из-за этого могут быть проблемы с законом, — я кошусь на Кая, проверяя, не слушает ли он, и продолжаю полушепотом: — Или это очередной твой дурацкий план?

Беккет оскорблено отпрянул.

— Какой еще план?

— Свести меня с очередным игроком твоей команды?

Последние несколько недель он только и делает, что пытается подсунуть мне каких-то левых мужиков из своего окружения, а я костьми ложусь, чтобы отбиться. У меня нет ни времени, ни сил на свидания. Не тогда, когда у меня есть цели и обязанности. Например, растить сына, поднимать бизнес и стареть в компании лучших подруг. Мне больше ничего не нужно.

Беккет картинно разводит руками.

— Я бы никогда не стал пользоваться столь серьезной ситуацией, чтобы подыскать тебе мужика! То, что ты вообще могла подумать, будто я способен на такие грязные методы ради того, чтобы выдать тебя замуж и разрушить ваш нелепый пакт… это глубоко оскорбляет мои лучшие чувства!

Он стонет, когда Лив снова награждает его локтем под дых, а я щурюсь еще сильнее.

— Ну ты и лживый кусок…

— Выбирай выражения, — прерывает он меня прежде, чем я успеваю договорить, и указывает на выход. — Пошли. Я сам тебя провожу. А насчет юридических последствий — мне напомнить, чья семья владеет этой командой?

Я глубоко вздыхаю и перевожу взгляд на Лив в надежде, что она за меня заступится. Но подруга лишь качает головой и, прикрыв рот ладонью, заговорщически шепчет мне на ухо:

— Слушай, ну бывают же в жизни проблемы похуже, чем необходимость пощупать мужика, который, говорят, одним своим присутствием топит лед.

Пять минут спустя, предупредив Кая, что скоро вернусь, я уже стою перед дверью в командную раздевалку, на ровном месте поправляя ремень сумки на плече. Понятия не имею, что именно Беккет наплел парням, когда зашел туда один, но уже через минуту все оттуда выкатились. Все, кроме защитника, ради которого я здесь и торчу.

Беккет кивает мне на дверь, давая знак войти.

— Погоди, — я хмурюсь. — А ты разве не идешь?

Он качает головой:

— Мне надо к Лив и детям. Давай, ты справишься.

Я снова награждаю его многозначительным взглядом, после чего он быстро сваливает, едва сдерживая ухмылку. У этого мужика вечно какой-то туз в рукаве.

Прочистив горло, я надеваю свою дежурную маску профессионализма и переступаю порог раздевалки. По правде говоря, эта маска уже давно срослась с моим лицом. Единственные люди, с кем я могу расслабиться и побыть собой, — это мои девчонки, но даже они не зря зовут меня «мисс Нет». Просто моя первая реакция на все — это отказ, и лишь потом, если меня хорошенько прижать к стенке, я, возможно, соглашусь.

Конечно, своему сыну я показываю свою дурашливую сторону: мы деремся подушками, я щекочу его до икоты, чтобы он рассмеялся, но во всех остальных ситуациях та веселая и беззаботная девчонка, которой я когда-то была, похоронена глубоко внутри. И правильно. Так ей и надо.

Для всего остального мира я женщина довольно жесткая. Кое-кто назвал бы меня занудой, помешанной на контроле. Не скажу, что я раба ритуалов, но живу строго по графику.

Я стараюсь есть только здоровую, органическую еду, сводя к минимуму все полуфабрикаты. Изредка могу позволить себе бокал-другой органического вина — ну и еще одну маленькую слабость, о которой прямо сейчас предпочту не думать, — но считаю это исключительно наградой за примерное поведение в течение недели. Стараюсь спать не меньше семи часов в сутки, тренироваться минимум пять раз в неделю и вовремя проходить все ежегодные обследования.

Потому что иногда один пропущенный чек-ап может стоить жизни.

Я не всегда была такой застегнутой на все пуговицы.

Подруги знают это лучше всех. В колледже я была самой оторвой в нашей компании: тусила до рассвета, пила до тех пор, пока Делия силой не забирала у меня из рук бокал. Я была той самой девчонкой, которая приползала на пары по физике в пижамных штанах и толстовке, благоухая мятной пастой и шлейфом вчерашних паршивых решений.

Все изменилось, когда я встретила своего покойного мужа, Аджая. И хотя мне до сих пор не хватает его в нашей с сыном жизни, спустя три года я наконец смирилась с потерей. А еще я наконец признала, что наш брак был далек от идеала, и где-то посреди семейной жизни я плавно перестала быть собой, превратившись в ту, которую он хотел во мне видеть. Где-то по пути я просто разучилась радоваться жизни.

Но несмотря на то, что благодаря психотерапии и поддержке девчонок я зашла уже очень далеко, ни они, ни Беккет Лэнгфилд не заставят меня снова прыгнуть в омут с головой ради любви.

Только не после того, через что мы прошли вместе с Аджаем. Не после того, как на моих руках он проиграл битву с раком — словом на букву «Р», которое я навсегда вычеркнула из своего лексикона. И когда я прекрасно знаю, что вселенная не дает вторых шансов, что бы там ни плела повернутая на астрологии Дилан.

Это не значит, что у меня вообще не бывает секса на одну ночь.

Я не то чтобы часто открываю Тиндер, но когда приспичит и хочется просто почувствовать между ног нормального мужика, а не перебирать коллекцию вибраторов из тумбочки (один из которых прямо сейчас мирно лежит в моей сумке), я вполне могу найти кого-нибудь на вечер.

Но чувства? Привязанность? Обязательства и любовь? Эти слова остались в прошлом, возвращать их в свой обиход я не планирую. Сейчас я нужна сыну как никогда, он — мой единственный смысл и главный фокус.

Я делаю еще шаг вперед, и мой взгляд утыкается в полосу загорелой кожи. Мускулистая спина ходит ходуном, мощные мышцы перекатываются под кожей, словно ему одновременно и хреново, и плевать на это. Он уперся татуированным предплечьем в стену выше головы, стараясь не переносить вес на травмированную ногу.

Заметив серебряный блеск цепочки на шее, я снова прохожусь глазами по его широкой спине, спускаясь к узкой талии. Господи, да видела ли я вообще в своей жизни задницу красивее, чем у этого парня? Хоть убей, не помню.

Он просто ходячий эталон мужского совершенства. Атлант среди пигмеев. Чистая сила и грация, упакованные в одну огромную фигуру. И если у меня сердце так бешено колотится только от взгляда на его спину, то когда он повернется, у меня, походу, случится инфаркт.

— Нравится то, что видишь, док?

Низкий, рокочущий голос бьет меня прямо под дых, мгновенно возвращая к реальности, словно меня шарахнуло током. Как он вообще понял, что я на него пялюсь?

Меня не так-то просто выбить из колеи, но тут я реально теряю дар речи:

— Черт… Э-э-э…

Пока я пытаюсь собрать мозги в кучу и что-то невнятно мычу, Роуэн Слик Паркер неторопливо оборачивается и разглядывает меня с поволокой в глазах. На его издевательски пухлых губах играет самодовольная ухмылка.

Он поднимает телефон, демонстрируя включенную камеру.

— Видел, как ты вошла и уставилась на меня так, словно собиралась сожрать на обед. — его улыбка становится еще шире, и он медленно облизывает губы. — И хотя обычно ем я, я совсем не против, чтобы меня преподнесли тебе на блюдечке, док.

Черт, как же больно!

И откуда, сука, взялась эта резкая вспышка? Секунду назад я контролирую шайбу, охренительно доминирую в игре, даже несмотря на то, что у нас выбыли двое лучших игроков, а в следующий миг уже лечу рожей в лед.

Бедро прошило такой дикой болью, что в глазах буквально поплыли звезды. И это были не те приятные звездочки, какие ловишь перед тем, как кончать, когда по самые яйца засаживаешь какой-нибудь безликой девице. Это были хреновые звезды, которые четко давали понять: если я, сука, прямо сейчас это не исправлю, то вылечу из сезона.

Черт!

Я сижу в раздевалке с ассистентами тренера и менеджером команды, дожидаясь, пока спортивный врач закончит накладывать швы Сандерсу, когда внутрь влетает Беккет Лэнгфилд. Его семья — а точнее, брат Гэвин — владеет моей командой, Bolts, а сам Беккет руководит Revs, одним из лучших бейсбольных клубов в Штатах.

— Ты как, Слик? — Он оценивающе смотрит на то, как осторожно я прислонился к шкафчику, перенеся весь вес на здоровую ногу.

— Что случилось?

Ассистент тренера протягивает мне пакет со льдом и фиксирующий ремень. Я затягиваю его на бедре, прижимая лед к месту, которое до сих пор полыхает огнем.

— Кажется, слишком сильно потянулся за шайбой. Черт, такое ощущение, будто бедро подожгли.

— Дерьмо. — Беккет проводит ладонью по лицу, явно встревоженный моей травмой. — Ладно, у меня есть кое-кто на примете. Лучшая подруга моей жены, она физиотерапевт. Так что, пока не попадешь к врачу, она, может, чем-нибудь поможет.

Я киваю, кривясь от того, как боль расходится по всей ноге. На скамейке вибрирует мобильник. Положив предплечье на шкафчик над головой и оперевшись на него, я кошусь на экран, а потом беру трубку.

Я и так знаю, от кого сообщение. От человека, который не пропускает ни одной моей игры, но при этом никогда не упустит возможности высказать, как монументально я облажался.

Сколько бы в прессе ни писали, что я лучший защитник на Восточном побережье и наш главный билет к Кубку Стэнли в этом году, для отца я всегда остаюсь ходячим разочарованием.

Почему? Да потому что Энтони Паркер сам почти десять лет был золотым мальчиком хоккея, пока не угробил колено и не вылетел из спорта.

У меня раздуваются ноздри, пальцы намертво сжимают телефон. Соберись, тряпка? Это он так собрался, когда бросил нас с матерью ради двадцатилетней дочки своего тогдашнего тренера? Или когда орал мне в лицо перед всей школьной хоккейной командой из-за проигранного финального матча, называя меня «сраным позорищем»?

Он реально считает, что именно так ведут себя мужики?

Я крепко стискиваю челюсти, открываю камеру на телефоне в режиме селфи и мысленно стираю его сообщение. Надо бы заблокировать этот номер, но я, видимо, мазохист. Или все еще остаюсь тем мелким пацаном, который живет в тени своего отца и надеется когда-нибудь оправдать его ожидания.

Да уж, чистой воды фрейдизм, тут и к психоаналитику ходить не надо.

Я быстро натягиваю улыбку и фоткаюсь — делаю так всегда до и после матчей, чтобы выложить в инстаграм для фанатов с какой-нибудь подписью. Они хотят это видеть, а я даю им то, что нужно.

Беккет тихо говорит что-то оставшимся в раздевалке парням, и те выходят. Не проходит и минуты, как у входа раздаются шаги.

Камера на телефоне все еще включена на фронталку, так что я навожу ее, чтобы рассмотреть невысокую подтянутую девушку, которая нерешительно застыла в дверях. На ней тонкий укороченный свитер нежно-голубого цвета и обтягивающие джинсы, а из переднего кармана виднеется розовый чехол телефона.

Она разглядывает меня темными глазами, не торопясь проводит взглядом по моей спине, а потом облизывает губы. Ее взор задерживается на моей заднице, и у меня невольно ползут вверх уголки губ.

А это становится интересным.

У меня никогда не было проблем с женским вниманием. Признаю, добиваться его куда проще, когда за тобой следят миллионы фанатов, у тебя на руках баснословный контракт и ты в безупречной физической форме, но я за этим и не гоняюсь.

Конечно, за эти годы я перетрахался с парой-тройкой хоккейных фанаток, но никто из них не задерживал на себе мое внимание дольше, чем на одну ночь. Предпочитаю, чтобы все было временно и взаимовыгодно — мне так проще работать… ну или, вернее, развлекаться. Отвлекаться от шайбы дольше, чем на вечер, я себе позволить не могу.

Потому что дважды одну и ту же ошибку я не совершаю.

Девушка, которая так и не сдвинулась с места, продолжает наблюдать за мной от самого входа. Очаровательная кроха, просто карманный формат по сравнению с моими ста девяносто тремя сантиметрами, но в ее осанке нет ни капли слабости или робости. От нее так и веет уверенностью, лоском и, если я правильно разглядел этот блеск в глазах, огоньком.

Обычно я внушаю людям трепет, даже несмотря на свою вечную ухмылку, но что-то мне подсказывает: эта девица не из пугливых.

Она заправляет длинную прядь волос за ухо, в мочке которого покачивается крупное золотое кольцо, и я замечаю татуировку на внутренней стороне запястья, хоть и не могу разобрать рисунок.

А еще я замечаю отсутствие обручального кольца.

— Нравится то, что видишь, док?

Она замирает, ее глаза округляются до размеров чайных блюдец, и, хотя у нее темно-коричневая кожа, я прямо кожей чувствую, как у нее пылают щеки.

Она пытается нащупать ответ и наконец с трудом выходит из ступора:

— Черт. Э-э…

Она переминается с ноги на ногу. Я осторожно разворачиваюсь, прислоняюсь лопатками к стене за спиной и поднимаю телефон, показывая, как именно я ее подловил:

— Видел, как ты вошла и уставилась на меня так, словно собиралась сожрать на обед.

С ее губ слетает тихий вздох, а у меня внутри разливается приятное чувство превосходства — будто я только что поймал кошку, которая нацелилась на канарейку.

Я провожу языком по нижней губе, с удовольствием отмечая, как она следит за этим движением.

— И хотя обычно ем я, я совсем не против, чтобы меня преподнесли тебе на блюдечке, док.

Похоже, она берет себя в руки. Девушка выпрямляет спину, ее взгляд становится колючим — явно не в восторге от моей прямоты.

— Мистер Паркер, я уверена, вы привыкли, что женщины — хоккейные зайки, кажется, так вы их называете? — ползают перед вами на коленях, но уверяю вас, со мной этого не будет.

Моя улыбка становится еще шире, когда перед глазами проносится картинка, где она делает в точности то, от чего только что открестилась.

— Посмотрим.

Она откашливается, крепче прижимая сумочку к боку, словно та грозит от нее сбежать.

— Мне сказали, что вы травмировались и вам нужно осмотреть… — она опускает взгляд на то, как я стою, — ногу, поэтому я здесь. Меня зовут Шейла Кумар, я физиотерапевт. А теперь, если вы закончили заполнять всю эту комнату своим раздутым эго, я бы хотела начать осмотр. Вы готовы, или вам нужно еще время, чтобы сбить с себя спесь?

В груди зарождается тихий рокочущий смех. Мне нравится ее дерзость. В мире, где большинству девок от меня нужны только время, слава или деньги, этой женщине, похоже, насрать на все это, как и насрать на то, чтобы поставить меня на место.

— Не уверен, готов ли я к тебе, док, но я точно готов к тому, чтобы ты меня осмотрела.

Она сохраняет абсолютно бесстрастное выражение лица, делая шаг вперед и никак не комментируя мой двусмысленный намек.

Задав несколько вопросов о моих прошлых травмах и уровне боли, она просит меня встать на обе ноги. Я осторожно выполняю просьбу, пока она проводит визуальную оценку. Когда она просит меня присесть, я морщусь, потому что — да, это, сука, адски больно.

На ее тонкой шее дергается кадык, когда она сглатывает.

— Мне нужно увидеть, где именно произошло растяжение, так что не могли бы вы раздеться? — И прежде чем я успеваю выполнить просьбу, она поспешно уточняет: — Э-э, только до нижнего белья, пожалуйста.

Я приподнимаю брови, и на моем лице снова появляется ухмылка.

— До нижнего белья?

Шейла втягивает щеки, ее румянец становится еще заметнее.

— Я имею в виду, пожалуйста, снимите хоккейную экипировку, кроме белья, и ложитесь на скамейку.

Она отворачивается, пока я выполняю ее указания. Впрочем, я снимаю неудобные боксеры со встроенной ракушкой и надеваю пару спортивных шорт из своего шкафчика. Двигаюсь медленно, чтобы не спровоцировать очередную вспышку боли в ноге. Затем, упершись ладонями в стоящую рядом скамью, я кое-как забираюсь на нее и ложусь, кривясь от пульсирующей боли.

Шейла бросает сумку на другую скамейку и подходит ближе, но прямо в этот момент мы оба слышим вибрирующий звук, доносящийся из ее сумочки.

Ее взгляд испуганно стреляет в сторону сумки, а затем возвращается к моим глазам, и я готов поклясться, что верхняя часть ее темно-коричневых щек становится пунцовой.

Я кошусь на карман ее джинсов, куда спрятан мобильник, и хмурюсь. Может, у нее в сумке лежит второй телефон, рабочий?

— Тебе нужно ответить?

Она бросается к сумке, открывает ее и начинает судорожно в ней копаться, но краска стыда на ее лице становится только гуще. Ее губы сжимаются, я слышу щелкающие звуки — будто она пытается нажать на какую-то кнопку, чтобы это выключить, — но звук становится только громче, превращаясь в длинное, пульсирующее жужжание.

— Черт.

Она продолжает трясти содержимое сумки еще несколько секунд, после чего с раздраженным вздохом сдается и швыряет ее обратно на скамейку, пока вибрация продолжается.

Уголок моего рта ползет вверх. Кто вообще эта женщина и какого хера она так сильно меня интригует? В ней нет ничего комичного, но простое наблюдение за ней в течение последних нескольких минут — от того, как ее поймали на разглядывании моей задницы, до того, как она сейчас с презрением буравит взглядом собственную сумку, словно та стала ее личным врагом, — заставляет меня тихонько посмеиваться про себя.

— Тебе… — я попытался согнать с лица ухмылку, снова кивнув в сторону ее сумки. — Тебе помочь с этим?

— Нет, — отрезала она, но от этого мне стало только смешнее. — Все в порядке. А теперь мне нужно, чтобы вы вытянули травмированную ногу.

Я выполнил просьбу, пока она наблюдала за тем, как мое лицо перекашивается от сокращения мышц бедра.

— Я бы хотела провести пальпацию. Вы не против? — Она снова заправила короткие волосы за ухо, избегая моего взгляда.

О да, она сама все упрощает до невозможности.

— Я только за, док. Вообще-то, мне кажется, мне это очень даже понравится. — Я намеренно ухмыльнулся, ловя кайф от того, как она вся напряглась.

К этому моменту я, кажется, догадался, что именно там так непрерывно вибрирует. И судя по тому, какой стыд охватил эту в остальном уверенную в себе особу, я готов был поставить сто против одного, что не ошибся.

Я окинул ее взглядом с ног до головы. Когда она наклонилась надо мной, мои глаза зацепились за полоску кожи между джинсами и свитером. Она просто божественна. По тому, какая у нее узкая талия и какая упругая задница — которой я вдоволь налюбовался, пока она копалась в сумке, — сразу видно, что спортзал она не прогуливает.

Моя улыбка стала еще шире, когда я заметил, как запульсировала жилка на ее тонкой шее, а затем разглядел крошечные звездочки, вытатуированные прямо за мочкой уха и почти скрытые большим золотым кольцом.

Обычно я не обращаю внимания на такие детали у женщин — на прическу, побрякушки или тату, — но мой мозг почему-то решил, что в этой женщине примечательно абсолютно все.

Вот только я в упор не понимал, с какого хрена.

Я решил подразнить ее еще немного. Слишком уж это было весело.

— Значит, только руками, или… — мои губы дернулись, когда она окаменела. — Может, в твоей жужжащей сумочке найдутся какие-нибудь инструменты, чтобы помочь мне снять… напряжение?

Шейла резко вскинула на меня глаза. Готов поспорить, под этим свитером она сейчас заживо сгорала.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, мистер Паркер, и была бы признательна, если бы вы позволили мне закончить осмотр.

Я улыбнулся, прекрасно понимая: мы оба знаем, что лежит у нее в сумке. И черт меня дери, от этих мыслей мой член заметно оживился. Картинка, где она пользуется этой штучкой, ласкает себя…

— Осматривай, док, я весь твой.

Ее тонкие ладони легли на мое бедро, и, несмотря на боль, по спине пробежала дрожь, а в шортах ощутимо потяжелело. Когда она надавила пальцами на пару чувствительных мышц с внутренней стороны бедра, мне пришлось крепко сжать челюсти, чтобы не застонать.

Так, думай о чем-то другом.

Моя учительница из четвертого класса, престарелая миссис Мердок в бикини.

Яйца тренера, когда он выходит из душа.

Ага, сработало. Мой приятель соизволил приуныть.

— У вас раньше были травмы паха?

Что ж, передышка вышла недолгой.

Член снова рванул вверх, как будто ему чертовски понравилось слово «пах» из ее уст. В ее вопросе не было ровным счетом ничего, что должно было меня возбудить, но попробуй объясни это железному штырю у меня в шортах.

Я весело посмотрел на нее, пытаясь мысленно дать эрекции команду «остынь», но все без толку. Особенно когда перед глазами настойчиво крутилось видение, как она забавляется с той жужжащей штукой из сумки.

— Если ты спрашиваешь, ломал ли я когда-нибудь свой хер, то уверяю тебя — нет, бог миловал.

Она закатила глаза и с силой вдавила пальцы прямо в мышцу, заставив меня крякнуть. У меня сложилось четкое ощущение, что сделала она это исключительно ради собственного удовольствия.

— Ну, значит, у вас просто еще не было правильной женщины, — пробормотала она едва слышно.

Я приподнял брови. Чего-чего? Она сейчас реально намекнула, что правильная баба должна сломать мне член?

— Что ты сказала?

Иисус Христос. Мне радоваться ее рукам, зная о ее странных фетишах, или пора сваливать отсюда куда подальше, невзирая на состояние моего паха?

Она качнула головой, после чего заговорила уже четче:

— Я имела в виду, повреждали ли вы раньше приводящую мышцу?

Я ухмыльнулся, гадая, не сошел ли я с ума, если меня так заводит направление этого разговора.

— Так вот что ты имела в виду? А я готов был поклясться, что ты говорила — ну или, возможно, думала — о моем прекрасно работающем члене.

Шейла со всей дури вонзила пальцы в мое бедро. От боли я чуть не зарычал, но все равно выдавил смешок. Приятно было видеть, что на ее лице наконец-то тоже промелькнула улыбка.

Я решил ответить на ее предыдущий вопрос:

— Последние несколько дней мышцы были немного зажаты, но так сильно я их еще никогда не гробил.

Она попросила меня согнуть обе ноги в коленях. Я попытался сделать это, слегка поморщившись, и тут руки Шейлы перехватили мою ногу — одна пониже бедра, другая на голени, — чтобы помочь поднять ее. Руки у нее были мягкие, но уверенные, и вопреки их изящному виду, на удивление сильные.

Она зажала кулак между моими коленями и попросила сдавить его, фиксируя то, как подрагивает мое бедро. Когда она помогала мне снова опустить ногу, ее мизинец мимоходом задел стояк, который напрочь отказывался исчезать — даже несмотря на ее намеки про поломанный хер. От этого случайного касания я резко втянул воздух.

Глаза Шейлы на секунду округлились, и она отдернула руку от моего бедра, словно обожглась об раскаленные угли.

— Извините, я… э-э… — Она прокашлялась. — Похоже на растяжение приводящей мышцы, хотя я рекомендую сделать МРТ, чтобы убедиться наверняка. Но если нет разрыва — а судя по осмотру, его нет, — вам потребуется от четырех до пяти недель физиотерапии и полного покоя.

Я помолчал, переваривая ее слова и пытаясь выкинуть из головы свой стояк. Я понимал, что пропущу одну игру, но никак не рассчитывал на такой срок.

— У меня нет четырех-пяти недель на отдых, док. Сезон на носу, я не могу пропускать матчи. Команда не может себе позволить, чтобы я их пропускал. Этот сраный Кубок в нынешнем году будет нашим.

Шейла подходит ближе и берет меня за локоть, помогая сесть. И хотя я вполне способен сделать это сам, я совсем не против, чтобы ее руки побыли на мне еще немного.

Она отстраняется, увеличивая дистанцию между нами, после чего забирает свою жужжащую сумку.

— Я все понимаю, но это риск, на который вы идете, занимаясь опасным спортом. Вашему телу нужно время на восстановление. Я бы рекомендовала неделю вообще не выходить на лед, а дальше ваш физиотерапевт поможет вернуть былую подвижность и укрепить мышцы, составив индивидуальный план тренировок.

— Но разве ты не мой физиотерапевт?

Ее глаза сужаются.

— Нет, я здесь просто по просьбе Беккета Лэнгфилда и по совместительству являюсь физиотерапевтом, но…

— Ну, а я хочу, чтобы моим физиотерапевтом была ты, — озвучиваю я просьбу прежде, чем успеваю вообще обдумать эту мысль.

— Это… — Шейла качает головой. — Это так не работает.

— Почему?

Она раздраженно выдыхает, словно я спросил ее, почему дважды два четыре.

— Просто не работает, мистер Паркер, и все. Вам придется найти кого-то другого. Уверена, у вашей команды есть свои специалисты, которые смогут помочь.

Я поднимаюсь на ноги, слегка пошатнувшись, и делаю к ней шаг, отчего она пятится назад.

— Мне насрать. Я хочу, чтобы мне помогала именно ты.

— Я… я не могу.

Я решаю подсластить пилюлю, чтобы подтолкнуть ее к правильному ответу, хотя, убей меня бог, сам не понимаю, какого черта я так упорно добиваюсь от нее согласия.

— Я готов платить тебе сколько попросишь. Да к черту, я буду выкладывать твой годовой оклад за каждый сеанс.

С ее губ слетает удивленный вздох, она даже откидывает голову назад в полном замешательстве.

— Мистер Паркер…

— Зови меня Роуэн. — Я снова выдаю свою фирменную самодовольную ухмылку, понимая, что она обдумывает предложение.

— Хорошо. Роуэн, это плохая идея.

— Почему? — снова спрашиваю я.

— У меня полная запись, клиенты и…

— Перенаправь их к другому терапевту.

Она усмехается:

— Мистер Паркер…

— Роуэн.

Еще один отчетливый вздох.

— Роуэн. Я так дела не веду, и это в принципе не вам решать.

Ее взгляд скользит вверх по моей груди, задерживается на ложбинке у основания шеи и вспыхивает, когда опускается к грудным мышцам. Уже второй раз за день она изучает меня так, словно я какой-то экспонат для каталога или анатомический образец. И что бы она там ни говорила, я точно знаю, что я в ее вкусе.

На ее губах появляется недовольная гримаса, когда она натыкается на мою понимающую ухмылку, после чего Шейла отводит глаза. Ее бесит, что она тоже чувствует это чертово притяжение.

Я рискую сделать еще один шаг вперед.

— Мне бы очень не хотелось, чтобы именно ты стала причиной, по которой «Bolts» упустят свой шанс на Кубок в этом году.

Она скрещивает руки на груди и смотрит на меня свысока, несмотря на то что ее сумка продолжает жужжать.

— Какое самоуверенное заявление, вам не кажется?

— Это не самоуверенность, когда речь идет о фактах.

— Какое потрясающее смирение. — Блядь, как же мне нравится эта ее дерзость.

Мой взгляд намертво сцепляется с ее глазами, и я делаю еще шаг. Ее руки опускаются, когда она упирается спиной в шкафчик позади себя, а я расправляю плечи, перекрывая то жалкое пространство, что оставалось между нами.

— Помимо того, что во мне нет ни единой капли смирения, док, — я отчетливо выделяю последнее слово, упираясь одной рукой в стенку рядом с ее головой, — я к тому же упорный и решительный ублюдок. И я уже решил, что мне нужна только ты.

— Мистер Паркер…

Я провожу пальцем по ее сумке, а затем опускаю его на контур телефона в ее кармане, заставляя ее вмиг оцепенеть.

— И кстати, док? Мы оба прекрасно знаем, что именно там вибрирует у тебя в сумочке. — Мои губы расплываются в широкой улыбке. — Можешь смело приносить свои игрушки на наши сеансы… мы найдем им отличное применение.

— Я искренне не понимаю, как ты умудряешься вечно влипать в такие истории из-за своих вибраторов, — сокрушается Делия, делая глоток из своей чашки. Похоже, это уже вторая порция кофе за утро, а ведь на часах всего половина восьмого. — Сначала в аэропорту, когда ты летела к нам на девичник, а вчера вечером на матче и не с кем-нибудь, а с самим Роуэном Паркером.

— По-моему, вселенная намекает, что тебе пора завести мужика, — вставляет Дилан и закидывает в рот пару черешен. Я рада это видеть, учитывая, какую неестественную дрянь она жрала вчера на стадионе.

Лив хихикает и закрывает холодильник, откуда только что достала сливки для кофе.

— Девчонки, вы слышали, что он попросил ее принести свои игрушки на их «терапевтические» сеансы?

Я закатываю глаза от того, как издевательски она изображает пальцами кавычки.

— Во-первых, — я тычу пальцем в сторону Дилан, — вселенная ошиблась адресом, потому что никакой мужик мне не нужен. Во-вторых, — теперь я смотрю на Лив, — просить он может все что угодно, никаких сеансов все равно не будет.

Я разливаю по стаканам смузи из шпината и морского мха, который приготовила для себя и Кая, и приподнимаю блендер, предлагая подругам. Там как раз осталось еще на одну порцию.

— Кто-нибудь хочет? Безумно вкусно, и тут куча всяких витаминов и…

— Это выглядит еще хуже, чем та болотная жижа, которую ты готовила раньше, — заявляет Делия и отшатывается от кухонного стола так, будто я предлагаю ей перемолотого блендером пришельца, а не питательный завтрак. — Я пас.

Когда мой взгляд переходит на Лив, та делает внушительный глоток кофе.

— Мне и так хорошо.

Дилан просто приподнимает свою миску с черешней, и кольца, нанизанные на ее средний палец, ярко поблескивают.

— У меня тут весь здоровый рацион, который я способна выдержать, но Кортни, может, и захочет. Он сейчас спустится.

Я отпиваю из своего стакана и довольно зажмуриваюсь.

— Серьезно, девчонки, вы понятия не имеете, от чего отказываетесь.

— Ну еще бы, — язвительно бросает Делия, и я одариваю ее свирепым взглядом.

— И все-таки, почему ты не хочешь подлечить Роуэну его… — Лив не выдерживает и прыскает, — травмированный член?

— Не то чтобы мне было не насрать на мужиков или их члены, учитывая, что я родила своих девочек без помощи и того и другого, — веско заявляет Делия, намекая на своих демонят, то есть, высокоразвитых близняшек, которые явно когда-нибудь устроят ядерный кризис. — Но с неохотой признаю, что этот конкретный член потенциально способен породить людей почти идеального телосложения, а значит, его нужно спасти.

Дамы и господа, знакомьтесь: Корделия Мастерс, моя прямолинейная подруга, которая всегда рубит правду-матку, а если кому-то не нравится — пусть валит на все четыре стороны.

Я фыркаю.

— Да при чем тут его член. Я просто…

— Чей это член тут обсуждают? — интересуется Беккет, заходя на кухню. Он обиженно смотрит на Лив. — Ливи, я знаю, что сам предложил немного отдохнуть после того, как взял тебя в четвертый раз за ночь, но у меня все в полном…

— Фу! Слушай, миллиардер-людоед, закрой свой рот прямо на этом месте, — визжит Делия. — Никому тут не интересны подробности твоей эректильной дисфункции.

— Послушай меня, Медуза, — заводится Беккет, используя свое коронное прозвище для Делии. — Ты…

— Беккет. — Лив выгибает бровь и награждает мужа взглядом, который ясно дает понять: либо он сейчас думает, что говорит, либо эректильная дисфункция станет его суровой реальностью на сегодняшнюю ночь. Лив устало смотрит на меня и переводит дух. — Так что ты там говорила про терапию, которую собираешься начать с Роуэном?

— Да не собираюсь я…

— Ну и отлично, рад это слышать, — перебивает Беккет, не давая мне договорить. — Гэвин писал мне вчера вечером, спрашивал, можешь ли ты официально взять на себя физиотерапию Роуэна. — Он имеет в виду своего брата, владельца команды, а затем любопытно косится на меня. — Похоже, ему звонил агент Роуэна. Говорит, Роуэну очень понравился твой подход.

— Круто, — отзывается зашедший на кухню Кортни и целует Дилан в висок.

Дилан протягивает ему оставшийся стакан со смузи, и он, отпив, удовлетворенно кивает. Я победно улыбаюсь Дилан, на что та лишь закатывает глаза. Хм! Ну хоть кто-то здесь ценит здоровое питание.

— Значит, ты займешься реабилитацией Роуэна?

— Вселенная определенно считает, что она должна… — начинает Дилан.

— Ребята! — прикрикиваю я. — Вы почему меня не слышите? Я не буду личным физиотерапевтом Роуэна Паркера. Я уже отклонила его предложение.

— Вот и отлично! Тебе не нужен ни он, ни его дурацкое предложение, — фыркает Делия. — Мужики. Вечно думают, будто делают тебе одолжение.

— Но почему ты отказалась работать с ним после такого шикарного предложения? — недоумевает Лив, полностью проигнорировав выпад Делии. — Шей, ты хоть понимаешь, что эти деньги обеспечили бы и тебя, и Кая?

— Вокруг тебя еще с вечера так и светится нежно-лавандовая аура. Я прям жопой чую, что в твоей жизни вот-вот случится что-то невероятное, — будничным тоном добавляет Дил, перебирая пальцами розовый кварц на шее.

— Мам?

Мы все оборачиваемся на тихий голос. У подножия лестницы стоит мой сын. Уже одетый и готовый к занятиям. И хотя он на домашнем обучении, которым заправляет его тетя Дилан — потому что я до ужаса боюсь отдавать его в обычную школу, где он может покалечиться на детской площадке, — он все равно заводит будильник и собирается так, будто идет в настоящую школу.

Кай всматривается в мое лицо, и я понимаю: он услышал из нашего разговора гораздо больше, чем мне бы хотелось.

— Привет, милый. Твой любимый смузи из морского чудовища уже готов, — говорю я, кивая на высокий стакан с зеленой жижей. Это название он сам недавно придумал.

Но Кай пропускает мои слова мимо ушей.

— Роуэн Паркер хочет, чтобы ты стала его физиотерапевтом, а ты отказалась?

Подруги тут же деликатно сваливают из кухни, рассредоточиваясь кто куда, чтобы дать нам с Каем побыть наедине. Все они знают, какой он скрытный и стеснительный. Он редко проявляет свои чувства так открыто, и я благодарна им за то, что они дают нам возможность поговорить без лишних ушей.

Я беру его за руки и присаживаюсь, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Зайчик, у меня и так полно клиентов, я жутко занята. Если я возьмусь еще и за Роуэна, я просто не справлюсь. Придется мотаться к нему в центр, стоять в этих жутких пробках… Это будет слишком…

— Мамочка, пожалуйста. — Кай опускает глаза, точь-в-точь как его отец, и они тут же наливаются слезами. — Bolts на первом месте в дивизионе! У них есть все шансы выйти в плей-офф, но без Роуэна они не справятся. И если он просит тебя о помощи, значит, ты самая-самая лучшая. Как и он. Ты должна ему помочь, мамочка. Обязана.

Сердце у меня ухает куда-то вниз. Я понимаю: как бы я ни относилась к этой затее, я не могу разочаровать этого самого чудесного ребенка на всем чертовом свете, который к тому же мой сын. Роуэн Паркер для него не просто хоккеист, он для него бог во плоти.

Каю так тяжело без Аджая. Я знаю, как сильно он до сих пор скучает по тем временам, когда они с папой вместе смотрели хоккей, — и я со всем своим желанием не могу заменить ему отца. А поскольку Bolts — его любимая команда, у него просто сердце разобьется, если я откажу их лучшему игроку.

— Ладно, — вздыхаю я. — Но с одним условием, Кай: ты не будешь клянчить, чтобы я взяла тебя к нему домой. Роуэн будет моим пациентом, а не другом, так что даже не проси о встрече или…

Не успеваю я договорить, как Кай бросается мне на шею и крепко обнимает. Его маленькое личико утыкается мне в плечо.

— Спасибо, мамочка! Обещаю, я не буду просить о встрече, но ты хотя бы автограф на мою джерси сможешь взять?

Я прижимаю к себе своего мальчика и глажу его по густым черным волосам.

— Я подумаю. А теперь как насчет смузи из морского чудовища, который ты так любишь?

Кай стонет.

— Ну ладно.

Я устраиваюсь рядом с ним у нашей зеленой кухонной стойки, пододвигаю ему смузи и тост из пророщенного зерна.

Кухней, в принципе, пользоваться можно, если закрыть глаза на то, что из крана периодически не идет горячая вода, а на некоторых шкафчиках не хватает дверок. А еще тут уродливый желтый линолеум, но я утешаю себя тем, что техника у нас по большей части рабочая.

Делия унаследовала эту развалюху от своей двоюродной бабушки не так давно. И учитывая, что она выставила за дверь или покрыла матами практически каждого подрядчика, у которого хватило смелости подойти к дому ближе чем на пару метров, я вообще рада, что мы тут как-то обустроились. Справедливости ради, парочка строителей и сами кинули нас на полпути, так что геморроя хватило со всех сторон.

Из-за всей этой чехарды у нас до сих пор кое-где не положен гипсокартон, половицы так и просят замены, а проблемы с сантехникой могут потягаться с пробоиной на тонущем корабле.

Это просто чудо, что мы все еще живем здесь и до сих пор не повыдирали друг другу волосы или не схватили какое-нибудь отравление асбестом.

Про асбест я, конечно, шучу. Сколько бы мы ни подкалывали Делию из-за ее завышенных требований к ремонту, она бы никогда в жизни не подвергла нас опасности и не заставила жить там, где вредно для здоровья.

Хотя, я вроде упоминала, что у нас в дымоходе живут еноты? Ну да, Джуниор и три ее малыша: Ньютон, Шэдоу и Слик. Наши дети общими усилиями придумали им имена, когда этот енот, которого мы считали самцом, внезапно оказался самкой и родил в нашей трубе. В местной службе по контролю за дикими животными нам сказали, что трогать их нельзя целых шесть месяцев.

Есть версии, кто именно придумал имя Слик?

Кай болтает ногами, сидя на барном стуле, и неспешно жует тост.

— Мам?

— М-м?

— Лиам сказал, что со следующего понедельника начинаются уроки фигурного катания… — Он имеет в виду сына-подростка Дилан, на которого Кай смотрит снизу вверх, как на старшего брата. — Ты разрешишь мне пойти?

Я ставлю стакан на стойку и поворачиваюсь к нему.

— Милый, ну мы же это уже обсуждали. Фигурное катание — опасный спорт. На льду постоянно травмируются, а ведь лезвия на коньках очень острые. В таких группах всегда полно людей, которые вообще не смотрят по сторонам. Представь, если ты упадешь, а кто-нибудь переедет коньком твою руку? — От одной только мысли, что с моим мальчиком случится что-то ужасное, у меня внутри все переворачивается. — А если…

— Все нормально, мам. — У Кая опускаются плечи, и он снова утыкается в свой тост. — Я понял… — Он уныло кивает, не сводя глаз с тарелки. — Никакого спорта.

Я встречаюсь взглядом с Дилан на другом конце комнаты и понимаю, что она слышала почти весь наш разговор. Поскольку она занимается с Каем дома, она успела отлично его узнать и уже не раз просила меня разрешить ему попробовать то, о чем он постоянно мечтает, — особенно коньки и хоккей, — но я держала оборону до последнего.

Однако сейчас, глядя на его понурый вид, у меня внутри что-то надламывается. Аджай точно не хотел бы для него такой жизни. Он хотел бы, чтобы его сын жил на полную катушку, учился… развивался.

Я уже собираюсь сказать, что, возможно, мы сможем найти ему частного тренера, как вдруг в дверь громко и настойчиво стучат, заставляя нас всех вздрогнуть.

Финн, пятилетний сын Лив, с криком несется на этот звук со своим бластером Nerf. Его фиолетовая пачка забавно колышется на ходу: парень явно готов открыть огонь на поражение по любому, кто окажется за дверью.

— Финн! А ну вернись! — кричит ему вслед Лив. — Что я тебе говорила насчет того, чтобы открывать дверь незнакомцам?

— Открывать только тогда, когда в руках пушка!

Он уже почти добегает до двери, но Кортни перехватывает его поперек туловища и поднимает в воздух. Финн болтает ногами, пытаясь его лягнуть.

— Что-то я сильно сомневаюсь, что твоя мама говорила именно это.

Он опускает Финна на пол и открывает дверь курьеру. Стоит ему поставить подпись за доставку, как Финн выпускает в бедного мужика несколько поролоновых пулек из бластера и заходится безудержным хохотом.

До нас доносятся извинения Кортни, которые он рассыпает перед ошарашенным курьером, после чего он заносит в дом небольшую коробку. Он удивленно вскидывает бровь, глядя на меня.

— Это тебе.

Я тычу пальцем себе в грудь.

— Мне?

— Там еще открытка есть, — добавляет Кортни, протягивая мне коробку вместе с конвертом.

— Что там написано? — интересуется Делия, поднимаясь со своего места в гостиной.

Я нерешительно верчу в руках плотный черный конверт, разглядывая свое имя, выведенное на лицевой стороне на удивление изящным почерком.

Отойдя подальше от детей в сопровождении подруг, я достаю и читаю карточку, пока Дилан, Лив и Делия с любопытством заглядывают мне через плечо. Понятие о личных границах у этой троицы отсутствует напрочь.

Лив хихикает.

— О, а он хорош. Не хочется признавать, но ты попала. Во всех смыслах.

Делия ахает.

— Какая наглость! Он даже написал внизу свой адрес и номер телефона. Вот же самоуверенный чертов гондон!

А на лице Дилан появляется слишком уж понимающая улыбка, будто она все это предвидела.

Мне даже коробку открывать не нужно, чтобы понять, что там внутри. И инициалы этого чертовски привлекательного, хоть и напыщенного хоккеиста сразу выдают отправителя. Записка говорит сама за себя:

— Он просто очередной пациент, — говорю я себе, въезжая на кольцо перед высоткой, где живет Роуэн Паркер, неделю спустя.

У входа вместе с парковщиками стоят широкоплечие мужчины в костюмах. Наверное, охрана знаменитостей, которые здесь обитают.

— Он точно такой же, как все остальные пациенты. — Ну, разве что капельку привлекательнее, немного выше и отлично сложен. Подумаешь, у меня там все так и просит праздничных хлопушек с конфетти. Я мать и профессионал, черт возьми! И я не собираюсь таять от его безупречной задницы и пухлых губ.

Я называю свое имя парковщику, отдаю ключи и поднимаюсь по невысокой белой мраморной лестнице. В груди спирает дыхание, когда швейцар распахивает огромную дверь в современный вестибюль с черно-белым шахматным полом и роскошными люстрами.

Внутри все переворачивается.

В Сан-Франциско я бывала во многих высотках, но от мысли, зачем и к кому я пришла, желудок скручивает узлом.

Я зря только вытираю ладони о брюки. Перевожу дух, прежде чем подойти к стойке регистрации.

Брюнетка широко улыбается и протягивает мне конверт.

— Это ваша постоянная карта от частных лифтов за углом, мисс Кумар, и ключи от квартиры мистера Паркера. Можете приходить и уходить когда захотите. Вам больше не нужно отмечаться на входе, мистер Паркер внес вас в список одобренных гостей.

Я с недоверием разглядываю черную пластиковую карту и ключи. Да, теперь я официальный физиотерапевт Роуэна Паркера, но собственные ключи? Подобное звездный хоккеист дал бы другу, а не человеку, которого знает всего несколько дней, разве нет?

— Эм, спасибо? — Не знаю, почему это звучит как вопрос, но девушку это не смущает.

Не стану врать, что тот заманчивый подарок, который мне прислали на прошлой неделе, не привлек моего внимания. Этот парень явно знает, что делает.

Мог бы прислать обычный букет цветов или вообще ничего, но такой подарок? Он не просто решительный, он дерзкий. Безрассудный.

Такой, какой я сама очень давно не была.

Такой, какой я пообещала себе больше никогда не быть.

Каким бы неуместным ни был его презент, он заставил меня рассмеяться. Я хихикала, как ребенок, объевшийся сладкого.

Уже у себя в спальне, оставшись одна, я ахнула, когда рассмотрела содержимое коробки. Я догадывалась, что там, но никак не ожидала увидеть вибратор для точки G, покрытый двадцатичетырехкаратным золотом!

Я положила его на кровать бережно, словно младенца, и уставилась как на инопланетный объект. А потом сразу же открыла ноутбук и полезла искать его стоимость в интернете — ну, а кто бы удержался? — и у меня глаза на лоб полезли от этой цифры.

Пятнадцать тысяч долларов?!

За вибратор?!

Из-за одного короткого разговора, и его дурацкого предположения по поводу жужжания в моей сумочке в тот вечер, этот самоуверенный ублюдок решил приударить за мной с помощью невероятно дорогого и пошлого подарка. Охренеть, какая наглость! Я даже не знала, обижаться мне или радоваться.

Но твою мать, золотой вибратор?! Да уж, богачи совсем зажрались, пихают пятнадцать штук баксов себе в одно место.

Я как раз нажимаю кнопку частного лифта в небольшом, скрытом от глаз холле, когда в переднем кармане брюк вибрирует телефон.

Аджай всегда спрашивал, зачем я вообще ношу сумку, если вечно сую телефон в карман или держу в руке, но мне так удобнее.

В Сан-Франциско у меня было мало друзей, вернее, никого, кого я могла бы назвать близким, но перед Джиной не устоял даже мой закрытый характер. Эта женщина точно знала, как вытащить меня из раковины и заставить смеяться до коликов в животе.

Мы познакомились всего пару лет назад, когда мы с подругами решили устроить девичник в Напе, а Джина была нашим гидом. Она напилась почти так же, как и мы, и вскоре уже вовсю расписывала «картофелины» своего мужа.

— Они огромные, — она обвела нас взглядом для пущего эффекта, покачиваясь с бокалом вина в руке. — Самые большие, мясистые и сочные.

Мы-то решили, что он фермер, а она просто в восторге от его недавнего урожая картошки. И лишь некоторое время спустя мы узнали, что «картофелины» — это метафора для той части его тела, к которой она питала особую нежность.

Стоит ли говорить, что девчонка была угарная, и вскоре мы с Аджаем начали тусоваться с ней и ее мужем, Вейландом. Правда, я так и не смогла нормально смотреть Вейланду в глаза, потому что, ну… картофелины.

И хотя их старший сын, Винн, был на пару лет младше Кая, и в сто раз активнее, наши мальчишки отлично ладили.

А когда Аджай умер и рядом никого не осталось, именно Джина и ее семья поддержали меня и были рядом, пока я медленно собирала осколки нашей с Каем разбитой жизни.

Так что, хоть я и ближе со своими лучшими подругами Дилан, Лив и Делией — просто потому, что мы знакомы кучу лет, Джина прошла со мной через такое, чего даже они не видели. Например, держала меня, когда я катилась на самое дно.

Двери лифта открываются, и я нажимаю «отправить», чтобы сообщение ушло, пока не пропала связь.

Я читаю ее ответ, выходя из лифта в очередной роскошный холл перед входной дверью Роуэна.

Следом прилетает еще одно сообщение, прежде чем я успеваю набрать ответ.

Я качаю головой с улыбкой. Эта женщина — ходячая сахарная наркоманка, и все мои попытки втихаря это исправить потерпели крах.

Ответ Джины заставляет меня улыбнуться еще шире, хотя мне и жаль ее малого.

Я даже не замечаю, что все еще улыбаюсь во весь рот, когда подношу палец к звонку. Но не успеваю я нажать на кнопку, как дверь распахивается, и на пороге ухмыляется самый сногсшибательный мужчина на свете, на котором нет ничего, кроме очень плотно облегающих боксеров. Его татуированные руки уперты в дверной косяк.

Мой взгляд тут же падает на то, что можно назвать разве что анакондой — или какой-то другой крупной и, возможно, ядовитой змеей, — затаившейся в его трусах. Мужское достоинство натягивает ткань до предела на фоне массивных бедер, после чего мои глаза ползут выше, разглядывая остальное тело.

Это вообще непристойно.

Даже порнографично.

Такого тела — с перекатывающимися тугими мышцами, гладкой, смуглой кожей и идеальным количеством волос, чтобы выглядеть мужиком, а не безволосым мутантом, — просто не должно существовать в природе. Оно высечено настолько безупречно, будто высмеивает остальных мужчин за их тощие конечности и отсутствие волос под мышками.

— Рад, что тебе нравится зрелище, док.

Я вырываюсь из оцепенения и встречаюсь с его улыбающимися, лукавыми золотисто-зелеными глазами.

— Мистер Паркер, пожалуйста, оденьтесь. Мы сегодня не на съезд нудистов пришли.

Его ухмылка становится еще шире, если это вообще возможно.

— Раз уж на прошлой неделе ты практически умоляла меня раздеться догола, я решил сработать на опережение и сделать это до того, как ты попросишь в этот раз.

— Очень предусмотрительно с вашей стороны, но я не умоляла.

— О нет, ты определенно умоляла. Ты сказала, что хочешь пустить в ход руки и сломать мой х…

Прежде чем он успевает договорить, я разворачиваюсь обратно к лифтам, давая понять все без лишних слов.

— Подожди! — большая ладонь Роуэна обхватывает мое предплечье, и меня будто бьет током, пуская по венам бешеный, заставляющий замирать сердце разряд. Все тело от макушки до пяток начинает покалывать, а волоски на коже встают дыбом.

Сведя брови к переносице, Роуэн смотрит туда, где его кожа касается моей, после чего резко отпускает мое запястье и примирительно поднимает руки.

— Ладно, ладно, надену спортивные шорты. Подождешь меня внутри?

Я неохотно киваю и прохожу в его пентхаус.

Взгляд мечется от панорамных окон в гостиной с невероятным видом на Бостонскую гавань к светлому тиковому паркету и современной мебели с яркими оранжевыми и синими акцентами. Я тихонько фыркаю, когда замечаю профессиональную поварскую кухню с огромным набором ножей и мелкой бытовой техникой на красивой мраморной столешнице. Гарантирую, что этот человек не использовал и половины из того, что здесь представлено.

Пентхаус выглядит в точности так, как и положено жилью неприлично богатого спортсмена под тридцать. Но надо отдать ему должное: сочные цветовые пятна по всей квартире — довольно неожиданный штрих.

Роуэн возвращается в фирменных спортивных шортах своей команды и белой майке. Раньше я не заметила компрессионный рукав на его бедре — видимо, была слишком занята созерцанием его анаконды, — как и легкую хромоту.

Впрочем, одежда едва ли исправила ситуацию с его полуголым видом, ведь сквозь ткань отчетливо проступают контуры грудных мышц и кубиков пресса. А то, как майка обтягивает руки, заставляет его бицепсы выглядеть вызывающе непристойно.

— Как самочувствие? — я киваю на его бедро. — Прикладывали лед, как мы договаривались?

Пару дней назад я общалась с врачом его команды, и мне прислали медицинскую карту. Судя по свежему МРТ, я с облегчением убедилась, что это всего лишь растяжение, ничего серьезного.

Он кивает.

— Вообще-то, вполне неплохо. Только по утрам немного тянет.

Я снова кошусь на его бедро, поражаясь его внушительному обхвату, после чего прокашливаюсь и заставляю себя отвернуться. Этот мужчина обладает потрясающим талантом ловить меня на том, как я пялюсь на него, словно на безглютеновый протеиновый батончик с высоким содержанием клетчатки, в который мне до безумия хочется вонзить зубы.

Мой взгляд останавливается на стене позади меня, где висят три большие картины, написанные маслом: красный спорткар, гидроцикл и пара коньков с хоккейной клюшкой. Под ними устроена огромная выставка трофеев и висит его старое джерси времен, когда он играл за New York Mayors.

— Налить тебе чего-нибудь попить?

Без всякой на то причины — если не считать того, что его голос отозвался где-то глубоко у меня в животе, — я вздрагиваю и резко оборачиваюсь к нему.

— Эм, воды. Спасибо.

Пока он идет к холодильнику за бутылкой воды, я указываю на картины на стене:

— На суше вы тоже любите скорость, мистер Паркер?

Он протягивает мне бутылку и сует руки в карманы.

— Я бы попросил художника дорисовать туда еще и мотоцикл, но, строго говоря, мне запрещено на них ездить.

Я делаю глоток, расценивая его ответ как «да».

— И почему мне кажется, что всякие строгие запреты вас мало волнуют, мистер Паркер?

— Роуэн, — напоминает он. — И да, запреты, которые имеют для меня значение, обычно не выходят за пределы льда. — Его глаза пристально впиваются в меня. — В остальном же я свято верю, что правила созданы для того, чтобы их нарушать.

Я с минуту удерживаю его взгляд, прежде чем вспомнить, зачем я здесь. А затем вспоминаю и вторую причину своего визита — вернуть его весьма щедрый подарок.

Я расстегиваю сумку и достаю коробку. Лицо обдает жаром, когда я протягиваю ее ему.

— Есть правила, которые я точно не стану нарушать, и одно из них — не выходить за рамки профессиональных отношений между врачом и пациентом, — поясняю я на случай, если он подзабыл. У горячих самоуверенных качков с анакондами в штанах, похоже, с этим проблемы. — Так что, каким бы… внимательным, хоть и самонадеянным, ни был этот жест, я не могу его принять.

Роуэн делает шаг вперед, его внушительный рост заставляет меня задрать голову, и внезапно я чувствую легкую дрожь в руке.

— Это не самонадеянность, док, а констатация факта. И это, — он косится на коробку с самым дорогим в мире вибратором, — твое.

— Это не факт, и я не могу это взять, — чеканю я, расправив плечи.

Губы Роуэна подергиваются в ухмылке.

— То есть ты отрицаешь, что в твоей сумке бешено жужжал вибратор в тот самый момент, когда ты пускала в ход свои руки на мне?

Я прищуриваюсь, прекрасно понимая, что он специально ввернул эту фразу про руки, чтобы меня задеть.

— Отрицаю.

Он делает еще один шаг, и теперь нас разделяет лишь длина коробки. Я улавливаю тонкие нотки его парфюма — шалфей, яблоко и пряности, — и мне этот запах чертовски нравится.

Нет, не нравится. Терпеть его не могу.

— Бешеный пульс у тебя на шее, расширенные зрачки и то, что ты никак не можешь удержать эту коробку ровно, говорит о том, что ты врешь. И я готов поспорить, что ради стоящей награды ты бы тоже нарушила пару правил.

Я сглатываю, чувствуя, как у корней волос проступают мелкие капельки пота.

Губы Роуэна едва касаются мочки моего уха, и мои бедра инстинктивно сжимаются.

— Хочешь знать, какая награда ждет тебя за нарушение всех твоих правил, док?

По шее, у которой все еще замерло его лицо, пробегает батальон мурашек.

— Я… я не… — кажется, в этот момент я напрочь лишилась способности членораздельно изъясняться.

Роуэн тихонько смеется, и вибрация его смеха докатывается до самого моего нутра, прежде чем он отстраняется, давая мне возможность наконец перевести дух.

— Можешь отрицать сколько угодно, Док, но мы оба знаем, что ты уже устроила этому подарку тест-драйв. И если забыть о том, что я его обратно не приму… я просто не могу этого сделать. Знаешь почему? — он вскидывает бровь, но ответа не ждет. — Потому что на нем выгравированы твои инициалы.

Тихий голос у меня в голове спрашивает, какого хрена я творил.

Зачем я нажимал на ее болевые точки? Почему мне так отчаянно была нужна ее реакция — этот тихий судорожный вздох, когда я заставал ее врасплох, это частое моргание и самый восхитительный узор из гусиной кожи на ее темной шее? По этой коже хотелось провести носом, вдыхая ее запах до тех пор, пока не напьюсь им досыта. Ее хотелось пробовать на вкус, медленно поднимаясь губами к ее уху, пока она не задрожит в моих руках.

Она была натянута как струна, и, черт меня дери, мне безумно хотелось увидеть, как она начнет плавиться. Или, может, мне хотелось, чтобы она полностью потеряла контроль.

Между бровей у нее залегла складка, такая же милая, как и крошечная родинка на верхней части щеки.

— Мои инициалы? Но я не видела…

Она так и не закончила мысль, но то, как испуганно округлились ее глаза — от понимания, что она попалась, что моя догадка о ее шалостях с этой мелкой игрушкой в руках оказалась верной — заставило меня расплыться в улыбке Чеширского кота.

— Не видела их там? — я снова склонился к ней, практически касаясь губами ее крупной серьги-кольца и ловя кайф от того, как тяжело и часто вздымалась ее грудь. — Это ты собиралась сказать, док? Что не заметила их, когда держала ее в руке? Когда вела ей вверх по бедру, чувствуя, как металл нагревается от твоей кожи? Когда чувствовала, как она вибрирует между твоих мокрых…

— Роуэн, — поспешно перебила она, судорожно втянув воздух.

Я ухмыльнулся, прикусив губу.

— Похоже, мы наконец-то на одной волне. Мне нравится, как мое имя звучит из твоих уст.

Она кашлянула, возвращая себе прежнее самообладание.

— Может, тогда начнем?

Я вальяжно повел рукой, приглашая ее пройти.

— Прошу за мной, если хочешь проводить меня до домашнего спортзала.

Шей покрепче прижала сумочку к боку и пошла следом за мной быстрыми, короткими шагами.

Как только она достаточно внимательно осмотрела оборудование в моем тренажерном зале, она выбрала место рядом с моей скамейкой, положив рядом с ней маленькие и большие мячи для фитнеса и несколько резинок с отягощениями.

Бросив сумку неподалеку, она легла спиной на скамью.

— Итак, первое упражнение, которое тебе нужно сделать, называется растяжкой мышц паха лежа. Сейчас я его покажу, а ты потом сделаешь по тридцать секунд на каждую ногу.

Я прошелся взглядом по всей длине ее тела, растянувшегося на скамье.

— Уверена, что не хочешь начать с массажа? Мне бы сейчас очень пригодился массаж паховой зоны.

Шейла смерила меня свирепым взглядом, а я просто не мог сдержать улыбку. Похоже, рядом с ней эта ухмылка приклеилась к моему лицу намертво.

— Абсолютно уверена.

— Точно? — настаивал я, пытаясь окончательно вывести ее из себя. — Мне кажется, это помогло бы усилить приток крови к этой области, — я указал пальцем в сторону паха, хотя, возможно, вышло чуть ближе к члену.

Шей втянула щеки, и у меня возникло ощущение, что она с трудом сдерживает смех.

— На сто процентов уверена, что притока крови к этой области тебе и так более чем достаточно.

Она потянула колено к груди, а я уставился на ее задницу, как голодный зверь. Мать твою, какая же она круглая и упругая, мой член аж заныл, умоляя выпустить его наружу. Я слегка переступил с ноги на ногу, надеясь, что свободные шорты надежно скрывают мой стояк.

— Я покажу тебе все упражнения на эту неделю, а потом составлю план на следующие. В целом, нам достаточно видеться раз в неделю.

— Раз в неделю? — ну уж нет, ни за что. Так дело не пойдет. — Я думал, мы будем встречаться чаще, пока я полностью не восстановлюсь.

Шейла села.

— Как только я распишу твою недельную программу, у нас не будет необходимости видеться чаще. Разве что для контроля за тем, как продвигается твое восстановление.

Я скрестил руки на груди.

— Ну а я хочу видеть тебя чаще, чем раз в неделю. Особенно когда у меня домашние матчи.

Она посмотрела на меня тем самым строгим, начальственным взглядом, который я уже видел пару раз. Взглядом, который казался мне чертовски сексуальным, но который мне одновременно так хотелось стереть с ее лица, когда я наконец затащу ее под себя.

— Позволь мне еще раз напомнить, что игра в хоккей в твоем нынешнем состоянии может усугубить травму и привести к новым проблемам.

— Принято к сведению, — отозвался я, качнувшись на пятках. — И позволь мне тоже напомнить, что не играть, когда сезон вот-вот начнется, а вся команда нацелена только на плей-офф — это тоже не вариант.

Она вздохнула.

— Ладно, в таком случае я настаиваю, чтобы на этой неделе ты на лед не выходил. С этого момента тебе придется делать упражнения каждый день, но после этой недели мое присутствие здесь потребуется не чаще раза в неделю.

— Это не обсуждается. Я хочу видеть тебя от трех до пяти раз в неделю, пока полностью не поправлюсь, — и я вполне был готов притворяться больным подольше, даже если буду совершенно здоров. — И еще я хочу, чтобы ты летала со мной на выездные матчи.

Тот самый голос в голове, который еще недавно тихо спрашивал, что я творю, теперь просто орал во всю глотку.

Какого хрена ты вообще творишь, Паркер?

Впрочем, плевать. Я и раньше не раз забивал на этот голос, и ничего мне за это не было. Уважаю его за то, что он пытается быть этаким предостерегающим голосом разума, но это еще не значит, что я обязан его слушать.

Шей подошла и встала прямо передо мной, уперев руки в бока и вздернув подбородок.

— Этого не будет, мистер Паркер. У меня есть обязательства и другие пациенты. Так что, боюсь, вам придется поискать другого терапевта.

Она потянулась за сумкой — да нахрен эти ее ультиматумы! — и я рванул за ней, снова перехватив ее за запястье.

— Ладно, хорошо. А как насчет следующей серии выездных матчей? — она попыталась возразить, но я пошел напролом, не дав ей вставить и слова. — В конце следующей недели мы улетаем в Калифорнию, с субботы по вторник. Три игры за четыре дня. Я послушаю твоего совета и отдохну еще неделю, но мне бы очень хотелось, чтобы ты была рядом на случай, если я снова усугублю травму.

Она с упреком посмотрела на меня.

— Вот именно поэтому и не рекомендуется выходить на лед так рано после травмы. К тому же с вами полетит командный врач.

— Я буду осторожен, — пообещал я. — Не выйду на лед до нашего первого домашнего матча в середине следующей недели. Но я хочу, чтобы ты поехала на выездные в конце недели.

Она поджала губы, но я видел, что она хотя бы обдумывает мое предложение.

Мой большой палец скользнул по внутренней стороне ее запястья, и я наткнулся взглядом на татуировку — синюю ленточку в знак борьбы с раком. Мой взор словно прикипел к ней, я не мог оторваться. Она сама поборола рак или это кто-то из ее близких?

Шей проследила за моим взглядом туда, где я все еще сжимал ее тонкую кисть, а затем кашлянула.

— Мой муж.

Я отдернул руку, словно обжегся о раскаленную плиту. Какого хрена? Я-то думал… я думал…

Она грустно улыбнулась, прочитав мои мысли.

— Он проиграл эту битву и умер три года назад.

И внезапно на всю нашу пикировку и взаимное притяжение опустилась глухая, мрачная тень. Каким же надо быть кретином, чтобы даже не подумать о том, что у этой женщины есть прошлое… своя собственная история? Я же зациклился исключительно на своих эгоистичных догадках.

— Ох. Мне жаль, Шей, — я нахмурился еще сильнее. — Мне следовало спросить, не…

— Что? — она тихо, беззвучно усмехнулась. — Не вдова ли я? Есть ли у меня дети? Готова ли я вообще жить дальше? — она закинула ремень сумки на плечо. — Откуда ты мог знать?

Она повернулась, собираясь уйти, но ко мне наконец вернулся дар речи, когда я до конца осознал ее слова.

— Я хочу знать.

Что за чертовщина? С каких это пор меня вообще интересовало хоть что-то о женщинах после Одри? Когда я в последний раз так цеплялся — умолял — хоть о минуте с кем-то еще?

Все эти годы назад я твердо решил, что буду заниматься только собой и своей карьерой. И ничто не встанет у меня на пути, потому что никто не стоил потраченного времени и разбитого сердца. В конце концов, любой, кого ты подпустишь слишком близко, может и обязательно найдет способ вырвать тебе душу.

До этого самого момента я ни разу не сворачивал с этого пути…

Она обернулась, с подозрением разглядывая меня.

— Что?

— Я хочу знать… — я сделал еще один шаг вперед, потому что это расстояние между нами меня категорически не устраивало. — У тебя есть дети?

Ее взгляд метался от одного моего глаза к другому, словно она пыталась разгадать сложную головоломку. Эта женщина закрылась за чертовой броней, и мне потребуются все силы, чтобы пробить этот железный щит, за которым она прячется.

— У меня есть маленький сын, его зовут Кай, — нежная улыбка тронула уголки ее губ, и, твою мать, это было невероятно красиво. — Ему только исполнилось девять.

Я промолчал, давая ей возможность продолжить.

— Вообще-то, ты его любимый хоккеист. Он даже назвал Сликом одного из маленьких енотов, которые поселились у нас в дымоходе. И для моего мужа ты тоже был кумиром…

Она осеклась, не закончив мысль, и я воспринял это как знак, чтобы сократить оставшуюся между нами дистанцию. Я без понятия, что там за прикол с енотами в дымоходе — может, метафора какая-то странная? — но я поймал ее руку и сжал в своей.

— Для меня это огромная честь.

Она смотрела на меня снизу вверх, не говоря ни слова.

— И… — блядь, что я творю? Я искренне не понимал, но и остановиться уже не мог. — Как насчет твоего последнего вопроса? Ты готова жить дальше?

Ее взгляд опустился к моим губам, и если бы я чувствовал, что момент подходящий, я бы ее поцеловал. Это единственное, чего мне хотелось прямо сейчас, но в то же время я понимал: после такого она улетит отсюда со скоростью пули, будто ее прекрасная задница загорелась.

То, что она вообще сегодня пришла после моей выходки с вибратором, уже было чудом, последнее, чего мне хотелось — это испытывать удачу дальше.

Она быстро высвободила руку из моих пальцев.

— Извини, мне пора…

— Не уходи, — услышал я собственный голос. — Я согласен на любое количество времени, которое ты сможешь мне уделить.

— Роуэн…

— Если ты действительно не хочешь ехать на матчи в Калифорнию, я пойму… но, может, хотя бы подумаешь?

На ее губах промелькнула слабая улыбка.

— Ладно. Я подумаю.

— И подарок оставь себе, — я подмигнул ей. — Просто набери меня, когда решишь устроить на нем тест-драйв.

Она тут же сурово зыркнула на меня, но на этот раз улыбка с ее лица не исчезла.

— Никакого следующего раза не будет, потому что не было даже первого.

— Ага, конечно, так я и поверил, — буркнул я с самым невозмутимым видом, прекрасно понимая, что она нагло врет. — Ну а теперь, док, если ты готова, я бы хотел, чтобы ты показала мне остальные упражнения. Можешь понаблюдать за мной и попускать слюни на мою задницу, как голодная волчица.

Она закатила глаза, но тихонько хихикнула. Охренеть! Она только что хихикнула! Осмелюсь спросить… неужели это прогресс?!

— Твоему эго нужен отдельный район города, мистер Паркер, — она прикусила уголок нижней губы, словно подбирая слова. — У меня есть одна просьба, прежде чем мы продолжим.

— Любая, — выпалил я без колебаний.

Она достала из сумки маленькую джерси Boston Bolts с моим именем и номером на спине, а вместе с ней — маркер.

— Подпишешь джерси для Кая? Он будет просто на седьмом небе от счастья.

Я сглотнул, принимая из ее рук ткань. До меня еще не до конца дошел тот факт, что я любимый игрок ее сына и ее покойного мужа, хоть я и сказал, что для меня это огромная честь. И какими бы искренними ни были те слова, в груди у меня вдруг сперло дыхание.

Я разложил джерси на скамье, расписался на спине и протянул обратно. Но прежде чем она успела ее забрать, я придержал футболку и услышал, как говорю то, чего никогда в жизни от себя не ожидал.

— Не хотите ли вы вдвоем прийти на первый домашний матч сезона на следующей неделе? У меня есть пара билетов для друзей и близких.

Ее взгляд снова забегал по моему лицу, она на несколько секунд крепко задумалась.

— Знаешь что? Мы с удовольствием придем.

Я ухмыльнулся.

— Ну и что ты там говорила про этих так называемых «енотов», которые живут в твоем «дымоходе»? — я пальцами изобразил воздушные кавычки на ключевых словах. — Я с радостью готов «прочистить» твой «дымоход» в любое время, док. Только свистни.

Я лежу в темноте и смотрю на открытые деревянные балки и металлические трубы под потолком, прямо над моей кроватью. С улицы через окно пробивается лишь слабый, дрожащий свет фонаря. В этом полумраке едва угадываются очертания комода и стоящая на нем фотография в рамке, где сняты Аджай и Кай.

Я стараюсь не думать о том, удалось ли мне стереть всю пыль и грязь с этих стропил. Бог знает, сколько лет она там копилась, учитывая почтенный возраст дома.

Когда мы с Каем только переехали в этот таунхаус, я первым делом отмыла до блеска свою комнату и ту, что он делит с Лиамом. Мне не хотелось рисковать и дышать всякой гадостью.

К сожалению, поставить кровать иначе было невозможно — она в любом случае оказывалась прямо под зияющей дырой в потолке. Перепробовав вариантов пять, я в конце концов сдалась.

Если честно, эта дыра меня больше не бесит. За то время, что я здесь живу, она стала чем-то привычным, даже странным образом успокаивающим и родным. А вот что меня бесит, так это жуткая вибрация в стенах, сопровождаемая странным визгом каждый раз, когда кто-то сверху спускает воду в туалете.

Я поворачиваюсь на бок, подминаю под себя подушку, чтобы устроиться поудобнее, и смотрю на окно, которое Делии недавно пришлось заменить. Не могу сдержать смешок, вспоминая, с чего все началось прошлым летом.

Дилан попросила детей покрасить старые оконные рамы, и те подошли к делу с душой. Кай, к общему удивлению, нарисовал в столовой хоккейные клюшки. Но добило Беккета дерево, которое изобразил Финн. Оно выглядело как… ну, как член, и Беккет просто затирал их. Он орал, что не намерен жить в доме, где на окнах нарисованы члены.

У меня так и чесался язык спросить: «А как насчет жить в доме, где за окном маячит член-миллиардер?» Но я промолчала, потому что этот самый миллиардер выбил для Делии огромную скидку на новые окна, так как «знал одного человека».

Внутренний голос подсказывает, что дело было не только в скидке. Я промолчала, потому что этот парень начал мне нравиться. Да, он ворчливый и капризный, но за маской мудака скрывается человек, который нежно любит мою лучшую подругу и которого я сама начала считать другом. Правда, ему я об этом никогда не скажу. Нечего тешить его и без того раздутое эго.

Кстати, о раздутом эго…

На губах снова появляется улыбка, стоит мне вспомнить вчерашний разговор с Роуэном. По идее, мне должно не нравиться, что он такой напористый и упрямый. Что он умудряется рассмешить меня, даже когда я твердо нацелена злиться. И вообще, все в нем — от опасного спорта и любви к быстрым машинам до той коробки пончиков и открытой банки пепси на его кухонном столе — должно бы меня отталкивать. Держать на расстоянии пушечного выстрела.

Серьезно, он хоть понимает, сколько там сахара, трансжиров и кофеина? Почему бы не заменить все это травяным чаем и хлебцами? Это тоже вкусно, еще и гораздо полезнее.

Мои глаза округляются от внезапной мысли. Надо приготовить ему мой смузи «Морское чудовище»! Тот самый, который мои подруги ласково зовут болотной жижей. Но если Каю он так нравится, что тот выпивает его буквально за три глотка, а потом выдает странный победный танец, дрожа всем телом, то и Роуэну наверняка зайдет.

В общем, возвращаясь к тому, с чего я начала: мне следовало бы презирать все эти его черты, но я не могу. Как ни стараюсь.

И никак не пойму, почему.

Возможно, он напоминает мне о том, какой я могла бы стать, если бы не вышла замуж за Аджая.

Женщиной, которая меньше тревожится и чаще улыбается. Женщиной, которая умеет наслаждаться моментом, а не несется сломя голову, потому что считает, что должна тащить все на себе. Женщиной, которая не чувствует себя невидимкой.

Очень часто — господи, мне даже мысленно жутко это признавать — именно так я и чувствовала себя рядом с Аджаем.

Невидимкой. Пустым местом. Пустяком.

Весь мир крутился вокруг него: его стартапа, карьеры, поездок. Вокруг его очередного марафона или восхождения на гору с друзьями. Вокруг его дежурных извинений за то, что он опять пришел слишком поздно или забыл про нашу годовщину.

Я искренне любила мужа, но о собственных желаниях совершенно забыла. У меня просто не оставалось времени между ведением собственного бизнеса и воспитанием Кая, ложившимся исключительно на мои плечи.

И чем дальше, тем больше Аджай словно забывал, что в нашем браке есть второй человек и что он не видел улыбки на ее лице уже несколько месяцев, а может, и лет.

Я лежу еще какое-то время, а потом обреченно вздыхаю, понимая, что сон сегодня мне не светит. Но под рукой есть две вещи, которые помогут расслабиться…

И обе они лежат в ящике прикроватной тумбочки. Там, где им и положено.

Я задумчиво кусаю ногти, взвешивая варианты. Ни один из них меня особо не прельщает. Один испортил мне впечатление от всех остальных вибраторов, что у меня есть, а второй подарит моим нервам час или два передышки, но потом я еще несколько дней буду чувствовать себя лицемерной тварью.

Да к черту все. Начнем с первого.

Я протягиваю руку, открываю ящик и нащупываю пальцами гладкий металл. Секунду просто держу его, ощущая приятную тяжесть, и мое тело уже отзывается предвкушением.

Роуэн был прав. Я уже несколько раз протестировала эту штуку, и она полностью оправдывает те пятнадцать тысяч долларов, что за нее отдали.

Я подношу свою новую, до неприличия дорогую игрушку к бедрам и включаю. Кожу обдает вибрацией. Сдвигаю ее чуть выше, и спина сама собой прогибается, а пальцы ног упираются в матрас.

Глаза закрываются, я прикусываю нижнюю губу и тихо стону от пульсации, которая сейчас вытесняет все остальные мысли. Господи, как же хорошо. Просто охрененно хорошо.

Я вызываю в памяти лицо своего постоянного фантазийного героя — Генри Кавилла в роли Ведьмака, — представляя, что между ног у меня его член. Представляя, как его голубые глаза смотрят прямо в мои, пока он трахает меня со всей страстью охотника на чудовищ.

Вот только его голубые глаза так и норовят смениться на золотисто-зеленые, и мне приходится силой прогонять этот образ.

Тьфу ты!

Господи, этот невыносимый хоккеист уже и в мои фантазии просочился!

Я пытаюсь настроиться заново, вызывая в памяти другой образ седовласого, наверняка немытого и взъерошенного охотника.

— Не приплетай сюда богов, — рычит у меня в голове Генри в полном облачении Ведьмака, поджав губы с той сдержанной яростью, которую я так обожаю.

— Хорошо, — шепчу я в ответ, устраивая вибратор между складочками и чувствуя, как расслабляюсь. — Никаких богов, только… только мы.

— Моя вера — это меч, — снова рычит он, но его голос почему-то меняется, становится вкрадчивым, будто сочащимся медом и обаянием.

Губы выглядят иначе, они полнее. Кожа — с золотистым оттенком. К моему полному ужасу, Генри окончательно превращается в Роуэна, наряженного в костюм Ведьмака. Ладно. Я понятия не имею, почему этот мужик лезет мне в голову, но пусть будет так.

— Да, — выдыхаю я, чувствуя, что внизу становится все мокрее, несмотря на раздражающий силуэт воображаемого мужчины, зависшего надо мной. — Дай мне свой меч. Обожаю твой меч.

— Чей меч ты обожаешь, мам?

У меня так и округляются глаза, рука застывает на месте, а я мгновенно возвращаюсь в реальность. Я судорожно выключаю жужжащую игрушку, прогоняя самодовольное лицо Роуэна. Ну почему его дурацкая улыбка преследует меня даже в мыслях? Быстро запихнув вибратор под подушку, я приподнимаю голову и смотрю на своего растерянного сынишку, стоящего на пороге комнаты.

— Кай-медвежонок? Ты чего?

Кай, шаркая босыми ногами по деревянному полу, подходит и забирается ко мне под одеяло. Я двигаюсь, чтобы освободить ему место.

— Тебе кошмар про мечи снился.

Я киваю, чувствуя, как пылают уши.

— Ну да, похоже на то.

— Ты сказала, что обожаешь чей-то меч. Чей?

Я сглатываю.

— Ведьмака.

Кай утыкается головой в подушку рядом со мной, и я пользуюсь моментом, чтобы вдохнуть окутывающий меня аромат эвкалипта и имбиря. Это запах шампуня без красителей и химии, который я недавно ему купила.

— Ну тогда понятно, — отвечает он, зевая. — У него классный стальной меч.

— И откуда ты это знаешь? — спрашиваю я, нежно гладя его большим пальцем по щеке. — Тебе же нельзя смотреть этот сериал.

Он качает головой, закрывая глаза.

— Мне Лиам рассказал, он его смотрит.

Я тихонько вздыхаю. Мне нравится, как они дружны, хотя я и не в восторге от того, что они обсуждают подобные сериалы.

— Надо было догадаться. Тебе тоже кошмар приснился?

— Нет. Я просто пришел на случай, если тебе опять станет страшно.

Я смотрю на него, и мое сердце сжимается от нежности, а к глазам подступают слезы. Этот маленький человечек думает только о том, все ли в порядке с его мамой. Мальчик, которому пришлось отказаться от собственной мечты, потому что мама сказала «нет» — просто потому, что она слишком боится отпустить его к этой мечте. И этот же ребенок все равно находит в своем сердце место, чтобы прийти, проверить, как я, и защитить, если потребуется.

— Мам? — его сонный голос заставляет меня смахнуть слезы.

— Да, зайчик?

— Ты подумала про уроки катания на коньках? Они со следующей недели начинаются, — не дождавшись ответа, пока я снова взвешиваю его просьбу, он продолжает: — Я буду очень осторожным. Буду даже носить те уродливые наколенники и налокотники, которые ты мне купила… Ну, в которых мы с дядей Кортни иногда играли в мяч. — Он снова зевает. — Он говорил, что мог бы научить меня бейсболу, если ты разрешишь, но… — Сын умоляюще смотрит на меня из-под опущенных ресниц. — Я просто хочу научиться кататься. А когда у меня станет получаться прямо очень хорошо, может, ты тогда разрешишь мне играть в хоккей?

У меня перехватывает дыхание, а в душе начинается извечная война чувств и разума.

Сколько ты еще продержишь его под колпаком, Шей?

Сколько сможешь оберегать его от внешнего мира?

Сейчас он, может, и смирится с твоим решением, но потом возненавидит тебя за это. Ты этого хочешь? Чтобы твой единственный сын — самый дорогой человек на свете — тебя возненавидел? Ты не сможешь прятать его вечно.

Я уже собираюсь озвучить свое решение и рассказать, что Роуэн подарил мне билеты на свой матч, как вдруг замечаю, что Кай закрыл глаза, а его дыхание стало ровным. Бедный ребенок, он так и не смог дождаться ответа и заснул.

Спустя пару минут я тихонько выбираюсь из постели, оставив Кая крепко спать. Как можно тише я снова открываю ящик тумбочки, лезу в самый дальний угол, где прятала ее целый месяц, и достаю вторую вещь, перед которой так надеялась устоять.

Накинув халат поверх пижамы, я прячу белую пачку в карман и на цыпочках выхожу из комнаты через боковую дверь. Днем через нее приходят пациенты ко мне на прием — мой домашний кабинет расположен в соседнем крыле.

Ранняя октябрьская прохлада забирается под халат, шевеля мои короткие волосы, и я вздрагиваю, плотнее запахиваясь. На часах всего четыре утра. В доме еще все спят, на улицах ни души — идеальное время, чтобы насладиться тишиной.

Присев на бетонные ступеньки, я достаю из кармана белую пачку и оглядываюсь по сторонам, проверяя, нет ли кого поблизости. Дилан уже ловила меня с сигаретой на пляже во время нашей последней девичьей поездки, так что за нее я не особо переживаю, но больше никто об этом не знает.

На сердце тяжело от осознания этой постыдной тайны. Тайны, которую я скрываю от самых близких подруг последние три года и которую пока не готова раскрыть. Мне хочется верить, что я брошу эту дурацкую привычку прежде, чем все зайдет слишком далеко, и тогда им вообще ничего не придется рассказывать.

В студенческие годы я курила пару раз за компанию после ночных походов по барам, но с того дня, как встретила Аджая, к сигаретам не прикасалась. Он терпеть не мог мысль о том, что кто-то добровольно травит свои легкие токсинами, а я до смерти боялась упасть в его глазах. Так что я оставила все прежние тусовки в прошлом и начала жизнь с чистого листа.

Но потом он умер… и вместе с ним умерла часть моего смысла жизни. У меня оставался Кай, ради которого нужно было жить и заботиться, но кем я была теперь, кроме матери и медика, если больше не была женой?

Одна беспросветная ночь сменяла другую, и в какой-то момент я поймала себя на том, что ищу спасения в никотине, когда он растекается по венам. Я успокаивала себя тем, что это временно — пока я не найду опору в жизни без Аджая. Что ж, сейчас я более-менее пришла в себя… но по-прежнему сжимаю в ладони эту картонную пачку.

Я невесело усмехаюсь собственной нелепости. Одной рукой я отмываю грязь со старых потолочных балок, чтобы мы не дышали всякой гадостью, а другой — намеренно вдыхаю канцерогены. Даже представить страшно, что подумали бы Делия и Лив, учитывая, сколько лекций я читаю им о правильном и полезном питании. Они бы увидели меня с совершенно другой, неприглядной стороны, а к этому я пока не готова.

Привет, меня зовут Шейла Кумар, я лицензированный физиотерапевт, мой рост сто пятьдесят пять сантиметров, и я самая большая лицемерка и обманщица в мире.

Черкнув колесиком зажигалки, я зажимаю сигарету губами и подношу к огню. Знакомый тихий треск загорающейся бумаги дарит мне то самое призрачное чувство уюта, что и всегда. По крайней мере, на эти несколько минут мы останемся наедине — я и мой секрет.

Сначала я делаю короткую затяжку, глядя, как вспыхивает красный огонек на кончике, а затем опускаю зажигалку обратно в карман.

Зажав сигарету между указательным и средним пальцами, я выпускаю вокруг себя целое облако дыма, а затем затягиваюсь глубже. И жду, когда накатит стыд.

Стыд за эту двойную жизнь.

Стыд за то, что я не та мать, которой хочу и так отчаянно стремлюсь быть.

Стыд за то, что разочаровываю сына и позволяю страхам брать верх над здравым смыслом.

Стыд за то, что желаю мужчину, которого желать не должна. Мужчину, который мало того что мой пациент, так еще и полная моя противоположность.

И стыд приходит. Потому что он приходит всегда.

Самобичевание и презрение к себе, чувство собственной никчемности и поражения. Вина за то, что я делаю то самое, за что осудила бы любого другого.

Оно опутывает меня с ног до головы, сжимает ребра и выворачивает желудок. Но я все равно снова затягиваюсь этой гребаной раковой палочкой. Я не могу остановиться, даже когда хочу. Я ненавижу это и одновременно обожаю. И я раз за разом уступаю этой двойственности, когда вода поднимается слишком высоко, и единственное, что помогает мне дышать, — это то самое, что лишает мои легкие кислорода.

Да уж, каково вам такое дерьмо?

Как обычно, первым делом я начинаю оправдываться перед самой собой. «Ты же в девяноста девяти процентах случаев следишь за тем, что попадает в твой организм. Один раз тебя не убьет». «Это временная слабость, ты сможешь бросить в любой момент. У каждого есть свои пороки, верно? Ну и что, если у тебя вот так? Временно». «Да пощади ты себя! Ты выкурила всего пару сигарет за этот месяц. В следующем будешь курить еще меньше».

Но в итоге чувство вины, моя совесть, всегда побеждает. Прямо как сейчас, когда я превращаюсь в размазывающую слезы, рыдающую размазню.

Я всхлипываю в рукав, чувствуя себя абсолютно раздавленной и жалкой из-за того, что так нагло обманываю друзей и собственного сына. Снаружи я излучаю спокойствие и безупречность, но внутри я представляю собой такое болото, от которого людям лучше держаться подальше.

Сигарета дрожит в пальцах, когда я снова подношу ее к губам, затягиваюсь и выпускаю дым вместе с очередным невнятным всхлипом. Слезы обжигают щеки, а холодный ветер мгновенно высушивает их на коже.

Я как раз шмыгаю носом и снова вытираю его рукавом, когда со стороны газона доносится хруст. Да твою же мать! Неужели в этом доме девчонке нельзя раз в жизни нормально оттрахать себя своим позолоченным вибратором или спокойно покурить?!

Я резко вскакиваю, швыряя сигарету на бетонную ступеньку. Запахнув халат, я оборачиваюсь на звук и замираю лицом к лицу с мужчиной, который замахнулся на меня бейсбольной битой.

В груди зарождается крик, но прежде чем он успевает вырваться наружу, мужик бросается ко мне и зажимает мне рот своей огромной ручищей.

— Тсс! Не ори! Весь дом разбудишь, а я действительно не могу допустить, чтобы Ливи была в плохом настроении из-за того, что она не выспалась.

Я часто моргаю, пытаясь перевести дух, пока перед глазами не проясняется лицо Беккета.

— Беккет?! — бубню я из-под его ладони. — Какого хера? Ты меня чуть до инфаркта не довел!

— Я тебя довел? — парирует он, убирая руку. — Я последние десять минут думал, что кто-то здесь убивает кошек, судя по тому, какие жуткие звуки отсюда доносились. — Он присматривается к моему лицу. — Ты что, ревела? А я решил, что кто-то подыхает в страшных муках!

Я вытираю слезы со щек.

— Заткнись, придурок несчастный. Я просто… я… — Моя нижняя губа дрожит. — Неважно.

Беккет всматривается во что-то у моих ног, и я быстро наступаю на контрабанду, чтобы спрятать ее, и вскрикиваю:

— Черт! — когда подошву обжигает.

Его насмешливый взгляд снова возвращается ко мне.

— Ты же знаешь, я чувствую этот запах, даже если ты пытаешься это скрыть.

Я защитным жестом скрещиваю руки на груди.

— Понятия не имею, о чем ты.

Беккет «Мужчина-дитя» Лэнгфилд замирает на секунду, а потом бросает бейсбольную биту на траву и садится на бетонную ступеньку рядом со мной.

— Поговорить хочешь? С соплями у меня туго, это только по части жены, но могу выдать неэмоциональную поддержку в стиле «заткнись-на-хрен-и-перестань-жалеть-себя».

— Надо же, звучит прямо заманчиво, — хмуро бросаю я.

Между нами воцаряется тишина, после чего я с силой тру лицо ладонями.

— Небось думаешь, что я последнее дерьмо на свете.

Он поворачивается ко мне и хмурит брови.

— С чего бы это?

Я безрадостно усмехаюсь.

— Ну давай посмотрим… В течение дня я делаю вид, что у меня все в порядке, как будто я такая строгая, идеальная…

— Никто не считает тебя идеальной, уж поверь.

Я пихаю его локтем в бок.

— Придурок.

— Козявка.

Я усмехаюсь.

— Так вот, на чем я остановилась… Я притворяюсь, что у меня все хорошо. И даже почти убедила себя в этом: питаюсь правильно, спортом занимаюсь каждый день. А на самом деле тайно курю посреди ночи, чтобы хоть как-то проветрить голову.

— И так каждую ночь?

— Нет. Только когда земля уходит из-под ног или когда совсем тошно становится. Но разве от этого легче? Каждый раз говорю себе, что это последняя, и все равно не могу выбросить пачку.

— И ты каждый раз ревешь и кудахчешь, как наседка, когда делаешь это? — Беккет морщится, заранее готовясь получить еще один удар локтем.

Я злобно смотрю на него, и он смеется.

— Ладно, шучу я, Пип. По-моему, ты слишком строга к себе. Не подумай, я не одобряю, что ты гробишь свои легкие, но Лив рассказывала, как тяжело ты перенесла смерть мужа. Все это дерьмо врагу не пожелаешь, через такое непросто пройти. Думаю, это сильно тебя изменило, причем так, как ты и сама не ждала. И большинство людей этого не поймут, пока сами не хапнут того же.

Я шмыгаю носом и киваю.

— Мне стало страшно. Я потеряла чувство безопасности. И появилось ощущение, что я обязана защищать любые крохи, которые остались от моей прежней жизни, потому что все вокруг чертовски хрупкое — только что человек был здесь, и вот его уже нет. Но я ненавижу это состояние. Хочется взять и выкинуть все из головы, а никак не получается.

Беккет качает головой.

— Тогда начни с малого. Не хватайся за огромные горы, штурмуй пока небольшие холмики. Ищи маленькие победы, где только можно. И если твоя самая большая гора — это бросить курить, — он косится на бычок на ступеньке чуть ниже, — то оставь ее на десерт.

Тяжесть в груди немного отступает.

— А говорил, что не умеешь сочувствовать и толкать душевные речи.

— О, поверь мне, не умею. Я просто пересказал недавнее выступление на ТЕD.

— Ни единому слову не верю. Ты у нас неженка, но не бойся, твой секрет останется со мной, если мой секрет, — я смотрю на окурок, напоминая себе выбросить его, пока никто не заметил, — останется с тобой.

Беккет фыркает.

— Дохлый номер, Козявка. Тут слишком сочный улов, а у меня от жены секретов нет.

У меня отвисает челюсть.

— Ты серьезно? Ты расскажешь Лив?

У него на щеке ходит желвак.

— Серьезно, как инфаркт. — Он косится на остатки моей тайны на бетонной ступеньке. — Извини за каламбур.

Черт, как же бесит, что он оказался таким хорошим мужем.

А еще он оказался потрясающим отцом для всех наших детей, несмотря на то, что изначально они с Лив поженились только ради того, чтобы вернуть ему репутацию примерного семьянина и парня, который обожает малышню, иначе он лишился бы своей бейсбольной команды. Фиктивный брак, который в итоге стал самым что ни на есть настоящим.

Я тру переносицу, пытаясь сообразить, как преподнести все это Лив и Делии. Они ведь так расстроятся.

— Ладно, хотя бы дай мне возможность рассказать им самой.

Беккет, похоже, обдумывает мою просьбу.

— Даю тебе время до следующей субботы.

Я прищуриваюсь, прекрасно понимая, что миллиардерами не становятся те, кто совершенно не умеет вести переговоры.

— Какая-то подозрительная точность. Почему именно до следующей субботы?

Он поджимает губы, явно сдерживая улыбку.

— В конце следующей недели у Bolts первый выездной матч в сезоне, и Роуэн очень хочет, чтобы ты…

— Погоди-ка, — у меня от удивления открывается рот. — Откуда тебе знать, чего он хочет?

— Брось, Пип. Мой брат владеет этой командой, и ни для кого не секрет, что мы общаемся. Но ты не переживай, тебе уже дали добро на поездку с ними…

Я поднимаюсь на ноги, а в груди бушует ураган противоречивых чувств. С одной стороны, от мысли, что я окажусь наедине с этим потрясающим защитником, меня пробирает предвкушение — чувство, которого я не испытывала уже очень давно. Но с другой — меня все еще утягивают на дно собственные страхи.

— Я еще ничего не решила. К тому же Кай не может остаться здесь один, я ему нужна.

Беккет тоже встает и скептически смотрит на меня.

— Помнишь, мы только что говорили про маленькие шаги?

— Оставить Кая здесь одного — это не маленький шаг, Беккет.

— Он не останется один, мы все за ним присмотрим, он будет в надежных руках. Да и уедешь ты всего на пару ночей. Все с ним будет в порядке, Мелочь. Можешь оставить один из своих длинных списков…

— Памятку по сохранению здоровья и благополучия, — поправляю я. — Это список напоминаний для него: почистить зубы перед сном угольной пастой, принять витамины и…

— Ну да. Именно это.

Я всматриваюсь в его лицо, жалея, что не умею читать мысли.

— Почему ты так настаиваешь? Какая у тебя выгода?

Беккет вскидывает обе руки.

— Никакой выгоды. Я просто стараюсь ради команды брата. Роуэн — ключевой игрок, и если ему поможет твое присутствие, то я подумал, что стоит попытаться тебя уговорить, — я уже собираюсь возразить, но он бесцеремонно перебивает меня: — Да и кто знает, может, эта поездка пойдет на пользу и тебе, и Каю.

Я ему не верю, этот урод просчитывает все лучше любого компьютера, но я слишком устала, чтобы спорить. Поворачиваюсь к боковому входу в дом.

— Приятно поболтали, слабак.

Я уже собираюсь запереть дверь, как замечаю блеск в его глазах.

— Твой маленький секрет останется между нами, Мелочь. Так что не забивай свою причесанную голову всякой ерундой.

Ну и заноза в заднице…

От него так и прет фальшью, как и от его едва скрытой угрозы. Клянусь, мне безумно хочется ударить его ногой, чтобы он летел обратно до самого своего особняка во Флориде.

— У кого-нибудь еще пропали зеркальца из пудрениц? — спрашивает Делия, заходя на кухню и на ходу вдевая сережку в мочку уха. В своем сшитом на заказ костюме и со светлыми волосами, уложенными сзади в идеальный пучок, она выглядит просто потрясающе. — У меня они будто испарились.

Близнецы, Фиби и Колетт, о чем-то перешептываются, склонив головы над кухонной стойкой и склонившись над чем-то, похожим на какую-то микросхему.

Они сердито косятся на Кая и Винни — девятилетнюю дочку Лив и, пожалуй, самого близкого Каю ребенка, если не считать Лиама. Эти двое, кажется, тоже ведут свой молчаливый диалог.

Что вообще происходит между этой четверкой?

— У меня все на месте, — ухмыляется в ответ Кортни, наблюдая, как Дилан расставляет на свои места кусочки сложного пазла, который он ей купил. В этом деле она настоящий гений. — Я сегодня утром как раз проверил все свои пудреницы и палетки.

— Сейчас Меркурий в ретрограде, — отзывается Дилан, не отрываясь от своего занятия. — А я в этот период не крашусь, так что без понятия, пропало там что-то или нет.

Ну, допустим.

Я ставлю пустой стакан из-под воды с лимоном на столешницу; после утренней тренировки с меня все еще катится пот.

— А я-то думала, что это мне показалось. Вчера в моем веганском косметическом наборе — ну, том, что без парабенов, отдушек, токсинов и не тестируется на животных — тоже не хватало нескольких зеркалец. Подумала, может, отклеились как-то сами.

Кай прокашливается, и мы с Делией замечаем, как Винни пинает его под стойкой, прежде чем близнецы награждают его очередным многозначительным и обещающим расправу взглядом.

— Так, вы четверо, — Делия упирает руки в бока. — У меня нет времени на ваши игры, но я точно знаю, что это ваших рук дело. Живо колитесь, кто это устроил?

Дети переглядываются, но никто не издает ни звука.

Кортни встает, привлекая к себе внимание ребят. У него это легко получается, ведь для них он классный дядя-бейсболист.

— Что ж, я собирался отвезти всех поесть мороженого, — он многозначительно смотрит на меня, — а Каю купить замороженный йогурт без сахара. Но, видимо, фиг вам, а не десерт, раз вы не хотите сознаваться в своих проделках.

Я с трудом подавляю накативший страх из-за того, что Кай будет есть что-то холодное в такое время года, когда на улице заметно холодает. Он же может простудиться, не говоря уже о пищевых красителях, которые пихают почти во все эти замороженные йогурты…

— Ну, вообще-то Колетт хотела… — начинает Винни, указывая пальцем на другую сторону стойки, где сидят близнецы.

— Это была не только моя идея! — тут же начинает защищаться Колетт.

— Вообще-то, ты помогала, — обвиняющим тоном добавляет Кай. — Ты держала фен у задней стенки пудреницы, чтобы разогреть клей за зеркалом, и оно отошло.

— Ага, а выковыривал их ты! — подхватывает Фиби, тыча в Кая пальцем.

— Девочки… — пытается вставить слово Делия.

— Но я вытащил не все! — спорит Кай. — Фиби достала больше всех…

— Кай? — на моем лице отражается крайнее изумление. И это тот самый законопослушный ребенок, которого я растила все эти годы? — Ты тоже в этом участвовал?

— Ну ты и ябеда! — добавляет Фиби, злобно зыркая на Кая. — Мы же договаривались не говорить мамам!

— Прости, мам, — у Кая от чувства вины подрагивает губа. — Я говорил им, что это плохая идея…

— Это была гениальная идея! Мы воплощаем только гениальные идеи, а не чушь, — Колетт раздраженно хмурит брови.

— Так, ладно, ладно, — предпринимает еще одну попытку Делия. — Может, кто-нибудь объяснит мне, в чем заключалась гениальность плана по нагреванию нашей косметики и выдиранию оттуда зеркал?

— Фиби и Колетт хотели сделать перископы.

Мы с Делией и Дилан в замешательстве переглядываемся.

— Перископы? — переспрашиваю я.

— Ну да, — начинает Фиби, и по ее тону я уже вижу, что сейчас начнется порция ее фирменной дерзости. — Перископ — это оптический прибор для наблюдения из укрытия, который позволяет смотреть через объекты, блокирующие прямую видимость, — она шумно выдыхает, явно раздраженная моими поднятыми бровями и моим очевидным, по ее мнению, скудоумием. — Простыми словами, чтобы вы поняли: через перископы можно заглядывать за стены и за угол.

— Фиби, мы все прекрасно знаем, что такое перископы, — Делия опускается на колени и мягко перехватывает запястья дочери. — Мы хотим знать, зачем вы их делали?

— Мы просто хотели иногда заглядывать в дымоход, когда Джуниор оставляет своих детенышей и уходит за едой, — отвечает Колетт. — Мы хотели смотреть, как она уходит и возвращается, поэтому и смастерили перископы из зеркал, которые вытащили из ваших пудрениц.

И словно еноты поняли, что речь идет о них, из глубины камина доносится шуршание и скрежет. Мы все как один подозрительно косимся на трубу.

Прежде чем кто-то успевает добавить хоть слово, близнецы убегают, бросив маме на ходу, что сейчас принесут свои новые изобретения. Я использую этот момент, чтобы поговорить с Каем. Винни, кажется, виновата меньше всех, поскольку в самом вредительстве она не участвовала.

— Кай-медвежонок, ты можешь объяснить, почему не рассказал мне об этом плане, прежде чем портить мои вещи?

Подбородок Кая начинает дрожать, он едва сдерживает слезы.

— Я просто… я просто хотел смастерить что-то крутое вместе со всеми. Хотел быть частью команды.

Вот оно что.

Я вздыхаю, понимая гораздо больше, чем он говорит вслух.

— Это как-то связано с уроками фигурного катания и хоккейной командой?

Он поднимает на меня глаза, в которых вспыхивает робкая надежда, но молчит.

— Я собиралась сказать тебе еще вчера вечером, когда ты пришел ко мне в комнату, но ты уснул раньше, чем я успела, — я мягко и с любовью смотрю на него. — Я не против записать тебя на секцию…

Кай бросается ко мне, не давая мне договорить, и крепко обнимает за шею.

— Спасибо, мамочка! Спасибо тебе огромное!

Я улыбаюсь, отчаянно борясь с подступающим к груди чувством тревоги.

— Да. И знаешь что?

Он нехотя выпускает меня из объятий.

— Что?

— Роуэн Паркер дал нам билеты на свой домашний матч во вторник.

— Че-е… — ошалелый возглас Кая тонет в громоподобном голосе Беккета, который раздается прямо у нас за спиной.

— И знаешь что еще, Айсмен? — обращается Беккет к моему сыну. — Он позвал твою маму поехать вместе с ним на выездные матчи в Калифорнию на следующих выходных.

Ах ты ушлый мудак! Он же прекрасно понимает, что если сболтнуть об этом при моем сыне, то мне будет куда сложнее отказаться.

— О боже, мам! — Кай подлетает ко мне и взволнованно хватает за плечи. — Ты обязана поехать!

Я мысленно метаю в Беккета огненные кинжалы, после чего снова поворачиваюсь к сыну.

— Я еще не согласилась, потому что не знаю, готова ли оставить тебя одного на три ночи. А вдруг… вдруг с тобой что-то случится, пока меня не будет?

— Мам, ничего со мной не случится. Обещаю.

Знакомый до боли узел тревоги привычно скручивает желудок.

— Не знаю…

— Эй, Шейла? — голос Беккета вырывает меня из оцепенения. Он с хитрой ухмылкой приобнимает Лив за талию. — Скажи, моя жена сегодня выглядит просто огонь?

Мой взгляд встречается с его взглядом, и намек ясен так же отчетливо, как и его мерзкая ухмылка. Этот кусок дерьма шантажирует меня, выбивая согласие на поездку, и использует для этого совершенно конкретное и слишком очевидное слово.

А жаль. Он ведь только-только начал мне нравиться…

— Ну скажи, разве она не горячая штучка? — он подмигивает мне, убедившись, что Лив этого не видит.

Лив поворачивается и смотрит на него снизу вверх.

— Да что с тобой такое?

— А что? — он невинно улыбается ей. — Я же не вешаю тебе лапшу на уши, Ливи. Ты реально самая горячая женщина из всех, кого я видел. Горячее лесного пожара. Горячее тлеющего уголька.

— Какое-то странное сравнение, — рассеянно бормочет Лив.

Беккет снова переводит свой ехидный взгляд на меня, и мои руки сами собой сжимаются в кулаки. Клянусь, я в двух секундах от того, чтобы со всей дури дать его зажравшейся миллиардерской роже кулаком в лоб.

— Ладно! Я поеду на эти матчи! — рявкаю я, мысленно напоминая себе подлить касторки или слабительного посильнее ему в кофе.

Я успеваю спуститься лишь до середины лестницы, когда слышу недоуменный вопрос Лив:

— И что это на нее нашло?

Я выдыхаю, заставляя себя не обращать внимания на жжение в бедре. Все не так плохо, как пару дней назад, но сегодня придется следить за широтой шага. Еще на раскатке я понял, что не смогу бегать так же быстро, как обычно. Мышцы так и тянет, даже во время разминки перед матчем.

Но черт возьми, я не собираюсь сидеть на скамейке запасных. Я уже почти две недели не выходил на лед, и каждый день, который я провожу вдали от своей команды, мне кажется, что я подвожу ребят. Я не зря годами пахал как проклятый, чтобы добраться до этого — выиграв не один, а целых три трофея Норриса, — только для того, чтобы пропустить начало важного сезона.

Я ведь не просто парень с убойным щелчком и точными пасами. Команда рассчитывает на меня в организации крупных атак и координации защиты. Я известен тем, что доверяю чутью и просчитываю ходы соперника раньше остальных. Этому нельзя научить — я годами оттачивал интуицию, идя на риск, если понимал, что так надо.

Пожалуй, это касается и жизни вне льда. Взять хотя бы одну огонь-женщину, физиотерапевта, которая умудряется сочетать чертовски мощный характер со своим миниатюрным, подтянутым телом.

Я написал ей на рабочую почту, потому что свой номер эта женщина дать отказалась, но так и не получил ответа, придут ли они с сыном на сегодняшнюю игру.

Я поднимаю глаза на трибуны, которые постепенно заполняются, и стараюсь не унывать, замечая, что их места пока пустуют.

В первом периоде мы летим — «Tampa» ведет и по голам, и по передачам. Но даже несмотря на скованность в бедре, я выдал несколько приличных пасов и все еще верю в нашу победу. Почему? Да потому что хоть соперник и ведет 1:0, я уже вижу их косяки: они не закрывают углы и играют слишком предсказуемо. К тому же они начинают действовать небрежно, а для нас это отличные новости.

В перерыве я снова вскидываю голову и сканирую трибуны в поисках той самой женщины. Сначала ее не видно за крупным мужиком на переднем ряду, но стоит ему отойти, как наши взгляды пересекаются.

На моем лице сама собой появляется улыбка, и, черт, сердце заходится совсем не от хоккея.

Она машет мне рукой, и я расплываюсь в улыбке еще шире, как влюбленный подросток. Рядом с ней сидит мальчик, и даже со льда я вижу, как сильно они похожи. Но дело не только в этом. У него потрясающая, до ушей улыбка, блестящие глаза, и он буквально подпрыгивает в кресле. Пацан обнимает маму обеими руками, вне себя от восторга, что я смотрю в их сторону.

Это чертовски мило. Единственный способ показать, как я рад их видеть — повернуться и исполнить свой фирменный победный танец.

Я кручу бедрами и пускаю «волну» под гремящую из динамиков музыку. Стадион сходит с ума, болельщики орут со всех сторон, думая, что я так заведен из-за первого матча в сезоне. Конечно, я рад вернуться, но танцую я совсем не поэтому.

Следующие два периода пролетают как в тумане. В третьем я зарабатываю себе удаление: центрфорвард «Tampa» бьет меня высоко поднятой клюшкой, обеспечивая нам большинство. На последней минуте матча при счете 1:1 я пасую шайбу нашему центру — Эйдену, еще одному из братьев Лэнгфилд. Он продавливает оборону соперника, резко тормозит прямо перед вратарем и вкладывает в бросок все силы, вколачивая шайбу точно в верхний угол. У вратаря нет ни единого шанса на спасение. Через секунду за воротами вспыхивает красный свет, сигнализируя о победном голе.

Арена взрывается оглушительным гулом, трибуны вскакивают, все орут и хлопают. Только сейчас я понимаю, что до этого на стадионе стояла гробовая тишина из-за жуткого напряжения — ну, или я просто отключился от внешнего мира.

Уже через мгновение меня зажимают в тиски объятий, парни орут мне в уши, поздравляя с передачей, а Эйдена — с идеальным броском, который принес нам первую победу в сезоне.

— Да, черт, детка!

— Кубок Стэнли, встречай нас!

Мне едва удается отыскать просвет между облепившими меня телами. И хотя Шей из-за того крупного мужика разглядеть толком не получается, я вижу, как ее сын прыгает от радости, вскинув руки.

И почему-то от этого победа становится еще приятнее.

Мы все быстро расходимся на послематчевые интервью, но я то и дело оборачиваюсь в сторону Шей. Как же мне хочется ее увидеть. Но пока я пообщаюсь с прессой, пока мы соберемся с командой в раздевалке и я схожу в душ, будет уже одиннадцатый час ночи. Ждать меня до такого времени они точно не станут.

И все же я отправляю ей короткое послание, надеясь, что она прочитает его перед сном.

Я улыбаюсь, представляя, как она закатывает глаза и с такой силой лупит по клавишам, отвечая мне, что они вот-вот вылетят.

Взяв бутылку из ящика со льдом возле раздевалки, я делаю быстрое селфи, чтобы выложить для фанатов — делаю так после каждого матча.

Улыбка сползает с моего лица, когда телефон вибрирует в руке и на экране высвечивается знакомое имя. Я даже не удосужился ответить на его прошлое сообщение, так что теперь это выглядит так, будто он просто шлет мне одну гневную тираду за другой. Не знаю, почему я до сих пор теряюсь, когда он пишет. На данный момент его сообщения приходят куда регулярнее, чем он сам появлялся в моей жизни как отец.

Спасибо за веру в меня, пап. Ну и пошел ты к черту!

Я, как всегда, блокирую экран, стараясь не позволить ему испортить мне хорошее настроение.

Я не разговаривал с отцом уже месяцев шесть. В последний раз это было после его автомобильной аварии, когда я позвонил спросить, все ли с ним в порядке. Но вместо того, чтобы хоть немного раскаяться в пьяной езде, он начал разглагольствовать о том, что к этому моменту своей карьеры уже выиграл два Кубка Стэнли, и что ему стыдно за сына, который до сих пор не взял ни одного.

И хотя с тех пор я не ответил ни на одно его сообщение, он знает, что я их читаю. Наверное, поэтому и продолжает писать.

Мне бы заблокировать его к чертям, как сделала моя сестра Пайпер еще много лет назад, но какая-то часть меня переживает, что у этого человека буквально никого не осталось, даже той женщины, на которой он женился после мамы. И если случится очередное ЧП, мне не хочется, чтобы ему некому было помочь.

Мерзкий внутренний голос шепчет, что я, возможно, все еще надеюсь получить от него хоть что-то — например, одну искреннюю похвалу вместо постоянного недовольного бубнежа. Но если этого не произошло за двадцать семь лет, с чего бы этому случиться сейчас?

Мой друг Брукс, наш вратарь и еще один из братьев Беккета, находит меня в раздевалке после душа.

— Эй! Команда идет сегодня обмыть победу. Ты с нами?

В любой другой день я бы согласился, но, во-первых, я чертовски вымотан, и мое бедро реально умоляет о льде и покое. Во-вторых, идея идти куда-то и флиртовать с кучкой девиц, которые просто хотят перепихнуться с игроком НХЛ, сегодня не привлекает от слова «совсем». Ну и в-третьих, какая-то часть меня все еще надеется, что Шей ответит, и, честно говоря, я бы лучше посидел дома и поболтал с ней.

Интересно, смогу я уговорить ее встретиться сегодня?

Я качаю головой и, натянув джинсы, бросаю полотенце в корзину для использованного белья.

— Не, не сегодня. Я труп.

— Да ладно тебе! Мы же договорились отмечать каждую победу. Не сливайся сейчас.

Я прячу кошелек и ключи в карман.

— В следующий раз, ладно? Мне нужна перезагрузка.

Брукс разочарованно хмурится, но протягивает кулак для прощального удара.

— Ладно, брат. Тогда до следующего раза.

Дойдя до машины, я решаю проверить почту. Я был уверен, что она не ответит, но сердце уже порхает, как обожравшаяся кофеином бабочка, стоит мне увидеть ее имя во входящих. Господи, ну и размазня же я.

Мой взгляд спотыкается на слове «артикуляционная», и член в штанах уже дергается. Она вообще понимает, на что напрашивается? Я быстро набиваю ответ, прежде чем открыть машину и сесть за руль.

Я сижу в машине, уставившись в телефон и обновляя почту, как игровой автомат, пока не всплывает новое письмо.

Я ухмыляюсь, глядя в экран, и строчу следующее сообщение.

Я жду ответа минут пять. Может, я перегнул палку, или ей надоели мои подкаты и она потеряла интерес. Но то, как она смотрит на меня… то, как она хочет улыбнуться, но сдерживается каждый раз, когда я ее раздражаю, говорит о том, что мой откровенный флирт не вызывает у нее отвращения.

Или, возможно, она просто не говорит мне, что ей это неприятно.

Хотя из того немногого, что я успел о ней узнать, она не похожа на девушку, которая станет держать свое мнение при себе.

Я завожу машину и в последний раз проверяю входящие, когда высвечивается ее ответ.

Я прикусываю изнутри щеку, сдерживая смешок, и набиваю ответ.

Через пару минут, за которые, как я был уверен, она уже точно ничего не пришлет, я с облегчением вижу новое письмо. В нем нет ничего, кроме номера телефона.

Я не теряя времени набираю ее по Фейстайму. Она отвечает после второго гудка, и на экране появляется ее прекрасное лицо. Глаза блестят на темном фоне — похоже, она сидит на улице, — длинная прядь ее асимметричной стрижки колышется на ветру, а губы выглядят розовыми и пухлыми.

— Задницей настолько роскошной, что ее пора застраховать? — она тихонько фыркает, словно стараясь не шуметь.

Я качаю головой, скользя взглядом по ее тонкой шее, где под таким углом виден лишь крошечный фрагмент татуировки со звездами. На ней бирюзовая футболка с V-образным вырезом, а над ключицами на тонкой золотой цепочке висит кулон в виде буквы «К».

— Но свой номер ты мне все-таки дала, ведь так?

— Твоя правда. Еще одной метафоры про задницу я бы просто не вынесла. — Она облизывает губы. — Ты в машине?

Я киваю.

— Только что уехал со стадиона.

Она берет паузу, и я гадаю, о чем она думает.

— И… разве ты не должен сейчас отмечать победу со своей командой?

Это что, уязвимость проглядывает сквозь ее непробиваемую защиту?

— Я именно там, где хочу быть, Док.

Мой ответ повисает в воздухе. Она откашливается, снова натягивая маску профессионала.

— Можешь пошевелить плечом? Больно, когда делаешь так? — Она показывает, поднимая и опуская плечо.

Я прикусываю нижнюю губу, а затем медленно отпускаю ее. Вообще-то мне следовало бы положить трубку, но рядом с этой женщиной я, кажется, просто не способен поступать правильно.

— Я не повреждал плечо. И да, бедро все еще ноет, но ничего смертельного.

Она хмурится.

— Оу. А я думала, ты сказал…

— Я просто хотел поговорить с тобой.

Ее тихий, прерывистый вдох отчетливо слышен даже через динамик.

— Роуэн, я…

— Кай так сильно на тебя похож, — перебиваю я прежде, чем она найдет повод закончить этот разговор.

Это, похоже, выбивает ее из прежних мыслей. Она словно впервые по-настоящему смотрит на меня, и на ее губах появляется улыбка.

— Да…

— У него твоя улыбка.

Ее улыбка становится шире, и, черт возьми, это прекрасно — идеальные белые зубы в обрамлении самых соблазнительных розовых губ.

— Спасибо. Он был в таком восторге от твоего танца. Зрителей ты точно завел.

— Я делал это не для зрителей.

Она опускает глаза, будто наш пристальный взгляд для нее — это слишком.

— Он прямо умоляет меня поставить его на коньки. — Она качает головой и оглядывается через плечо, где видна большая дверь. Я представляю, как она сидит на крыльце своего дома. — Но я так боюсь, что он покалечится. Он меньше большинства мальчиков его возраста, и мне не хочется, чтобы его затоптали в группе среди таких же новичков. Я уже пообещала, что запишу его, но спокойнее мне от этого не стало, понимаешь?

Она переводит дыхание.

— Жаль, я сама не научилась кататься в детстве, тогда могла бы его научить. Но Аджай всегда был… — Она резко обрывает фразу, словно сболтнула лишнего. — В общем, не знаю, зачем я тебе все это рассказываю. Я просто к тому, что Кай был на седьмом небе от счастья из-за билетов на матч, так что спасибо тебе.

Я замечаю, что она упомянула своего покойного мужа, но не позволяю этому сбить меня с толку — мне главное, чтобы она продолжала говорить. Меня ничуть не задевает ее прошлое. Я просто хочу слушать ее голос. Она могла бы рассказывать о чем угодно: о тайнах вселенной, секретном языке муравьев или плетении корзин — я бы слушал не отрываясь.

— Я понимаю, почему ты переживаешь. Когда только учишься кататься, травмы действительно случаются.

На ее лице отражается явное удивление от того, что я с ней согласился.

— Вот именно! Я твержу об этом постоянно. Значит, ты не считаешь меня сумасшедшей? Готова была поспорить, что ты скажешь то же самое, что и все, с кем я живу — будто я слишком сильно его опекаю.

«С кем она живет»? Это сколько же народу с ней живет, интересно?

— А что, если нанять ему личного тренера? Чтобы занятия были один на один и все внимание доставалось только ему.

Она поджимает губы, переводя взгляд в сторону, пока обдумывает мое предложение.

— Ну… может быть.

— Я понимаю твой страх, но как физиотерапевт ты ведь и сама знаешь плюсы: укрепление мышц, баланс, координация. К тому же это помогает стать увереннее в себе. Глядя на то, какой я сейчас сильный и сексуальный, ты не поверишь, но в детстве я был сущим заморышем. — Это заставляет ее улыбнуться. — Знаю, ты в шоке, но я не всегда был этим красноречивым, сшибающим с ног викингом на коньках, которым ты втайне одержима.

Она смеется, и звук ее тихого голоса бьет меня прямо в грудь, словно стая бабочек.

— Ты и сам собой одержим за двоих. Не уверена, что там осталось место для меня.

Я смотрю на нее с лукавым прищуром.

— О, для тебя место точно найдется.

На ее губах играет робкая улыбка.

— А ты не из тех, кто легко сдается, верно, мистер Паркер?

— Роуэн. И признай, я тебе нравлюсь.

Она усмехается.

— Спорное утверждение. Чаще всего в моих мыслях о тебе проскакивают картины того, как я тебя пытаюсь придушить.

Я закидываю голову и хохочу.

— Если это единственный способ снова почувствовать на себе твои руки, Док, то я только за.

Она качает головой, и на какое-то время мы оба замолкаем, просто глядя друг на друга.

— Что ты делаешь, Роуэн?

И она спрашивает не о конкретном моменте, пока я сижу в машине. Она спрашивает, какого черта я с ней флиртую. Этим вопросом я и сам беспрестанно задаюсь с нашей первой встречи, так что включать дурака и переспрашивать, что она имеет в виду, я не стану.

Я провожу большим пальцем по нижней губе, мысленно взвешивая слова.

— Когда я рядом с тобой, я сам без понятия.

Она отводит взгляд, но затем снова смотрит на меня, и я с облегчением замечаю, что эта мягкая улыбка никуда не делась.

— Доброй ночи, Роуэн. Увидимся завтра.

— Доброй ночи, Док. Буду очень ждать.

— Так значит, кроме подколенного сухожилия, вас больше ничего не беспокоит?

— Ну как же! — кричит мистер Ховард, заставляя меня вздрогнуть. — Если я повернусь вот так… — Он заводит немощную, сморщенную руку за голову и смотрит на нее, отчего его такая же немощная и сморщенная шея неестественно перекашивается. Потом выворачивает запястье ладонью наружу и пытается безуспешно схватить поднятую руку другой ладонью. В общем, сейчас он напоминает заготовку для человеческого кренделя. — То чувствую боль в плече и шее.

От жуткой усталости мне одновременно хочется и закрыть лицо руками, и покатиться со смеху. День выдался именно такой.

Мало того что я забила весь график пациентами без единого перерыва, так еще и посреди ночи прямо над моей кроватью потекло. Сейчас мне жизненно необходимы бокал вина, ванна с пеной, которой я не видела уже сто лет, поскольку у меня давно нет доступа к нормальной ванне, и один из тех очищающих криков, которые советует Дилан, чтобы выпустить накопившийся негатив на волю.

Я искренне верю, что во Вселенной действует закон, согласно которому все самые ужасные и срочные вещи обязаны происходить глухой ночью, желательно когда люди спят.

В одну минуту мне снилось, как я стою в душе с наглым и заносчивым хоккеистом, а в следующую на меня уже хлещет мерзкая, и наверняка жутко токсичная, вода из старых труб под потолком.

Разумеется, будить весь дом посреди ночи я не собиралась, поэтому пришлось просто найти ведро, сухое постельное белье и лечь на полу. Из-за дикой усталости я сегодня утром даже пропустила привычную пробежку на восемь километров и силовую тренировку.

— Ты меня слышишь, синичка?

Когда мистер Ховард кричит, его кустистые седые брови взлетают до самой линии роста волос. Старик наотрез отказывается признавать, что ему нужен слуховой аппарат. И учитывая, что он практически орет все свои реплики и к тому же слегка мнителен, в этой битве я заведомо проигрываю.

Я прокашливаюсь и заменяю обычный голос на более громкий:

— Я поняла, что вам больно, когда вы так выворачиваетесь, — словно чертов акробат, — но, мистер Ховард, неужели вам в повседневной жизни приходится принимать такую позу?

— Да какая к черту разница когда! Главное — что могу! — кричит мистер Ховард. — Если бы я захотел так повернуться, у меня бы не вышло! А я должен иметь такую возможность, если мне, приспичит! Вдруг я решу заняться гимнастикой?

О господи.

Я перевожу дух и мысленно молю Бога о терпении.

— Вы планируете заняться гимнастикой?

— Да нет же! Ты с ума сошла? — громыхает он. — Мне восемьдесят шесть лет! Зачем мне это?

Я настолько теряюсь, что просто смотрю на него в упор, а он разглядывает меня так, будто я круглая дура.

— Хорошо. Что ж, давайте я посмотрю и подберу несколько упражнений, — говорю я, пытаясь его успокоить. — Как ваше подколенное сухожилие, полегче? Вы делали упражнения, о которых мы говорили в прошлом месяце?

— Ощущение такое, будто на нем лежит мешок с камнями, так что нет, не легче. А теперь еще и рука перестала гнуться, и эта чертова боль, когда я выворачиваю ее так, как показал.

Ага, так, как положено выворачивать руки только цирковым трюкачам и зомби.

Я провожу несколько стандартных осмотров ради его успокоения и расписываю комплекс новых упражнений на неделю. Затем прошу его лечь на кушетку, чтобы проверить сухожилие. Кладу одну ладонь чуть выше его поднятого колена, другую — на заднюю поверхность бедра и прижимаю колено к груди, внутренне готовясь к неизбежному.

Как и ожидалось, мистер Ховард пускает газы. Громко.

Пожалуй, это звучит даже громче его обычного голоса, и, как и собственный крик, этот звук он тоже не слышит.

Я прокашливаюсь, стараясь ничем не выдать своего дискомфорта, и вспоминаю одну из многих причин, по которым держу в ящике освежитель воздуха.

— Как ощущения?

— Моя пятка? — кричит он. — С пяткой все в порядке, синичка. Меня беспокоят сухожилие и плечо. Будь повнимательнее!

— Хорошо.

Продолжая осмотр, я тяну заднюю поверхность его бедра в разные стороны, используя ту же технику, и старательно игнорирую трубные звуки, оглашающие кабинет.

Когда мистер Ховард наконец уходит — не забыв напоследок пожаловаться на совершенно новые болячки, которые, похоже, развились за то короткое время, что он пробыл здесь, — и я хорошенько сбрызгиваю комнату экологически чистым освежителем, я сажусь за стол и обхватываю голову руками. Я так погружена в свои мысли, что едва слышу стук в дверь.

Через пару секунд в мой кабинет заходят лучшие подруги.

— Ох, милая. — Лив смотрит на меня с сочувствием, явно заметив на моем лице крайнюю степень усталости. — Нам срочно нужен спонтанный вечер книжного клуба с пошлыми романами? У меня есть твое любимое органическое вино и палеобатончики с тыквенными семечками. Я даже сделаю вид, что они мне нравятся, когда ты предложишь откусить кусочек.

Я усмехаюсь.

— Не могу. У меня сегодня еще один пациент… самый невыносимый и капризный из всех.

— И почему мне кажется, что «невыносимый» — это шифр для «сексуальный»? — Лив подмигивает мне. — Брось, ты же можешь признаться, что он тебе нравится, особенно там.

Я фыркаю.

— Он нравится мне примерно так же, как глутамат натрия в еде.

Лив закатывает глаза.

— Слушай, ты можешь и дальше все отрицать, но мы же видим, как ты улыбаешься, когда мы о нем говорим…

— И как ты в последнее время стала проявлять повышенный интерес к хоккею, — добавляет Делия.

— И как твоя аура в последнее время так и отливает оранжевым. Ну, не считая того, что сегодня она скорее серая, но это, наверное, от усталости…

— Я действительно устала, — подтверждаю я. Утром я уже вкратце обрисовала всем ситуацию с протечкой в комнате. — Я вообще не спала.

— Ну, Кортни и Беккет все починили, — вклинивается Дилан. — Они пытались нанять какого-то придурка-сантехника, но стоило мне задать ему один простой вопрос, как он тут же свинтил.

— Никакой это был не простой вопрос, — Делия сердито смотрит на нее. — Ты спросила, за что он получил свой единственный трехзвездочный отзыв на Yelp, а потом опозорила беднягу, зачитав его вслух! Ну кто так делает?

— Он получил такую оценку, потому что опоздал на заказ! Ты же знаешь, как я отношусь к непунктуальности, — спорит Дилан.

— У него были семейные обстоятельства! — вмешивается Лив. — Не дай бог у людей случатся форс-мажоры! А потом ты еще и оскорбила его инструменты.

Делия отмахивается от подруг.

— По-моему, этот парень был слишком уж нежным. Если он так легко обижается, то ему вообще не место в сфере услуг.

Мы с Лив и Дилан возмущенно переглядываемся.

— Впрочем, мы здесь не за этим, — говорит Делия, меняя тему. — Мы видели, как ты ползала тут бледная как поганка, и пришли тебя обнять. Так что, — она раскидывает руки, — а ну-ка, иди сюда.

Я плетусь к подругам, позволяя им коконом укутать меня в свои объятия. Эти девчонки — мои сестры — примчались сегодня ко мне, потому что прекрасно знали, как сильно они мне нужны. И мне мгновенно становится гораздо лучше, чем пять минут назад.

— Так что там означает оранжевая аура? — бормочу я, уткнувшись кому-то в плечо и вспоминая замечание Дилан.

— Что ты хочешь трахаться, — без промедления чеканит она.

Делия фыркает.

— Ну, это не новость. У нее личных игрушек больше, чем в камере пыток для БДСМ.

Мои плечи трясутся от смеха.

— Заткнитесь. Ты просто все еще злишься из-за того сантехника и его никчемного инструмента.

— Кого ей действительно не хватает, так это сантехника с нормальным рабочим инструментом. Такого, который по-настоящему прочистит ей трубы, — добавляет Лив.

Делия тычет подругу в бок, отчего та вскрикивает, и мы все начинаем хихикать. На душе у меня впервые за день становится по-настоящему легко.

— Но я все-таки должна спросить… — Лив внимательно смотрит на меня, когда наше групповое объятие распадается. — Что тебя останавливает?

Я хмурюсь, поднося к губам бутылку комбучи.

— Останавливает от чего?

— От того, чтобы вытрахать Роуэну Паркеру все мозги.

Прямо посреди глотка напиток попадется не в то горло, и я захожусь в кашле. Делия хлопает меня по спине, да так сильно, будто выбивает весь воздух. Наконец я перевожу дух и сердито смотрю на нее. Готова поклясться, она получила от этого извращенное удовольствие.

— Ну, для начала то, что я его физиотерапевт! — Я смотрю на Лив как на сумасшедшую. — И давайте не будем забывать про его возраст. Да у него самые долгие отношения длились, наверное, столько же, сколько мои самые затяжные месячные.

Лив скрещивает руки на груди и смотрит на меня с укором.

— Это, во-первых, жутко предвзято, а во-вторых — неправда.

В бок колется маленькая иголка чувства вины.

Пожалуй, я и правда высказалась слишком категорично.

Признаться, я никогда не интересовалась личной жизнью Роуэна. Все, что я о нем знала, я видела по телевизору, когда Аджай и Кай смотрели матчи Bolts. Так что с моей стороны некрасиво делать вид, будто мне известно его прошлое.

И почему я себя так веду? Да, он испытывает мое терпение с первой минуты нашего знакомства, а его упорство сравнимо разве что с котом, который во что бы то ни стало вознамерился поймать красную точку от лазера. Но в то же время он бывает таким милым и предупредительным — и не только со мной, но и с Каем. Почему мне кажется, будто мои разум и тело объявили друг другу войну, а сердце пытается отыскать ближайший пустой шкаф, чтобы в нем спрятаться?

— Да, ты права. — Я киваю, глядя себе под ноги. — Это было предвзято, на самом деле я так о нем не думаю. То есть он молод, конечно, но это не значит, что у него не могло быть серьезных отношений. — Я поднимаю глаза на Лив и поспешно добавляю: — Не то чтобы я вообще планировала заводить с ним отношения. И не то чтобы я вообще планировала с ним что-то, кроме нашего нынешнего рабочего союза.

— Ага, конечно, — говорит Делия, упирая руки в бока всем своим видом показывая, что не верит ни единому моему слову.

— Я правду говорю! — настаиваю я, округляя глаза. — Что бы вы там себе ни придумали, между нами ничего нет.

— Именно поэтому ты вчера после матча сидела на ступеньках и разговаривала с ним по Фейстайму? — спрашивает Дилан, приподняв бровь. Но прежде чем я успеваю возмутиться, она вскидывает ладони: — Не переживай, я не подслушивала. Просто пришла проведать тебя и увидела, что вы болтаете.

— У него травма плеча, он хотел, чтобы я взглянула, — заявляю я деловым тоном, прекрасно понимая, что не договариваю всей правды. Роуэн просто выдумал эту травму, а я все равно осталась на линии. Потому что мне тоже нравилось с ним разговаривать.

Рядом с вами я вообще ничего не соображаю.

Протечка была не единственной причиной моей бессонницы. Его слова — полные скрытого смысла, сказанные под конец разговора — тоже не давали мне покоя, плавая в голове, как потерявшие ориентир золотые рыбки.

Подруги молчат, одаривая меня синхронными скептическими взглядами.

— Ладно! Я думаю о нем! Вы этого от меня ждали? Да, я думаю о нем постоянно, черт! Он меня привлекает, и я хочу… хочу трахнуть этого самоуверенного красавчика-хоккеиста и стать его личной преданной фанаткой на полную ставку! Довольны? — Я вскидываю руки и тут же роняю их, но в процессе задеваю пальцами бутылку с комбучей, и та опрокидывается прямо на мой рабочий стол. — Черт!

Да уж, ванна с пеной и бокал вина мне бы сейчас точно не повредили.

Девчонки тут же бросаются на помощь, помогая устранить потоп, после чего Лив берет меня за руку.

— По-моему, если ты этого хочешь, то надо действовать. Очевидно же, что ты ему тоже нравишься.

Я фыркаю.

— Действовать? И как? Как, по-твоему, я должна ему сказать: «Знаешь, мне хочется, чтобы ты трахал меня до потери пульса, потому что рядом с тобой у меня отключаются мозги, но при этом отношения мне как бы не нужны»?

Лив хихикает.

— Ну, например, прямо так?

— Главное, не забудь про контрацепцию, когда соберешься, — добавляет Дилан и, подмигнув мне, проводит рукой по своему беременному животу. В ее глазах появляется мечтательное выражение. — Боже, из этого получился бы такой классный хоккейный роман. Помнишь последний, который мы читали в книжном клубе? Тут еще и запретный элемент «врач-пациент», а это всегда намного горячее.

Я качаю головой, отмахиваясь от ее восторгов:

— Вот как раз насчет этого запретного элемента: а как же наша профессиональная этика?

— К черту этику. И к черту любые обязательства, — отрезает Делия. — Живи в свое удовольствие. То есть ты и так жила в свое удовольствие со всеми этими вибраторами… Я имею в виду, позволь ему трахнуть тебя, если вы оба этого хотите. Отбрось эти лишние размышления о последствиях и ярлыки.

Мои глаза округляются.

— И это говоришь мне ты? Ты, которая вообще не хочет иметь ничего общего с мужиками?

Делия драматично хорохорится.

— Давай проясним ситуацию. Я не заставляю тебя ни с кем ложиться в постель. Ты успешная женщина, у тебя отличная голова на плечах, и если ты решишь перепихнуться с другим совершеннолетним человеком по взаимному согласию — вперед. То, что мне одноклеточные амебы кажутся интереснее мужчин, еще не значит, что я жду того же от своих подруг.

— Ого. Ну и сильная же речь, — выдаю я замогильным голосом.

— Шей, я знаю, через что тебе пришлось пройти с Аджаем, — говорит Дилан, выразительно глядя на меня. Из всех моих подруг она всегда была самой чуткой. — И я имею в виду не только то время, когда он боролся с раком. Даже до этого вы пытались все склеить, но получалось так себе. Тебе пора пожить для себя. Позволь Вселенной самой привести тебя к счастью.

Я с трудом сглатываю, чувствуя, как кости тяжелеют в моем хрупком теле, и изо всех сил стараюсь не вспоминать те ночи — задолго до болезни, — когда я сама проявляла инициативу, просила его прикоснуться ко мне, заняться со мной сексом, а он лишь отнекивался, говорил, что устал, или переносил все на другой раз.

Раньше я искала ему оправдания, соглашалась, что он действительно устает, что у него был тяжелый день.

Но глупо отрицать, что ночей с игрушками у меня было гораздо больше, чем с ним. И глупо отрицать, что именно тогда я чувствовала себя самой одинокой на свете…

Я смотрю на подруг, боясь даже задумываться над их словами, хотя в глубине души понимаю, что уже примеряю эту мысль на себя.

— Я… я не хочу усложнять жизнь себе и Каю. А вдруг он узнает? Вдруг пронюхает пресса? — Сердце начинает бешено колотиться. — У меня же могут отобрать лицензию.

Делия буквально прожигает меня взглядом.

— Никто ничего не узнает, пока ты сама не захочешь, даже Кай. И, если ты вдруг забыла, твоя лучшая подруга — лучший помощник окружного прокурора в штате Массачусетс. Любой дважды подумает, прежде чем бросить в твою сторону хотя бы самый мелкий камушек.

Я перевожу дух и собираю вещи, готовясь ехать к Роуэну. Обнимаю девчонок на прощание, и прямо перед выходом Лив шлепает меня по заднице.

— Иди и трахни этого самоуверенного красавчика-хоккеиста, — повторяет она мои слова. — И не возвращайся, пока не будешь готова выложить все самые грязные подробности на нашем следующем книжном клубе.

Я подношу флакончик к носу и вдыхаю аромат его одеколона, представляя, как утыкаюсь лицом в основание его шеи. Нет абсолютно никаких причин хотеть этого мужчину так безумно.

Но, черт возьми, я хочу.

Я ставлю флакон на место и оглядываю его роскошную, стильную ванную комнату: перевожу взгляд со сланцево-черного мраморного пола на полностью стеклянную душевую кабину, где спокойно поместились бы человек десять, и наконец замираю у огромной, отдельно стоящей ванны. Над ней висит изящная люстра, а позади высится трехметровое резное зеркало.

Минут десять назад, как раз когда я подъезжала к его дому, Роуэн прислал смс. Написал, что задерживается на тренировке на час, и просил чувствовать себя как дома. Он даже поинтересовался, не хочу ли я поесть, так как собирался заехать в свой любимый мексиканский ресторан. Поскольку я осталась без обеда, да еще и залила большую часть комбучи, я быстро изучила меню и выбрала салат, который показался мне наиболее полезным, если не считать жареных полосок тортильи, и попросила его захватить.

Но теперь у меня уйма свободного времени.

Подойдя к красиво оформленным полочкам рядом с ванной, я беру другую бутылочку и читаю этикетку. Пена для ванны с гибискусом и медом, с добавлением гавайских эфирных масел. Я отщелкиваю крышку и подношу флакон к носу, делая глубокий вдох. Клянусь, я словно улетаю на седьмое небо на гигантском цветке, только без всякой аллергенной пыльцы.

Господи, у меня слюнки текут от одного вида пены для ванны.

Я прикусываю нижнюю губу и еще с минуту гипнотизирую бутылочку, будто она может подсказать мне, как быть.

Он сам сказал чувствовать себя как дома. А еще сказал, что будет через час — технически, сейчас осталось уже минут пятьдесят. Так что, если я потороплюсь, он ничего и не узнает.

Никто не осудит меня за то, что я использую это время с пользой и наконец сделаю то, о чем мечтала с самого переезда в наш с девчонками дом ужасов, — приму ванну с пеной.

Решив больше не тратить драгоценное время на размышления, я быстро включаю воду, чтобы наполнить ванну, раздеваюсь и оставляю вещи на банкетке у двери, где лежит полотенце. Тут до меня доходит, что сумочка с Киндлом осталась на диване в гостиной. Я пулей вылетаю наружу, чтобы забрать ее, искренне надеясь, что соседи Роуэна не заметят меня, бегущую голышом мимо огромных панорамных окон.

Еще через десять минут я уже наслаждаюсь самой невероятной пеной для ванны в истории человечества. Это как если бы Версаче, Гуччи и Прада переспали и явили миру это пенное дитя. Бьюсь об заклад, даже греческие богини так не мылись — я будто плыву внутри облака.

Следующие пять минут я развлекаюсь тем, что леплю из пены лифчик на груди, притворяясь русалкой в бикини, строю пенные замки и сдуваю хлопья с ладоней, словно загадываю желание на пушистый одуванчик.

Утолив жажду веселья, я наконец откидываюсь на бортик. Беру с полки Киндл и открываю книгу под названием «В огне», которую мы с подругами выбрали для этой недели в нашем пошлом книжном клубе.

Мои бедра невольно сжимаются, когда я читаю эротическую сцену между главными героями, Дином и Мэлой.

Пресвятые угодники. Здесь что, включили отопление?

Я перечитываю сцену еще раз, исключительно ради того, чтобы убедиться, что не упустила важные детали, но минут через десять мои веки начинают тяжелеть. Отложив Киндл, я быстро завожу таймер на телефоне. Обещаю себе вздремнуть ровно пять минут, чтобы успеть спустить воду и одеться до возвращения Роуэна.

И никто ничего не узнает.

Вот только… кое-кто уже знает.

Потому что буквально через тридцать секунд, как мне показалось, я слышу тихий шорох. Будто самый горячий мужчина в мире — скажем, защитник НХЛ с шестнадцатым номером на джерси — провел ладонью по своей щетине.

Забыв, где нахожусь, я хватаюсь за края ванны и резко вскакиваю на ноги — мое русалочье бикини давно растаяло, бросив меня как дешевая девка. Потоки воды с шумом переливаются через край, заливая пол, но именно каскады, стекающие по моему собственному телу — словно я превратилась в живой водопад, — заставляют меня наконец осознать, что происходит.

Мои глаза округляются, когда я встречаюсь взглядом с Адонисом. Он сидит на банкетке прямо рядом с моей одеждой на другом конце комнаты — и, надо же, при полном параде, в костюме. Закинув ногу на ногу, он непринужденно почесывает подбородок, и в его глазах нет ни капли удивления. Можно подумать, для него привычное дело — видеть, как его врачи восстают из ванны, словно болотные существа.

Не соображая от паники, я одной рукой прикрываю грудь, а другой ладонью зажмуриваю глаза.

— Это не то, что ты подумал!

От его тихого смешка по моей голой коже пробегают мурашки. Я прямо-таки вижу, как дергается его кадык и как сверкают зубы в этой его потрясающей улыбке.

— А вот тут я с тобой не соглашусь, док. Все именно так, как выглядит. А выглядит это так, будто моя гребаная фантазия только что ожила, и она в сто раз круче, чем я вообще мог себе вообразить.

Щеки у меня так и пылают. Я кошусь на него сквозь пальцы, но от выражения его лица у меня едва не подкашиваются колени. Он смотрит на меня из-под полуопущенных век совершенно хищным, голодным взглядом, изучая с головы до ног. Роуэн проводит языком по нижней губе, втягивает ее в рот и делает глубокий вдох.

Только в этот момент я соображаю, что руки можно было пристроить и поудачнее. Я быстро убираю ладонь от глаз и зажимаю ее между ног, плотно сдвинув бедра, а вторым предплечьем прикрываю грудь. Черт, ну почему я не догадалась взять с собой полотенце?

Даже не представляю, какая у меня сейчас температура тела: кажется, я вот-вот перегреюсь и грохнусь в обморок от стыда.

— Господи, ты такая охуенно красивая, что мне дышать трудно. — Его голос звучит сдавленно, будто слова даются ему с трудом, но от этого признания у меня в животе взлетает целый рой бабочек.

— Спасибо, — шепчу я, переминаясь с ноги на ногу. — Гм, можно мне… Подай мне, пожалуйста, полотенце и вещи?

На его лице появляется хитрая усмешка. Он протягивает свою ручищу, подцепляет мой темно-синий бюстгальтер и покачивает им перед моим носом.

— Ты имеешь в виду вот это? — На секунду он отводит от меня взгляд и подбирает трусики в тон. — Или все-таки вот это?

Я с трудом сглатываю.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Но да, их.

Глаза Роуэна темнеют, в глубине зрачков вспыхивают искры. Он подносит мои трусики к носу и вдыхает их запах, словно тигр, учуявший свежую добычу.

— Черт, — хрипит он. — Так чертовски сладко, а я ведь еще даже не попробовал.

— Роуэн, — снова умоляю я, чувствуя, как лицо горит все сильнее.

— Хочешь свои вещи, док? — Его губы кривятся в односторонней усмешке. — Ну так иди и возьми.

Я оглядываюсь, сердце бешено колотится в груди. И как, интересно, мне выбраться из этой огромной ванны, не опуская рук? И как я вообще умудрилась вляпаться в такую идиотскую ситуацию?

Этот парень не отдаст мне ни одежду, ни полотенце, сколько бы я ни просила, а я уже начинаю замерзать, стоя тут абсолютно голой.

Сделав короткий вдох, я решаю взять инициативу в свои руки и обыграть его на его же поле. Если этот придурок думает, что я побоюсь вылезти из ванны, потому что я какая-то недотрога, то его ждет большой сюрприз.

Опустив руки, я хватаюсь за край ванны и решительно вылезаю наружу, выплескивая на пол еще порцию воды, но чувство вины меня больше не гложет. Стоит отметить, что выгляжу я в этот момент совсем не сексуально — никто бы не выглядел, даже Галь Гадот. Но раз уж он сам напросился… Что ж, я позабочусь о том, чтобы залить его идеальный мраморный пол по полной программе!

Я расправляю плечи, несмотря на то что на лбу у меня выступила капелька пота, а тело готово вспыхнуть в любую секунду, и направляюсь прямо к нему, шлепая мокрыми ногами по полу.

Когда между нами остается меньше тридцати сантиметров, его взгляд становится еще более затуманенным. Но не успеваю я протянуть руку за вещами, как он вскидывает ладонь, поднимая их на недосягаемую высоту, и загораживает дорогу к полотенцу.

Уф! Я скрещиваю руки на груди, сильнее ощущая кожей прохладу.

— Роуэн. Мне нужна моя одежда.

Его челюсть сжимается, он смотрит на меня сверху вниз, а затем удивленно приподнимает одну бровь.

— И насколько сильно?

— Сам знаешь, насколько.

И у этого гребаного мерзавца хватает наглости ухмыляться.

— Тогда умоляй.

— Умолять? — Я хмурюсь. — Это еще как? Я уже сказала «пожалуйста».

Он делает шаг ко мне, я улавливаю шлейф его одеколона, и мой взгляд утыкается в открытую ямочку у основания его шеи. Похоже, галстук он снял еще до того, как войти сюда.

Не опуская поднятой руки, он смотрит на мою обнаженную грудь, и мои соски сами собой затвердевают.

— Придумай другой способ.

Я шумно выдыхаю.

— Роуэн, клянусь богом…

— На колени.

Я прищуриваюсь. Если бы взглядом можно было испепелять, от него бы уже осталась горстка пепла.

— Ты хочешь, чтобы я встала на колени и умоляла вернуть мою же одежду?

Он ничего не отвечает, лишь красноречиво подтверждает свои слова обжигающим взглядом.

— Нет, — отрезаю я, вопреки тому что между ног у меня уже буквально разливается волна желания, готовая вот-вот заструиться по бедрам. Господи, неужели я когда-нибудь хотела мужчину, и одновременно пыталась сопротивляться ему, с такой безумной силой?

— Я как раз надеялся, что ты это скажешь. Я мог бы любоваться тобой в таком виде всю ночь.

— Вы подлец, мистер Паркер, — процеживаю я сквозь зубы. Но черт меня дери, если я хоть словом обмолвлюсь о том, что от одной мысли оказаться перед ним на коленях во мне просыпаются желания, которых я никак от себя не ожидала.

— Ты сама так не думаешь. — Он ухмыляется, приближая свое лицо к моему. — Твои прекрасные, затвердевшие соски говорят совсем о другом. И румянец на шее и щеках тоже. — Его губы едва ощутимо скользят по моей щеке, и меня прошибает мощная дрожь, которая никак не связана с тем, что я все еще мокрая. Его рот замирает у самого моего уха. — Покажи мне, как ты будешь выглядеть, когда встанешь передо мной на колени, док.

Я слегка поворачиваю голову, так что моя щека касается его губ. Колючая щетина на его подбородке царапает кожу, и у меня вырывается тихий вздох.

Роуэн берет инициативу в свои руки: прижимается губами к моей шее, целует и ласкает ее языком, заставляя меня извиваться. Медленно, словно времени вообще не существовало, он поднимается обратно к челюсти, слегка прикусывает кожу и оставляет поцелуй в уголке моего рта. Я снова поворачиваю голову, практически умоляя его поцеловать меня в губы, но он лишь тихо и понимающе усмехается, отстраняется и пристально смотрит мне в глаза.

— На колени, док.

Сдавшись, я медленно опускаюсь на колени и снизу вверх смотрю на него. Не заметить гигантский бугор у него между ног просто невозможно, как и то, что он стал таким внушительным из-за дикого возбуждения.

Он обхватывает ладонью мою шею сзади, а большим пальцем нежно гладит по щеке, прямо по маленькой родинке.

— Ты хоть представляешь, как сильно я тебя хочу?

Я прикусываю губу.

— Лучше бы ты этого не хотел. Это сильно упростило бы нам жизнь.

Он тихонько смеется, глядя на меня сверху вниз, затем перемещает большой палец на середину моей нижней губы и слегка тянет ее вниз.

— Не знаю, как ты, док, но я никогда в жизни не искал легких путей и сейчас начинать не намерен. То, что дается легко, ничего не стоит.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, он бросает мою одежду на банкетку. Кожу обдает легким потоком воздуха, когда он направляется к выходу, а затем оборачивается, глядя на меня, все еще стоящую на коленях на том же месте:

— А ты стоишь любых усилий, Шейла. Так что одевайся и выходи. Мы еще не закончили выяснять, что за хрень между нами происходит.

Когда он уходит, я еще какое-то время стою как вкопанная, пытаясь понять, что за херня только что произошла. И как это меня угораздило: хотела ответить на его наглость своей, а в итоге опустилась перед ним на колени.

Спустив воду в ванне, я осторожно одеваюсь и выхожу. Ищу его взглядом, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке.

Роуэн раскладывает ужин по тарелкам на кухне и замечает меня. Костюм он уже снял, сменив его на черные спортивные штаны и футболку с логотипом Boston Bolts. Она сидит на нем так плотно, что я отчетливо вижу его рельефные грудные мышцы.

Он одаривает меня своей фирменной ухмылкой, оглядывая с ног до головы.

— Мне, конечно, безумно нравится, как на тебе сидят эти лосины для йоги, но скрывать не стану: я бы предпочел, чтобы рядом со мной ты вообще ходила без одежды.

Мои щеки все еще горят, нервы натянуты как струны.

— Слушай, мне так жаль… — я сглатываю, не зная, с чего начать. — Ну, за все это. С моей стороны было так глупо залезть в твою ванну, а потом еще, ну, так вести себя после… — я опускаю глаза в пол.

Роуэн подходит ближе и пальцем приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Пожалуйста, не извиняйся. Ни за что из этого. Наконец-то я увидел тебя с другой стороны… и эта сторона мне очень по душе. Но если честно, я пока не нашел в тебе ни единой черты, которая бы мне не нравилась.

Я улыбаюсь.

— О, не переживай, со временем я подкину тебе парочку поводов для недовольства.

И едва эти слова слетают с моих губ, до меня доходит весь их скрытый смысл.

Глаза Роуэна загораются.

— Мне нравится, как это звучит.

— Роуэн…

Он прижимает палец к моим губам, не давая сказать больше ни слова.

— У меня такое предчувствие, что ты сейчас испортишь этот момент своей занудной болтовней про правила и личные границы. А я бы хотел сперва хоть что-то закинуть в желудок.

Словно услышав разговор о еде, мой живот издает предательское, громкое урчание. Мы оба заливаемся смехом.

— Похоже, твой желудок со мной согласен, — говорит он, скользя ладонью по моей руке и переплетая свои пальцы с моими. — Как насчет того, чтобы ты присела на диван, а я принесу ужин?

Я прищуриваюсь.

— И почему мне кажется, будто это свидание, на которое меня никто не приглашал?

— Ты что, пропустила последние… дай-ка посчитать, — он комично прикладывает указательный палец к подбородку, делая вид, что усиленно думает, — пять раз, когда я пытался намекнуть, что хочу с тобой встречаться?

Я фыркаю.

— Ну да, судя по всему, пропустила! И как же ты намекал, интересно?

Он загибает один палец.

— Во-первых, когда потребовал, чтобы моим физиотерапевтом была только ты. — Он загибает второй палец. — Во-вторых, когда прислал тебе тот вибратор, который ты вовсю используешь с нашей первой встречи. — Я хихикаю, а он загибает третий палец. — В-третьих, когда позвал тебя с собой в Калифорнию на выездные матчи в эти выходные. — Он оттопыривает мизинец. — В-четвертых, когда пригласил тебя и Кая на мою игру. — Он поднимает большой палец. — И в-пятых, когда спросил, сможем ли мы увидеться после матча, и согласился хотя бы на звонок по Фейстайм.

Я смеюсь.

— Ах, так вот что это было? Твои попытки позвать меня на свидание?

Он активно кивает, будто я только что угадала финальное слово в телешоу.

— Да! Именно они.

Я снова тихонько смеюсь. В груди разливается странное тепло, и мне кажется, будто я парю в воздухе. Когда вообще между нами все изменилось? Когда он успел пробить брешь в стенах, которые я так упорно возводила?

— Мистер Роуэн Ловелас Паркер, а вы раньше вообще когда-нибудь звали девушек на свидания?

— Да! Я только что рассказал тебе про последние пять попыток, и во время каждой ты казалась либо абсолютно слепой, либо категорически настроенной против. Для моего эго это, мягко говоря, был суровый удар.

Я наклоняю голову набок.

— Насколько я знаю, твоему эго мало что может повредить.

Он подается вперед с беззащитной улыбкой и шепчет:

— Мало что. Кроме тебя.

Я в шутливом жесте вскидываю руки.

— Сдаюсь. Ты победил.

— Значит ли это, что ты согласна?

Я медлю, выигрывая время.

— Я плохо соображаю на пустой желудок, а сейчас я просто умираю от голода. Так что сначала тебе придется меня накормить.

Он склоняет голову.

— Я бы поспорил. Сегодня на пустой желудок ты принимала решения куда лучше, чем когда-либо. Пожалуй, мне стоит почаще держать тебя голодной рядом со мной. — Он подмигивает. — Тогда ты сможешь съесть на ужин меня.

Я кладу ладонь ему на грудь.

— Заманчивое предложение, но там меня ждет салат, на котором прямо-таки написано мое имя.

Через пару минут мы оба сидим на диване со своей едой. У него в руках огромный буррито, которым можно было бы несколько дней кормить небольшую страну, у меня — салат.

Роуэн откусывает кусок, вытирает рот и наблюдает за тем, как я выковыриваю полоски жареной тортильи.

— Не любишь тортилью? — Он наклоняется ближе, словно собирается выдать тайну. — Сказать по правде, Док, эти хрустяшки — единственное, ради чего вообще стоило брать этот салат.

Я улыбаюсь.

— Я не ем ничего жареного или прошедшего технологическую обработку.

Он смотрит на меня с искренним ужасом.

— Вообще никогда, что ли?

Я смущенно киваю.

Он приподнимает свой буррито.

— То есть вот это ты есть не станешь? Тут ведь нет ничего жареного. — Он окидывает его взглядом и усмехается. — Ну, если не считать курицы и тушеной фасоли.

Я смотрю на этот завернутый в фольгу сверток и, признаться честно, пахнет он потрясающе, да и на вид просто объедение.

— Если не считать этого, а еще пшеничной лепешки, сыра и сметаны внутри — в них полно насыщенных жиров. И еще там куча риса, а это сплошные углеводы.

Он лукаво улыбается.

— И тем не менее ты смотришь на него так, будто побежала бы вслед, если бы он вдруг припустил от тебя наутек.

Я строю ему гримасу.

— Отстань от меня. Я просто голодная.

— И ты всегда такой была?

Я заносчиво смотрю на него, отправляя в рот порцию салата.

— Какой «такой»? Потрясающей, идеальной, просто высший класс?

Роуэн фыркает.

— И это ты меня называешь самовлюбленным. — Он снова подается вперед. — Кстати, Док, выражение «высший класс» уже сто лет никто не использует. Ну, века так с прошлого.

Я тыкаю его вилкой в бицепс. Он вскрикивает, притворяясь, будто ему больно.

— Значит, я буду той, кто возродит эту классику! Это же просто улетная фраза.

Он стонет от моей дурацкой шутки.

— Ну, удачи тебе с этим. А вообще я имел в виду другое: ты всегда так правильно питалась?

Я качаю головой.

— Я начала примерно тогда… — я кашляю, не желая портить момент. — Примерно тогда, когда Аджай проходил химиотерапию. Я столько читала про рак, что дошла, наверное, до самого конца интернета, и после этого у меня начался бзик на здоровой еде. Я выбросила из холодильника и кладовки вообще все, где были искусственные красители, сахар или обработанные продукты — все, что не считалось органическим. С тех пор я очень строго слежу за тем, что едим мы с Каем.

Роуэн откладывает буррито и поворачивается ко мне, демонстрируя полное внимание. Я замечаю, что он делает так каждый раз, когда мы разговариваем — слушает меня не отвлекаясь. И я совершенно не помню, чтобы Аджай хоть когда-то слушал меня так же.

— Думаешь, болезнь началась из-за его питания?

Я пожимаю плечами.

— Никто не знает наверняка. Это могло быть что угодно: генетический сбой, экология, да бог его знает. Но меня бесило, что я никак не могу на это повлиять. Бесило это чувство, что нужно просто смириться. Чувство…

— Бессилия, — подсказывает Роуэн, когда я умолкаю.

— Да, — шепчу я. — Так что я контролирую наше с Каем питание не потому, что это гарантировано убережет нас от болезней. Просто я пытаюсь делать хотя бы то, что в моих силах.

Перед глазами всплывает воспоминание о том, как я курила на крыльце пару вечеров назад, но я быстро отмахиваюсь от него. Курить я больше не собираюсь, так что спишу это на минутную слабость из-за стресса и вернусь к правильному образу жизни.

Роуэн задумчиво разглядывает мое лицо своим золотисто-зеленым взглядом, прежде чем откусить еще кусочек и начать жевать.

— Что? — спрашиваю я, понимая, что он хочет что-то сказать.

Он качает головой.

— Да нет, просто… черт! Мне кажется, ты наказываешь себя за то, что в любом случае может произойти, понимаешь? — его взгляд мечется между моими глазами. — Сразу скажу, пример не самый лучший, и это совсем не то же самое, через что ты прошла со своим мужем, но мой отец бросил маму, когда мы с сестрой были подростками.

Я кладу ладонь ему на предплечье. Сердце сжимается от жалости при виде его напряженной челюсти и того, как крепко он вцепился в комок фольги, оторванный от буррито.

— Мне очень жаль, Роуэн.

Он на секунду прикусывает нижнюю губу.

— Дело в том, что мама все делала правильно. Она была идеальной женой, идеальной матерью. Была его самой преданной фанаткой и опорой, взяла на себя все заботы обо мне и сестре, чтобы отец мог сосредоточиться на карьере. Когда у отца были домашние матчи, он всегда твердо знал, что дома его ждет горячий ужин.

— И знаешь что еще? — он смотрит на меня, но не ждет моего вопроса. — Она всегда выглядела безупречно. — Он качает головой, словно погружаясь в воспоминания. — Как только узнавала, что он едет домой, сразу бежала поправлять прическу и макияж, иногда даже переодевалась. Но даже после всего этого, — он горько усмехается, — после почти двадцати лет вместе отец все равно ушел от нее… от нас, чтобы жениться на девушке, которая была вдвое моложе мамы.

Я поглаживаю его руку, описывая большим пальцем круги и не отводя взгляда от этого места. Я знала, что отец Роуэна — знаменитый хоккеист, но о подобных деталях даже не догадывалась.

— И как твоя мама сейчас?

Роуэн улыбается, и его лицо снова светлеет, становясь таким, каким я привыкла его видеть.

— Она снова вышла замуж. Живет с мужчиной, который в ней души не чает.

От этих слов мне становится легче.

— Ну и отлично. Похоже, вы близки.

— Да, очень, — кивает он. — Моя сестра Пайпер, мама и я — мы как три сапога пара.

Я не стала поправлять его, потому что прекрасно поняла, что он имел в виду.

— Но я рассказал тебе это вот почему, — говорит он после паузы, — чтобы показать: можно из кожи вон лезть, пытаясь все контролировать, но жизнь все равно подкинет то, что сведет все твои усилия на нет. Я понимаю, что ты хочешь правильно питаться и делать все возможное, чтобы держаться подальше от всякой гадости, но неужели тебе никогда не хочется просто забить на правила? Если время от времени съедать что-то вредное, хуже тебе не станет. Наоборот, ты почувствуешь себя чуточку счастливее. А ведь в конечном итоге мы все именно к этому и стремимся, разве нет?

Он снова откусывает огромный кусок буррито и расплывается в самой широкой и дурашливой улыбке, какую только можно представить.

— Вот видишь. Посмотри, какой я счастливый, — говорит он, а затем с искренним сочувствием косится на мою тарелку. — И посмотри, какая ты несчастная.

Я ничего не могу с собой поделать и просто хохочу. Этот мужчина умеет приносить свет во все, к чему прикасается. Он такой милый, что я невольно задаюсь вопросом: как человек, который излучает столько мощи и силы — как на льду, так и в жизни — умудряется быть одновременно настолько мужественным и очаровательным?

— Давай так, — начинает он, и в его красивых глазах снова вспыхивают озорные искорки. — Я ни в коем случае не давлю, но…

— Ну да, конечно, — иронично перебиваю я его. — Ты ведь у нас никогда ни на кого не давишь…

Он, ничуть не смутившись, продолжает:

— Если ты не почувствуешь себя хоть на самую малую, крошечную капельку счастливее, откусив кусочек этого божественного буррито, мы больше никогда не вернемся к этой теме.

Я скептически наклоняю голову, стараясь не умиляться тому, как забавно он растянул слово «крошечную».

— Во-первых, я очень сомневаюсь, что мне полегчает после этого, потому что я буду думать только о том, сколько в нем всякой вредной хрени. А во-вторых, ты не похож на человека, который сдастся после одного крошечного кусочка.

— Чего ты так боишься, Док? Думаешь, один укус испортит тебе всю жизнь? — он многозначительно играет бровями, будто в его словах скрыт совсем другой подтекст.

Устало вздохнув, я притягиваю его руку к себе и откусываю приличный кусок.

Сначала на языке происходит настоящий взрыв вкусов: острое, соленое и даже легкая нотка сладкого. Хрустящий салат, сочное мясо, пикантная фасоль — я невольно начинаю жевать медленнее, чтобы продлить это удовольствие.

Охренеть! Вот этого я не ожидала.

То есть я и раньше ела буррито, да я вообще много чего ела в прошлой жизни, от чего теперь отказалась, но, видимо, я просто заставила себя забыть этот вкус. Внушила себе, что ничего не теряю. Но стоило сделать всего один укус, как мои вкусовые рецепторы проснулись, словно спали до этого целую вечность.

Громовой хохот Роуэна возвращает меня обратно на грешную землю.

— О, Док! Как бы я хотел повернуть время вспять. Я бы заставил тебя пообещать мне что-нибудь взамен, потому что я в жизни не видел такой широкой и счастливой улыбки.

Я облизываю губы, забираю буррито из его рук и откусываю еще раз. А затем протягиваю ему свой салат.

— А теперь можешь идти, — бормочу я с набитым ртом и стону чуть громче, чем собиралась. — Мне нужно побыть наедине с этим большим, сочным красавцем.

Глаза Роуэна вспыхивают.

— Ты что, пытаешься заставить меня ревновать к буррито, Док? Потому что у тебя получается.

— Кто, я? — я невинно хлопаю ресницами, продолжая жевать.

Он наблюдает за тем, как я уничтожаю почти весь его ужин, рискуя впасть в самую настоящую пищевую кому — чувство, которого я не испытывала уже сто лет. Наконец я откладываю оставшийся хвостик лепешки на его тарелку, стоящую на журнальном столике.

Когда он снова поворачивается ко мне, его взгляд опускается к моим губам, и в нем загорается все тот же голод — тот, который не утолить никакими жирами и углеводами. Он подносит руку к моему лицу и проводит большим пальцем по уголку рта, стирая каплю сметаны. Затем подносит палец к своим губам и слизывает ее.

Внизу живота разливается жар, сердце пускается вскачь, и мы оба замираем в этом моменте, который ни один из нас не хочет отпускать.

— И что… — я запинаюсь, пытаясь собраться с мыслями. — Что за обещание ты бы с меня взял?

Его взгляд темнеет, напоминая предзакатный лес. Он берет меня за руку и тянет на себя. В одно мгновение я оказываюсь верхом на его коленях — моя хрупкая фигура кажется совсем крошечной рядом с его мощным телом.

— Это просто.

Я кладу ладони ему на плечи, затем перевожу одну руку на его челюсть, поглаживая большим пальцем короткую темную щетину.

— Скажи мне.

— Я бы попросил поцелуй.

Я сдерживаю улыбку и опускаю глаза на его грудь, чувствуя, что у меня напрочь отнялся язык. Пытаясь перевести тему на более безопасную территорию, я вспоминаю о том, ради чего вообще здесь нахожусь — о его травме и процедурах.

— Я, наверное, делаю тебе только хуже. Тебе ведь больно.

Он тяжело, хрипло выдыхает.

— О, ты даже не представляешь насколько.

Мой взгляд встречается с его взглядом, пальцы скользят к его шее. Чувствовала ли я себя когда-нибудь настолько нужной? Он словно ищет малейшую лазейку, чтобы пробраться сквозь мою защиту и навсегда остаться внутри. Это пугает и будоражит одновременно.

— Роуэн, нам нужно установить кое-какие границы, если… — я запинаюсь, удивляясь, откуда вообще взялась смелость произнести это вслух, — если мы собираемся это делать.

Его ладони ложатся мне на ягодицы. И хотя они не двигаются, в этом жесте чувствуется собственническая сила.

— Я другого и не ждал. Пока эти правила не касаются моей еды, я согласен на все.

Я лукаво приподнимаю бровь.

— А если касаются?

— Тогда я потребую, чтобы ты всегда ходила при мне голой.

Я смеюсь, замечая, как его взгляд снова приковывается к моим губам.

— Идет.

— Мне бы очень хотелось покончить со всеми этими пунктами соглашения за пару минут, Док. Терпение мужчины не безгранично.

Я провожу указательным пальцем по его шее и чувствую, как его тело мгновенно отзывается на это прикосновение.

— Вы очень нетерпеливы, мистер Паркер.

Его руки крепче сжимают мои ягодицы.

— Ты даже представить не можешь, каких усилий мне сейчас стоит это терпение.

— Хорошо, — говорю я, тихонько хихикнув. — Я начну. Как ты знаешь, я воспитываю сына одна. Безопасность и благополучие моего ребенка для меня важнее всего. Так что, если мы начнем встречаться, я не хочу, чтобы Кай об этом знал.

— Вообще никогда? — Роуэн мрачнеет.

Я немного теряюсь от такого вопроса. Что значит «вообще никогда»? Разумеется, никогда…

На сколько, по его мнению, все это затянется? Он переспит со мной, выпустит пар и переключится на одну из тех многочисленных девиц, что готовы пачками вешаться на хоккеистов. Я не могу так рисковать и рассказывать Каю о мимолетной, ни к чему не обязывающей интрижке, тем более с его любимым игроком. Он ведь совсем ребенок. Мы как-то вскользь говорили о том, что когда-нибудь я «начну жить дальше», но я понятия не имею, готов ли он к этому сейчас.

К тому же, а вдруг он обнадежит себя какими-то долгосрочными планами на наш счет? Когда все закончится, для него это станет сокрушительным ударом, а я просто не вынесу, если его сердце снова будет разбито, особенно после того, как оно уже было разбито из-за смерти Аджая.

Тихий голос в голове спрашивает, действительно ли я переживаю только за сердце сына, но я заставляю его замолчать.

— Пока все это продолжается, — наконец произношу я.

Плечи Роуэна опускаются, жар в его глазах заметно остывает, и у меня появляется чувство, будто я с самого начала все испортила. Но сердцем своего сына я торговать не стану.

— Следующий пункт касается моей работы.

— Да, я уже понял, — подхватывает он. — Я твой пациент, ты мой физиотерапевт, и вся эта херня может поставить под удар твою карьеру.

Я киваю.

— Это моя единственная профессия, я содержу на эти деньги и себя, и Кая, так что я не переживу, если кто-то запятнает мою репутацию.

— Я никому не позволю этого сделать, — отрезает он с жаром.

Я улыбаюсь, мысленно благодаря его за эту готовность защищать меня, но мне нужно убедиться, что он действительно все понимает.

— Журналисты постоянно ходят за тобой по пятам в поисках сенсаций. А эта история может меня уничтожить, Роуэн. Мы ни в коем случае не должны попадать в объективы камер вместе — только как два профессионала.

— Да, я тебя услышал, — говорит он, поднося руку к моему лицу и нежно гладя меня по щеке. — Я согласен. Я бы никогда не сделал ничего, что могло бы тебе навредить.

Сердце пропускает удар. Когда, черт возьми, этот парень успел стать таким романтичным? Я прижимаюсь своим лбом к его лбу, и какое-то время мы просто дышим одним воздухом.

— Кстати, мне дали добро на поездку в Калифорнию с тобой на эти выходные.

Лицо Роуэна на мгновение проясняется, но тут же омрачается тревогой в ожидании моего ответа.

— Это значит, что ты решила поехать?

Я киваю, наблюдая, как на его губах появляется облегченная улыбка.

— С нетерпением жду возможности провести с тобой время, Док. — Озорной блеск в его глазах выдает его с головой. — В сугубо профессиональном ключе, разумеется.

— На людях все должно быть строго профессионально.

— Так и будет, — твердо обещает он. — Но я ничего не гарантирую, когда мы останемся наедине.

— Другого я и не ждала, — выдыхаю я, и мое сердце делает радостное сальто от одной мысли о том, какими именно непрофессиональными вещами займется со мной Роуэн Паркер.

Этот мужчина превращает меня в пластилин, заставляя прогибаться и подстраиваться под его желания. У меня всегда было все в порядке с сексуальным аппетитом, но рядом с ним мое либидо словно живет своей жизнью, требуя, умоляя, наброситься на него. И, хотя это пугает, я до безумия хочу узнать, что будет дальше.

— Еще какие-то условия? — бормочет он, и его ладони скользят вниз по моей спине.

Я киваю с хитрой ухмылкой. Если в этом мужчине и есть что-то, что мне уже безумно нравится, так это его азарт перед любой сложной задачей. И у меня такое чувство, что он не подкачает.

— Ну, даже не знаю, справишься ли ты с этим…

Он прищуривается, явно уязвленный тем, что я сомневаюсь в его способностях.

— А ты рискни.

— Мне нужны оргазмы покруче тех, что выдает мой новенький позолоченный вибратор.

Она и опомниться не успевает, как я уже прижимаю ее к дивану, нависая сверху. Ее ноги все еще обхватывают мой торс.

Мои ладони ложатся на ее бока, а затем большие пальцы скользят выше, очерчивая круги вокруг сосков сквозь одежду. Бедра Шей вздрагивают, она прикусывает нижнюю губу, и у нее срывается тихий стон.

Меня переполняет дикое удовлетворение от осознания того, как сильно она заводится всего лишь от легкого прикосновения.

— Я не из тех, кто пасует перед трудностями, док.

Ее грудь высоко вздымается, а в глазах вспыхивает азарт.

— Вы уверены, мистер Паркер? Дженсена довольно трудно превзойти.

Я замираю и стискиваю зубы, прежде чем до меня доходит, о ком, или о чем, она говорит. Смотрю на нее во все глаза, отчего она прыскает со смеху.

— Ты дала ему имя?

Она кивает и слегка подается бедрами мне навстречу. Она чертовски хороша: огромные глаза цвета эспрессо, пухлые губы, квадратное лицо с очаровательной родинкой на скуле и безупречная короткая стрижка.

Она совсем не похожа на женщин, которые мне обычно нравятся, и дело не только в том, что она старше и воспитывает ребенка одна. Шей независимая, упрямая и умная как черт. Меня завораживает не только ее красота, я в восторге от ее ума и остроумия.

К тому же эта женщина невероятно дерзкая. Настоящий чертенок в юбке. Мало того что она разлеглась в моей ванной и извела все мое мыло, словно Машенька в избушке у трех медведей, так она еще расправила плечи и вышла оттуда с таким видом, будто хозяйничает здесь!

А когда она опустилась на колени и посмотрела на меня своими огромными карими глазами, мой член едва не прорвал штаны. Боже, эта картина — она, голая, и капли воды, стекающие с нее на пол моей ванной, — сотворила со мной то, чего я в жизни не испытывал.

В ней сочетались уязвимость и смелость, но впервые с нашей встречи она показала себя настоящей и игривой. Дала понять, что я не сошел с ума и наша связь мне не причудилась.

Потому что она чувствовала то же самое.

Она трется лобком об меня, и я мысленно приказываю своему члену угомониться.

— Я им всем имена даю.

Я скрежещу зубами.

— И сколько, черт возьми, их у тебя?

— Ой, штук двенадцать, — небрежно роняет она. — Есть Брэд, он у меня вроде как основной — надежный и безотказный. Еще есть Дензел, — она ерзает, и в ее глазах появляется дурацкое мечтательное выражение, будто она представляет вместо дилдо самого актера. — Он длинный и толстый. А еще Леонардо…

Господи, да заставьте уже кто-нибудь эту женщину замолчать.

Я впиваюсь в ее губы, успешно решая эту задачу. Клянусь, мне еще никогда в жизни так сильно не хотелось расфигачить фаллоимитаторы об стену, как сейчас.

Сначала она замирает в моих руках, но, стоит мне настойчивее поцеловать ее, обмякает и расслабляется. Ее ладони ложатся мне на плечи, а затем одна рука перемещается на затылок, притягивая меня ближе. Шей приоткрывает рот, и я проникаю языком внутрь, переплетая его с ее языком.

Глухой стон вырывается у меня из груди, когда мои ладони накрывают ее округлую грудь. Я сжимаю ее, снова потирая соски большими пальцами. Чувствую, как они затвердели под футболкой.

Шей вжимается в меня, стонет и крепче сжимает ноги у меня на талии. Я улавливаю ее сладкий аромат, будто уткнулся носом ей в шею. Она так хочет меня, она так истосковалась, что я уже с трудом соображаю.

Я целую ее, забирая то, по чему с ума сходил с первой минуты нашей встречи, впитывая ее вкус и выжигая этот момент в памяти на всю оставшуюся жизнь. Ее губы мягкие и пышные, как подушечки, и от одной мысли о том, как они обхватывают мой член, в штанах все становится каменным.

Я целую ее долго и жадно, потом нежно и медленно, а после спускаюсь губами по челюсти к шее. Сердце колотится как бешеный чистокровный скакун на финишной прямой, и весь мир вокруг перестает существовать. Мои руки скользят по ее бокам к ягодицам, прижимая ее горячую плоть к себе, чтобы она почувствовала, что со мной творит.

Она запускает пальцы в мои короткие волосы и, извиваясь подо мной, жалобно шепчет:

— Роуэн.

Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на нее, наслаждаясь тем, как тихо и нежно звучит мое имя из ее уст.

— Ты хочешь меня, маленькая моя? — спрашиваю я и утыкаюсь носом в ее шею, глубоко вдыхая цветочный запах ее духов.

— Да, — выдыхает она. — Пожалуйста, да.

Я тихо смеюсь ей в шею, слегка прикусывая кожу. Как бы мне ни хотелось зарыться лицом в ее мокрую киску и трахнуть ее так, как мы оба этого жаждем, я понимаю, что нужно притормозить. Унять эту лихорадку. Этот голод. Это чертово безумное желание.

Потому что после нашей маленькой сцены в ванной до меня дошло кое-что еще, помимо того, что она самая сексуальная женщина из всех, кого я видел. Я понял, что она мне доверяет.

Она встала предо мной на колени не потому, что я попросил или ей так сильно нужна была одежда. Она сделала это, чтобы открыть мне ту часть себя, которую редко кому показывает, — свое доверие.

И именно потому, что я знаю этому цену, я хочу не торопить события.

Как бы сильно мой член ни считал иначе.

Я заправляю выбившийся локон ей за ухо, глядя на ее припухшие губы.

— На свете нет ничего, чего бы мне хотелось сильнее, чем закинуть тебя на плечо и утащить в постель…

— Да, — увлеченно кивает она, перебивая меня, — именно так тебе и стоит поступить.

Мои губы дергаются в улыбке.

— Но если у нас все серьезно, то я не стану спешить, Шейла. Я хочу насладиться каждой минутой с тобой.

Она капризно надувает губы, хватает меня за воротник рубашки и снова притягивает к себе. Проходит всего пара секунд, и я опять теряю голову от нового поцелуя — безумного и одновременно тягучего. Мои ладони обнимают ее лицо, я поворачиваю его, чтобы изменить угол и сделать поцелуй глубже, отчего она удовлетворенно мычит мне в губы. — Боже, ты так целуешься.

Я улыбаюсь, не отрывая губ от ее рта, подыгрывая той моей самоуверенной стороне, которую она так обожает ненавидеть.

— Ты скоро поймешь, детка, что я хорош во всем, за что берусь. И до тебя очередь тоже дойдет.

— Поверю, когда увижу, — колко бросает она, явно пытаясь пошатнуть мое решение.

Я перехвату затылок Шей, впиваясь в нее взглядом.

— О, ты все увидишь. Увидишь и почувствуешь. Я сделаю так, что ты потом несколько дней нормально ходить не сможешь.

Ее ноги сильнее сжимают мой торс, она нетерпеливо ерзает подо мной.

— И ты уверен, что я не могу получить демоверсию этого грандиозного представления прямо сегодня ночью?

Я смеюсь, снова целуя ее в губы.

— Скоро. Но у меня есть парочка условий.

Она выгибает бровь.

— Да неужели?

Я веду носом по ее челюсти.

— Во-первых, ты не прикоснешься к своим игрушкам, если меня нет рядом.

Из ее груди вырывается звук — не то стон, не то судорожный вздох.

— Это нечестно. Я не смогу видеть тебя каждый день, а Дженсен без меня скучает.

— Пошел к черту этот Дженсен! — рычу я, притягивая ее ближе и слегка прикусывая шею.

— Ну так именно это я и пытаюсь устроить, мистер Паркер!

— Шей, клянусь богом…

Она прыскает со смеху, запуская пальцы в мои волосы.

— Ладно, ладно, большой парень. Никаких игрушек без тебя.

— Вот и отлично.

— Что-то еще?

Я прикусываю нижнюю губу, когда непрошеные воспоминания вспыхивают перед глазами, и мое легкое настроение улетучивается. Тени и шрамы прошлого жгут грудь, напоминая об унижении и разбитом сердце, о которых когда-то трубили во всех новостях.

От этих воспоминаний хочется отмахнуться, но они приходят сами, когда их меньше всего ждешь.

— Эй. — Ладонь Шейлы скользит по моей шее сзади. — Ты где пропал?

Я трясу головой, но слежу за тем, чтобы по моему лицу она поняла, насколько важно для меня следующее условие.

— Я ни с кем не стану тебя делить, Шей. Все должно быть серьезно. Только ты и я.

Одна только мысль о том, что кто-то другой прикоснется к ней, обнимет, поцелует, разжигает во мне ярость. И хотя я уже проходил через это — когда какой-то мудак поимел наглость тронуть ту, которую я считал своей, а моя девушка, с которой мы были вместе три года, поимела наглость заявить, что сама позволила ему, — то, что происходит между мной и Шейлой, кажется совсем другим.

Она берет меня ладонями за лицо, а затем тянется вверх и мягко целует в губы. Возможно, чувствует, что мне нужна поддержка.

— Никого больше не будет. Только ты и я.

— И последнее. — Я сглатываю, понимая, что этот вопрос решит все. Я оставил его напоследок, потому что мне не просто до смерти страшно его задавать — я до ужаса боюсь ее реакции. — Это насчет Кая.

Шей замирает в моих руках, как я и ожидал.

— А что с Каем?

— Я хочу научить его кататься на коньках.

Мой взгляд уже, наверное, сотый раз за последние пять минут косится на вход. Я снова утыкаюсь в телефон, проверяя, не пришло ли от нее сообщение.

Ничего нет, зато висит смс от одной из двух главных женщин в моей жизни — моей сестры Пайпер. В контактах она записана так, как я звал ее в глубоком детстве.

Я пишу ответ, катаясь по катку.

Я с улыбкой прячу телефон. У нас разница всего в десять месяцев — погодки, и я выше нее чуть не на целую голову, но сестра все равно зовет меня младшим братиком.

Пожалуй, она всегда так ко мне и относилась: бросала все дела, чтобы позаботиться обо мне, если нужно, была моей главной болельщицей и защитницей. Честно говоря, она устраивала жесткую проверку каждой женщине, к которой я проявлял хоть малейший интерес, словно мой личный нанятый детектив.

Мама часто говорила, что в Пайпер материнского инстинкта больше, чем в ней самой. Но знаете, в мире, где искренние отношения — редкость, мне повезло иметь сестру, которая пойдет за меня в огонь и в воду, чего бы это ни стоило.

Даже когда моя жизнь полетела к чертям в первый год игры за New York Mayors, и мою личную жизнь полоскали во всех новостях, именно Пайпер прилетела из Сан-Франциско, прогуляв важные занятия в школе красоты, чтобы склеить меня по кусочкам. Это они с мамой не дали мне утонуть в собственном горе и виски.

Я смотрю на настенные часы, гадая, не написать ли Шейле. Вдруг она передумала? Вдруг страхи взяли верх, и она решила оставить сына дома?

Если честно, я вообще удивился, что она согласилась. Но после того как я ответил на все ее вопросы — можно ли ему надеть костюм астронавта с прошлого Хэллоуина, ведь там уже есть шлем и мягкая подкладка? Будет ли на коньках ручной тормоз? — она, кажется, успокоилась. Я заверил ее, что костюм астронавта, наколенники и капа не понадобятся, да и скорость будет не та, чтобы ловить тормоза.

И все же с самой первой встречи она оставалась непредсказуемой, заставляя меня гадать над каждым ее шагом, так что уверенности в ее приходе не было никакой.

Я делаю еще пару кругов по катку, разминаясь и разогревая мышцы. Снять арену Bolts в такой короткий срок не получилось, поэтому я просто арендовал весь крытый каток на целый день только для нас.

Не думаю, что мы проведем на льду слишком много времени, тем более для Кая это вообще первый раз, но мне просто не хотелось никуда спешить. Сегодня главное — чтобы он привык ко льду и поймал равновесие.

Я массирую бедро, пытаясь расслабить мышцы. Травма паха заживает с каждым днем, но пройдет еще недели три, прежде чем я полностью войду в форму.

И все же упражнения, которые Шей подобрала специально для меня, здорово помогли в восстановлении. Правда, во время матчей я ловлю себя на том, что осторожничаю — как вчера, когда мы продули со счетом 3–5 моей бывшей команде, New York Mayors.

Я хмурюсь, понимая, что мог бы сыграть лучше. Я подвел команду, учитывая, что из-за травмы пропустил уже пять игр. Конечно, во вторник вечером мы выиграли у «Tampa», но мне особенно хотелось утереть нос Mayors. А конкретно — их центровому и моему бывшему лучшему другу Эвану Лэнтропу.

Сука, как же меня бесило, что наша игра у бортов была вялой, как и владение шайбой, и защита. Да еще наш правый нападающий умудрился потерять клюшку на последней минуте третьего периода. И хотя ему быстро вынесли новую, Нью-Йорк успел получить то самое крошечное преимущество.

Я стискиваю зубы, вспоминая самодовольную рожу Эвана после финальной сирены. Хорошо, что он не оказался рядом, иначе я бы точно размазал его физиономию по льду — а это, прямо скажем, ни к чему хорошему не привело бы.

Скрипнувшая дверь заставляет меня вскинуть голову. Входят двое, которых я так ждал.

Шей одетa в облегающий спортивный костюм, золотые серьги-кольца поблескивают под короткими волосами, ладони лежат на плечах Кая. Оба смотрят в мою сторону с нерешительными улыбками.

Кай закутан так, будто на нем минимум четыре слоя одежды и наколенники, а его отросшие густые волосы небрежно зачесаны набок.

Выехав с катка, я быстро шагаю к ним на коньках, и мы встречаемся посередине, у скамеек, которые я приготовил заранее.

При виде женщины, о которой я не переставал думать, сердце пускается вскачь.

— Привет.

Мне хочется потянуться к ней, обнять, поцеловать, прижать к себе. И пускай хреново, что сейчас этого делать нельзя, я прекрасно понимаю причины.

— Привет, — отвечает она с мягкой улыбкой. В последнее время я все чаще вижу именно такие улыбки, а не те натянутые, которыми она одаривала меня раньше. — Извини, мы немного опоздали. У нас тут внезапно потерялись все дверные ручки, и мы буквально не могли вовремя выйти.

Я хмурюсь и уже собираюсь спросить, как вообще могут исчезнуть дверные ручки, когда она снова заговаривает:

— Я видела, как ты разминался на льду. Как сегодня нога, сильно болит?

Я улыбаюсь.

— Лучше! У меня потрясающий физиотерапевт.

После этих слов Кай поворачивается к матери и гордо ей улыбается.

Я приседаю, чтобы наши лица были на одном уровне, и протягиваю ему руку.

— Я Роуэн Паркер. Очень ждал знакомства с тобой, Кай.

Мальчик расплывается в широкой улыбке, а его глаза так и блестят, словно он поверить не может своему счастью.

С тех пор как я попал в профессиональный хоккей, фанаты не раз изливали на меня свой восторг, но, пожалуй, впервые от этого у меня тепло разлилось в груди.

Он вкладывает свою маленькую ладошку в мою и с энтузиазмом ее трясет.

— Очень рад познакомиться, мистер Паркер. Я ваш огромный фанат.

— Это взаимно, Кай. Твоя мама рассказывала о тебе много хорошего. Но можешь звать меня просто Роуэн или Слик.

Кай оглядывается на стоящую позади маму, словно спрашивая разрешения, а затем снова смотрит на меня.

— Думаю, я буду звать тебя Роуэн, потому что мы назвали Слик одного из малышей нашей енотихи, так что мы можем запутаться.

У меня опять ползут вверх брови. Я помню, что Шейла упоминала что-то подобное в прошлый раз, но тогда я решил, что еноты — это какая-то метафора.

— Малышей вашей енотихи?

Кай кивает с таким видом, будто это общеизвестный факт.

— Ну да, у нас в дымоходе живет семья енотов. У мамы-енотихи, Джуниор, родилось трое детенышей. Нам разрешили дать им имена, и я назвал одного Слик, в твою честь. Они шумные, но мы не можем их выселить, пока они не подрастут.

— Понятно, — говорю я, хотя у меня тут же возникает целый ворох новых вопросов. — То есть они просто ходят туда-сюда через ваш дымоход, когда им вздумается?

— Ага, — отвечает он. — Босс и дядя Кортни поставили металлическую решетку вокруг дымохода, чтобы они не пробрались в дом, но мы их там постоянно видим и слышим. А еще мы с Колетт и Фиби сделали перископы, чтобы следить за Джуниор, когда она уходит за едой для них.

Босс и дядя Кортни? Что за хрень?

Должно быть, все мое недоумение написано у меня на лице, потому что Шей вздыхает и отвечает на мой немой вопрос.

— Дети зовут Беккета Боссом. — Она выжидающе смотрит на меня, понимая, что это мало что объясняет. — Я живу со своими лучшими подругами — Дилан, Лив и Делией — и их половинками. Ну, у Делии никого не было с четвертого класса, она рассталась с бойфрендом, потому что «он слишком глубоко увяз в нашей системной патриархальной структуре». Но Беккет — муж Лив, а Кортни — жених Дилан. — Она делает паузу, проверяя, успеваю ли я за ходом ее мысли. Я ни хрена не успеваю, но честно пытаюсь. — И да, мы все живем вместе, со всеми нашими детьми.

Я хлопаю глазами.

— Беккет Лэнгфилд?

Шей кивает.

— И Кортни Миллер.

Мои глаза округляются.

— В смысле, кетчер Revs? Тот самый Кортни Миллер?

— Ага.

— И вы все живете в одном доме? — переспрашиваю я, потому что до меня явно туго доходит.

Кай смеется, находят мои расспросы забавными, а Шейла выпускает струю воздуха.

— Ну, «домом» это можно назвать с натяжкой. — Она делает пальцами жест кавычек на последнем слове. — В некоторых местах там есть крыша, но нескольких стен все еще не хватает.

Я качаю головой, не зная, что сказать. Где, черт возьми, вообще живет эта женщина?

Я знал, что она недавно приехала в Бостон из Калифорнии, но она ни словом не обмолвилась, что делит крышу со всей оравой своих друзей и их семей.

Это что, секта какая-то?

Или коммуна многоженцев?

— Мама и ее подруги заключили пакт в прошлом году, — добавляет Кай. — Вот почему мы все живем вместе в доме, который тетя Делия получила в наследство.

— Пакт? — спрашиваю я, снова переводя взгляд на Шейлу в ожидании объяснений. От всего этого уже конкретно несет сектой.

В голове начинают роиться новые вопросы: например, на что я вообще готов пойти ради этой женщины? Готов ли я вступить в секту?

Я никогда не горел желанием поменяться женами…

И как в эту схему вписывается Делия, если она, судя по всему, недолюбливает мужиков? В любом случае, мне не нужна никакая другая женщина, кроме Шей, так во что все это выльется, если у нас зайдет дальше? Я уж точно не намерен ни с кем ее делить. Я разукрашу смазливую морду Беккета, если он к ней прикоснется. А Кортни Миллер? Да он вообще забудет, как ловить мячи, когда я переломаю ему за это руки.

Черт, все это выглядит как-то слишком сложно.

Шейла кивает, словно история, которой она собиралась поделиться, была самой обычной житейской деталью.

— После колледжа мы с подругами остались очень близки. И когда Делия унаследовала огромный, полуразрушенный таунхаус из бурого камня здесь, в Бостоне, а мы все в итоге остались матерями-одиночками, мы решили съехаться и растить детей вместе. С тех пор мы пытаемся отремонтировать дом, в основном из-за необязательных подрядчиков, но еще и из-за недостижимых стандартов Делии. — Она замолкает, чтобы перевести дух. — В общем, так мы с Каем здесь и оказались.

Я отстраняюсь, переваривая услышанное.

— Ого. Это…

— Это очень весело! — восклицает Кай, когда я заминаюсь, пытаясь подобрать подходящее слово. — Нас там тринадцать с половиной человек и еще еноты!

У меня такое ощущение, будто я постоянно слышу какую-то дичь и задаю глупые вопросы.

— Тринадцать с половиной?

— Да, Дилан и Кортни ждут ребенка, — отвечает за него Шей.

Я выдыхаю и перевожу взгляд на Кая.

— Похоже, у тебя веселая жизнь, парень. Спасибо, что назвал одного из енотов в мою честь.

Он сияет.

— Ну, ты мой любимый игрок. И по-моему, он здорово отъелся на маминой еде, которую мы таскали…

Он вдруг замирает с разинутым ртом, а его глаза округляются так, словно он призрака увидел. Румянец заливает ему щеки, и он оборачивается к маме, которая смотрит на него в точности так же, как моя собственная мать смотрела на меня, когда я крупно косячил.

— Мам…

— Кай Кумар! — журит его Шейла, и мне даже становится жалко бедного пацана. И хотя тон у нее строгий, в нем чувствуется мягкость — та самая идеальная строгость, которую каким-то чудом умеют подбирать только мамы. — Ты что, скармливал свои протеиновые батончики енотам? Ты хоть знаешь, сколько времени я трачу на их приготовление?

Кай утыкается взглядом в свои ботинки.

— Прости, мам. Я видел, как тетя Дилан отдала дяде Кортни хлеб с отрубями, который ты испекла. Вообще-то он обычно съедает почти все, что ты для нее готовишь, но тут я увидел, как он втихаря скормил его енотам. Ну и я… я тоже так сделал.

Шейла скрещивает руки на груди.

— Мы с тобой об этом еще поговорим позже.

Кай кивает, покорно принимая свою участь, и я решаю, что пора мне вмешаться и немного его приободрить. Взяв одну из коробок, я открываю крышку.

— Эй! Слушай, я не знал твой размер, поэтому решил взять несколько пар, чтобы ты примерил и выбрал, какие сядут лучше всего.

Глаза Кая снова загораются.

— Вы купили мне новые коньки?!

Шей оглядывает гору коробок рядом со мной.

— Роуэн, ты что, скупил целый магазин? Тебе правда не стоило так тратиться. Ты и так делаешь для нас слишком много, соглашаясь на частные уроки, которые мне никогда не были бы по карману.

Я робко вскидываю плечи.

— Плюсы быть моей… — я вовремя осекаюсь, едва не сболтнув слово «девушка», и быстро скашиваю глаза на Кая, проверяя, не услышал ли он чего, — моим физиотерапевтом.

Наши взгляды встречаются и застывают, пока Кай увлеченно потрошит остальные коробки. Наконец она застенчиво заправляет волосы за ухо и шепчет:

— Спасибо.

Боже, мне так хочется ее поцеловать, что приходится сдерживать себя физически.

С трудом отведя от нее взгляд, я беру другую коробку и открываю ее, чтобы показать Каю шлем. Мы примеряем его, но он оказывается велик, так что я достаю размер поменьше, который садится как надо.

Я помогаю Каю обуть новые коньки, заправляя их под штанины — на нем, кажется, штуки три штанов сразу, — и разрешаю ему самому открыть последнюю коробку.

Заглянув внутрь, он снова раскрывает рот от изумления.

— Лимитированное джерси с шестнадцатым номером! — Он смотрит на маму круглыми от удивления глазами. — Мама! Роуэн на нем расписался!

Блестящие глаза Шей встречаются с моими, а затем она переводит взгляд на сына.

— Что нужно сказать, милый?

Кай обвивает руками мою шею, и я инстинктивно прижимаю его к себе, гадая, встречал ли я вообще в своей жизни ребенка милее.

— Спасибо, Роуэн. Мне очень нравится.

В груди щемит, я легонько хлопаю его по спине.

— Ну что, готов выйти на лед, приятель?

Он кивает, все еще утыкаясь лицом мне в шею, отчего у меня перехватывает дыхание.

— Очень готов.

Я внимательно слежу глазами за Каем, пока Роуэн учит его правильно падать и держать равновесие.

Он возвышается над ним, но, каким бы огромным и плечистым он ни казался рядом с моим маленьким мальчиком, в нем столько мягкости и терпения.

Они возятся уже больше часа, прерываясь на необходимый отдых, чтобы погреться вне льда. И хотя я была уверена, что Кай, или Роуэн, сдадутся уже через полчаса, они продолжают так, будто способны кататься сутками.

Роуэн едет спиной вперед, наклонившись, крепко держит Кая за руки и катит за собой. Я вижу, как у Кая дрожат коленки, но он мертвой хваткой вцепился в ладони Роуэна. Или это Роуэн так его держит?

Кай что-то говорит, я не слышу, но мгновение спустя Роуэн запрокидывает голову, и его раскатистый смех эхом разносится по пустым трибунам. Он подхватывает Кая на руки и мчится по льду, словно ребенок ничего не весит. И хотя сердце у меня бешено колотится в груди, и не только от страха за безопасность сына, я крепче сжимаю телефон, напоминая себе дышать.

Он в надежных руках — по крайней мере, в лучших руках на этом катке, — так что бояться мне нечего. Но главное, я пообещала себе, что больше не позволю собственным страхам ломать жизнь сыну. Конечно, понятно, что нельзя просто взять, сложить их все в коробку и выбросить навсегда за пару дней, но я пообещала себе работать над этим, и именно это я и собираюсь делать.

Я отказываюсь до конца дней носить прозвище «паникерша».

Я делаю еще один вдох, позволяя себе улыбнуться, и наблюдаю, как Роуэн опускает Кая на лед, и они учатся ходить на коньках.

Глупо, что мужчина, способный опуститься до уровня ребенка, отбросив всякое стеснение, кажется мне таким сексуальным? Мои яичники уж точно считают именно так, судя по тому, как они пустились в пляс внутри меня, словно маленькие распутницы, улюлюкая и надрываясь: «О-о-о, выбери меня! Выбери меня!»

Конечно, не помешает и то, что упомянутый мужчина — признанный красавец с головы до пят и с высеченным из мрамора задом. Но даже при этом прямо сейчас сексуальным его делает совсем другое. А именно — чистая радость на лице, когда он смотрит на моего сына, и поддержка, которую он оказывает Каю, когда тому тяжело.

По груди разливается тепло, настолько сильное, что, если бы Роуэн сейчас посмотрел на меня, он бы прочел все мои мысли по лицу. Отогнав их, я поднимаюсь со своего места. Включив камеру на телефоне, я приближаю их двоих.

Роуэн все еще учит Кая ходить, но теперь он еще и забавно танцует, заставляя сына хохотать. Оба развели руки в стороны, но Роуэн пружинит на каждом шагу, пытаясь помочь Каю расслабиться и получить удовольствие от льда.

Я щелкаю их, когда они смеются над очередными словами друг друга.

Опустившись обратно на сиденье, я заправляю волосы за ухо и смотрю на получившийся снимок. Мои губы расплываются в улыбке: я знаю, что эту фотографию нужно обязательно вставить в рамку, чтобы Кай поставил ее на свой комод.

Я листаю к той, что сделала перед тем, как Роуэн и Кай вышли на каток. Вот эта, пожалуй, моя любимая: Кай стоит рядом с Роуэном, задрав голову так высоко, как только можно, и смотрит на своего героя с самой широкой улыбкой.

От этого зрелища у меня и щемит на душе, и ноет в груди. Словно через эти два снимка — случайные моменты, пойманные в кадр, — я наконец вижу, чего Каю все это время не хватало.

И это пугает меня до чертиков, но одновременно вселяет надежду.

Потому что впервые за долгое время, сколько я себя помню, он ведет себя как обычный ребенок — дурачится и радуется. Впервые за долгое время он не ищет глазами моего разрешения, не пытается угадать по моему лицу, довольна ли я, он думает исключительно о собственном счастье. И впервые за долгое время на него не давит груз моих страхов.

А улыбка Роуэна? Она ярче огней, отражающихся ото льда. Этот человек, который толком не знает никого из нас, который ничего нам не должен, с самого начала выкладывается на полную.

С Роуэном все сразу понятно. Он как открытая книга, честный и прямой, в то время как большинство людей, включая меня, носят маски, притворяясь кем-то другим. Роуэн искренний до крайности.

И черт возьми, это самый приятный сюрприз во всей этой истории.

Телефон в моих руках жужжит от входящего сообщения.

Я тихонько усмехаюсь, качая головой. Клянусь, все женщины в моей жизни, начиная от лучших подруг и заканчивая Джиной, сговорились, чтобы уложить меня в постель.

Джина была в восторге, когда я рассказала ей о Роуэне. Не считая Лив, Делии и Дилан, она единственная, кому я призналась, что меня тянет к моему великолепному пациенту, и, как и следовало ожидать, она без остановки засыпает меня сообщениями, требуя подробностей.

Я не удивляюсь, когда ответ приходит через пару секунд.

Я вздыхаю.

Я поднимаю глаза и замечаю, что Роуэн с Каем уходят со льда, чтобы попить. Роуэн протягивает Каю спортивный напиток, и, хотя мне очень хочется проверить состав, я считаю личной победой над собой то, что сдерживаюсь.

Кай переводит взгляд на меня, явно спрашивая разрешения, и, пусть в животе у меня тревожно екает, я киваю, получая в ответ его сияющую улыбку.

Очередное сообщение Джины помогает мне отвлечься от панических мыслей по поводу возможного содержания кармина в напитке Кая.

Я хмурюсь, соображая, что ответить.

И пока я жду ответа, я начинаю прокручивать в голове тот разговор с Роуэном. Я уверена, он понял мое нежелание ввязываться во что-то серьезное, учитывая, что я мать-одиночка и его физиотерапевт, но ведь он и сам выказал такое же нежелание… или нет? Теперь я уже не совсем уверена…

Черт. Об этом я как-то не подумала.

Значит ли это, что мне нужно прояснить все до конца, прежде чем между нами что-то произойдет? Это что, очередной пункт в договоре, как в тех любовных романах, что я читаю? Что-то вроде пункта «не влюбляться» или «никаких мечтаний о долго и счастливо»?

Я едва не прыскаю со смеху, потому что все прекрасно знают: этого не случится. Одной попытки обрести «долго и счастливо» мне хватило с головой.

Вредный голосок в голове ехидно подкидывает: «Конечно, милочка, как скажешь», — но я мысленно закатываю глаза.

Ответ Джины приходит минуту спустя.

На этот раз я смеюсь в голос. Мысль о том, что между мной и Роуэном может быть что-то большее, просто уморительна. Я уже собираюсь ответить, как в руке снова вибрирует телефон.

Я закатываю глаза, раздраженная тем, как упорно она пытается все романтизировать, но в то же время безумно рада, что увижу одну из ближайших подруг уже в эти выходные.

Я качаю головой, понимая, что спорить бесполезно.

Я все еще размышляю над сообщением Джины двадцать минут спустя, когда Кай и Роуэн возвращаются со льда, судя по всему, закончив на сегодня. Я поднимаюсь, чтобы помочь Каю снять коньки, но Роуэн опережает меня, опускаясь перед ним на корточки.

— Пальцы на ногах не замерзли, приятель? — спрашивает он, отставляя один конек в сторону, после чего берет ступню Кая в свою широкую ладонь и начинает растирать ему пальцы.

Кай переводит взгляд со звезды хоккея на свою ногу. Ему до сих пор не верится, что все это происходит наяву.

— Немножко.

Роуэн продолжает растирать ступни Кая еще несколько минут, пока не убеждается, что они согрелись. Он обратно обувает Кая в ботинки.

— Классные липучки!

С губ моего сына срывается тихий стон.

— Они позорные, но мама считает, что шнурки — это опасно.

— Ну, это самые крутые липучки, какие я только видел, — отвечает Роуэн. — Так что, опасны там шнурки или нет, я себе куплю точно такие же кроссовки.

Я сглатываю и подхожу к ним, чувствуя полное смятение.

— Похоже, вы отлично провели время.

Кай поворачивается ко мне и улыбается, его волосы растрепались под шлемом.

— Мама, ты видела? Я даже ни разу случайно не упал! — Они с Роуэном обмениваются многозначительными взглядами, после чего Кай поправляется: — Но Роуэн сказал, что важно уметь правильно падать и что падать во время учебы — это совершенно нормально. Так что мы это тоже потренировали.

Я убираю прядь волос с его лба и благодарно смотрю на Роуэна.

— Ты очень быстро все схватывал, насколько я успела заметить. Ты еще раз сказал Роуэну спасибо?

— Раз сто, не меньше, — отвечает Роуэн за Кая, ласково глядя на моего сына. — У тебя чертовски вежливый парень, Док.

Кай так и сияет.

— Хорошо, что Фиби и Коллетт здесь нет, а то тебе пришлось бы положить тысячу долларов в банку для штрафов за плохое слово.

Роуэн аж откидывает голову назад.

— Тысячу долларов за слово «чертовски»? Да это грабеж среди бела дня! Это те самые близняшки, про которых ты мне рассказывал на льду?

Кай кивает, а я подмечаю, как легко идет их беседа. Всего за пару часов они настолько освоились друг с другом, что никто и не подумал бы, что они видятся впервые.

— Мама иногда зовет их «демонами-разрушителями».

У меня от шока отвисает челюсть. Во-первых, я в жизни не слышала, чтобы этот ребенок так много болтал, даже при людях, которых считает близкими, вроде Лиама или Винни, но во-вторых, какого хрена! Я же называла так близнецов Делии только сквозь зубы, когда думала, что никто не слышит.

Хотя они это заслужили после своей последней проделки, когда скачали звуковые файлы со всякими зевками, пердежом и отрыжкой и заменили ими все системные звуки в моем компьютере. Я неделями не могла понять, как вернуть все назад, и это приводило к очень неловким моментам на приемах с пациентами, если я забывала выключить звук.

— Ты не должен был этого слышать и уж точно не должен был повторять! — шиплю я на Кая, который виновато улыбается в ответ. Я поворачиваюсь к Роуэну: — Близнецы Делии по-своему невероятно милые, но скажем так… я не удивлюсь, если однажды они станут деспотичными диктаторами.

— Ага, а Босс называет их девчонками из «Сияния»! — добавляет Кай, заставляя Роуэна расхохотаться.

Гул его голоса разносится по пустым трибунам, и я замечаю — уже не в первый раз, — насколько он сурово красив: квадратная челюсть, слегка искривленный нос, который, возможно, когда-то был сломан, и маленький бледный шрам между бровей. Зубы у него безупречно белые, обрамленные пухлыми губами, а скулы всегда кажутся чуть румяными.

— С нетерпением жду возможности когда-нибудь с ними познакомиться. — Он бросает на меня многозначительный взгляд, а затем с улыбкой смотрит на Кая.

— А почему не сегодня? — спрашивает Кай и поворачивается ко мне: — Мама, а Роуэн может зайти к нам домой сегодня, просто со всеми поздороваться?

Я уже собираюсь ответить, что сегодня не получится, так как не хочу звать Роуэна без предупреждения подруг, но тут вступает он:

— Вообще-то, я бы с радостью сделал это в другой день. Как насчет того, чтобы я приготовил вам обед у себя дома сегодня? Бьюсь об заклад, вы оба проголодались.

И снова я собираюсь отказаться, но мой сын практически пищит от восторга, кивая головой.

— Да!

Я строго приподнимаю бровь, глядя на Кая.

— Ты обещал, что после хоккея сделаешь уроки, которые тебе задала тетя Дилан. — Я вижу, как Роуэн хмурится, и спешу объяснить, пока он не успел спросить: — Кай на домашнем обучении, его учит моя подруга Дилан.

Кай умоляюще смотрит на меня снизу вверх.

— Мама, я все сделаю потом. Обещаю.

Господи. Этот ребенок мог бы уговорить Джинна дать ему еще одно желание. И все же я предпринимаю последнюю попытку.

— Кай-медвежонок, ты обещал не клянчить, помнишь? К тому же, уверена, у Роуэна есть дела поважнее, чем звать нас на обед. А у нас завтра ранний вылет.

К тому же я больше не выдержу обедов, переполненных насыщенными жирами и сахаром. Не говоря уже о том, что Кай только что высосал спортивный напиток, в котором сахара, я уверена, было больше, чем самой жидкости.

— О, у меня до вечерней тренировки никаких дел, и вещи в поездку я уже собрал. — Роуэн подмигивает мне, и я понимаю: он раскусил, что я пытаюсь уклониться от приглашения. — Да и вообще, вы точно не захотите пропустить то, что я запланировал на обед.

Ага, гигантские буррито, которые могут вызвать кучу жутких последствий вроде околооргазмических стонов и гастроэнтерологической спячки.

И Роуэн, и Кай ждут моего ответа.

Уф, вот этого мне совсем не хотелось! Одно дело, когда Роуэн учит Кая кататься, и совсем другое — когда сын будет крутиться рядом с нами у Роуэна дома. Кай очень наблюдательный. Что если он поймет, что между нами что-то есть?

Не то чтобы между нами вообще что-то было, кроме того поцелуя.

Но господи, этот поцелуй…

Давайте вспомним этот гребаный поцелуй. Поцелуй, который напрочь стер воспоминания обо всех других поцелуях. Поцелуй, который — даже когда мы с Роуэном в итоге сойдем на нет — станет отличным подспорьем для моих одиноких ночей в компании Дженсена, Дензела, Леонардо, Джорджа…

— Мама? — голос Кая вырывает меня из размышлений о моих любовниках на батарейках.

Я вздыхаю.

— Ладно, но…

— Спасибо, мам! — Кай обнимает меня за ноги, после чего топает вверх по ступенькам и кричит через плечо: — Пошли!

И я снова задаюсь вопросом: кто вообще этот жизнерадостный и уверенный в себе ребенок?

— Ого! — выдыхает Кай, едва я открываю дверь своего пентхауса. Он сразу бежит к панорамным окнам во всю стену, чтобы рассмотреть Бостонскую гавань, выискивая взглядом корабли и лодки, скользящие по блестящей воде. Мальчик поворачивает сияющие глаза к матери. — Мам, посмотри какой вид!

Она улыбается ему, снимая куртку.

— Здорово, правда?

Наши глаза встречаются за спиной Кая. Пользуясь моментом, я быстро провожу кончиками пальцев по ее обнаженному предплечью, отчего она едва заметно вздрагивает. Мой взгляд опускается на мурашки, пробежавшие по ее шее. Лишь когда Кай переходит к другой части окна, я отхожу от нее, чтобы вымыть руки и достать продукты из холодильника.

Шей заходит вслед за мной на кухню, пока я выкладываю индюшачий фарш, поднос с нарезанными овощами и специи. Она внимательно изучает каждый ингредиент, затем берет одну из баночек.

— Они даже не открыты, — она подмигивает. — Уверен, что они тут не для красоты?

Я усмехаюсь и выдвигаю два глубоких ящика, доверху забитых начатыми баночками со специями — все они идеально расставлены по алфавиту, поскольку я не люблю тратить время на поиски, когда готовлю. Шей удивленно округляет глаза.

— Абсолютно. Будь спокойна, голодными вы с Каем не останетесь. А эти новые специи из фермерского магазина, который я недавно нашел. Производитель гарантирует отсутствие ГМО и пестицидов.

Шей озадаченно смотрит на меня, все еще держа в руках баночку с паприкой, но отворачивается прежде, чем я успеваю разгадать ее взгляд.

Я наблюдаю, как Кай с благоговением рассматривает кубки на полке в гостиной, и меня снова переполняет гордость. Никогда бы не подумал, что буду так жаждать восхищения ребенка, но этот взгляд заставляет меня хотеть его еще сильнее.

Я кашляю, чтобы прочистить горло, и принимаюсь вмешивать в фарш панировочные сухари и специи. Набрав горсть, я формирую котлету, пока Шей пристально наблюдает за моими движениями. Я киваю в сторону холодильника.

— Хочешь чего-нибудь выпить? Думаю, тебе понравится то, что я приготовил.

Она с любопытством смотрит на меня и подходит к холодильнику. Ее взгляд останавливается на бутылках вина, которые я купил.

— Тоже органическое, — замечает она, но я замечаю легкую складку между ее бровей. — И мое любимое.

Я киваю.

— Как и тот напиток, который я дал Каю чуть раньше, — я усмехаюсь, видя ее полное замешательство. — Не знаю, думала ли ты об этом тогда, но решил сказать. Там все ингредиенты натуральные, без красителей и сахара.

У нее приоткрывается рот, и на секунду она лишается дара речи, глядя на бутылку вина в своей руке так, словно не понимает, как та там оказалась. Встретившись со мной взглядом, она спрашивает:

— Ты купил это для Кая? Зачем?

Я пожимаю плечами, возвращаясь к работе.

— Налей мне тоже бокал, а потом иди помогай.

Она выполняет просьбу, ставит мой бокал рядом, а затем, вымыв руки, встает со мной рядом — гораздо ближе, чем я ожидал. От тепла ее тела и сладкого цветочного аромата ее духов у меня сводит челюсти.

— Что нужно делать?

Я киваю в сторону кладовой.

— Нарежешь картофель? Подумал, что можно приготовить картошку фри в аэрогриле к бургерным котлетам.

Она возвращается с несколькими картофелинами, находит нож для чистки овощей в одном из моих ящиков и принимается за работу.

— Часто готовишь? — спрашиваю я, завороженный тем, как ее изящная рука обхватывает крупную картофелину. При этом я отчаянно пытаюсь прогнать мысль о том, как эта же рука могла бы сжимать мой полувставший член.

Она усмехается.

— Если считать готовкой умение смешивать ингредиенты, варить пасту или делать суп в мультиварке, то да. Иногда по вечерам я готовлю на весь дом. А еще у меня отлично получается омлет с ветчиной и сыром, брауни из сладкого картофеля и вкуснейшие протеиновые батончики.

Я шутливо кошусь на нее.

— Ты про те «вкуснейшие протеиновые батончики», от которых еноты уже разжирели?

— Эй! — она толкает меня локтем, уловив сарказм. — В них полно орехов, семян и полезных масел! Почти всем моим знакомым они нравятся.

В гостиной Кай демонстративно кашляет. Шейла щурится, глядя на него, после чего мальчик снова делает вид, будто увлечен пазлом на журнальном столике.

— А ты когда научился готовить? — спрашивает Шей, доставая нож из подставки.

Я вспоминаю, как помогал маме готовить ужины, когда мы еще жили всей семьей с отцом. Она всегда устраивала роскошные застолья — даже в будни, когда у отца был домашний матч. Она постоянно повторяла всякую фигню вроде: «Мужчине нужны чистый дом, хорошая жена и горячий ужин к его возвращению. Иначе какой во всем этом смысл?».

Я до сих пор помню, как закатывал глаза от этих слов, но никогда не спорил. Если ей нравилось готовить и убирать ради него — что ж, это был ее выбор. Просто я всегда знал, что это не добавляет женщине ценности в моих глазах и сам никогда бы не стал искать такую спутницу. Да и в итоге, посмотрите, к чему это привело маму.

— Лет в восемь или девять. Мне нравилось помогать маме на кухне, — я перевожу взгляд на нее, выкладывая последнюю котлету на тарелку. — А вот моей сестре Пайпер — не особо.

Шейла смеется.

— Она прямо как я. Пойми меня правильно, я бы и рада готовить больше, но у меня просто нет на это ни времени, ни сил. — Отложив нож после первой нарезанной картофелины, она делает глоток вина. — Вы с сестрой близки?

— Она одна из моих лучших друзей, но строит из себя мамочку похлеще нашей собственной матери. Вообще-то я встречаюсь с ней за ужином завтра после игры. Она живет в получасе езды от Сан-Хосе, но приедет на матч, и я подумал, что мы могли бы поужинать и выпить вместе после того, как я закончу с прессой. — Я внимательно вглядываюсь в ее лицо, пытаясь угадать реакцию.

Она кладет нож.

— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой? Ну… мы ведь только начали. — Она снова берет нож и машет им в воздухе. — Что бы это ни было. Стоит ли вмешивать семью? К тому же, а вдруг нас кто-то сфотографирует вместе или вроде того? Мне не трудно просто побыть в номере отеля.

Я твердо смотрю на нее, понимая, что ее снова начинают одолевать страхи.

— Я не оставлю тебя сидеть в номере. Пайпер очень хочет с тобой познакомиться, и мне кажется, вы отлично поладите. А насчет фотографий — мы пойдем в очень уединенное место, где мы с Пайпер уже бывали. Владелец ресторана — мой друг, так что он примет все меры, чтобы меня никто не заметил.

Немного подумав, она кивает.

— Хорошо. — Она переводит взгляд на картофелину на разделочной доске. — Какого размера делать кусочки?

Я мою руки и возвращаюсь к ней.

— Давай я отрежу пару ломтиков, а ты будешь ориентироваться по ним.

Шейла немного двигается, протягивая мне нож, и когда наши руки соприкасаются, по ее руке пробегает волна мурашек. Наши глаза встречаются, но затем мой взгляд снова падает на эти чертовы губы, которые мне так безумно хочется поцеловать.

— Ты чертовски красивая, — шепчу я так, чтобы слышала только она. — Жду не дождусь этих выходных с тобой.

На ее лице появляется робкая улыбка, и она шепчет так же тихо:

— Спасибо. Ты тоже ничего.

Я приподнимаю бровь, демонстрируя свою самую самоуверенную улыбку.

— Осмелюсь спросить, это был комплимент, доктор Кумар?

Она закатывает глаза, безуспешно пытаясь сдержать улыбку.

— Не привыкай. — Сделав вдох, она с тревогой смотрит на Кая. — Я тоже очень жду этих выходных.

Я прослеживаю за ее взглядом.

— Ты переживаешь за него.

— Я давно не оставляла его так надолго. Я знаю, что с моими друзьями он в надежных руках, но червячок сомнения все равно гложет, понимаешь?

— Это понятно, — соглашаюсь я. — Если в какой-то момент ты захочешь вернуться, я отправлю тебя первым же рейсом. Без лишних вопросов, идет?

По всему видно, какая Шей потрясающая мать. Она умеет быть одновременно любящей и строгой, и я вижу, как сильно Кай ее уважает. Несмотря на все, через что им пришлось пройти, она делает все возможное, чтобы перешагнуть через свои страхи и подарить ему хорошую жизнь, так что я не виню ее за осторожность. Напротив, я восхищаюсь тем, что она выходит из зоны комфорта, понимая, что иначе это будет тянуть их обоих назад.

Ее карие глаза изучают мое лицо.

— Тебе кто-нибудь говорил, какой ты милый?

Я разрезаю картофелину пополам, а затем режу ее на толстые брусочки, не переставая улыбаться.

— Можешь говорить мне это в любое время, милая.

Она тихонько фыркает от смеха.

— А у тебя как? Есть братья или сестры? — спрашиваю я, протягивая ей картофель.

Она качает головой.

— Нет, я одна. Родители умерли, когда я была маленькой, так что ни у меня, ни у Кая толком нет родственников, если не считать мачеху, которая живет в Аризоне. — Она улыбается, словно думая о ней. — Она растила меня с пятнадцати лет, после смерти папы. Она очень добрая, но с большими странностями.

— Это в чем же?

— Ну, во-первых, — Кай заходит на кухню и вклинивается в разговор, словно участвовал в нем с самого начала, — моя нани каждый день полностью меняет одежду.

Я не понимаю, в чем тут прикол. Разве не все люди так делают — полностью меняют одежду каждый день?

Шей поясняет.

— Нани на хинди значит «бабушка», если тебе интересно. Так вот, бабушка Кая, Мерна, каждый день меняет в своем облике все, что только можно. Буквально все: одежду, цвет ногтей, очки…

— И цвет волос тоже не забудь, мам! — взволнованно вставляет Кай.

— Она меняет цвет волос каждый день? — удивляюсь я. — Как такое вообще возможно?

Кай кивает.

— Ага, иногда она носит парик. Я узнал, что она блондинка, только потому, что видел, как она его снимала.

Шейла качает головой.

— Вообще-то, по-моему, ее настоящий цвет — рыжий.

— Ого, — выдаю я, не зная, что ответить. Все в Шей — от потери родителей в раннем возрасте до воспитания эксцентричной мачехой и переезда на другой конец страны ради уговора с лучшими подругами — кажется мне просто удивительным.

Несмотря на то, что ей пришлось пережить столько потерь — родителей, мужа, — она предана тем, кто остался в ее жизни, до глубины души.

А уж про отсутствие преданности я знаю слишком много. То, о чем мне хотелось бы не знать вообще ничего.

Когда Шейла заканчивает с картошкой, я отправляю ее в аэрогриль. Мы еще немного болтаем о семье и их жизни в Калифорнии, а затем я закидываю туда же котлеты из индейки на несколько минут, пока разогреваются цельнозерновые булочки.

Через двадцать минут мы уже сидим за обеденным столом, держа в руках собранные бургеры.

Удивительно, как много можно узнать о людях по тому, как они собирают свои бургеры. Например, я выяснил, что Шей терпеть не может кетчуп. И дело вовсе не в сахаре — ведь я купил для нее кетчуп без сахара, — ей просто не нравится сам вкус. Еще я узнал, что Кай любит, чтобы вся начинка лежала отдельно, а в самом бургере был только сыр. Сначала он обгрызает булку по кругу, и только потом съедает все овощи.

— Очень вкусно! — бормочет он с набитым ртом.

Шейла укоризненно смотрит на него.

— Кай, не разговаривай с набитым ртом, милый. Ты можешь подавиться.

Плечи Кая слегка опускаются, но он тут же приободряется, проглатывая кусок.

— Хорошо, мам.

У меня складывается впечатление, что он привык к чрезмерной опеке Шейлы, но мне нравится, что он относится к этому спокойно. Он все равно дает матери понять, чего хочет, но в чем-то позволяет ей одержать верх.

Шейла улыбается сыну, а затем поворачивается ко мне.

— Это правда очень вкусно, Роуэн. Я под впечатлением. Даже не помню, когда в последний раз ела картошку фри.

— Значит, придется и дальше расширять твои границы, — я подмигиваю ей. — Может, заставлю тебя нарушить еще парочку твоих самодельных правил.

Она прикусывает нижнюю губу и опускает взгляд на тарелку, но по ней видно, что намек она поняла.

В какой-то момент Кай ненадолго отлучается в туалет, оставляя нас с Шей наедине.

Едва доносится стук закрывшейся двери, как я притягиваю ее к себе. Она без сопротивления подается навстречу, и я накрываю ее губы своими. Черт, я уже успел соскучиться по ее поцелуям, хотя прошло всего два дня.

Опершись рукой о мое плечо, она отдается поцелую, а я проникаю языком глубже, жадно пробуя ее на вкус. Шей слегка ерзает на стуле, словно трется бедрами друг о друга, пытаясь унять зарождающееся внутри желание. Готов поспорить, если бы я сейчас коснулся пальцем ее лобка, она бы уже текла от мыслей обо мне.

Я обхватываю ладонью ее шею, проводя большим пальцем по татуировкам за ухом, отчего поцелуй становится еще глубже. Дыхание сбивается.

— Боже, малышка, жду не дождусь, когда смогу зацеловать тебя с ног до головы. Не дотерплю до завтра… приходи ко мне попозже вечером.

Я перехватываю стон, сорвавшийся с ее губ, и целую ее так крепко, как только могу, прежде чем мы отстраняемся друг от друга.

— Не могу, — шепчет она мне в губы. — У меня сегодня вечером книжный клуб с девчонками, читаем пошлые романы.

Я кривлю губы в ухмылке.

— Понятия не имею, что это значит, но подозреваю, что дело связано с той весьма откровенной книжкой, которую ты читала на своем «Киндле».

Она отстраняется, ее грудь все еще тяжело вздымается.

— Откуда ты знаешь?

— Ты оставила читалку у меня в ванной в ту самую ночь, когда выбралась из ванны во всей своей голой красе, точь-в-точь как водяная нимфа.

— Так вот она где! А я ее как раз обыскалась. — Она замирает, до нее доходит смысл моих слов. — Погоди. Ты что, читал мою книгу?

— Еще бы, я ее читал! «В пламени»? Проглотил от корки до корки. — Я картинно выдыхаю. — Ну и страсти там, одни томления да страдания. У меня аж в животе крутило. Но черт, когда они наконец дорываются друг до друга…

— Роуэн, мне понравилась твоя ванная.

От голоса Кая мы с Шейлой чуть не подпрыгиваем на стульях. Слава богу, у нас хватило соображения вовремя отпрянуть друг от друга, иначе…

Мне даже думать не хочется об этом «иначе». О том, что было бы, застань он нас за поцелуями. Это не просто поставило бы Шейлу в неловкое положение, но и могло бы разрушить все, что между нами зарождается, еще до начала.

Она ведь четко обозначила это как одно из главных условий — сын ничего не должен знать. И пусть мне до сих пор не нравится перспектива вечно скрываться от него, я уважаю ее желание. Прекрасно понимаю: это ее требование означает, что она уже установила для наших отношений срок годности, но какой у меня был выбор?

Но если она думает, что сможет сидеть на двух стульях и не вовлекаться полностью только из-за уверенности в нашем скором расставании — что ж, она плохо меня знает. Я не сдаюсь без боя, и уж точно не отступлю, не использовав свой шанс на полную.

До меня доносится аромат лаванды и цитруса, и я сдерживаю улыбку, заметив, что руки Кая блестят от сладко пахнущего лосьона, который стоит у меня в ванной. Похоже, у них с матерью слабость к моим средствам ухода. — Спасибо, дружище.

— Можно мне пойти пособирать пазл на столике? — спрашивает он, переводя взгляд с меня на маму. — Дома мне это редко удается, потому что тетя Дилан собирает их слишком быстро.

— Конечно, — отвечаю я, глядя, как Кай вприпрыжку убегает в гостиную.

Убедившись, что он нас не слышит, я поворачиваюсь к Шей.

— Так вот, та сцена в книге, где Дин и Мэла застревают в снежную бурю и вынуждены делить одну кровать в мотеле? От сцены в душе меня прямо в жар бросило. И у этого парня там пирсинг?! — я кривлюсь, и мой член мысленно сжимается от одной мысли о чем-то остром в таком месте…

Я собираюсь продолжить, но Шей затыкает мне рот ладонью.

— Роуэн, клянусь богом. Если ты спойлернешь мне хоть что-то еще, я снова травмирую твой пах, и обещаю, в этот раз будет намного больнее.

Мои плечи вздрагивают от смеха под ее ладонью. Господи, эту женщину так легко завести, и я прямо с ума схожу от того, что не могу прямо сейчас усадить ее на стол и уткнуться лицом ей между ног — это было бы лучшим десертом после сытного обеда. Черт, ради такого можно и пищевую кому схватить.

Мой член упирается в джинсы от мысли, что, если повезет, завтра именно это я и сделаю.

— Это обещание, Док?

— Кай сегодня так возбудился от сахара и адреналина, что он аж трясся, — говорю я, наливая вино в бокал, который нам всем подарила Дилан. На нем красуется надпись: «Вдохновлена вином и пошлыми романами».

Я мысленно ругаю себя за то, что наливаю еще один бокал, ведь сегодня днем у Роуэна я уже выпила полтора. То, что вино органическое, еще не значит, что печень скажет мне спасибо.

— Да ладно тебе, отстань от ребенка. Он просто до безумия рад, что встретил своего кумира-хоккеиста, — отзывается Лив, усаживаясь в обеденную зону. Мы как раз собираемся начать заседание нашего книжного клуба. Она многозначительно поигрывает бровями. — А сама-то как? Рада была повидать своего кумира? Уже перепихнулась с ним?

Я закатываю глаза и опираюсь бедром о кухонную стойку.

— И когда бы я успела с ним перепихнуться?

— Логично, — соглашается она и подмигивает. — Но уверена, в эти выходные время найдется.

— Я иногда думаю, не создали ли вы с Джиной отдельный чат, где перемываете кости моей личной жизни. Вы же все в один голос твердите одно и то же.

— Только не я, — тут же вставляет Делия. — Я тебя ни к какому сексу не подталкиваю. Большинство мужиков нас вообще не достойны. — Она выразительно смотрит на Лив и Дилан. — И хотя я к ним уже притерлась, мое мнение распространяется и на ворчливого миллиардера, и на того красавчика в соседней комнате, который сейчас сидит с нашими детьми.

— Я все слышал! — кричит Беккет из коридора. Должно быть, вышел из ванной.

— Займись делом хоть раз в жизни, миллиардер, — поддразнивает его Делия. — Сюда пафосным вход воспрещен.

Сделав пару шагов в нашу сторону, Беккет смотрит на Лив взглядом в духе «видишь, с кем мне приходится иметь дело», а затем снова поворачивается к Делии.

— Ну, тогда я удивлен, что тебя саму сюда пустили.

— Беккет… — с тяжелым вздохом предупреждает Лив.

Делия уже собирается съязвить в ответ, но тут из-за спины Беккета доносится голос Кая.

— Босс, вернись, пожалуйста! Кажется, Аделина проснулась.

Лив уже подрывается с места, но Дилан кладет ей руку на плечо и едва заметно качает головой. И тут до нас доходит.

Наша лучшая подруга не просто увлекается космосом, гадает по ауре и вообще идет по жизни на расслабоне — она еще и чревовещатель мирового уровня. И частенько пользуется своим талантом: пускает голос в другую комнату, мастерски подражая кому угодно из нас, чтобы окончательно запутать угрюмого миллиардера, с которым мы живем.

Как сейчас.

Видеть, как Беккет Лэнгфилд теряется и несется спасать положение, думая, что там стряслось черт знает что, — это чистый, непреходящий восторг. А на самом деле Дилан просто прикинулась Каем и выдумала проблему.

Мы вчетвером хихикаем, понимая, что он вот-вот раскусит этот фокус.

Лив снова поворачивается ко мне, пока мы утираем слезы от смеха.

— Ты же была у него на днях. И так ничего и не рассказала.

Я вспыхиваю, вспоминая всю эту историю с ванной.

— Ах, это. Ну, кое-что произошло, но совсем не то, что вы думаете.

— Неудивительно, что вокруг тебя сейчас такое странное марево из розовых и фиолетовых оттенков, — вклинивается Дилан. Она внимательно разглядывает пространство вокруг меня, будто следит взглядом за мухой, а потом делает глоток из своего металлического стакана с трубочкой. — Это цвет зарождающейся влюбленности.

— Я в него не влюблена, — отрезаю я, а затем пристально смотрю на ее стакан. — Что это ты пьешь?

Дилан прячет стакан под кардиган.

— Ничего… воду. Вообще-то, это органический сок из капусты кале с протеиновым порошком и маслом авокадо.

Меня аж передергивает от одной попытки это представить. Врет и не краснеет, беременная хитрюга.

— А ну покажи.

Она прячет стакан еще дальше, буквально за спину.

— Ну нет… если я открою крышку, он потеряет свежесть. Ты же не хочешь, чтобы я пила то, что потеряло свежесть, Шей?

Делия и Лив прыскают от смеха, наблюдая за нами.

— Дил. — Я ставлю вино на стойку и скрещиваю руки на груди. — Там что, вишневый слаш из автомата?

— Нет! — фыркает она, но тут же сдувается. — Ладно, хорошо, да. Малыш так захотел, я просто не смогла устоять.

Я разочарованно качаю головой. Я не слепая и знаю, что во время беременности ее постоянно тянет на этот ледяной гормональный кошмар, и Кортни покупает ей его по первому требованию. Но мне все равно не по себе от того, что моя лучшая подруга пичкает себя этой химозной красной краской.

Но тут я замечаю мольбу в ее глазах.

Дилан не просто ждет моего одобрения — оно ей жизненно необходимо. И то, что моя лучшая подруга вынуждена что-то от меня скрывать… Притом что она сама не раз видела, как я втайне травила легкие сигаретным дымом, и ни разу меня не осудила? От этого становится тошно. Я не хочу быть таким человеком.

Я вспоминаю наш недавний разговор с Роуэном, и его слова — то, что я и сама где-то глубоко внутри понимала, но из упрямства не хотела признавать, — вдруг отзываются в голове тревожным звоночком.

«Тебе никогда не хотелось просто забить на правила? Если ты время от времени съешь что-то вредное, это тебя не убьет. Наоборот, сделает чуточку счастливее. А разве не к этому мы все в итоге стремимся?»

Он был прав. Еда не должна быть источником стресса — ни для моих друзей, ни для моего сына, ни уж точно для меня самой. И как бы я ни ратовала за здоровое питание и правильный образ жизни, я превратила это в вечный повод для тревоги — и для себя, и для тех, кого люблю.

Потому что за всем этим тотальным контролем над собой и близкими скрывается правда: я сама позволила графикам и ограничениям управлять мной до такой степени, что разучилась радоваться жизни. Потеряла душевный покой.

Потеряла саму себя.

Я так зациклилась на мыслях о будущем, что совсем разучилась жить в настоящем. Я забыла о желаниях и потребностях самых близких мне людей — моего сына и моих потрясающих подруг.

Но так больше продолжаться не может. Я не хочу так жить.

Только не теперь.

Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается приятное, обновляющее чувство долга.

— Я все поняла. Видели бы вы, сколько пончиков и шоколадок я уплетала, когда ходила беременная Каем. Помню, как-то вечером заявила Аджаю, что просто умру, если не поужинаю пончиком.

Дилан улыбается мне в ответ, но, что странно, моя перемена в настроении ее ничуть не удивляет. Собственно, как и остальных.

— И что, он пошел и купил его тебе? — спрашивает Лив.

Моя улыбка тускнеет, и я качаю головой.

— Он был занят… — Я опускаю взгляд и шевелю пальцами ног, глядя на наш желтый кухонный пол. — Знаете, мне никогда не хотелось быть для него обузой. Я подстраивала свою жизнь и свои нужды под него. У него всегда было столько забот — то стартап, то разъезды, и мне не хотелось добавлять ему стресса…

— Он был эгоистичным ублюдком, — отрезает Делия, и в ее глазах вспыхивает ярость.

Она всплескивает руками и роняет их на колени. Лив и Дил сидят рядом и потрясенно на нее смотрят.

— Вот так, я это сказала. Сказала и не собираюсь забирать свои слова обратно, Шей. Он относился к тебе как к поношенному аксессуару. Его не было рядом, когда ты нуждалась в нем сильнее всего, хотя сама ты раз за разом расшибалась ради него в лепешку. Помнишь день, когда родился Кай? Помнишь, как ты умоляла отвезти тебя в больницу, потому что у тебя отошли воды, а у него была какая-то архиважная видеоконференция с Россией или типа того…

— С Канадой, — поправляю я.

— С Канадой! — Делия прикрикивает, но Лив шикает на нее, ведь бог знает, где сейчас дети. А они, как назло, всегда подслушивают именно то, что им слышать не положено. — С гребаной Канадой! — шипит Делия. — Да там живут самые миролюбивые люди на свете! Но он не мог положить трубку, потому что боялся упустить сделку, и заставил собственную жену саму садиться за руль и ехать в роддом! — последние слова она выговаривает яростным шепотом. — Прости, родная. Как бы ни было жаль, что он умер таким чертовски молодым — упокой Господь его душу, — никто из нас не радовался вашему браку. И я больше всех, потому что он только лишний раз доказал, за что я ненавижу мужиков.

Лив и Дилан во все глаза смотрят на Делию. Мне кажется, они просто боятся перевести взгляд на меня, пока рыдания, которые копились у меня в груди, наконец не вырываются наружу вместе с потоком слез.

Подруги тут же бросаются ко мне. Делия без конца извиняется за свои слова:

— Прости меня, милая. Ты же знаешь, какая я. Моя преданность тебе… — Я слышу, как у нее перехватывает горло, когда она крепко сжимает меня в объятиях.

Для моей лучшей подруги это редкое проявление эмоций, но дело вовсе не в том, что она мало чувствует. Когда дело касается людей, которые ей дороги, она чувствует глубоко и неистово. И если ей кажется, что их обидели, вся эта ярость бурным потоком выходит через крик и слезы.

Я качаю головой, зажатая в тисках объятий трех моих подруг.

— Нет, ты не виновата. Я плачу даже не из-за твоих слов. Мне… наверное, мне просто жаль ту девушку, которой я была до встречи с Аджаем. Мне жаль, что она не расцвела, не выжила. Жаль, что Кай так и не узнал ту веселую девчонку…

— Которая раскурила косяк с бездомным по дороге на хренов экзамен по биологии, а потом сдала его на высший балл! — всхлипывая, подхватывает Делия.

— Девчонку, которая участвовала в конкурсе по поеданию жареной курицы в местной забегаловке и победила! — добавляет Дилан, заправляя мне прядь волос за ухо.

— Девчонку, которая целую ночь танцевала в чертовой клетке над забитым танцполом в клубе, потому что у нее не было денег, чтобы оплатить просроченный штраф за парковку! — улыбается Лив.

Я шмыгаю носом и смеюсь, качая головой.

— Я тогда кучу денег подняла за ночь.

Подруги снова меня обнимают, и у меня возникает чувство дежавю. Мы стояли вот так же, тесно прижавшись друг к другу, всего дня три-четыре назад. Господи, ну и размазня же я. И как бы я ни была счастлива, что эти девочки всегда готовы меня поддержать, прямо здесь и сейчас я даю себе обещание: я разберусь со своим дерьмом. Я прощу ту женщину, в которую превратилась рядом с Аджаем, и стану той женщиной и матерью, какой хочу быть для своего маленького сына.

Еще раз обняв девчонок, я вытираю слезы и смотрю им прямо в глаза.

— Вы, возможно, удивитесь, но я возвращаюсь к своим старым, спонтанным и безумным привычкам.

— Это как же? — спрашивает Лив, снова присаживаясь за стол.

— Ну, во-первых, теперь я еще и женщина, которая голышом ползала на коленях перед одним конкретным хоккеистом, умоляя вернуть ей одежду. Во-вторых, я попросила этого самого хоккеиста подарить мне оргазмы получше, чем у той модной игрушки, которую он мне купил. Ну, а в-третьих… — Я виновато смотрю на Лив и Делию. Я обещала Беккету, что признаюсь Лив, и должна сдержать слово. — Я втайне снова начала курить.

— Чего?! — практически кричит Делия. — Ты ползала перед мужиком на коленях? Чему я тебя учила?!

— С каких это пор? — перебивает ее Лив, хмурясь. — И я сейчас не про голые уговоры и оргазмы — тут я только за. Я про сигареты.

— Я делаю это редко, но я брошу. Просто иногда это помогало мне… справляться.

Лив мой ответ явно не нравится, но я знаю, что она просто переживает.

— Выкладывай все.

Я глубоко вздыхаю и встречаюсь взглядом с Дилан.

Она успокаивающе кивает, перебирая в пальцах розовый кварц.

— Чувствую, книжный клуб сегодня затянется. Налить тебе бокал побольше?

И как раз в тот момент, когда она подносит мне полный бокал, из соседней комнаты доносится крик Беккета:

— Очень смешно, Диппи Ду! — Он использует свое фирменное прозвище для Дилан. — Я знаю, что это опять твои фокусы с голосом!

Я возвращаюсь к себе в комнату три часа спустя, после того как уложила Кая, зацеловала его миллион раз и в сотый раз напомнила, что он может позвонить мне в любое время, если захочет поговорить, и что по первому его слову я прилечу обратно ближайшим рейсом.

Как обычно, сын из последних сил удержался от того, чтобы закатить глаза, и бесстрастно пробубнил: «Да, мам».

После этого я вернулась к девчонкам, чтобы еще раз пройтись по списку здоровья и хорошего самочувствия. Это заняло всего час, и мне действительно пришлось пару раз растолкать спящую Дилан, но, к счастью, мы одолели все семьдесят два пункта. Слава богу, на самых важных моментах она не спала — если не считать алгоритма действий при серьезных ЧП, с которыми мои подруги и сами прекрасно справятся, — например, о том, что Каю нужно каждый день мазать колени маслом ши, иначе кожа сохнет и шелушится. И еще я бы очень хотела, чтобы он получал тридцать пять граммов белка в день и как минимум два часа проводил на солнце.

Но, разумеется, слишком много бегать на солнце ему тоже не стоит — а вдруг он споткнется, а меня здесь нет? Так что это я тоже уточнила. Как и то, что ему настоятельно рекомендуется носить кроссовки на липучках, хотя сам он наверняка будет настаивать на шнурках.

В общем, информации было не так уж и много, поэтому я не совсем понимаю, почему Делия то и дело повторяла: «О господи, за что мне это!».

Честно говоря, я мысленно похвалила себя за то, что не стала зачитывать дополнительный список из двадцати пунктов, который недавно составила и оставила на рабочем столе.

Видите? Прогресс налицо.

Приняв душ и докинув в чемодан последние косметические мелочи, я ложусь в постель. Я смотрю на открытые стропила над головой, размышляя о том очищающем разговоре с подругами.

Они так долго держали свои чувства по поводу Аджая под замком — из уважения к тому, что он был моим мужем, — что, когда шлюзы наконец открылись, все хлынуло сплошным потоком. Даже Дилан, самая невозмутимая из нас, немного завелась, рассказывая, как ей порой не нравилось его отношение ко мне.

Не думаю, что кто-то назвал бы Аджая плохим человеком, потому что он им не был. Он умел быть любящим и обаятельным, по-своему. Но, как и у всех, у него были недостатки. Были в нем и хорошие качества, а над другими ему еще стоило поработать, если бы жизнь дала ему шанс. Вот только те черты, над которыми ему только предстояло работать, сильнее всего ударили именно по мне. И мне досадно, что я не заговорила об этом раньше.

Ведь для женщины, которая никогда не лезет за словом в карман, я чертовски несправедливо обошлась с самой собой, пока была с ним. Я позволяла ему задвигать себя на второй план, и в этом моя вина ничуть не меньше его.

Но я постепенно снова нахожу себя.

Я постепенно начинаю понимать, что хочу большего.

И дав себе сегодня обещание простить себя, и покойного мужа, за всю ту боль, которую я держала в себе и которая так странно проявлялась в моей жизни, я решаю отпустить прошлое и жить настоящим.

Я знаю, что все это — от боли, которую я носила в себе годами, до горя от созерцания того, как мой муж проигрывает ужасную битву с болезнью, — подпитывало мою потребность в контроле. Это породило мою зацикленность на еде, мои изнуряющие страхи и навязчивые мысли.

Но с этим пора заканчивать.

Мысли возвращают меня на час назад, когда я наказывала подругам следить, чтобы на улице Кай гулял только в кроссовках на липучках…

Ладно, значит, с этим пора кончать в ближайшем будущем. От страхов и привычек большинство людей не избавляются за один день, но я хотя бы пытаюсь. Я работаю над тем, чтобы перестать быть сотканой из одних только «никогда».

Я щурюсь, глядя на стропила над головой.

Такое обновление мыслей определенно стоит отпраздновать. Я поворачиваюсь к прикроватной тумбочке и выдвигаю ящик, чтобы достать Трюкача. Так я назвала свой новый золотой вибратор в честь того рэпера с золотыми зубами. Я уже собираюсь нажать на кнопку, как вдруг вспоминаю обещание, которое дала Роуэну.

— У-ух! — стону я и швыряю блестящую новую игрушку обратно в ящик. — Гребаный Роуэн!

Поворочавшись с боку на бок, я решаю встать. Терпеть не могу мысль о том, что не выспалась, тем более что завтра рано вставать на самолет, но и лежать вот так, наедине со всеми своими мыслями, я тоже не могу.

Едва убрав вибратор, я замечаю в глубине тумбочки пачку сигарет. Открываю ее и вижу, что осталась всего одна.

— Отлично. Всего одна, — киваю я сама себе. — Последняя сигарета в честь начала новой жизни. Больше ни одной пачки, никогда в жизни.

Я все равно собиралась бросать, к тому же я против того, чтобы переводить продукты. В смысле, в мире ведь люди голодают! Ладно, к проблеме мирового голода моя последняя сигарета отношения не имеет, но к чему-то она точно имеет отношение. Может, к проблеме наркотиков…

Тоже бред какой-то.

В общем, не буду привязывать этот момент ни к какому кризису, кроме своего собственного!

Накинув на плечи шаль, я выхожу из комнаты на крыльцо и сажусь на ступеньку, которая за все эти месяцы стала мне уже родной.

Пыльное ночное небо Бостона украшает лишь горстка мерцающих звезд, но ветер недвусмысленно напоминает, что на дворе середина октября. Он пробирается под шаль и пробегает холодком по спине, заставляя меня поежиться и плотнее закутаться в ткань.

Прикурив, я делаю глубокую затяжку, напоминая себе: это все. В самый последний раз.

Потому что чувство вины после этого не стоит тех нескольких минут передышки. И пусть я собираюсь ослабить вожжи, пересмотреть диету и режим — как для себя, так и для сына, — сознательно травить свой организм я больше не стану.

Я смотрю на тлеющий огонек раковой палочки в своей руке.

— Это в последний раз. Ты меня слышишь? Последний раз я позволяю тебе наполнять меня и забирать. Последний раз я позволяю тебе трахать меня так, как ты трахала…

— Что за херня? — знакомый обаятельный голос, который я слышала сегодня днем, превратился в ядовитое рычание.

В полумраке передо мной вырастает массивная фигура Роуэна. Единственное, что можно четко разглядеть — это его напряженные скулы.

— Давай проясним раз и навсегда, док. Если тебя хоть какой-нибудь ублюдок пальцем тронет, я ему, блядь, каждую косточку в теле переломаю. И ни один хваленый физиотерапевт его потом не соберет.

— Роуэн? Что ты здесь делаешь? — голова идет кругом, и на секунду мне кажется, что я просто сама его выдумала. В последнее время я слишком много о нем думала, да и вина выпила прилично…

— Я должен спросить тебя о том же, — он сурово смотрит на меня, лицо словно каменное, а затем переводит взгляд на сигарету в моей руке. — Что ты здесь делаешь? И с кем, черт возьми, ты сейчас разговаривала?

Плечи безвольно опускаются. Мне бы сгореть от стыда, извиниться за то, что я такая фальшивка.

Но вместо этого я чувствую странное облегчение. Облегчение от того, что мне не придется скрывать это еще от одного человека. Облегчение от того, что с меня сорвали еще один кусок маски, пусть я этого и не планировала.

Может, теперь у него появится весомый повод уйти, как ему, наверное, и следовало бы сделать.

Я приподнимаю сигарету, демонстрируя свою горькую правду.

— Вот с ней. Я как раз с ней прощалась, потому что больше курить не собираюсь.

Роуэн переминается с ноги на ногу. Должно быть, переосмысливает все, что между нами есть, ведь несу я полнейший бред.

Я бы его не винила.

Он садится рядом, задевая меня рукой, и забирает сигарету у меня из пальцев. Я уже собираюсь возмутиться, но он подносит ее к губам и делает глубокую затяжку.

— Ты куришь? — это кажется… невероятным, но кто я такая, чтобы судить?

Он качает головой, в груди у него рождается тихий смешок, и протягивает сигарету обратно.

— Нет. Но теперь, когда я буду тебя целовать, от нас обоих будет пахнуть табаком.

Я смотрю на него, не в силах связать и пары слов. Он сам-то понимает, какой он романтичный? Пожалуй, это самая странная фраза, которую мне когда-либо говорил мужчина, но разве я сумасшедшая, раз меня это так трогает?

Он прижимается ко мне, мягко толкая плечом.

— Я знаю, что уже целовал сегодня эти губы, но мне мало. В общем… я не смог бы уснуть без еще одного поцелуя.

Я шумно выдыхаю и качаю головой, переводя взгляд с него на дом напротив. Этот мужчина. Что мне делать с этим мужчиной?

— Как тебе удается удивлять меня на каждом шагу, Роуэн Паркер?

Он не отвечает. Несколько минут мы сидим в тишине, передавая сигарету друг другу, пока от нее ничего не остается.

— Спасибо, что учил сегодня Кая кататься. Ему очень понравилось, — говорю я, прерывая молчание.

— Если честно, мне, наверное, понравилось еще больше. Он отличный парень и всего за одно занятие так продвинулся, — его идеально белые зубы мелькают в улыбке. — Ты видела, как он шагал по льду? Это совсем не просто, когда только учишься!

В груди разливается тепло. То же самое тепло, что я чувствовала утром, когда смотрела, как мой сын смеется и раскрывается рядом с этим человеком, словно они старые друзья.

Сглотнув подступивший к горлу комок, я решаюсь задать вопрос, который не дает мне покоя:

— И все-таки, что ты здесь делаешь? — не мог же он приехать из самого центра Бостона ради одного поцелуя…

— А ты как думаешь, Шей? — его золотисто-зеленые глаза смотрят прямо на меня. — Я хотел тебя увидеть.

Я опускаю взгляд на свои ноги — его пристальный осмотр становится слишком невыносимым.

— Зачем? — я выдерживаю паузу, прежде чем добавить: — Я имею в виду, ты уверен, что тебе это нужно, Роуэн? Неужели ты не видишь, какое стихийное бедствие перед тобой? Мне тридцать пять лет, у меня ребенок и багаж проблем, которым можно забить целый Боинг-757. Я старше тебя как минимум на десять лет…

— На восемь, — поправляет он.

Я усмехаюсь.

— Я тайно курю…

— Ты бросаешь, и это уже не тайна, — возражает он.

— Я вечно всего боюсь и не умею рисковать…

— Не согласен.

Это заставляет меня повернуться к нему.

— Не согласен, — мягко повторяет он и заправляет непослушную прядь мне за ухо. — Возможно, у тебя есть страхи, как и у всех, но ты борешься с ними. Ты уже так далеко продвинулась всего за несколько дней.

Я перевожу взгляд с одного его глаза на другой, обдумывая услышанное. Да, за последние дни я действительно многое изменила. Я вышла из зоны комфорта и перешагнула через себя, даже когда хотелось все бросить и вернуться к привычной жизни.

И во многом это его заслуга.

Он помог мне краем глаза увидеть ту женщину, которой я когда-то была. И пусть она еще не вернулась насовсем, она уже собирается с духом, с любопытством поглядывая на все, что упустила, пока пряталась в тени.

Его большой палец касается моей щеки, возвращая меня из мыслей.

— Как давно ты куришь?

В его вопросе нет осуждения, нет и тени упрека. Просто любопытство.

— С перерывами года три…

— После смерти мужа, — понимающе констатирует он.

Я вдыхаю прохладный воздух.

— В студенческие годы баловалась пару раз, но да, когда его не стало, это превратилось в тайный способ время от времени справляться с этим дерьмом.

Губы Роуэна кривятся в усмешке.

— И как же ты будешь справляться теперь, когда бросаешь?

Я любуюсь изгибом его чувственного рта, щетиной на волевой челюсти.

— У меня в тумбочке есть парочка способов.

Воздух между нами мгновенно густеет от намеков, а его голос становится ниже.

— По-моему, мы договаривались, что ты не будешь ими пользоваться, если только…

— Если только тебя нет рядом, — заканчиваю я за него, и сердце начинает бешено колотиться от одной мысли о том, что он будет смотреть, как я пользуюсь своей игрушкой.

Между нами словно пробегает электрический разряд. Роуэн опускает взгляд на мои губы, будто читая мои похотливые мысли.

— Сейчас я здесь, детка.

— Это уж точно.

Его глаза темнеют.

— Ты думаешь обо мне, когда делаешь это?

Я облизываю губы.

— С тех пор как появился ты, я вообще ни о ком другом думать не могу.

Роуэн обхватывает ладонью мою шею и впивается в мои губы жестким поцелуем. Похоже, ответ ему понравился. Его язык скользит по контуру моих губ, и я приоткрываю рот, впуская его внутрь.

Он рывком пересаживает меня к себе на колени лицом к себе, шаль слетает с моих плеч. Его язык глубоко проникает в мой рот, он наклоняет мою голову, перехватывая поудобнее.

Боже, как я люблю эту его сторону — доминантную, голодную, когда он берет то, что хочет, без лишних церемоний. У меня никогда такого не было с мужчинами; я никогда не чувствовала себя такой желанной и ценной.

Поцелуй становится неистовым, тела лихорадит, мы тремся друг о друга. В груди Роуэна рождается глухой стон, мои пальцы впиваются в его волосы. Соски сквозь ткань рубашки кажутся острыми, как осколки стекла, а меж ног все просто горит и умоляет об облегчении.

— Роуэн, пожалуйста, — стону я ему в губы. — Пожалуйста, сделай что-нибудь. Что угодно. — Я уже почти плачу. — Пожалуйста, заставь меня кончить. Я умоляю тебя.

Клянусь, этот мужчина делает меня ненасытной, я готова побирушкой вымаливать его прикосновения.

Сжав ладонями мою задницу, он снова и снова насаживает меня на свой стояк, пока я окончательно не теряю голову. Когда его большой палец находит мою самую нежную точку, я с шипением выдыхаю ему в рот — там уже все пульсирует и течет от желания.

Он делает несколько круговых движений по клитору, и я чувствую, как смазка пропитывает тонкую ткань пижамных штанов.

Роуэн прижимается губами к моему уху.

— Обожаю, когда ты умоляешь, детка.

Я бесстыдно трусь о член — самый толстый из всех, что я когда-либо видела. Что у него там, стальная труба или бейсбольная бита?

Его губы снова накрывают мои, засасывая, дразня.

— Попроси мой член.

— Пожалуйста.

— Что «пожалуйста», Шейла? — его голос звучит строго, он сжимает мой сосок через ткань, заставляя меня вздрогнуть.

Я спускаюсь губами к его шее, наслаждаясь колкой щетиной на моих распухших губах:

— Пожалуйста, трахни меня своим членом.

Роуэн легко подхватывает меня, я обхватываю ногами его бедра. Он несет меня к двери позади нас, пока я, прижавшись губами к его шее, невнятно бормочу дорогу: «в ту дверь», «моя спальня там».

Оказавшись внутри, он опускает меня на кровать и оглядывает дверь спальни. Если он и замечает голые стропила или отсутствие кусков потолочного плинтуса, ему явно плевать.

— Дверь заперта? — шепчет он.

Я киваю, моя грудь тяжело вздымается, прижимаясь к его груди. Руки все еще сомкнуты на его шее, дыхание смешивается.

Губы Роуэна снова находят мои, а большой палец кружит в том самом месте между ног. Я скулю ему в рот, впиваясь ногтями в его плечи.

Он тянет за резинку моих пижамных штанов, и я помогаю ему, приподнимая бедра. Его голодный взгляд скользит по моей взмокшей киске, а затем он вводит пальцы между влажными складками.

— Посмотри, какая красивая киска, — он облизывает губы, а я тихо стону от его прикосновений. — И этот сладкий маленький клитор, так сильно меня хочет.

Снова впиваясь в мой рот, он ласкает пальцами клитор, а затем вводит средний палец, проверяя и дразня.

Я выгибаюсь навстречу, и тогда он добавляет еще один палец, заставляя меня громко застонать. Тело вибрирует от предвкушения, по рукам бегут мурашки, пока его пальцы вращаются у меня внутри.

— Роуэн!

Он методично трахает меня пальцами, не отрывая своих губ от моих, и я чувствую, как моя киска судорожно сжимается вокруг них. Кожу обдает жаром, бедра дрожат.

Я близко. Черт, так близко…

Но прямо в тот момент, когда я готова взорваться, Роуэн резко выдергивает пальцы и отстраняется, оставляя меня в полном оцепенении.

— Ч-что ты… — тяжело дышу я.

— Где твои игрушки?

Он это сейчас серьезно?

— Что ты… Но я думала…

Поднявшись на ноги, он не сводит с меня глаз, а затем отправляет в рот оба пальца, испачканные в моей смазке, и слизывает ее.

— Господи, милая. Не могу решить, какой вкус мне нравится больше — твоих губ или твоей киски.

Он открывает мою тумбочку. Я приподнимаюсь на локтях и с нарастающим раздражением наблюдаю, как он достает мой золотистый вибратор и бросает его на кровать рядом со мной.

Его потемневшие глаза снова сканируют мое тело, задерживаясь на обнаженной, истекающей соком промежности. На его губах играет ухмылка — он явно наслаждается моим растерянным видом.

Прежде чем я успеваю возмутиться, он вальяжно шествует к креслу на другом конце комнаты и садится. Небрежно раскинув руки по подлокотникам, он откидывается назад и закидывает ногу на колено — сексуальный ублюдок, больше слов нет.

И если бы я не знала, как сильно у него сведена челюсть, каким лихорадочным огнем горят глаза и как пальцы впиваются в обивку подлокотников, я бы подумала, что последние десять минут его вообще не задели.

Его взгляд перемещается на блестящую игрушку рядом со мной.

— Покажи, как ты думаешь обо мне, Док.

Мои ноздри раздуваются, глаза полыхают яростью. Что не так с этим парнем? Какой придурок доводит женщину до грани взрыва, а потом просто уходит на другой конец комнаты, бросая ее как мешок картошки?

— Роуэн, клянусь…

— Я хочу видеть, как ты трахаешь себя, выкрикивая мое имя, милая, — он приподнимает бровь. — Слушайся меня, и, возможно, я награжу тебя чем-то большим.

Сцепив зубы, я беру вибратор, сжимая его в кулаке так, словно это его член. Клянусь, если бы в моем кулаке сейчас действительно был его член… Боже, помилуй его.

И его член тоже.

В упор глядя в его лихорадочные глаза, я включаю вибратор, и комнату наполняет знакомое жужжание. Моя влажная, отяжелевшая плоть, все еще пульсирующая от вожделения, отчаянно молит об избавлении.

Если бы пламя, которым я испепеляю его взглядом, могло жечь по-настоящему, от него осталась бы грудка пепла.

«Возможно, я награжу тебя чем-то большим»?

Хрен там! Я сама себя награжу!

Я уже собираюсь прижать вибратор к затвердевшему клитору, как до моих ушей долетает низкий, хриплый голос Роуэна:

— Ты остановишься, когда я скажу.

— Нет, — дерзко качаю я головой, понимая, что он, скорее всего, не даст мне кончить. — Ты послушай меня, козел…

— Шей, клянусь богом, если ты ослушаешься, я месяц не дам тебе кончить.

У меня аж рот приоткрывается. Какая наглость. Но от этих слов меж ног пульсирует еще сильнее. Моя киска словно уже рабски предана его члену, хотя даже в глаза его не видела!

Губы Роуэна подрагивают — ублюдок едва сдерживает смех, потому что знает, что победил. Знает, что несмотря на все мои словесные протесты, я сделаю ровно то, что он велит.

Я начинаю ласкать себя жужжащей игрушкой, размазывая смазку круговыми движениями вокруг клитора. Живот стягивает узлом, глаза готовы закатиться, но я не смею прерывать зрительный контакт с моим великолепным и самоуверенным хоккеистом.

Если я когда-либо и видела по-настоящему сексуального мужчину, то вот он — сидит в нескольких шагах от меня и так сильно сжимает зубы, что ему понадобится помощь стоматолога, если он не расслабится. Когда я медленно проталкиваю округлый конец игрушки внутрь себя, он прикусывает нижнюю губу.

— Ах-х! — я стону чуть громче, специально для него, понимая, что имею над ним точно такую же власть, как и он надо мной. И если этот козел хочет поиграть… что ж, добро пожаловать в высшую лигу. — Ох, Трик!..

В глазах Роуэна вспыхивает ярость, пальцы до белизны впиваются в подлокотники, и по комнате разносится его предупреждающий рык:

— Шейла.

Свободной рукой я хватаю себя за грудь, сжимая ее. Дыхание прерывистое, оргазм уже совсем близко. Я толкаю игрушку глубже, а затем вытаскиваю обратно.

— Трахни меня, Трик. Боже, ты такой классный.

Прежде чем я успеваю сделать еще хоть одно движение, Роуэн уже нависает надо мной, опираясь на один локоть, а второй рукой перехватывает оба моих запястья над головой. Я слышу глухой стук — это вибратор скатывается с кровати на пол. Ноздри Роуэна раздуваются.

— Я человек не жестокий, Шей, но клянусь богом, я прямо сейчас расколочу вдребезги все твои гребаные игрушки, если из твоих уст еще хоть раз вылетит чужое имя.

Я облизываю губы и тянусь к нему за поцелуем, но Роуэн резко отстраняется. Я разочарованно откидываюсь на подушки:

— Тогда заставь меня кончить, выкрикивая твое.

Роуэн спускается ниже по моему телу и с силой приникает ртом к моей груди через тонкую ткань пижамы. Он сосет так яростно, что я выгибаюсь дугой, и в тот момент, когда я готова закричать, его ладонь накрывает мой рот. Он вдавливает большой палец мне между губ, молча требуя, чтобы я его сосала.

И пока я обхватываю его палец губами, водя по нему языком, он переключается на второй сосок. Он дразнит и ласкает его, отчего между ног снова начинает течь, пачкая простыню.

Оставив мокрую ткань на моих твердых, как камень, сосках, Роуэн медленно спускается к животу, покрывая его поцелуями. Но как только он добирается до самого низа, он разводит мои ноги, перехватив под коленями, и ныряет прямо туда.

Я чувствую его язык на своем клиторе и начинаю метаться под ним, как дикий зверь. Его щетина упоительно колется, задевая бедра, пока язык исследует мою киску. Мои руки выпускают одеяло и перемещаются ему на затылок — я пытаюсь сдержать рвущийся крик:

— Ох… о боже мой!

Роуэн плашмя прижимает язык к моему входу, слизывая и засасывая влагу, а затем снова вводит пальцы, жестко трахая меня, пока мои бедра не начинают судорожно дрожать. И хотя вся магия творится у меня между ног, я чувствую его присутствие каждым сантиметром тела. Пальцы на ногах поджимаются, кажется, я сейчас просто сгорю дотла.

— Ах-х! — я как можно тише кричу в тыльную сторону ладони, помня, что стены в этом доме картонные, если вообще достроены.

Но прямо в тот момент, когда мне остаются считанные секунды до того, чтобы взорваться рядом с ним чертовой атомной бомбой, он снова поднимается на ноги.

Нет.

Нет, нет, нет!

Грудь вздымается от едва сдерживаемого рыдания. Не будь я в таком ступоре, я бы набросилась на него, как дикая обезьяна.

Этот ублюдок облизывает блестящие от моей смазки губы и совершенно бесстыдно ухмыляется:

— Это тебе за нарушение правил.

Он разворачивается к выходу из спальни, и я уже готова сорваться на крик:

— Роуэн, блять, Паркер! — я резко захлопываю рот и делаю вдох, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. — Ты доделаешь то, что начал, прямо сейчас!

Козел похотливо смотрит на меня через плечо и улыбается.

— Милая, я вообще не планирую когда-либо заканчивать с тобой. Но я точно собираюсь дать тебе кучу поводов выкрикивать мое имя завтра.

У меня отвисает челюсть, и, как ни странно, от его карающих слов возбуждение становится еще сильнее.

— Ро…

— До завтра, детка. Ах да, Шей? — он уже берется за дверную ручку, но передумывает и вальяжно идет обратно ко мне. Сердце замирает при виде этой хищной, голодной походки. Наклонившись к самому уху, он обжигает мое лицо горячим дыханием: — Даже не думай кончать сама. — Он ныряет пальцем между моих бесстыдно раздвинутых ног, собирая смазку, отчего я жалобно скулю, а затем слизывает ее дочиста. Он снова идет к выходу и оборачивается у самой двери: — Единственный, кто имеет право заставлять эту сладкую киску кончать — это я.

И с этими словами он исчезает из моей комнаты в темноте ночи, словно какой-то призрак, оставляющий после себя лишь дикий недотрах.

Я лежу в полном шоке и слышу, как на улице тихонько рокочет заводящийся мотор. Я зла до безумия, полностью опустошена и… черт, с каким же нетерпением я жду завтрашнего дня.

Я закипаю от злости.

Уже четвертый раз за последний час этот новый бортпроводник в нашем командном самолете — зализанный чувак, смахивающий на Кларка Кента в очках с черной оправой — притормаживает, чтобы потрепаться с Шейлой.

Из тех парней, которые вроде как неброско красивы. С виду застегнут на все пуговицы, а снимешь этот лоск — обычный козел. Да, я строю домыслы, но имею полное право, когда какой-то мудак пялится на мою девчонку.

Ноздри раздуваются от ярости. Небось он еще и в судоку какое-нибудь на досуге играет. Прямо её типаж.

А эта его слащавая ухмылка? С люминесцентно-белыми зубами? О да. Точно любитель судоку и козел в одном флаконе.

Я готов рвануть по проходу и с корнем снести эту ухмылку с его рожи.

Зубы скрепят, пока я разглядываю его развязную позу: локоть этот засранец пристроил на спинку кресла перед ней, ноги скрестил, словно позирует для журнала «Ботаник года».

Бесит неимоверно. Если бы не наш уговор с Шей, я бы выкинул его к хренам в аварийный выход.

Ее лица отсюда не видно, она отвернулась в другую сторону, заметна лишь тыльная сторона руки с татуировкой в виде бабочки. Но я точно знаю, что он уламывает именно ее. И о чем он вообще там чешет?

Внутри разливается капля удовлетворения, когда я вспоминаю наш короткий разговор, когда проходил мимо ее кресла к своему.

— Док, — кивнул я.

Надо было соблюдать приличия при всех, но я знал: она видит похоть, плещущуюся в моих глазах. Знал, что она пожирает глазами мой силуэт в костюме точно так же, как я пожирал ее в обтягивающем белом платье, которое подчеркивало каждый изгиб и соблазнительно спускалось с одного плеча. Знал, что она помнит прошлую ночь так же остро, как и я, когда оставил ее умолять о моем члене, пообещав наверстать все в эти выходные.

— Мистер Паркер, — ответила она, безупречно отыгрывая свою роль. — Вы готовы к матчу? Надеюсь, боль терпима?

— Нет, не терпима, — отрезал я, и плевать мне было на задерживающуюся очередь. — Сегодня мне понадобится ваша помощь, чтобы снять кое-какое накопившееся напряжение. — Да, двусмысленность тут была намеренная.

Я заметил, как краска залила ее шею, прежде чем она кашлянула и заправила прядь за ухо — она всегда так делала, когда нервничала.

— Тогда увидимся после разминки.

— О-о, ты так попал. — Брукс, вратарь нашей команды и один из моих близких друзей, прослеживает за моим взглядом, оглядывает кресла впереди, а затем взрывается хохотом, вырывая меня из мыслей.

Я поджимаю губы, подавляя раздражение, и поворачиваюсь к парню, который по совместительству приходится братом Беккету Лэнгфилду, владельцу нашей команды.

— Заткнись. Все совсем не так.

Брукс посмеивается, листая что-то в телефоне, будто у него вообще хватает мозгов читать. А ведь хватает. Если честно, он один из самых умных парней, которых я знаю. И один из самых вежливых и приземленных, но делать ему комплименты в своем внутреннем монологе я не собираюсь.

Замечаю, как он качает головой, как раз когда я откидываюсь на спинку и закрываю глаза.

— Теперь-то все сходится.

Я резко выдыхаю через нос, заставляя себя не открывать глаза и считать до десяти в надежде, что этот урод в начале салона найдет себе занятие получше. Иначе он рискует нарваться на мой гнев.

Разминаю плечи и обращаюсь к Бруксу:

— И что именно сходится?

Если бы не эта конспирация и необходимость не вызывать ни у кого подозрений, я бы сидел рядом с Шей. Посмотрел бы я тогда, нашел бы этот слащавый Сэм свои яйца, чтобы пялиться на нее.

Брукс фыркает.

— Я просто удивлен, что мне потребовалось столько времени, чтобы сложить два и два.

Я награждаю его резким взглядом, но это мало помогает его заткнуть. К счастью, гул авиадвигателя заглушает его голос, так что можно не переживать, что остальная команда бросится подслушивать сплетни, словно девчонки-подростки. Клянусь, они порой еще хуже.

— Надо было догадаться еще тогда, когда ты настоял, чтобы она стала твоим личным физиотерапевтом, вместо того чтобы ходить к Грегу, как все мы. — Он имеет в виду нашего тренера по физподготовке. — И не думай, будто я не в курсе, что ты заставил своего агента позвонить Гэвину, чтобы как-то надавить на нее и заставить летать с нами на выездные матчи. Он мне все рассказал. У меня и так было подозрение, что у тебя свои скрытые мотивы, но окончательно я убедился только сейчас.

— Ты идиот, нет у меня никаких скрытых мотивов. — И это правда. Мои мотивы в отношении этой женщины вполне очевидны, и я их не скрываю: я хочу ее. Безумно хочу, хочу прямо сейчас и хочу, твою мать, постоянно. — У меня травмирована нога, а она помогает мне ее вылечить. Конец истории.

— Ага, конечно, — отзывается он, листая фотки в телефоне. — И именно поэтому ты сидишь тут, а из ушей дым валит? Ты так пожар устроишь, бро.

Я делаю еще один вдох, пытаясь расслабиться в кресле и закрыть глаза. Это единственный шанс не сорваться к хренам. Очевидно, мне нужно лучше держать себя в руках, потому что, если я не успокоюсь, вся команда прочухает, почему я так взбешен.

Они еще ни разу не видели, чтобы я так сходил с ума по женщине. Черт, да я и сам себя таким не помню. Даже с Одри ничего подобного и близко не было.

Чувства, которые за этот короткий срок проснулись во мне к этой сногсшибательной красотке в начале салона, не шли ни в какое сравнение с тем, что я когда-либо испытывал к кому-то в прошлом. И это было одновременно и неожиданно, и донельзя очевидно.

Неожиданно, потому что я так долго не поднимал головы, сосредоточившись исключительно на карьере. Уж точно у меня и в мыслях не было заводить отношения с матерью-одиночкой. Не то чтобы я не любил детей или что-то в этом роде, я просто о них никогда не думал. Но с тех пор как я вчера провел время с ее сыном, мысль о том, чтобы когда-нибудь завести собственных детей, уже не кажется такой чуждой.

И очевидно, потому что с первой же секунды, как я ее увидел, я был очарован. Очарован ее умом, ее шармом и ее обезоруживающей красотой. Очарован ее совершенством и ее изъянами. Очарован правдой, которую она говорит, и маской, за которой она порой прячется.

Черт, да я, пожалуй, очарован даже ее страхами.

Звучит странно, но мне нравится мысль быть рядом, пока она с ними справляется. Нравится мысль быть рядом, когда она оставляет их в прошлом, как ту сигарету, за курением которой я застукал ее вчера вечером, и делает шаг вперед.

Неудивительно, что с первой встречи у меня не было ни единого шанса. Ни единого шанса пережить то, во что это все перерастало, не впутав сюда свое сердце.

Через несколько мгновений я открываю глаза, чтобы проверить, там ли еще этот слащавый, но обзор мне загораживает Федор Руденко, наш правый нападающий, который вознамерился заняться йогой прямо посреди чертова прохода.

Он проделывает это во время каждого полета, это часть его ритуала — полноценная поза воина один и воина два, а после несколько приветствий солнцу, — пока остальные просто не мешают ему заниматься своими делами. Даже экипаж обходит его стороной.

Этот мужик просто великан, по-другому и не скажешь. Если вы думаете, что я крупный, то вы просто не видели Федора. И хотя из-за габаритов он чуть медлительнее на льду, я бы очень не хотел оказаться на пути его удара, если он в меня врежется.

Так что созерцание настоящего громилы, который каждый полет занимается йогой, потому что, по его словам, боится летать и это помогает ему успокоить нервы — зрелище довольно комичное. Причем делает он это с таким невозмутимым видом, что ему абсолютно насрать, если он мешает кому-то пройти.

— Хастауттанасана, — напевает он, прогибаясь назад и растягивая живот и грудную клетку. Ах да, он еще и озвучивает каждую позу, словно ведет занятия в группе. — Сосредоточьтесь на коре. Пусть ваш пупок станет прямой линией, ведущей к небесам. Пусть ваша душа превратится в бабочек, которых вы выпускаете в небо.

Я наклоняюсь то влево, то вправо, чтобы разглядеть, продолжает ли Слащавый Сэм уламывать мою девчонку, но как ни старайся, из-за туши этого здорового нападающего впереди мне ничего не видно.

— Федор, — зову я, пытаясь привлечь его внимание, но все без толку. Придется ждать, пока он не перейдет к позе, где нужно согнуться и коснуться пола.

— Прекрасные, разноцветные бабочки. Прелестные бабочки. Смотрите, как они парят.

Я жду, барабаня пальцами по подлокотнику, после чего поворачиваюсь и вижу, как плечи Брукса сотрясаются от смеха. И что, твою мать, тут смешного? Говнюк.

— Парватасана, — произносит Федор, наклоняясь к полу через пару мгновений. — Почувствуйте растяжение задней поверхности бедер. Отпустите напряжение, пока вы находитесь вверх ногами. Взгляд на перевернутый мир позволит вам оценить мир в его нормальном состоянии. Пусть позывы к рвоте не пугают вас.

Наконец мне удается заглянуть за спину Федора и увидеть, что этот слащавый до сих пор с ней разговаривает! У этого чувака вообще есть работа?

Все. Это предел!

Я оглядываюсь назад, замечая, что другая бортпроводница разносит напитки, и нажимаю кнопку вызова над головой, вынуждая слащавого свалить оттуда, где он слишком уж уютно устроился.

Минуту спустя он, спотыкаясь, пытается обойти Федора, который застыл на полу в какой-то рептильной позе: «Кости — это всего лишь конструкции, которые нас сдерживают. Позвольте вашим костям растаять. Найдите умиротворение в таянии», — и наконец оказывается возле меня.

Слащавый выключает лампочку вызова над моей головой.

— Я могу вам чем-то помочь? — спрашивает он бесцветным тоном, в котором не осталось и следа той улыбки, что он дарил моей девчонке.

Я смыкаю пальцы домиком на животе, расслабив плечи.

— Да, но мне нужно, чтобы вы наклонились пониже, дело конфиденциальное.

Брукс зажимает пальцами переносицу, но я отчетливо вижу ухмылку на его лице.

Слащавый Сэм наклоняется, приблизив ухо к моему лицу.

— Я скажу это четко, один-единственный раз, — произношу я без капли иронии. — Та женщина в кресле 3В, с которой ты тут любезничал? Она моя.

Его брови ползут вверх, но он не отстраняется, понимая, что я еще не закончил.

— Так что мне глубоко насрать, как именно ты с этим справишься — сам знаю, что на твоем месте не удержался бы, учитывая, какая она красивая. Но если хочешь сохранить работу, советую с этой секунды прекратить с ней любые разговоры. Ты не будешь на нее смотреть, улыбаться ей и даже дышать в ее сторону. Кивни, если я выразился понятно?

Слащавый бледнеет, но умудряется коротко кивнуть.

— Ах да, и еще, — добавляю я, прежде чем он успевает свалить, а судя по виду, ему только этого и хочется. — Давай сохраним этот маленький разговор между нами, идет?

Он снова кивает и убегает в сторону передней кухни так резво, будто у него жопа загорелась.

И как раз в тот момент, когда я уже чувствую охренительное удовлетворение от того, как со всем разобрался, я натыкаюсь на растерянный взгляд Шейлы. Я пожимаю плечами и глуповато улыбаюсь, но от этого она только сильнее прищуривается — будто чувствует, что я отчебучил что-то, от чего она придет в бешенство.

Она посылает в мою сторону уничтожающие взгляды, полные раздражения. Я шевелю пальцами, машу ей издалека, но она резко отворачивается к носу самолета, явно не оценив жест.

— Черт, — бормочу я под нос, понимая, что позже мне, возможно, придется как-то объяснять эту ерунду.

Брукс уже откровенно ржет, после чего поудобнее устраивает подушку на шее и закрывает глаза.

— Никаких скрытых мотивов, да?

Я скептически кривлю губы, глядя в экран телефона, а потом поднимаю голову, чтобы проверить, читает ли Шейла мое сообщение. Мы едем в автобусе до отеля, рассевшись почти так же, как в самолете, и мне за весь день так и не удалось с ней поговорить. Это сводит меня с ума. Телефон вибрирует, принимая ответ.

Ну конечно. Она, скорее всего, заметила, что этот скользкий тип со мной разговаривал, и сложила два и два. Тем не менее раздражение и ревность обсыпают кожу, словно сыпь, от одной мысли, что она зовет этого козла из самолета по имени.

Я подавляю смешок, наблюдая, как ее пальцы стремительно летают по экрану. Боже, мне никогда не надоест ее бесить.

Я хмурюсь, набирая ответ. Готов признать, что перегнул палку, и я отвечу за это, но она должна понимать: я никогда не допущу, чтобы пострадала ее репутация. У «Bolts» мощнейшая пиар-служба, которая разрулит любую подобную ситуацию. И все же я обязан извиниться.

Я жду, что ответит Шейла. Слава богу, она не устроила мне бойкот, как сделали бы другие на ее месте после такой выходки. Видимо, сказывается то, что она взрослее и опытнее большинства девушек, с которыми я встречался.

Сердце пропускает удар. Какого черта она задумала? Неужели хочет все прекратить? Мы ведь только начали. Ну уж нет, я не позволю ей так быстро сдаться. Или погодите, она все еще про этого скользкого типа? Неужели он… неужели он до нее дотронулся? Чувствую, как у меня краснеют уши. И в глазах, кажется, тоже все багровеет.

Я вижу, как она убирает телефон в сумочку и заводит разговор с командным врачом, который сидит рядом. Она оживленно жестикулирует, словно только что не довела меня до микроинфаркта, пока у меня внутри все переворачивается. Что за херня?! Она это серьезно? Вот так взять и проигнорировать меня после таких слов? Я набираю ее номер в надежде поговорить без свидетелей, но она запускает руку в сумку, видит мой звонок и оборачивается, красноречиво выгнув бровь.

— Возьми трубку, — шевелю я губами, пока мой желудок продолжает биться, как рыба на суше.

Но она просто отворачивается, не обращая на меня никакого внимания. Эта женщина умеет за себя постоять, тут уж блядь не поспоришь, и я еще не встречал никого настолько уверенного в себе и дерзкого. Она прекрасно понимает, что делает. Знает, что доводит меня до безумия, и ей абсолютно насрать. Я обожаю это и одновременно ненавижу. Я пишу ей снова, готовый уже через секунду сорваться с места, подойти и потребовать ответа прямо здесь.

Возможно, она чувствует мое напряжение, а может, слышит бешеный стук моего сердца. Как бы то ни было, она наконец присылает ответ.

Я сжимаю телефон в кулаке, глаза горят, но едва заметная улыбка, которую я вижу даже в ее профиль, заставляет меня окончательно пропасть.

Убедившись, что в коридоре никого нет, я стучу в дверь ее гостиничного номера.

У нас есть всего час до того, как нужно будет спуститься к остальным и сесть в автобус на разминку, но я, как законченный торчок, уже притащился к дверям своего дилера за очередной дозой.

Она открывает, все еще в том самом белом платье, в котором летела в самолете, и впускает меня внутрь. Ее брови взлетают в немом вопросе: «Тебя никто не видел?» Я качаю головой, давая понять, что был предельно осторожен.

Но не успевает дверь за мной закрыться, как я подхватываю ее, прижимаю к стене и впиваюсь в ее губы. От нее потрясающе пахнет — вокруг нас витает едва уловимый шлейф ее духов.

Она обвивает ногами мои бедра, пока я сжимаю руками ее задницу и вжимаюсь стояком в ее лоно, а подол платья задирается выше бедер.

Она тихо стонет, прикусывает мою нижнюю губу, а затем ласково посасывает и дразнит ее. Ее руки ложатся мне на плечи, пока я изучаю ее рот. Пальцы Шейлы зарываются в мои волосы, а бедра непроизвольно подаются мне навстречу.

У меня стоит колом с самой первой секунды, как я увидел ее сегодня утром, и сейчас я в шаге от того, чтобы позорно быстро кончить.

— Ты нужна мне как воздух, — стону я, упираясь членом ей между ног. Наши тела превратились в пылающий коктейль из похоти и нужды, и, честно говоря, я без понятия, смогу ли сейчас сдерживать темп.

Она стонет мне в губы, вцепляясь пальцами в мои плечи, ее взгляд затуманен.

— Тогда бери меня. Не хватало еще, чтобы ты тут задохнулся.

Я усмехаюсь и спускаюсь губами к ее челюсти, целуя и покусывая, а затем скольжу к шее, пробуя на вкус ее нежную теплую кожу. Она настолько одурманивает, что это должно быть незаконно.

Я снова возвращаюсь к ее губам, и наш поцелуй становится голодным, неистовым. Мы целуемся с какой-то отчаянной жадностью, словно спасаем друг другу жизнь. Мои руки поднимаются под платье, лаская бархатистую кожу, и наконец большой палец касается ложбинки между бедром и пахом.

Я хмурюсь, продвигая палец глубже к ее киске, и понимаю, что на ней нет трусиков. Я пристально смотрю на нее, готовый всыпать ей по первое число, если ответ меня не устроит.

— Скажи мне, что во время полета ты была в белье?

— А если нет? — Она невинно хлопает ресницами.

У меня дергается желвак, и в ту же секунду я перекидываю ее через плечо — она лишь вскрикивает от неожиданности. Я задираю платье выше ее голой задницы и звонко шлепаю ладонью по одной половинке, заставляя ее взвизгнуть и застонать.

— Ты весь день испытываешь мое терпение, — хриплю я и бросаю ее на кровать. Падая перед ней на колени, я притягиваю ее влажную голую киску к себе.

— Упрись ногами в край и держись за что-нибудь. Я собираюсь трахать твою киску языком.

Она послушно подчиняется, и я замечаю ее аккуратные пальчики на ногах с красным педикюром. Да, рядом с этой женщиной я подмечаю каждую мелочь. Ее колени обрамляют мое лицо, пальцы судорожно сжимают одеяло. Она выгибается и тяжело дышит еще до того, как я делаю первое движение.

— Пожалуйста.

Я провожу языком по ее щелке, слизывая влагу снизу доверху, отчего она жалобно мяукает. Повторяю снова, на этот раз медленнее, и она подается бедрами мне навстречу. Лаская ее вход, я собираю всю ее смазку языком. Она блядь такая сладкая, что я не совру, если скажу, что готов лизать ее целыми днями.

Я поднимаюсь к клитору, ласкаю его самым кончиком языка и одновременно толкаю два пальца внутрь нее. Она узкая, но я чувствую, как ее стеночки расслабляются, принимая мои пальцы.

— О боже, Роуэн. — Она извивается под моими губами, умоляя о большем.

И я даю ей больше: припадаю губами к клитору, пока пальцы ритмично входят в ее податливое лоно, заставляя ее задыхаться и громко стонать.

Она крепко хватает меня за затылок, двигаясь навстречу и беря то, что ей нужно. Раздвинув колени еще шире, она полностью открывается мне, и я не разочаровываю ее — жадно и тщательно вылизываю ее ненасытную киску, довольно рыча в процессе.

— О господи, Роуэн! Я сейчас кончу. Пожалуйста, не останавливайся.

Я вожу языком по ее киске, глубже вгоняя пальцы и чувствуя, как пульсируют ее горячие стенки, а затем припадаю губами к ее половым губам.

Ее дыхание перехватывает, мышцы судорожно сжимаются вокруг моих пальцев, и она в панике натягивает подушку на лицо, глуша в ней громкий крик. Ее бедра дрожат, зажимая мою голову, пока оргазм накрывает ее волной, оставляя на моем языке сладкий вкус ее разрядки.

Спустя пару секунд моя футболка и шорты уже летят на пол. Затуманенный взгляд Шейлы скользит по моему телу, изучая меня с головы до ног и задерживаясь на пульсирующем члене. Я перехватываю зубами презерватив, который только что достал из кошелька.

— Сними это платье, — невнятно бормочу я сквозь фольгу.

Она слушается, скидывая платье и бюстгальтер прямо на кровать, и откидывается на подушки.

Я разрываю зубами упаковку, не отрывая глаз от ее обнаженной смуглой кожи. Прямо под линией трусиков виден горизонтальный шрам — похоже, от кесарева сечения, — под одной грудью тянется дорожка из крошечных родинок, а на бедрах заметны легкие растяжки. Она чертовски великолепна — настоящая богиня с раскрасневшимися щеками и капельками пота на лбу.

Она закусывает нижнюю губу и завороженно смотрит, как я натягиваю презерватив на свой плотный член.

Я планировал наш первый раз совсем не так. Хотел, чтобы все было не спеша, чтобы у нас было больше времени, но мое желание обладать ею достигло пика. О том, чтобы перенести все на вечер, не могло быть и речи — это было бы просто невыносимо.

Я приподнимаю ее ногу под колено, направляя головку члена к ее входу, и вопросительно выгибаю бровь, спрашивая разрешения.

— Да?

Она нетерпеливо кивает.

— Да, черт возьми! Да, конечно.

Тихая усмешка застывает у меня на губах, когда я медленно вхожу в нее. Мы оба стонем: она растягивается, принимая меня в себя до самого основания. Стараясь не раздавить ее своим весом, я смотрю вниз, туда, где мы соединились. Это так горячо и красиво, что мне приходится прикладывать титанические усилия, чтобы не кончить от одного только вида.

Я полностью погружен в нее. Моя татуированная рука покоится у ее головы, и я на секунду замираю, просто вглядываясь в ее темно-карие, цвета эспрессо, глаза. Она смотрит на меня с той редкой уязвимостью, которую обычно тщательно прячет. Я знаю, что она тоже это чувствует — эту связь между нами, которая выходит далеко за рамки физической близости.

Возможно, виной тому бешеная, взрывная химия, которая вспыхнула между нами в первую же секунду знакомства. Возможно, то чувство легкости, которое я испытываю рядом с ней и которое, я знаю, взаимно. А может, дело вообще не в этом, а в том, что наши души просто хотят переплестись.

Я хочу знать о ней абсолютно все: от любимого цвета до любимого времени года. Хочу соединять линии из родинок на ее теле и очерчивать каждую татуировку кончиком языка. Хочу засыпать, глядя на нее, и быть тем, кого она видит первым, открывая глаза по утрам. И я уже предвкушаю, как она будет сидеть на каждом моем матче в моей джерси, доказывая всему миру, что она принадлежит мне.

Я хочу всего этого, хотя и понимаю, что должен двигаться постепенно. Понимаю, что она, пусть и не говорила об этом прямо, считает наши отношения чем-то временным.

Я делаю толчок, и она тихо ахает, обхватывая мою задницу ладонями. Она притягивает меня ближе, раскрываясь навстречу. Она такая узкая, что буквально зажимает мой член в тиски, но я не жалуюсь. Это просто блядь райское блаженство.

— Господи, Шей, ты такая охренительная внутри. Все те ночи, когда я дрочил на твое имя… ничто не сравнится с реальностью.

Она приподнимается, чтобы поймать мои губы, и я скольжу языком в ее рот, медленно лаская ее язык. Теперь мы целуемся без прежней спешки, пока я трахаю ее — глубоко и размеренно, заставляя ее шумно вдыхать и тихо стонать.

Наш темп ускоряется, тела покрываются испариной и с глухим стуком сталкиваются. Я чувствую тяжесть в яйцах, а глаза готовы закатиться, пока она подстраивается под меня, ловя каждый толчок. Я провожу кончиками пальцев по ее лбу, а затем наклоняюсь, чтобы поцеловать крошечную родинку на верхней части щеки. Похоже, я на ней помешался.

Похоже, я помешался на ней всей.

Я запускаю руку ей под задницу, приподнимаю ее и толкаюсь под чуть другим углом, чувствуя, как у основания позвоночника начинает покалывать.

— Я больше не могу сдерживаться, малышка. Ты уже близко?

— Я на пределе, — выдыхает она, не сводя с меня глаз. — Уже совсем близко.

Я наклоняюсь, чтобы взять ее сосок в рот, сначала дразню его языком, а затем глубоко засасываю. Ее бедра вздрагивают, ногти царапают мою спину, пока я продолжаю свой яростный ритм. Наши тела движутся в унисон; я вхожу еще глубже, зная, что попадаю точно в ту точку, от которой она улетит в космос.

Я чувствую, как она сжимается вокруг меня, и секунду спустя она резко втягивает воздух, когда ее накрывает мощная разрядка.

— Да! О боже, да!

Она пульсирует вокруг моего члена, втягивая его еще глубже, пока мой собственный оргазм волнами прошивает позвоночник.

Наш ритм замедляется вместе с отголосками самого мощного оргазма, который я когда-либо испытывал. Мои губы снова находят ее губы в нежном поцелуе.

— Ты хоть представляешь, как сильно ты сводишь меня с ума?

С ее уст слетает тихий смешок.

— Начинаю догадываться, учитывая ту первобытную битву за территорию в самолете.

Я утыкаюсь лицом в изгиб ее шеи, вдыхая ее запах. Сердце в груди все еще бешено колотится.

— Учитывая, что мой член до сих пор похоронен внутри тебя, я уверен, что никакой битвы не было. У этого скользкого типа не было ни единого шанса.

Она тыкает меня в бок.

— Вечно вы в себе уверены, мистер Паркер. — Я слышу улыбку в ее голосе, когда она слегка шевелится подо мной, отчего у меня мгновенно снова встает. — Но надо признать, Киану сегодня действительно не подвел.

Я приподнимаюсь и пристально смотрю на нее, чувствуя, как кровь закипает в венах.

— Кто такой Киану?

Она хихикает.

— Это я так назвала твой член.

Я качаю головой, искренне возмущенный.

— Вот уж хрен там! Ни за что на свете мой член не будут звать Киану. В качестве вариантов я бы еще мог рассмотреть «Волшебную клюшку Роуэна» или «Повелителя кисок», но это мой предел.

Она фыркает.

— Ага, последний вариант точно отпадает. Твое эго и так слишком раздуто.

Я покачиваю бедрами, заставляя ее снова почувствовать моего «повелителя», а затем спускаюсь ниже и ловлю губами ее сосок.

— Признай, ты без ума от обеих моих голов.

Она стонет, и ее тело полностью опровергает слова, когда она запускает пальцы в мои волосы.

— Мечтать не вредно.

Я слегка прикусываю сосок, заставляя ее вздрогнуть.

— Я не привык мечтать, Док. Я привык действовать. — Я снова приподнимаюсь и смотрю ей прямо в глаза, чтобы она поняла мои слова так же четко, как и то, что я к ней чувствую. — Но рядом с тобой я ловлю себя на том, что высматриваю на небе падающие звезды.

Наш главный тренер просто в ярости.

— Что это за хрень была на льду? — орет он во всю глотку. Мы сидим в раздевалке в первом перерыве матча против «Сан-Хосе». — Мы отстаем на две шайбы и хреново играем в обороне.

Он делает несколько шагов из угла в угол, кипя от злости.

Первый период выдался жестоким: парни из «Сан-Хосе» без жалости вжимали нас в борта, плотно держали оборону и выиграли два последних вбрасывания. Каждый их игрок выкладывался на льду без остатка, готовый победить во что бы то ни стало. Они играют напористо и расчетливо, и это заметно в каждом игровом эпизоде.

Я же витаю где-то в облаках, хотя всего несколько часов назад провел незабываемый час в постели с Шей — и это лишь капля в море тех часов, что я собираюсь провести с ней в будущем. Но мое прекрасное настроение полетело к чертям, стоило мне выйти из ее гостиничного номера и совершить глупость — прочитать сообщение от отца.

Я уже сто раз говорил себе не открывать его сообщения, особенно перед матчами, но, конечно же, снова не послушал собственного совета.

Мне абсолютно насрать, что моя бывшая девушка и мой бывший лучший друг обручились. Они могут пожениться или развестись. Могут завести кошачью ферму или улететь на Марс. Мне совершенно все равно.

Но от мысли, что отец до сих пор считает, будто может залезть мне в голову, напоминая, какой Эван пай-мальчик, и что он до сих пор общается с моей бывшей — девицей, которая мало того что изменила мне с моим тогдашним лучшим другом, так я еще и застал их в постели спустя всего несколько часов после того, как сделал ей предложение, — от этого мне хочется разнести кулаком стену к чертовой матери.

Мало того, он постоянно поливает меня грязью, раздавая непрошеные советы с трибуны по смс, несмотря на то, что я уже сто лет ему не отвечаю.

Хватит с меня.

Надоело быть боксерской грушей для этого никчемного мудака, который за всю жизнь не сказал мне ни одного искреннего, доброго слова.

— Эта команда способна на большее! — ревет тренер, вырывая меня из мрачных мыслей. — Мы сильнее того, что вы сейчас показали этим ребятам. Вам ясно? — Его кулаки сжимаются, а лицо становится цвета перезрелого помидора. — Если вы пришли сюда, чтобы выбросить белое полотенце, то пусть кто-нибудь, блять, скажет мне об этом прямо сейчас. А если нет, вы выходите туда, забираете шайбу и выигрываете следующий период! Я понятно выражаюсь?

— Да, тренер! — хором орем мы.

— Выйдете на лед и заставьте команду гордиться вами. — Пока остальные игроки расходятся по местам, он скептически смотрит в мою сторону. — Слышишь меня, Паркер? Ты нужен нам для победы, нельзя упускать такие простые моменты, как в прошлом периоде.

Я хмуро киваю, понимая, что оправдываться нечем. Первый период я отыграл хреново и признаю это. Но дальше я отдам всего себя.

— Мы уйдем отсюда с победой, тренер. Без вариантов.

Он косится на мою ногу.

— Как твоя многострадальная нога?

Я шевелю стопой, растягивая бедро.

— Лучше. Немного тянет, но ничего страшного.

— Зайди к своему физиотерапевту в медпункт. У тебя еще есть десять минут.

Он выходит, и я иду следом, направляясь в медицинский кабинет, где Шей смотрела трансляцию матча.

Я стучу, заставляя ее и нашего командного врача обернуться. Последние полтора часа, с тех пор как пришло сообщение от отца, я был клубком нервов, но стоит мне увидеть Шей, как вся тяжесть спадает с моих плеч.

— Доктор Кумар, не поможете мне размять бедро? — Губы подергиваются от едва сдерживаемой улыбки, хотя в моих словах нет ничего смешного. Просто я не могу не улыбаться рядом с этой женщиной.

А еще я, возможно, представляю ее обнаженной и извивающейся подо мной. И теперь, когда я точно знаю, как именно она выглядит в этой позе, прогнать этот образ из головы становится чертовски трудно.

Она встает со стула, заправляя длинную прядь волос за ухо. На ней наша командная футболка, заправленная в джинсы, которые облегают ее задницу как влитые, и у меня мгновенно встает, стоит мне увидеть ее походку.

Она указывает рукой на место рядом с собой на мате.

— Раз времени мало, давай сделаем несколько приседаний сумо и выпадов, просто чтобы потянуть мышцы.

Следующие пару минут она показывает мне упражнения на растяжку и следит за моими движениями. Когда она замечает, что я беззастенчиво пялюсь на ее задницу, я лишь нагло ей улыбаюсь.

Еще через минуту-другую второй врач извиняется и уходит перекусить, оставляя нас с Шей одних. Стоит двери захлопнуться, как я тут же набрасываюсь на нее. Она не сопротивляется, когда мои губы накрывают ее, наоборот, она так и тает в моих руках, крепче вцепляясь пальцами в мое джерси.

Оторвавшись от меня через минуту, она пытливо смотрит мне в глаза.

— Все в порядке? Я не очень разбираюсь в хоккее, но, судя по словам комментаторов, ты сегодня сам не свой. — Она с беспокойством косится на мое бедро. — Дело правда в ноге?

Я перевожу дух и качаю головой.

— Отец. Он просто козел, но я не могу сейчас об этом. Расскажу вечером.

Она понимающе улыбается.

— Я с нетерпением жду встречи с твоей сестрой.

— Она тоже очень хочет с тобой познакомиться.

Я уже собираюсь выйти, когда она хлопает меня ладонью по заднице.

— Покажи им класс на льду, красавчик. На вечер после ужина у меня запланирован десерт, — ее глаза лукаво блестят, — но только для победителя.

— У меня в последнем периоде сердце чуть из груди не выскочило! — возбужденно говорит Пайпер, забираясь по другую сторону от меня и Шейлы в кабинку, которую Зак забронировал для нас. — Тот твой пас на Эйдена Лэнгфилда, и как он уложил шайбу прямо мимо вратаря «Сан-Хосе» буквально за две секунды до сирены? Я не шучу, я за сердце держалась.

— Победа досталась потом и кровью, но, — я перевожу взгляд на сидящую рядом со мной роскошную брюнетку, — у меня был отличный стимул победить. Десерт на ужин.

Взгляд Пайпер мечется между нами, пока до нее, кажется, не доходит смысл, и она забавно морщит нос.

— Что-то мне подсказывает, что подробности об этом конкретном десерте мне знать не хочется. — Она улыбается Шей. — Я много о тебе слышала, Шейла, и хотя я не имею права выдавать то, что рассказывает мне брат — из уважения к сестринской клятве и все такое, — но могу сказать… ты делаешь его очень счастливым.

Я чувствую, как от Шейлы исходит жар, и мне даже не нужно смотреть на нее, чтобы понять, что ее щеки залил румянец. Я сжимаю ее ладонь в своей, давая понять, что все в порядке.

— Он меня тоже делает счастливой, — говорит она, встречаясь со мной взглядом, после чего поворачивается к Пайпер. — Расскажи, Пайпер, а чем ты занимаешься?

Мы втроем — моя сестра, Шей и я — приехали сюда сразу после матча, но за всю эту короткую поездку я, клянусь, не смог вставить ни слова.

Сестра засыпала Шей вопросами как из пулемета, а та отчаянно пыталась втиснуть свои ответы, так что меня словно и не существовало вовсе. Не то чтобы я был против.

Я надеялся, что их встреча пройдет именно так, и уже вижу, что Шей понравилась Пайпер — а это дорогого стоит, учитывая, как ревностно сестра меня опекает. Что меня по-настоящему удивило, так это то, как быстро Шей расслабилась, хотя Пайпер всегда умела разговорить даже самых закрытых людей.

— Мы с тремя лучшими подругами владеем элитным мужским салоном в Ист-Бей, — заявляет сестра, подаваясь вперед со своим бесконечным энтузиазмом. Она самый энергичный и неутомимый человек из всех, кого я знаю, а это о чем-то да говорит, учитывая мою сумасшедшую карьеру. Мы с мамой всегда шутили, что она, должно быть, родилась с дополнительным комплектом батареек. — Работы невпроворот, но я ни на что ее не променяю.

У Шей округляются глаза.

— По-моему, я никогда не слышала об элитных мужских салонах. Это очень круто. А чем он отличается от обычного, кроме того, что ориентирован на мужчин?

Пайпер достает телефон и показывает Шей фотографии салона.

— Ну, мы рады всем, и мужчинам, и женщинам, но для мужчин у нас есть особые услуги: уход за лицом, депиляция спины и груди воском, чистка обуви и все в таком духе. На экранах у нас всегда крутят спорт, каждому клиенту мы предлагаем пиво или газировку, и вообще стараемся сделать так, чтобы это было приятным времяпрепровождением, а не просто местом, куда приходят подстричься.

Шей смотрит на нее с восхищением.

— Потрясающе, Пайпер. Я бы с удовольствием как-нибудь заглянула к вам.

— Ждем в любое время! — Пайпер поворачивается ко мне. — Я и Роуэну то же самое говорю. Вообще, благодаря ему я и смогла вложиться в дело и стать полноценным партнером. Он оплатил…

— Пайпер, — предупреждающе говорю я, пытаясь заставить ее замолчать. — Никому не обязательно знать, как там все было улажено с финансами. Хватит выдавать лишние подробности.

Пайпер скрещивает руки на груди.

— Нет, обязательно, и это не лишние подробности. Благодаря тебе у меня есть свой бизнес. — Игнорируя мой свирепый взгляд, она продолжает говорить Шей: — Человек, который сидит рядом с тобой, буквально последнюю рубашку с себя снимет, чтобы помочь друзьям и семье. Вообще-то, наш друг Зак, хозяин этого ресторана, несколько лет назад собирался закрывать заведение, потому что у него возникли непредвиденные расходы и он не тянул аренду…

— Господи, Пайпер. — Я зажимаю переносицу пальцами. — Может, мы уже выберем, что заказать…

— Помолчи и не перебивай меня, — огрызается сестра, после чего измученно закатывает глаза и продолжает свой ненужный рассказ о вещах, о которых никто не спрашивал. — Так вот, Роуэн оплатил все эти расходы, чтобы Зак смог сохранить ресторан.

— Это правда. — К моему ужасу и смущению, у стола из ниоткуда возникает мой приятель Зак и ставит перед нами напитки. Он и так знал, что мы с сестрой закажем — наш обычный коктейль, когда мы здесь, «Мексиканский мул», — но перед Шей он ставит особый напиток, который я просил приготовить. — Если бы не Красавчик, я бы ни за что не удержался на плаву. — Он смотрит на меня абсолютно искренне. — Я у тебя в огромном долгу, брат.

— Ничего ты мне не должен. — Я быстро перевожу тему и знакомлю его с Шей. Но поскольку я не совсем понимаю, как обозначить наши отношения при Заке, в итоге называю ее своей «подругой», чувствуя, как это слово так и режет мне слух. — Как семья?

Лицо Зака расплывается в улыбке.

— Мэйси только исполнилось пятнадцать, а ведет себя так, будто ей все двадцать пять. Брэкстону девять, золотой ребенок. До сих пор катается на тех коньках, что ты подарил ему на день рождения.

— У Шей тоже девятилетний сын, — говорю я ему, чувствуя, как пальцы Шей крепче сжимают мою ладонь. При этих словах я смотрю на нее. — Он мировой парень, весь в маму.

Зак указывает на бокал перед Шей.

— Вот это — клюквенная водка с содовой ручной работы, с нотками лайма, имбиря и мяты. Вам будет приятно узнать, что все ингредиенты здесь органические, сахар только натуральный и никаких искусственных ароматизаторов.

Шей переводит взгляд на меня, ожидая объяснений, ведь она ничего не заказывала.

— Твоих рук дело?

Я жму плечами.

— Ты не обязана это пить. Просто я подумал, что Зак мог бы немного изменить один из своих популярных коктейлей и сделать его из ингредиентов, за которые тебе не придется переживать.

Ее взгляд смягчается, и она подносит бокал к губам.

— Спасибо. Это было… — она удивленно приподнимает брови, — очень заботливо с твоей стороны, Роуэн.

— Ну вот, видишь, о чем я? — подхватывает Пайпер, едва Зак отходит от стола. — Мой брат любит опекать всех вокруг, от и до.

— Будто сама не такая? — парирую я. — Сколько раз ты все бросала и прилетала на мои матчи? А когда пять лет назад завертелась вся эта ерунда…?

Мы с сестрой обмениваемся безмолвными взглядами, а Шейла переводит глаза с одного на другую, пытаясь уловить смысл моей загадочной фразы.

Мне нечего скрывать, и я не из тех, кто любит разводить тайны или драму, поэтому я поворачиваюсь к ней, собираясь рассказать то, что и так планировал. Очевидно, она не искала обо мне информацию в сети, иначе наткнулась бы на все это по первой же ссылке. А поскольку скрывать мне особо нечего, я никогда не просил нашу пиар-службу подчищать новости.

— Пять лет назад я играл за New York Mayors и встречался с девушкой по имени Одри. Мы были вместе три года, и мне казалось, что я люблю ее достаточно сильно, чтобы жениться.

Шей, словно чувствуя, что продолжение ей не понравится, начинает выводить большим пальцем круги на моей ладони.

— Но в ту самую ночь, когда мы обручились, я застал ее в постели со своим близким другом. — Челюсти сжимаются от нахлынувших воспоминаний. — Он был центрфорвардом в нашей команде.

— Роуэн… — у Шей перехватывает дыхание, и она сочувственно хмурится. — Мне так жаль.

— Дрянь она была редкостная, ударила в спину и не поморщилась! А Эван Лэнтроп оказался змеей подколодной, — вставляет Пайпер, выбираясь из-за стола. — Прошу прощения, я на минуту в дамскую комнату.

— Из-за этого ты перевелся в Бостон и стал играть за Bolts? — спрашивает Шей, провожая взглядом мою сестру.

Я аккуратно беру ее пальцем за подбородок и заставляю посмотреть на меня. Мне кажется, ей важно это услышать, даже если она не подает виду. Шей порой мастерски прячет свою уязвимость.

— Я хочу, чтобы ты знала одну вещь. Мне абсолютно насрать на бывшую, уже очень и очень давно. Но да, тогда, когда я попросил обмен, моя жизнь рушилась у всех на виду, и я просто не мог выходить на лед вместе с Эваном, зная, как он поступил.

В ее глазах вспыхивает ярость.

— Ненавижу их за то, что они с тобой сделали. Я даже врагам такого не пожелаю, но пусть они оба подсядут на высокофруктозный кукурузный сироп и разжиреют!

Я запрокидываю голову и смеюсь, а затем вовлекаю ее в поцелуй.

— Господи, ты просто чертовски идеальная.

В груди все горит, хотя я вовсю любуюсь его пухлыми губами с приподнятыми уголками и тем, как высоко взлетают его щеки, когда он смеется. Даже его невероятная красота не может заглушить злость, которую я испытываю к двум людям, которым он доверял, а они так глубоко его ранили.

Уму непостижимо, как вообще можно было причинить ему боль. За всей этой напускной самоуверенностью прячется мужчина, который начинает мне по-настоящему нравиться, — огромный плюшевый мишка с добрым сердцем.

Невероятно заботливый, щедрый и чуткий медведь, которого так легко обидеть, несмотря на его сильный и мужественный вид.

Увидев мое лицо, он перестает улыбаться и молча переводит взгляд с одного моего глаза на другой, словно без слов задавая вопрос.

Я качаю головой, притягиваю его к себе за воротник и впиваюсь в его губы.

Он тут же отвечает на поцелуй. Его большая ладонь ложится мне на щеку и шею. Он целует меня так, будто мы не в ресторане у всех на виду. Впрочем, я знаю, что мы надежно скрыты от чужих глаз благодаря большой перегородке, которую Зак поставил вокруг нашей кабинки.

— О господи, — вздыхает Пайпер, хотя в ее голосе нет и капли того отвращения, которое она пытается изобразить. — Могли бы хоть смс скинуть, прежде чем устраивать тут непристойные бои на языках. Я бы подольше посидела в туалете.

— Извини, — я отстраняюсь от Роуэна, хотя он пытается удержать меня, пока по моей коже разливается жар. Мне буквально приходится заставлять свои пальцы на ногах разжаться, потому что именно так они скрючились, пока его губы ласкали мои.

— Не извиняйся, — говорит Роуэн, косясь на сестру. — Моя сестрица пользуется любой возможностью, чтобы вызвать у меня рвотный рефлекс. А еще она спит и видит, как я сверну в крендель одного из ее любовников.

Я приподнимаю брови.

— Любовников? Во множественном числе?

Пайпер закатывает глаза.

— Мой брат хоть и младше меня, но всегда ведет себя как ревнивый козел, когда дело касается мужчин, с которыми я провожу время.

— Да потому что это не мужчины, — огрызается Роуэн, и на его скулах ходят желваки. — Ни один из них не был тебя достоин, поэтому ты и держишь вокруг себя целую свору мудаков.

Она подмигивает.

— Слушай, не узнаешь, пока не попробуешь. — Она поворачивается ко мне и прикрывает рот ладонью, будто делится секретом. — Я иногда забываю их имена, поэтому даю им клички в честь сосисок. Например, сейчас я встречаюсь с Крошкой Иви и Папиным Франком.

Я хмурюсь.

— И почему названия сосисок?

— А почему же еще? — Пайпер игриво играет бровями. — Потому что у них в штанах отличные, солидные колбаски!

Она не успевает договорить, как Роуэн прыскает водой, которую только что глотнул. Брызги летят прямо в сестру через весь стол, а я заливаюсь смехом.

Его едва не выворачивает.

— Господи боже, Пайпер! Ты мне весь аппетит испортила.

— Да ладно тебе, переживешь. Ты же знаешь, что я такая из-за глубоких детских травм, связанных с папочкой. — Она смеется, но смех выходит натянутым.

Роуэн стонет.

— Ага, у нас тут у обоих с этим полный порядок.

Он собирается добавить что-то еще, но возвращается Зак, чтобы принять заказ.

Как только мы определяемся — два чизбургера и салат «Цезарь», — Пайпер хмуро смотрит на Роуэна.

— Отец тебе тоже писал перед сегодняшним матчем?

У Роуэна раздуваются ноздри.

— Прямо перед первым периодом. Из-за этого я и отыграл так хреново.

Роуэн упоминал отца, когда приходил ко мне в медпункт. Из того, что он рассказывал мне раньше — как отец бросил их всех ради девицы помоложе, — становилось ясно, что там накопилось много обид.

— Почему бы тебе просто не вычеркнуть его из жизни, Роу? — спрашивает она, откидываясь на спинку сиденья и скрещивая руки на груди. — Я так и сделала, и теперь намного счастливее.

Роуэн наклоняет голову.

— Правда?

— Намного счастливее, чем когда он был рядом, а я служила лишь мишенью для его шуток. Я знаю, у тебя есть эта дурацкая потребность поддерживать его, но отец никогда не делал того же для тебя. Ни для кого из нас. Он не изменится, и ты сам это знаешь. Так зачем надеяться на нормальные отношения?

Роуэн, кажется, обдумывает ее слова, но тут приносят еду. Он пододвигает свой бургер и картошку ко мне, молча переводя взгляд с меня на тарелку — проверяет, не хочу ли я откусить кусочек.

Я улыбаюсь и облизываю нижнюю губу. Слюнки у меня текут вовсе не от аппетитного запаха бургера, а от этого потрясающего, невероятно милого мужчины, который сидит рядом.

Я спрашиваю у остальных, не хотят ли они продезинфицировать руки домашним антисептиком из натуральных компонентов, который я всегда ношу в сумочке. Мне становится спокойнее, когда оба соглашаются. Затем я подношу бургер к губам и откусываю огромный кусок.

Это так чертовски вкусно, что я едва не пускаюсь в пляс. Роуэн запрокидывает голову и хохочет, глядя, как я зажмуриваюсь от удовольствия. Я уже тянусь за салфеткой, чтобы вытереть уголок рта, но его пальцы перехватывают мой подбородок, и он снова накрывает мои губы своими.

— Мне уйти? — спрашивает Пайпер, прожевывая очередной кусок бургера. — Могу вернуться в туалет, если вам нужно пару минут, чтобы перепихнуться прямо в кабинке.

Я хихикаю и говорю: «Нет, все в порядке», в то время как Роуэн одновременно со мной цедит: «Было бы неплохо».

Я толкаю его локтем, все еще смеясь, и он снова поворачивается к Пайпер. Его хорошее настроение, кажется, слегка улетучилось.

— Если я и решу вычеркнуть отца из жизни, то сделаю это, глядя ему прямо в глаза.

Пайпер обреченно вздыхает.

— Только не удивляйся, если он перевернет все с ног на голову и выставит тебя же виноватым. Наш папочка — мастер строить из себя жертву.

Мы уже почти закончили с едой, когда Дилан отвечает на мое сообщение — я спрашивала, как там Кай. Чуть раньше я видела его по Фейстайму: они с Винни играли на улице в бейсбол вместе с Кортни. На мой взгляд, и Кай, и Винни были одеты слишком легко, но им явно было весело, так что я прикусила язык. А еще я удержалась от вопроса, какие кроссовки надел Кай, и посчитала это своей маленькой личной победой.

Я хмурюсь и уже собираюсь набрать ответ, как приходит фотография нашего дома: в одном из окон красуется дыра размером с бейсбольный мяч, а вокруг — паутина трещин.

Я ахаю и показываю снимок Роуэну. На его лице болезненная гримаса тут же сменяется смехом, плечи начинают подрагивать.

— Эй, день прожит зря, если не разбить хотя бы одно окно.

Я качаю головой.

— Мы же только-только их поменяли.

Роуэн гладит меня по спине, чувствуя, как я напряглась.

— Он же ребенок. Такое случается.

В тот самый момент, когда я отправляю ответ Дилан, на столе жужжит телефон Роуэна, и улыбка сползает с его лица.

— Что там? — спрашиваем мы с Пайпер в один голос.

— Парни из команды зовут в бар неподалеку, отпраздновать победу. — Он начинает набивать сообщение. — Пишу, что не приду.

— Что? Почему? — спрашиваю я, опуская ладонь ему на предплечье и любуясь тем, как татуировки проглядывают из-под длинного рукава.

Он поворачивается ко мне, опустив взгляд на мои губы.

— Потому что я возвращаюсь в отель, чтобы насладиться десертом.

— Мерзость, — фыркает Пайпер.

— Роуэн, это же традиция. Тебе важно там быть.

Он вздыхает, на секунду задумываясь.

— Тогда пошли со мной. Без тебя у меня нет никакого желания туда идти.

Я качаю головой.

— Плохая идея. Мне там сегодня делать нечего, нас могут заметить. Ты же знаешь, я не могу рисковать, мне не нужны лишние слухи.

Пайпер вмешивается, привлекая наше внимание.

— А что, если ты пойдешь со мной? Парни из команды толком не знают, что я сестра Роуэна, а мне не помешало бы еще выпить. — Она подмигивает. — Кто знает, может, я найду себе новую сосиску.

Роуэн тычет в нее пальцем.

— Никаких сосисок! Но в остальном идея неплохая.

Я капризно поджимаю губы, размышляя. Я сто лет не была в барах и, признаться честно, какая-то часть меня отчаянно хочет вспомнить, каково это — тусоваться, когда дома тебя не ждут никакие взрослые обязанности.

Я до сих пор помню, как Джина звала меня развеяться с ней и ее друзьями. Я всегда отказывалась, зная, что Аджай этого не одобрит, да и с Каем посидеть будет некому. Но, возможно, в этот раз я сама могу предложить ей присоединиться к нам.

Мы планировали встретиться завтра, пока Роуэн будет на тренировке, но было бы весело немного изменить планы, если, конечно, она сможет приехать.

Я перевожу взгляд с Пайпер на Роуэна.

— Ничего, если я приглашу свою подругу Джину? Она слегка с приветом, но, думаю, она вам понравится.

— С приветом, говоришь? — в глазах Пайпер загорается озорной огонек. — Сумасшедшие — это как раз по моей части.

Джина разглядывает игроков Bolts на другом конце бара, потягивая свой розовый приторно-сладкий коктейль.

— Господи боже. Неужели все хоккеисты такие горячие и накачанные?

Она уже в третий раз подзывает бармена.

— И снова здравствуйте, любезный. Спасибо за этот великолепный напиток, но нельзя ли добавить еще капельку подсластителя? Сахарный сироп, агаву, кленовый сироп, мед, патоку, аспартам или старый добрый сахар-песок, а?

Бармен отвечает с каменным лицом.

— Может, вам сразу поставить капельницу с глюкозой?

Она качает головой, принимая его слова за чистую монету.

— Очень мило с вашей стороны, но того, что я перечислила, будет вполне достаточно.

Бармен бормочет что-то себе под нос, после чего достает все виды подсластителей, которые у него есть, и двигает к ней.

— Развлекайтесь.

Глаза Джины так и сияют от восторга.

— Вы просто святой! — Она поворачивается к нам с Пайпер, расплываясь в улыбке. — Обслуживание здесь просто безупречное!

Я даже не пытаюсь сдержать улыбку. Я бы ни за что на свете не променяла свою чудаковатую, помешанную на сладком лучшую подругу. Она одна из немногих знакомых мне людей, кто умудряется быть абсолютно естественной, непреднамеренно смешной и до неприличия искренней. Не говоря уже о том, что она просто сногсшибательная красотка.

— Не думаю, что тебе есть на что жаловаться, учитывая, что ты замужем за одним из самых горячих мужчин, которых я только видела, — подкалываю я ее, возвращаясь к ее первому вопросу.

— О, поверь, я и не жалуюсь. Уэйленд — единственный мужчина, на которого я смотрю. Кстати, я рассказывала тебе про его картофелины?

Пайпер подается вперед, словно сомневаясь, правильно ли она расслышала.

— Его картофелины?

Я зажмуриваюсь.

— Да, я слышала про его картофелины во всех подробностях. — Я поворачиваюсь к Пайпер. — Пожалуйста, не поощряй ее. Иначе ты не сможешь спокойно смотреть на ее мужа без румянца на всю щеку.

— Я сейчас вообще ничего не понимаю, но поверю тебе на слово, — говорит Пайпер, делая еще глоток из бутылки.

Мы с Джиной хихикаем, а затем она поверх своего бокала косится на роскошных и невероятно шумных парней на другой стороне бара.

— К слову о горячих качках и их больших картофелинах: твой весь вечер не сводит с тебя глаз.

— И так всю дорогу, — добавляет Пайпер, снова запрокидывая бутылку пива. — Никогда не видела брата таким влюбленным.

— Да ничего подобного, — заявляю я, рискнув бросить взгляд на виновника разговора, который сидит на барном стуле напротив. Одноклубники Роуэна вовсю орут и глушат шоты вокруг него, а его глаза, кажется, горят даже в этом полумраке, намертво прикованные ко мне.

— Серьезно, то, как они смотрят друг на друга… — Джина переводит взгляд с Роуэна на меня и обратно. — Это напоминает мне документалку про дикобразов, которую я смотрела на Animal Planet. Там самка брызгает своим… ну, понимаешь, вагинальным парфюмом на избранного кавалера…

— Фу-у, — я брезгливо морщу нос.

— Судя по тому, как он зыркает на любого, кто посмеет на тебя посмотреть, я не удивлюсь, если он подойдет сюда с кучей иголок в морде после драки с другими самцами и обоссыт тебя, чтобы заявить свои права.

Пайпер резко передергивает.

— Меня сейчас стошнит этим пивом.

Джина прижимает руку к груди, драматично хлопая ресницами.

— Ну разве это не романтично?

— Нет, это мерзко.

— Да я не про пописать. Я про иголки в морде. Ну и про вагинальные феромоны, может…

Пайпер косится на меня.

— Пожалуйста, заставь ее замолчать.

Я смеюсь.

— Рада бы, но если она начинает сыпать фактами о животных, ее уже не остановить.

Джина поднимает свой бокал в сторону Пайпер, салютуя ей, будто я только что отвесила ей величайший комплимент, а мое внимание снова уплывает к Роуэну.

К счастью, после ужина у нас была возможность заскочить в отель, чтобы я могла скинуть вещи, в которых ходила весь день. Но то, что должно было занять минут пятнадцать, растянулось на все тридцать — пока Пайпер ждала нас в отельном баре, — потому что мистер Роуэн Слик Паркер решил, что ему срочно нужен десерт, и он никуда не пойдет, пока его не получит.

Тело обдает жаром при воспоминании о том, как быстро, но продуктивно мы провели эти тридцать минут.

Я паркуюсь у четырехэтажного бостонского особняка из бурого камня и впервые вижу его при дневном свете — в прошлый раз я был здесь глубокой ночью.

Сильно я погрешу против истины, если скажу, что ночью он выглядел куда привлекательнее?

Дом, конечно, огромный, вполне на несколько семей, но ему явно требуется капитальный ремонт. И крест-накрест заколоченное окно на первом этаже — еще меньшая из бед. Доски прикрывают дыру размером с бейсбольный мяч, которую, надо полагать, в прошлые выходные проделал Кай.

Перед фасадом растет дерево в ярком осеннем убранстве, хотя добрая половина желтых и оранжевых листьев уже ковром устилает землю.

Я поднимаюсь по обшарпанным ступеням к синей входной двери, украшенной рождественским венком. В руках у меня большая прямоугольная коробка. Замечаю у порога груду тыкв и — это что, пасхальный кролик? — садовую фигурку зайца с морковкой.

Вообще-то сегодня я не планировал сюда приезжать. Но когда Шей сказала, что у нее не заводится машина и придется отменить нашу с Каем тренировку на катке, я решил просто заскочить и забрать их.

Она, само собой, принялась колебаться и сомневаться — в ее репертуаре. Перебрала все возможные страхи: от того, справлюсь ли я с управлением, раз уж езжу на спорткаре, до опасений, что Кай начнет догадываться, будто между нами что-то есть. Женщина — ходячий сборник тревог.

Но стоило мне выдать, как мне казалось, железные аргументы против каждого ее довода, как она сменила гнев на милость и разрешила приехать.

Я только заношу руку, чтобы постучать, как дверь резко распахивается, и на меня смотрят две одинаковые белокурые девочки с очень серьезными лицами. Смотрят так, словно сканируют рентгеном.

Первый клон прикрывает рот ладошкой и шепчет второму:

— Эта коробка не похожа на внешний жесткий диск, который мы заказывали.

Надо заметить, первый клон совершенно не умеет шептаться.

— Ага. И выглядит он как-то… первобытно.

— Будто неудачный научный эксперимент.

Что за чертовщина? Я невольно отшатываюсь и опускаю голову, осматривая себя. Первобытно?! Неудачный эксперимент?! Список самых горячих мужчин Бостона, куда я попал, с этим бы поспорил. Ну и язвы! Это, должно быть, те самые Разрушительные Демоны, о которых рассказывала Шей.

Прежде чем я успеваю защитить свою честь или хотя бы связать два слова, девчонки захлопывают дверь прямо перед моим носом.

Я смотрю на дверь, потом оборачиваюсь, пытаясь отыскать скрытую камеру. Может, последние две минуты — это розыгрыш? Снова заношу руку, но дверь опять распахивается сама собой. Тут что, призраки водятся?

На этот раз на пороге стоит Беккет Лэнгфилд.

— Что мы говорили по поводу того, чтобы не хлопать дверью перед носом у людей? — бросает он через плечо, надо полагать, в адрес Разрушительных Демонов. — И вообще, насчет того, чтобы открывать входную дверь?

Он бормочет себе под нос что-то вроде: «Хуже близнецов из Сияния», — и переводит взгляд на меня. На руках у него сидит очаровательная пухлая малышка. Она утыкается носом ему в шею, будто пытается там спрятаться, и настороженно подглядывает за мной.

— Слик! Извини за этих двух, — он кивает через плечо в сторону близнецов. — Шей предупредила, что ты заедешь за ней и Каем. Она сейчас заканчивает с пациентом внизу, так что проходи.

Я иду за ним и ловлю себя на мысли, не попал ли случайно на запущенную съемочную площадку «Семейки Аддамс».

— Ого, — произношу я, переводя взгляд с одной стены на другую и стараясь ничем не выдать своего шока.

Беккет все равно замечает.

— Ну да, тут надо немного приложить руки.

Приложить руки? Назвать этот дом требующим небольшого ремонта — все равно что сказать «барахлит» про машину, которую затянуло в торнадо и со всей дури швырнуло на землю. Нужно обладать слепой зоной размером с дыру в здешнем потолке, чтобы не заметить дикую покраску и куски пола, которые либо не подходят по стилю, либо вообще отсутствуют.

Интересно, жить в домике на дереве не безопаснее ли? От мысли, что Шей и Кай живут здесь, мне становится не по себе.

Поделиться наблюдениями я не успеваю: стоит нам повернуть в гостиную, как навстречу выбегает Кай.

— Роуэн! Ты приехал!

Я наклоняюсь, чтобы поставить коробку на пол, и протягиваю ему кулак.

— Привет, Кай! Дружище, ты что, за неделю вырос на пару сантиметров?

Он хихикает и качает головой.

— Нет. Мне кажется, это потому, что ты нагнулся.

— Ну точно.

— Мы с мамой на этой неделе смотрели все твои матчи по телевизору. В последнем периоде против Чикаго ты был просто супер!

— Спасибо, дружище, — отвечаю я, и на душе становится чертовски приятно. — Значит, мама тоже смотрела, да?

Из-за спины Кая я замечаю, как Беккет ухмыляется, но тут же пытается это скрыть и неторопливо шагает в угол комнаты, чтобы включить увлажнитель воздуха.

Мы с Шей усердно шифруемся от остального мира, и мне больших трудов стоило ничего не рассказать Бруксу. Если честно, приятно, что кроме Шей есть еще хоть кто-то, с кем можно поговорить о наших отношениях. Но, хотя Брукс и знает, что мы не хотим афишировать нашу связь, я не могу запретить ему делиться с братьями. Остается надеяться на его сознательность. Но судя по тому, что владелец нашей команды и по совместительству брат Брукса, Гэвин, еще не донимал ни меня, ни моего агента расспросами о том, почему Шей для меня больше, чем просто физиотерапевт, Гэвин и остальные Лэнгфилды пока ни о чем не догадываются.

— Ага. Она в правилах не так хорошо шарит, как я, но уже начинает разбираться, — хвастается мелкий.

— Что ж, я рад, что ты ее учишь.

Из-за плотного графика матчей на этой неделе — две игры были на выезде в других городах, с ночевкой — мне удалось повидаться со своей девочкой всего дважды, и то на пару часов. В остальные дни мы общались по Фейстайму, и я исправно получал свой ежедневный поцелуй, пускай и через экран телефона.

В те два вечера, что я был дома, она приезжала ко мне, контролировала выполнение упражнений и с чисто профессиональным видом осматривала мое бедро. Она упорно на этом настаивает, несмотря на то, что мы уже не раз спали вместе. Мол, нужно максимально разделять работу и личную жизнь.

Правда, как только с упражнениями было покончено, мне удавалось завлечь ее на другие, куда более приятные тренировки. Те самые, что задействовали мою кровать, диван, душевую кабину и кухонную столешницу.

Но этого мало. Сколько бы времени я с ней ни проводил, мне всегда мало. Я уже с ума схожу от желания обнять ее, прикоснуться и снова почувствовать ее вкус.

К счастью, в Калифорнии нам удалось побыть вместе подольше, я умудрялся проскальзывать к ней в номер на всю ночь, но с тех пор выкроить такое время никак не получается, и я уже просто умираю, как хочу к ней.

Я протягиваю коробку Каю, и у него отвисает челюсть еще до того, как он успевает заглянуть внутрь.

— Спасибо, Роуэн!

В груди зарождается смех.

— Ты же еще даже не открыл. А вдруг там просто пустая картонка?

— Он бы все равно сказал спасибо, — произносит Беккет и целует в лоб пухленькую малышку у себя на руках. — Из всех мелких монстров, что у нас тут бегают, у него самые лучшие манеры.

Кай открывает коробку, почти не прибегая к моей помощи, и достает новую хоккейную клюшку, которую я ему купил.

— Да ладно! — Его глаза буквально вылезают из орбит. — Моя собственная клюшка?!

— Я и ленту черную намотал, как надо. А теперь посмотри сюда. — Я поворачиваю клюшку в его руках, чтобы он мог прочесть надпись на обороте.

— Ты выгравировал мое имя? — Он поднимает на меня влажные глаза.

К горлу подступает комок.

— Пустяки, парень. Но помни: играть ей можно только с разрешения мамы и когда станешь увереннее держаться на льду.

Кай обнимает меня за шею.

— Спасибо, Роуэн.

Я прокашливаюсь.

— Ну что, покажешь мне енотов, про которых столько рассказывал?

Я иду за Каем к камину и опускаюсь вместе с ним на колени перед защитной сеткой.

— Вон та, побольше, это их мама Джуниор, — показывает он пальцем. — А вон тот, с коричневатым пятном на спине — Шэдоу, рядом Ньютон, а самый дальний — Слик.

Енотиха настороженно за мной наблюдает, а детеныши попискивают, зарываясь под нее в поисках безопасности.

Я как раз собираюсь спросить, что они планируют делать с этим выводком, как за спиной раздается голос Беккета:

— Что за хрень тут так воняет?

Я оборачиваюсь и вижу, как в комнату заходит огненно-рыжая женщина в компании Кортни Миллера.

Поднявшись на ноги, я представляюсь обоим и узнаю, что рыжую зовут Дилан. Это одна из лучших подруг Шей, которая сейчас ждет ребенка от Кортни Миллера.

— Да уж, что за чертовщина тут так смердит? — повторяет Дилан вопрос Беккета, принюхиваясь.

Наши лица кривятся в разные стороны, когда до рецепторов доносится резкий запах аммиака и чего-то еще, до боли знакомого и неприятного. Если бы кто-то смотрел на нас со стороны без звука — как мы задрали головы и морщимся, — то подумал бы, что мы изображаем гиен в саванне, выслеживающих добычу.

— Вы вообще чем тут занимаетесь? — подает голос вошедший ленивой походкой подросток-шатен. Он смотрит на нас как на умалишенных. Впрочем, так оно, скорее всего, и есть. Его глаза чуть округляются, когда он переводит взгляд на меня, и я подмечаю его поразительное сходство с Дилан. Должно быть, это Лиам — парень, к которому, по словам Кая, он очень привязался.

Вонь усиливается, пока Беккет и Кортни пытаются найти источник.

Внезапный стук каблуков резко обрывается у самого входа в гостиную. Мы оборачиваемся и видим высокую, со вкусом одетую блондинку, которая гневно на нас взирает. Точно такое же выражение лица застыло и у двух клонов по бокам от нее.

— Что за… — ахает она. — О господи, ну и дерьмищем тут несет!

— Мамочка, ты торчишь нам тысячу долларов, — заявляет одно из исчадий ада, зажимая нос.

Я уже начинаю гадать, кто еще прибежит на этот запах и присоединится к эпицентру взрыва нашей вонючей бомбы, как вдруг в комнату влетает мальчишка с ежиком на голове. На нем надета оранжево-черная пачка — видимо, парень заранее проникся духом Хэллоуина. В руках он держит бластер Nerf, нацеленный прямо на меня, словно какой-то ангел мщения.

Следом за ним вбегают темноволосая женщина, в которой я узнаю Лив, жену Беккета, и девочка лет восьми-девяти. Они тоже застывают на месте. Лив бросает взгляд на меня, а затем переводит его на мужа.

— Что здесь происхо… Господи Иисусе, ну и вонища!

— Это из увлажнителя, — говорит Кортни, заметно морщась и выключая прибор. — Пахнет как… как…

— Это он сделал! — Мальчик в пачке тычет в меня пальцем, словно готов отправить на костер после неправедного суда над ведьмами. Он выпускает в мою сторону несколько поролоновых пулек. Они отскакивают от моей груди и бедер, но я слишком ошарашен, чтобы вообще понять, что за херня тут творится. Да, и в комнате по-прежнему воняет сущим говном. — Это он сделал! Я его видел!

Еноты в трубе камина начинают копошиться и пищать, словно подтверждая его обвинение, и я поднимаю руки вверх. Понятия не имею, в чем меня обвиняет этот пацан, но, святые угодники, это просто какой-то дурдом!

— Привет! Извини, что задержалась, но мы с Каем готовы. Не думала, что прием так затянется, но… — Шей последней присоединяется к нашей компании в гостиной. На ней белый кроп-топ и легинсы для йоги — мечта моих влажных фантазий, не иначе. Ее обеспокоенный взгляд находит меня еще до того, как она заходит в комнату, и если бы мы не шифровались — и не торчали посреди самого странного знакомства в моей жизни, — я бы зацеловал эти губы так, что она умоляла бы остановиться. — А что тут происходит?

Блондинка наклоняется к нашему маленькому солдатику.

— Финн, что он сделал? — Она направляет на меня идеально выщипанную, обвиняющую бровь. — Что именно ты видел?

Финн утыкается взглядом в свои носки и бормочет.

— Пописал.

Лиам с Дилан прыскают со смеху, пока все остальные пытаются переварить услышанное.

Лив кладет руку на плечо сына.

— Финн, я уверена, ты отлично знаешь, что бывает за вранье. А теперь говори правду. Что случилось?

Лицо Финна кривится от чувства вины.

— Я просто хотел посмотреть, что будет.

— Ты о чем вообще, Гек? — Беккет обращается к Финну по кличке, как я понимаю.

Голос Финна становится едва слышным.

— Ладно. Это я пописал в увлажнитель.

По комнате проносится дружный вздох ужаса, девчонки и некоторые женщины наперебой выдают разные вариации «Фу-у-у!», а Дилан, Лиам и Кай уже откровенно ржут.

— Ты пописал в увлажнитель воздуха?! — Лив выглядит искренне потрясенной, а Беккет устало трет переносицу.

Шейла и блондинка переглядываются, у них подрагивают губы, и в следующий миг они тоже заливаются смехом.

Да и хрен с ним, я тоже хохочу. Если это не самый безумный прием, который мне когда-либо устраивали, то я уж и не знаю, что тогда считать безумием.

Она поджимает под себя ноги, и ее улыбка так и расплывается на все лицо. В ушах поблескивают золотые серьги-кольца.

— Попробуй.

Мы сидим на диване в моей гостиной после комплекса упражнений. На самом деле они мне больше не нужны, потому что бедро уже почти полностью зажило, но Шей настаивает, что это важно. К тому же мне просто нравится иметь повод пригласить ее к себе.

Какая-то часть меня не понимает, что будет с нашими отношениями, когда сеансы физиотерапии закончатся. И поскольку мы оба знаем, что это время неумолимо приближается, я просто боюсь спросить.

Я разглядываю зеленую жижу в своем стакане, изучая ее и глазами, и носом, и осторожно принюхиваюсь. К смузи и протеиновым коктейлям мне не привыкать, но это? На душе у меня примерно так же паршиво, как выглядит это варево.

— Что там внутри?

Ее плечи опускаются, будто я уже отказался.

— Да ты просто глотни. Я забила твой холодильник и кладовку всякими полезными продуктами, чтобы ты мог сам делать такие смузи, когда меня не будет рядом.

Ну зашибись!

Когда я продолжаю изучать то, что с натяжкой можно назвать зеленой размазней, Шейла фыркает.

— Ладно. Там кале, черника, банан, матча, киви и миндальное молоко. Ах да, еще я добавила грецкие орехи и арахисовую пасту ради белка.

Хм. Звучит не так уж ужасно, хотя этот смузи — самая уродливая хрень, что я видел в жизни. Я нерешительно касаюсь кончиком языка края стакана, отчего Шей закатывает глаза.

— Да сделай ты нормальный глоток! У нас дома все от него в восторге! — заметив мой скептический взгляд, она поправляется: — Ну ладно, Кортни действительно его обожает. И это очень полезно.

— Детка, если продукты полезные, это еще не значит, что их нужно взбивать вместе и заливать в глотку. Большинство людей предпочитают получать от еды удовольствие.

В ответ Шей лишь вздыхает, и я понимаю, что придется заглотить эту пилюлю. Честно говоря, мне кажется, что жевать настоящие пули было бы не так больно.

Мысленно помолившись, я делаю глоток побольше и катаю жижу во рту, словно винный сомелье. Вот только на вино это ни разу не похоже…

— Тут есть кое-что, — я машу рукой, из последних сил сдерживая рвотный позыв. — Какой-то мясной привкус, которого не было в твоем списке.

— Ах да, точно, я, наверное, забыла упомянуть, — ну да, конечно. Готов поспорить на что угодно, ни хрена она не забыла. — Там костный бульон и лимская фасоль…

— А, ну теперь понятно, — я киваю и ставлю стакан на журнальный столик, надеясь, что от этого единственного глотка мой обед не попросится наружу. — Это все объясняет.

Шей скрещивает руки на груди.

— Ты даже толком не распробовал! Ты хоть знаешь, как полезна лимская фасоль? В этом смузи содержится суточная норма всего, что тебе необходимо.

Я притягиваю ее к себе на колени, и она легко поддается, несмотря на свою упрямую позу.

— Давай договоримся: ты уберешь фасоль, да и вообще любые бобовые, и этот, — меня передергивает, — костный бульон из следующего смузи, который ты для меня приготовишь, и тогда я его выпью.

Это ее вроде как успокаивает.

— Ладно, буду делать без них. Думаю, Каю так тоже больше понравится.

За последние пару недель у нас вошло в привычку готовить вместе на моей кухне. И хотя я был бы рад просто кормить ее сам или заказывать здоровую еду из ресторанов, она настояла на том, чтобы научиться готовить и чувствовать себя у плиты увереннее.

На прошлой неделе мы в один день приготовили рыбу и карри с рисом, а в следующий раз — курицу пармиджано. Пару дней назад делали цыпленка с лимоном, а сегодня Шей захотела приготовить свои «знаменитые» смузи. Очевидно, у нас разные понятия о знаменитых блюдах, так что ужин мне придется заказывать из нормального, незнаменитого меню.

— О, и угадай что? — она елозит попой у меня на коленях, отчего мой член мгновенно превращается из полурасслабленного в каменный. — Вчера вечером я приготовила для всех дома ту самую курицу пармиджано, которой ты меня научил.

Я приподнимаю брови.

— И как им?

— Делия и Дилан сначала несколько секунд тыкали в нее вилками, будто ждали, что она оживет, но когда попробовали, просто не поверили, что это приготовила я. Все были в восторге! — она осыпает поцелуями мою челюсть, а затем находит мои губы. — Вообще-то, я подумала, что должна как следует отблагодарить тебя за урок.

Я киваю.

— Это будет честно с твоей стороны.

Я поднимаюсь на ноги вместе с ней, пока она покрывает поцелуями мою шею, и несу ее в спальню.

Я обхватываю ее рукой за талию прежде, чем она успевает выбраться из постели и одеться. Эту часть нашей совместной жизни я ненавижу больше всего — момент, когда ей нужно уходить.

Я словно превратился во влюбленного щенка, который скулит и плачет, когда хозяйка уходит по своим делам.

Я нависаю над ней, ожидая, что она вот-вот скажет, что ей пора. Вместо этого она проводит пальцами по моей голой спине и приподнимается, чтобы прижаться своими губами к моим.

— Твой отец писал тебе после последних нескольких игр? — она проводит носом по трехдневной щетине на моей челюсти, посылая разряды тока по моему позвоночнику.

Почему от каждого ее прикосновения бьет током? Почему каждый миг, каждый разговор, каждый поцелуй кажутся чем-то невиданным и упоительным, будто я шагаю навстречу мчащемуся потоку машин или падаю с небоскреба?

Неужели это все безответно? Неужели мне придется забивать пустоту в груди всяким хламом, когда она уйдет? Судя по всем условиям, которые она перед нами поставила, разве не это она планирует сделать?

Я провожу большим пальцем по ее соску, отчего она выгибает спину и подается бедрами мне навстречу.

— Я не хочу говорить об отце, когда я в пяти секундах от того, чтобы снова тебя трахнуть.

— Роуэн, — она обхватывает ладонями мое лицо, и я поворачиваю голову, чтобы поцеловать одну из них. — Мне кажется, тебе стоит поговорить с ним. Сказать, как сильно он тебя ранил.

Уголки моих губ ползут вверх.

— Не-а, меня нельзя ранить. Я же Роуэн Кремень Паркер, детка. Его слова стекают с меня как с гуся вода.

Она приподнимает бровь, не впечатлившись моим напускным мачизмом.

— Я вижу тебя насквозь, Роуэн Кремень Паркер. Ты можешь убеждать всех вокруг, что ты железный, но только не меня, — она кладет руку мне на грудь. — Я знаю, что под этой жесткой оболочкой скрывается парень с огромным, ранимым сердцем. Парень, который горы свернет ради тех, кто ему дорог. Но такие большие, мягкие сердца очень чувствительны к боли. И признаешь ты это или нет, тебя глубоко ранили и отец, и бывший лучший друг, и бывшая девушка.

— Возможно, боль от предательства бывшей и старого друга ты уже перерос, но я почти уверена, что обиду на отца ты все еще носишь в себе. Так что сделай себе одолжение и поставь в этом точку. Думаю, и ты, и твой отец этого заслуживаете.

Я осторожно провожу костяшками пальцев по ее щеке, обдумывая ее слова. Как получилось, что эта женщина разглядела во мне гораздо больше, чем я когда-либо собирался ей открывать, ведь у нас все должно было быть только ради секса? Ну, для нее во всяком случае.

— Хорошо, я поговорю. Спасибо за… за то, что сказала.

Она пожимает плечами.

— Для чего еще нужны друзья?

Я сглатываю, и она провожает взглядом движение моего кадыка.

— Так вот мы кто? Друзья?

Она хватает меня за задницу.

— А разве нет? Друзья с привилегиями.

Я стараюсь сохранить лицо, несмотря на то, что ее ответ отозвался уколом в самом сердце. Прочистив горло, я меняю тему.

— Беккет звал меня через несколько дней на традиционное хеллоуинское барбекю.

Ее хватка на моей заднице слабеет.

— Традиционное хеллоуинское барбекю? Откуда у них традиции, если они вместе-то живут без году неделя?

— Не знаю. Я болтал с его братьями после тренировки, а Беккет был на арене. Он подошел и пригласил меня. Сказал, пожарим мясо, а потом поведем детей собирать конфеты.

Шейла прищуривается.

— Что-то он замышляет.

— Да что он может замышлять?

Ее взгляд становится отсутствующим, она поджимает губы.

— Пока точно не знаю, но, если я хоть немного знаю Беккета Лэнгфилда, он никогда ничего не делает просто так. Ну, Лив и ее детей он любит просто так, но в остальном… — она смотрит на часы на моей прикроватной тумбочке. — Черт, мне пора бежать. Хочу успеть побыть с Каем, пока он не лег спать.

Она только натягивает одежду, а я вовсю пялюсь на ее попку в обтягивающих леггинсах, когда звонит мой агент. Надо же. Он обычно не звонит без серьезного повода.

— Привет, Брэдли, — говорю я, снимая трубку и все еще не сводя глаз с женщины, которая натягивает джинсы.

— Слик, у нас проблемы.

Я выпрямляю спину и сажусь на кровать.

— Что такое?

— Появилось несколько фотографий, где ты выходишь из ресторана в Калифорнии с женщиной, и вы выглядите, скажем так, излишне близкими.

Сердце начинает пускаться вскачь, когда я натыкаюсь на встревоженный взгляд Шейлы. Она беззвучно спрашивает губами: «Что случилось?»

— Что значит «излишне близкими»?

Брэдли издает неопределенный звук в трубку.

— На одном из снимков ты держишь ее за руку, и вы смотрите друг на друга совсем не по-дружески. Ну, то есть сразу понятно, что это не твоя сестра — которая, кстати, тоже есть на фото. Мы сейчас работаем над тем, чтобы все это удалить, но я хотел убедиться, что ты в курсе, — он делает паузу. — Хорошо еще, что лицо женщины видно лишь частично, ее заслонила проезжающая машина, так что точно понять, кто это, нельзя.

Я провожу языком по губам, во рту внезапно пересохло.

— Что еще?

— В паре репортажей предполагают, что это твой физиотерапевт. А в одном источнике даже назвали ее имя.

— Черт, — я запускаю руку в волосы, чувствуя, как Шейла опускается на матрас рядом со мной. — Черт, черт! Как быстро команда сможет это убрать?

— Они делают все возможное, и, если понадобится, мы преподнесем это как часть твоего лечения. Но, Слик, мне нужно знать правду прямо сейчас. Ты встречаешься со своим физиотерапевтом?

Мое сердце, которое только что шло вскачь, теперь несется во весь опор. Я смотрю на испуганное лицо Шей.

— Брэдли, я могу перезвонить через пару минут? Я сейчас не в самом… э-э, удачном месте. Ты пропадаешь. Давай я наберу, когда связь будет получше.

— Роуэн… — успевает сказать Брэдли перед тем, как я вешаю трубку. Сейчас не время отвечать ему, да я и сам толком не знаю, что сказать. Главное сейчас — ввести в курс дела Шей, ведь это касается и ее. Она имеет право решать, как нам действовать дальше.

— Что происходит? — спрашивает она, как только гаснет экран моего телефона.

Я обхватываю руками ее бицепсы.

— Кто-то сфотографировал, как мы держимся за руки и как-то по-особенному смотрим друг на друга возле ресторана Зака в Калифорнии. Твоего лица на фото полностью не видно, но некоторые источники предполагают, что это мой физиотерапевт.

— Что?! — она вскакивает с кровати, бледнея на глазах.

Я тоже поднимаюсь, совершенно не думая о том, что голый. Сделав шаг к ней, я снова притягиваю ее к себе.

— Мой агент этим занимается. Пиар-служба Лэнгфилдов работает на высшем уровне, так что, думаю, нам не о чем беспокоиться…

— Не о чем беспокоиться? — Шей закрывает лицо ладонями. — Черт! Роуэн, это именно то, чего я боялась. Это именно то, о чем я говорила тебе с самого начала. Что значит «не о чем беспокоиться»?

Я беру ее лицо в ладони.

— Я знаю, милая. Но ты должна мне верить. Я буду вкалывать день и ночь, если потребуется, чтобы эти фотки удалили и любые слухи о том, что это была ты, исчезли из сети.

Она вырывается из моих рук и принимается ходить по комнате.

— Роуэн, это может стоить мне карьеры, — ее губы дрожат. — Это может разрушить мою репутацию как надежного и профессионального специалиста.

Я преодолеваю разделяющее нас расстояние и беру ее за бедра.

— Шей, посмотри на меня, — я жду, пока она поднимет глаза, и, когда это происходит, продолжаю: — Это всего лишь слухи…

— Да разве ты не понимаешь? Сейчас это слухи, а что будет в следующий раз? Что будет, когда они увидят, как я вхожу в твой дом или выхожу из него? Они заподозрят, что нас связывает нечто большее, чем просто работа? Сплетни в интернете разлетаются со скоростью лесного пожара. Откуда мне знать, что в следующий раз за мной не устроят слежку?

Я молча смотрю на нее. Она в панике, и я не могу ее винить. Случилось именно то, чего она так боялась. Поэтому я хочу выслушать ее до конца. Мне нужно, чтобы она знала: я здесь, я слушаю.

— Боже, какой кошмар, — она прижимает руку ко лбу. — Я знала, что это плохая затея. Я знала, что нам нельзя быть вместе. Надо было слушать интуицию и держаться от тебя подальше.

Больно.

Ее глаза округляются, будто она только сейчас поняла, что произнесла эти последние слова вслух.

— Прости, Роуэн. Я не это имела в виду… — она опускает лицо в дрожащие ладони. — Я сама не знаю, что говорю и что делаю. Мне просто страшно…

— Я знаю, все хорошо, — я притягиваю ее к себе, и она утыкается лицом мне в грудь. Несколько долгих мгновений мы оба молчим, переваривая случившееся.

В желудке все сжимается, руки, обнимающие ее, кажутся налитыми свинцом, пока я думаю о последствиях, если все пойдет наперекосяк — если пиарщики не смогут замять эти статьи и отмыть ее имя. Для нее это может обернуться катастрофой, и она совершенно права.

Сука! О чем я только думал, когда держал ее за руку на улице? Почему не был осторожнее? Это все моя гребаная вина. Я должен взять всю ответственность на себя, как должен принять и то, что судьба наших отношений сейчас в ее руках.

Я приподнимаю ее лицо, чтобы снова заглянуть ей в глаза, сердце бешено колотится в груди. Я взвешиваю вопрос, который собираюсь задать, не понимая, как идеальный вечер мог превратиться в это.

— Ты теперь хочешь уйти от меня?

Она колеблется, моргая, чтобы прогнать подступившие слезы. Мое сердце обрывается, когда ее руки ложатся на мои запястья.

— Мне нужно обо всем подумать.

О нас. Вот слова, которые она опускает.

— Это просто… — она делает судорожный вдох и отстраняется. Без нее мои руки сразу кажутся невесомыми. — Мне просто нужно время, Роуэн.

Я киваю, наблюдая за тем, как она вешает сумку на плечо.

— Мой агент хотел знать, связывает ли нас что-то, кроме работы, — слова ложатся тяжелым грузом на язык. — Ты хочешь, чтобы я так ему и сказал? Что у нас исключительно рабочие отношения? Ему нужна правда.

Ее руки безвольно висят вдоль тела, она закрывает глаза, словно пытаясь все это осмыслить.

— Я… я не знаю, Роуэн, — она сжимает губы, качая головой, и я замечаю, как тяжело вздымается ее грудь. — Да? Нет? — она пожимает плечами. — Я не знаю прямо сейчас.

Будто многотонная глыба рухнула мне в желудок. Она не знает… Она не знает, кто мы друг другу.

Я провожаю взглядом ее фигуру, исчезающую за дверью комнаты, сердце скручивается в чертов узел, и я хватаюсь руками за голову. Мои мысли мечутся, воюя между желанием отпустить ее и стремлением вернуть назад, чтобы поговорить и все выяснить.

И хотя я понимаю, что не могу заставить ее говорить со мной прямо в эту секунду, мне нужно сказать кое-что, что меняет все условия, с которых мы начинали. Это совсем не то время и не тот способ, какими я планировал ей признаться, но выбор стоит между «сейчас» или «потом», а это «потом» не сулит мне ничего хорошего.

Натянув боксеры, я бросаюсь за ней, распахиваю входную дверь и настигаю ее в тот самый момент, когда она заходит в лифт. Выставив руки, чтобы не дать створкам закрыться, я ловлю ее удивленный взгляд.

— Я знаю, что тебе нужно подумать, и я уважаю это. Но мне нужно, чтобы ты подумала еще об одной вещи, милая, — я сглатываю, пытаясь унять барабанную дробь в груди. — Для меня это никогда не было отношениями без обязательств. Для меня это всегда было чем-то большим. Так что, когда будешь брать время на размышления, просто знай: тебе придется принять еще одно решение — готова ли ты пройти этот путь до конца. Потому что я готов преодолеть каждую гребаную милю и любое препятствие, если это значит, что я пройду их с тобой.

Подруги переглядываются, пока я тяжело выползаю на задний дворик. Я никогда не опаздываю на утреннюю разминку, ведь сама же настаиваю, чтобы все собирались ни свет ни заря и бодро начинали день, но сегодня все пошло наперекосяк. День уже успел надрать мне задницу, хотя нет еще и семи утра.

— Ты опять не спала? Снова из этой трубы над кроватью капало? — спрашивает Лив. Должно быть, она заметила потеки туши под глазами и на щеках.

Вчера вечером у меня не осталось сил даже на то, чтобы смыть макияж. Меня хватило лишь на то, чтобы приласкать Кая и не расклеиться при нем за те несколько минут, что мы провели вместе, но стоило ему лечь в постель, как я убежала к себе и проплакала до самого сна.

Я раскатываю коврик для йоги на земле, подставляя кожу колючему холодному ветерку. После такой ночи это приносит легкое облегчение. Грудь все еще сдавливает от воспоминаний о чудесном вечере с Роуэном, который закончился так скверно.

В один миг я нежилась в его объятиях, гадая, когда мы увидимся снова, а в следующий — уже заходила в его лифт, едва сдерживая рыдания.

Я ни в чем его не виню. В случившемся его вины не больше, чем моей. Я пошла с ним в ресторан, зная о рисках, и наслаждалась каждой секундой. И хотя я ни капли не жалею, что пошла туда и познакомилась с его сестрой, мне просто хотелось бы оказаться более подготовленной к последствиям нашей съемки.

Хотелось бы, чтобы все это не имело значения. Чтобы я могла просто быть с ним и не переживать о том, кто нас сфотографировал. Хотелось бы ходить на его матчи, надевать его джерси и болеть за него, не думая о чужих взглядах.

Но как мне делать это и одновременно руководить уважаемой компанией?

Даже если мы разорвем наши профессиональные отношения прямо сегодня, что будет, если сплетники начнут порочить мое имя из-за нашего прошлого — как врача и пациента? Справлюсь ли я с таким ударом?

— Да уж, сегодня нам вряд ли помогут даже ежедневные благодарственные мантры Вселенной, — хмурится Дилан. — Твоя привычная розовая с фиолетовым аура больше похожа на унылую серую жижу. Может, устроим еще один вечер у костра и сожжем в нем все проблемы?

Я вздыхаю и опускаюсь на коврик, вытянув ноги перед собой, зная, что девчонки последуют моему примеру.

— Вчера я ушла от Роуэна, и в наших отношениях черт знает что творится.

Лив и Дилан ахают.

— Почему?!

— Я так и знала, что дело в нем, — процедила Делия, и в ее глазах вспыхнули недобрые огоньки. — Что он натворил? Скажи, если надо поехать и отрезать ему яйца. Ты же знаешь, я это сделаю.

— Нет, он тут ни при чем… — начинаю я.

— Я возьму его коньки и засуну ему в задницу!

— Делия, — пытается вставить слово Лив.

— Этот говнюк думает, что раз он богатый и знаменитый, то ему все сойдет с рук? — Делия тычет пальцем в воздух. — Что ж, у меня есть для него новости!

— Делия, — снова пытаюсь я.

— Мне плевать, что он сделал, я обрушу на него лавину судебных исков! Я…

— Мам? У нас компьютер задымился, кажется, сейчас загорится.

При звуках голоса одной из дочерей Делия резко оборачивается к дому, вскакивает на ноги и убегает проверять.

Мы с Лив и Дилан провожаем ее взглядом, а затем лицо Дилан расплывается в улыбке шириной с чеширскую. У нас с Лив в головах одновременно загораются лампочки, и мы удивленно раскрываем рты.

Мы виновато хихикаем, понимая, что Дилан искусно сымитировала голос Фиби или Колетт, чтобы прервать яростную тираду Делии против мужчин.

— Знаешь, я уже неплохо замечаю, когда ты так делаешь, но ты, по-моему, превосходишь саму себя, — говорит Лив, вытирая слезы от смеха под глазами. — Боже, я бы дорого отдала, чтобы увидеть ее лицо, когда она поймет, что это твоих рук дело.

Я смеюсь, и на душе становится легче, чем за всю ночь.

— Не знаю, хочу ли я оставаться здесь к ее возвращению.

— Ну, а теперь, — Дилан наклоняется к носкам, повторяя мое движение. — Что все-таки стряслось вчера?

Я стону.

— Кто-то сфотографировал, как мы с Роуэном держимся за руки и кокетливо смотрим друг на друга в Калифорнии, и выложил это в сеть. Я увидела снимок по дороге домой. Если не знать, кто я, узнать меня трудно, потому что я почти полностью скрыта за фургоном, но в некоторых слухах меня назвали по имени.

Подруги тихо ругаются. Они знают, как важен был для меня этот пункт — чтобы моя репутация физиотерапевта никогда не ставилась под удар.

Лив выпрямляется, положив руки на бедра. Несколько прядей выбились из ее небрежного пучка и развеваются на ветру.

— Ты же знаешь, что пиар-команда Лэнгфилда во всем разберется. Разруливать такие ситуации — это буквально их работа.

— Да, но врать не буду, я в полной панике. То есть, а вдруг есть и другие фотографии, кроме тех, что уже утекли в сеть, или вдруг они всплывут снова? Что если Кай узнает об этом, потому что будет смотреть какой-нибудь спортивный канал, а там поднимут эту тему? Я бы точно не хотела, чтобы он узнал обо всем именно так.

— А ты вообще собираешься рассказать ему про вас с Роуэном? — спрашивает Дилан.

— Со временем да, но на данный момент я даже не понимаю, что теперь между нами. — Грудь сжимает от боли, стоит мне вспомнить свои вчерашние слова. Я знаю, что сделала ему больно. — Я фактически сбежала из его квартиры, устроив сцену. Сказала, что не знаю, что между нами и как двигаться дальше. — Я морщусь, прокручивая в голове тот разговор. — В какой-то момент я даже ляпнула, что мы просто трахаемся по дружбе.

Лив и Дилан издают разные, но одинаково тревожные звуки.

— Да уж, это, должно быть, ранило, — констатирует Лив то, что я и так знаю, из-за чего практически всю ночь изводила себя упреками.

Выражение его лица — поражение вперемешку с надеждой на то, что я выберу правильный ответ, — когда он сказал, что готов пойти ва-банк ради нас. Ему не нужно было говорить это вслух, я и так знала: он надеялся, что я чувствую то же самое.

Я уходила, а внутри все переворачивалось от бури эмоций.

Он хотел большего.

Обязательств. Обещания чего-то настоящего и долгосрочного.

Того, чего я никому не давала со времен Аджая.

Мой второй шанс на любовь…

И хотя сердце подталкивало меня поддаться чувству и прыгнуть в его объятия прямо тогда, отбросив все сомнения по ветру, разум держал меня на коротком поводке.

А вдруг вы с Каем привяжетесь к нему, а он разобьет вам сердца?

А если с ним что-то случится, и тебе снова придется пережить утрату?

Что если у вас ничего не выйдет просто потому, что у тебя порой крыша едет, а такое не каждый выдержит?

— И ты правда так считаешь? — спрашивает Дилан, повторяя мое движение: я широко развожу ноги латинской «V» и наклоняюсь вперед. — Что вы все еще просто перепихиваетесь по дружбе?

Я яростно мотаю головой.

— Нет. Я уже давно так не считаю.

— Тогда он заслуживает знать об этом, Шей. — Лив убирает сухой осенний лист, принесенный ветром на ее коврик. — Что же касается всей этой шумихи в прессе, я понимаю, что это стресс, но скоро все уладится, если уже не уладилось.

Я киваю, прокручивая мысли в голове и надеясь, что она права. Я наклоняюсь вправо, закинув руку за голову и чувствуя, как тянется бок.

— Вы знали, что Беккет пригласил Роуэна на наше традиционное барбекю в честь Хеллоуина через пару дней? С каких пор у нас появились традиции? И, конечно же, он наплел Каю, будто его любимый хоккеист пойдет с ним собирать конфеты. Кай был в таком восторге, что дышать нормально не мог, когда рассказывал мне об этом.

Даже если бы я и подумала написать Роуэну, чтобы он не приходил на Хеллоуин, я бы не смогла — это разбило бы Каю сердце.

Я смотрю на Лив, которая внезапно проявляет чрезмерный интерес к нашей пожухлой траве.

— Лив, ты что-нибудь об этом знаешь?

Она прижимает ладонь к груди.

— Кто? Я?

— Нет, блин, другая жена Беккета Лэнгфилда, — язвлю я в ответ. — Конечно, ты!

Она трет нос.

— Не-а. Понятия не имею.

Мы с Дилан переглядываемся, и она озвучивает мою мысль:

— Ага, почесала нос — пиши пропало. Она врет.

Я уже собираюсь уличить во лжи свою скрытную подругу и устроить ей новый допрос, как вдруг обратно притопывает Делия, сердито тыча в нас пальцем.

— Ах вы сучки!

Телефон жужжит в кармане, и я поворачиваю запястье, чтобы пробежать глазами сообщение, пришедшее на часы. Обычно я не проверяю телефон во время работы, но все утро ждала новостей.

Я облегченно выдыхаю и отправляю ему автоматическое «Спасибо!», так как на ходу много не напечатаешь. Как только освобожусь, напишу еще раз и пожелаю удачи в сегодняшнем вечернем матче против Нью-Джерси.

Я уже собираюсь подойти к пациенту, который как раз усаживается на коврик в углу кабинета, когда часы снова загораются.

Горло перехватывает, я из последних сил сдерживаю слезы. Только я собираюсь набрать ответ, как громкий окрик мистера Ховарда заставляет меня вскинуть голову.

— А я ведь вижу, как вы тыкаете в этот свой навороченный шпионский прибор на руке, пташка! Я хоть и старый, но вижу отлично!

Я перевожу дух, возвращая на лицо маску профессионализма.

— Простите, мистер Ховард. Чем я могу вам сегодня помочь?

Этот человек ходит ко мне в кабинет чаще, чем в продуктовый магазин.

— Ну, так за этим я и записался — чтобы вы мне помогли. Не то чтобы мне нравится торчать здесь без дела! Мне нужно, чтобы вы помогли мне сесть на шпагат. Я вчера сам попробовал, так стоило опуститься чуть ниже половины, как все заболело.

Я подавляю желание затаить дыхание и зажмуриться, пока мистер Ховард наглядно демонстрирует этот самый шпагат, раздвигая ноги.

Мне безумно хочется спросить, не планирует ли он, часом, устроиться в местную группу поддержки или в цирк, но я сдерживаюсь.

— Шпагат — это очень серьезное испытание для гибкости тела, особенно для тазобедренных суставов и подколенных сухожилий. На это требуется время. Почему вы вдруг заинтересовались шпагатом, если раньше никогда им не занимались?

— Ну, это вас не касается, верно, пташка? Может, я хочу произвести впечатление на одну даму, а может, чисто для собственного удовольствия. Ваше дело — просто помочь мне.

Боже правый, дай мне сил.

Следующие десять минут, до прихода следующего пациента, я оцениваю гибкость мистера Ховарда. За это время он не менее четырех раз громко — подчеркиваю, громко — портит воздух, рвет штаны по среднему шву и как минимум дважды отчитывает меня за то, что я не показываю ему правильную технику.

Я как раз устраиваю себе короткий, жизненно необходимый обеденный перерыв в кабинете, попутно заполняя бумаги, когда в дверь стучат и ко мне заглядывает Беккет.

— Есть минутка?

Я приглашаю его войти взмахом руки:

— Что случилось?

— Я слышал про фотографии и статьи, которыми пиарщики занимались вчера вечером. Поговорил с Гэвином, похоже, все уже удалили.

Я киваю, накалывая вилкой ломтики огурца на тарелке. Если Беккет знает про снимки, то наверняка в курсе и того, что Роуэн признался агенту.

— Да, Роуэн уже написал мне об этом. Жаль, что вашей команде пришлось возиться с этим дерьмом.

— Им за это деньги платят, — отвечает он, пристально глядя на меня, а затем переносит вес на пятки. — Значит, вы с Роуэном Паркером, да?

Я вздыхаю.

— Мы с Роуэном Паркером. Хотя… сейчас все как-то подвешено в воздухе. Я рада, что в этот раз фото убрали, но что будет в следующий?

— Ну, как по мне, физиотерапия не должна длиться вечно. Уверен, вы сможете не привлекать к себе внимания, пока лечение не закончится, разве нет?

Я киваю, понимая, что он прав. Нам ведь не придется беспокоиться об этом всю жизнь. И все же элемент запретного останется даже после того, как наши профессиональные отношения завершатся, а это по-прежнему может запятнать репутацию, ради которой я так вкалывала.

— Что там крутится в твоей голове, мелюзга? Чего ты боишься и не решаешься сказать вслух?

Черт бы побрал его с этой дурацкой интуицией.

Я катаю вилкой помидорку черри по тарелке.

— Наверное, того, что мне разобьют сердце. Откуда мне знать, что он не сделает больно мне и Каю? Откуда знать, что у него все так серьезно, как он говорит? Ему ведь всего двадцать семь.

Беккет поджимает губы.

— Да, я понимаю, и твои страхи мне вполне ясны. Скажу тебе только одно, а дальше думай сама, как тебе быть. — Он трет пальцами подбородок. — За эти годы я повидал самых разных спортсменов: высокомерных, дерзких, шумных, гордых, одержимых. Назови любое качество, и я сразу вспомню игрока, подходящего под описание. Но я еще ни разу не встречал никого, кто был бы настолько же искренним и порядочным, как Силк. Если это что-то меняет, просто знай: тебе достался один из хороших парней. Да что уж говорить, тебе достался один из самых лучших.

Трибуны ревут. Болельщики вскакивают со своих мест и вовсю колотят ладонями по бортам. Гул стадиона едва заглушает бешеное сердцебиение у меня в груди, когда я занимаю позицию.

Сегодня мы в ударе.

Каждая атака — почти идеальный бросок, а ведь идет уже третий период.

Эйден Лэнгфилд выигрывает вбрасывание и пасует мне. Шайба едва касается крюка моей клюшки, как я тут же швыряю ее Руденко, который уже пересек синюю линию. Быстрыми размашистыми шагами я следую за ним в чужую зону, он возвращает мне пас, и я бью.

Шайба со свистом летит по льду, находит лазейку над плечом вратаря соперников и вонзается в сетку. Есть!

— Твою мать, да-а-а! — орет кто-то из парней у меня за спиной, пока оглушительный рев сирены сливается со свистом и аплодисментами трибун. Нью-Джерси выглядит заметно растерянными, а их тренер с красным лицом мечется вдоль скамейки.

Я вскидываю руки и отбиваю пятерки парням по пути к нашей лавке, наслаждаясь похвалой тренера.

— Отличная работа, мужики! Вот это я понимаю, игра!

Мы ведем семь — один. Свою единственную шайбу они забросили в большинстве, когда наш правый крайний схлопотал двухминутное удаление в начале матча.

Мы предельно собраны на то, что может стать последней атакой в этой встрече, поскольку снова выиграли вбрасывание. Трейси пасует мне, и я вижу, что наш центр готов принять передачу. Одним быстрым движением, едва заметным щелчком запястья, я отправляю шайбу Эйдену, и тот вколачивает ее прямо между щитков вратаря. Болельщики снова вскакивают на ноги и орут в унисон с сиреной.

«Молнии» побеждают со счетом 8:1. Из динамиков над головой гремит музыка, а я еще немного развлекаю публику, выдав на льду пару танцевальных па.

Я подъезжаю к парням, мы обнимаемся, хлопаем друг друга по наплечникам и шлемам, радостно кричим и машем трибунам.

Черт, как бы мне хотелось, чтобы Шей и Кай видели это вживую.

Мы выиграли несколько матчей, несколько проиграли, но каждый раз, когда я смотрел на трибуны, неважно где — дома или на выезде, — я представлял, как они сидят там в моих джерси и вскакивают, чтобы поддержать меня, как в тот их последний раз на арене.

Эхо слов Шей, когда она уходила от меня — «Мне нужно все обдумать», — прокручивается в моей голове уже тысячу раз. И хотя прошел всего день, это ожидание меня просто убивает.

Я так и не получил ответа на свое сообщение о том, что скучаю по ней, хотя перед матчем она все же прислала короткое «удачи». Я ответил и спросил, не против ли она, если я приеду на Хэллоуин. Она согласилась.

Я не собирался навязываться, раз ей нужно личное пространство. Но сегодня утром мне позвонил Беккет Лэнгфилд и сказал, что Кай хочет со мной поговорить. Я понял, что мелкий был далеко от матери, потому что сомневаюсь, что она бы это одобрила.

Как бы то ни было, услышав в трубке восторженный голос Кая, который лепетал, что ждет не дождется, когда мы вместе пойдем собирать сладости, я просто не мог пойти на попятную. Кажется, я вообще ни в чем не способен отказать этому пацану. Как, впрочем, и его матери.

Но черт меня дери, если эта неопределенность меня не добивает. Да, я сам сказал ей, что решение о нашем будущем за ней, но она сильно ошибается, если думает, будто я просто смирюсь и приму любой расклад, кроме того, который нужен мне. Она с ума сошла, если думает, что я отпущу ее так легко.

Я как раз ухожу со льда, когда снова бросаю взгляд на трибуны, и по какой-то неведомой причине сталкиваюсь глазами с человеком, чей взгляд почти один в один как мой собственный.

Спина мгновенно каменеет. Мужчина, которого я называю отцом, едва заметно вскидывает подбородок — высшее проявление приветствия, на которое он способен. Что он здесь забыл?

Хорошее настроение испаряется без следа. Я захожу в раздевалку, где парни вовсю празднуют, выкрикивая победные лозунги. Кто-то врубает на телефоне погромче трек Ди Джея Халеда «All I Do Is Win», под который мы всегда отмечаем победы.

Эйден, прямо в щитках, забавно перебирает ногами, а еще пара ребят танцуют в такт, улыбаясь во весь рот. Я на секунду отвлекаюсь, чтобы выложить в инстаграм селфи для фанатов — пусть моя улыбка и не до конца искренняя.

К тому времени как я выхожу из душа, я уже почти забываю о причине, по которой у меня испортилось настроение, и совершаю ошибку — проверяю телефон.

Я кладу руки в карманы спортивных штанов и не спеша бреду к мужчине, который стоит на нашей закрытой парковке. Понятия не имею, как он сюда пробрался, но, полагаю, его лицо достаточно узнаваемо, чтобы сказать охране нужные слова и пройти контроль.

Честно говоря, я и сам собирался заехать к нему на днях, он живет примерно в часе езды от Бостона, и высказать все, что накипело. Так что он просто облегчил мне задачу.

Прохладный ветер проносится по шее и щеке. Я вскидываю подбородок, кивая паре одноклубников, пока последние машины разъезжаются со стоянки. Все собираются в местном баре, чтобы обмыть сегодняшнюю победу, и, в зависимости от того, как пройдет это воссоединение семьи, я, возможно, к ним присоединюсь. Скорее всего, выпить мне точно понадобится.

Моя челюсть сжимается.

— Что ты здесь делаешь?

Отец разводит руками. Он примерно такого же роста и комплекции, как я, разве что из-за отсутствия тренировок за последние годы немного раздобрел в талии.

— Неужели отец не может приехать и посмотреть, как его сын играет в профессиональный хоккей?

Я лишь хлопаю глазами. На моем лице нет и намека на привычное дружелюбие.

— Кончай эту хрень, пап. Ты не приезжал на мои игры со старшей школы. Помнишь тот последний раз? Когда ты при всех назвал меня гребаным позорищем из-за того, что мы проиграли финальный матч.

— Господи Иисусе. — Отец проводит ладонью по коротким седым волосам. — Мы опять завели эту пластинку? Когда, мать твою, ты наконец поймешь, что я закалял твой характер? — Он тычет пальцем мне в грудь. — В этом всегда была твоя проблема, ты же сам знаешь. Ты всегда был слишком мягким, слишком эмоциональным, прямо как твоя мать.

В карманах мои руки сжимаются в кулаки.

— Я остановлю тебя прямо здесь, пока ты не зашел слишком далеко. Если, конечно, тебе не нравится вкус асфальта, потому что в таком случае — пожалуйста, продолжай.

На его лице борются злоба и возмущение.

— Я приехал сюда, наступив на горло собственному эго, чтобы поддержать сына, у которого даже не хватает совести ответить отцу на сообщение. Я приехал сюда, хотя ты ведешь себя как неблагодарная сучка.

— И за что же мне быть благодарным, пап? Ну-ка скажи мне, — ору я в ответ. — За твои тупые, унизительные сообщения? За твою непоколебимую поддержку моей карьеры? Или, хм, дай подумать, за те годы, когда тебя вообще не было в моей жизни?

Отец безрадостно усмехается.

— Я подарил тебе эту карьеру, сынок, не забывай об этом. В тебе течет моя кровь, и именно мои гены дали тебе весь этот талант на льду. Несмотря на то что ты еще не выиграл ни одного Кубка Стенли, твою карьеру сделал я. Из-за меня тебя вообще взяли на драфте — мое имя, мои навыки, мое упорство и мои ресурсы привели тебя туда, где ты сейчас находишься.

Я киваю.

— Понял тебя, пап. Хочешь сказать что-то еще, или ты приехал просто перечислить щедрые дары, которыми осыпал меня все эти годы?

Он фыркает, и в его глазах вспыхивает все тот же зловещий блеск.

— Теперь-то я все понял. Понял, почему Одри ушла от тебя, почему нашла кого-то вроде Эвана. При всем его таланте, он хотя бы не заносчивый и неблагодарный говнюк.

Я разворачиваюсь и ухожу. Несмотря на то что мои кулаки сжаты так сильно, что я готов сломать собственные кости, а в голове шумит от бешеного, неконтролируемого адреналина, я просто иду прочь.

Я уже берусь за ручку автомобильной двери, когда оборачиваюсь, чтобы посмотреть на своего жалкого отца. На человека, который только что потерял единственное, что связывало его с кровными узами и происхождением, которыми он так, похоже, гордится.

Прояви он хоть каплю раскаяния, дай он мне хоть малейший намек на то, что приехал наладить отношения, а не разрушать их окончательно, я бы сдался. Я бы обнял его, и мы бы нашли способ двигаться дальше.

Но он этого не сделал.

Пусть называет меня эмоциональным или мягким — для меня это вовсе не оскорбления, это медали, которые я ношу с гордостью. Но даже моему терпению есть предел.

— И что? Ты просто вот так уйдешь? — плюет он мне в спину. — Я преподнес тебе отличный урок реальности, а ты не можешь с этим справиться, да, сынок?

И хотя я ненавижу себя за то, что поддался на провокацию и снова пошел к нему, я решаю покончить с этим раз и навсегда.

— Хочешь увидеть гребаную реальность, пап? Ты — единственная причина, по которой ты остался совсем один. Ты, и только ты. Ты токсичный, потерянный человек с кучей иллюзий. Называешь меня неблагодарным? Пойди посмотри в зеркало, старик. У тебя было все — любящая жена, дети, которые души в тебе не чаяли, и, черт побери, собственное достоинство, но ты все просрал, виня в своем крахе кого угодно, только не себя. И что теперь, ты пытаешься вернуться в мою жизнь и зарыть топор войны? Знаешь что, пошел бы ты нахер, с меня хватит.

Я поворачиваюсь, чтобы пойти обратно к машине, а отец кричит мне вслед:

— Роуэн! А ну вернись.

Горько усмехнувшись, я бросаю на него последний взгляд перед тем, как сесть в салон.

— Сделай мне последнее одолжение, пап. Одно-единственное, о котором я действительно тебя прошу, — ору я, перекрикивая ветер. — Забудь, нахрен, мой номер.

Я подношу стакан к губам и на мгновение замираю, разглядывая золотистую жидкость, прежде чем сделать глоток. Карамельные и ванильные нотки растекаются по языку, вымывая едкий привкус, который остался там после стычки с отцом.

Взяв телефон, я пишу Пайпер.

Я бы хотел сказать, что мне грустно или меня гложет вина — это было бы нормальной реакцией после того, как ты, по сути, послал собственного отца нахрен. Но, как ни странно, все, что я чувствую — это облегчение. Будто я наконец сделал шаг вперед хоть в каком-то направлении вместо того, чтобы годами топтаться на одном месте.

Это совсем не тот исход встречи, на который я надеялся, но он укрепил меня в мысли: нужно уходить от токсичности. И неважно, исходит она от изменившей бывшей, предавшего лучшего друга или отца, который годами измывался надо мной психологически.

Экран телефона загорается ответом от Пайпер.

Я недоуменно перечитываю сообщение. Освобожу место?

Обдумывая ее слова, я набиваю ответ.

Я усмехаюсь, поднимаю голову и оглядываю зал.

Бар гудит от избытка энергии: мои одноклубники орут, отбивают друг другу пятюни, глушат стопку за стопкой и затягивают победные кричалки.

Я с улыбкой наблюдаю со своего места у стойки, как Брукс просит Руденко научить его «приветствию солнца». Лицо Руденко озаряется улыбкой, яркой, как то самое солнце, которое он собирается приветствовать. Он покачиваясь встает со стула и начинает показывать моему изрядно набравшемуся другу различные асаны, чем привлекает внимание остальных посетителей. Вскоре к этой парочке присоединяются еще несколько ребят, и они дружно пытаются повторить за ним кривые, неуклюжие позы.

Хмыкнув, я делаю еще один глоток и перевожу взгляд на лежащий на стойке телефон. Он кажется мне якорем. Каждый раз, когда экран загорается, я ловлю себя на надежде, что это она. Женщина, о которой я просто не могу перестать думать.

Внутри меня идет настоящая война: с одной стороны, хочется поддаться эгоизму, набрать ее номер и просто услышать ее голос, с другой — нужно уважать ее желание побыть одной и все обдумать.

Но эти сутки выдались просто адскими.

— Чувак! — Сандерс, наш левый крайний, хлопает меня по плечу, вытягивая из пучины уныния. — Что с тобой вообще происходит сегодня? Если б я не знал счет, я бы решил, что мы продули, судя по тому, как ты тут киснешь в одиночестве.

Я слегка покачиваю стакан, на дне которого осталось еще грамм пятнадцать виски.

— Да так, мысли всякие из головы не идут.

Он обводит рукой бар, указывая на стайки крутящихся здесь девушек — одни уже висели на плечах парней, другие строили глазки в чью-то сторону, включая мою.

— Весь мир у твоих ног, старик. Выбирай любую и проветри мозги.

Я делаю последний глоток.

— Видишь ли, в чем штука. У меня нет ни малейшего желания выкидывать эту единственную из головы.

Я закрепляю на его руках налокотники и с легким удовлетворением оглядываю хоккейную форму команды Bolts с ног до головы.

— Думаю, в этих наплечниках, щитках и шлеме ты в полной безопасности, — говорю я.

— Мама, я иду собирать конфеты, а не на войну, — отвечает он.

Я закатываю глаза. Моему сыну девять лет, но он все чаще разговаривает как подросток. Интересно, насколько в этом виноват его лучший друг Лиам, который как раз и есть подросток.

— Ну, осторожность никогда не повредит, — замечаю я.

Когда я пытаюсь поправить щиток еще раз, Кай кладет руку мне на плечо.

— Мама, все будет хорошо. Я иду с Роуэном, Боссом и Кортни. Они все время будут с детьми, — успокаивает он.

Я стараюсь удержать улыбку, когда вижу имя на спине его джерси — Паркер.

Кай взмахивает клюшкой, целясь в воображаемую шайбу, и издает свистящий звук. Он мчится через комнату и снова бьет.

— Лэнгфилд пасует Паркеру, тот летит к воротам. Центрфорвард Чикаго, Луис, пытается перехватить, но Паркер удерживает шайбу. Удар, и, боже мой, гол! — Кай прыгает на месте, вскинув руки. — Паркер выигрывает Кубок Стэнли!

Его радость безгранична, будто он и правда на финальном матче. И несмотря на то, что сейчас происходит между мной и Роуэном, я улыбаюсь шире, заразившись восторгом сына.

Он всегда был замкнутым мальчиком, особенно после смерти Аджая. Но видеть, как он выбирается из своей раковины и снова радуется жизни, — это то, что я не променяла бы ни на что на свете. И многие его улыбки, как и мои, появились благодаря человеку, о котором я никак не могу перестать думать, сколько ни пытаюсь. Честно говоря, я уже и не пытаюсь, потому что мне приятно думать о нем.

Звонит дверной звонок. Кай хватает меня за пальцы и тянет за собой.

— Роуэн пришел, мама! Пошли! Надо показать ему костюм!

— Хорошо, только иди шагом, не упади! — кричу я ему вслед, но он уже вырывается и убегает через заднюю дверь моего кабинета, проигнорировав мои слова.

Он выскакивает на улицу как раз в тот момент, когда Роуэн спускается по лестнице на задний двор. Я завороженно наблюдаю, как Кай мчится к нему со всех ног.

Будто зная, что так и будет, Роуэн наклоняется, подхватывает его и кружит над головой, а затем аккуратно опускает на землю. Они стукаются кулаками, и Кай поворачивается, чтобы показать костюм.

Вдруг у Кая отвисает челюсть, и он округлившимися глазами смотрит на что-то на земле перед Роуэном. Я подаюсь вперед, чтобы лучше разглядеть. Роуэн выставляет ногу, и Кай радостно указывает на нее, привлекая внимание Винни. Они оба расплываются в улыбке, и я наконец вижу, на что они смотрят, — на те самые кроссовки на липучках, которые я умоляла Кая надеть.

Кай на секунду крепко обнимает Роуэна. И хотя я лишь молча наблюдаю издалека, мое сердце необъяснимым образом связывается с этим их моментом, с их близостью. Чувствуя, как в груди все затапливает нежностью, я прижимаю пальцы к сердцу, пытаясь унять нахлынувшие эмоции.

Спустя мгновение Роуэн здоровается за руку с Кортни и Беккетом, а Кай убегает к столу для пикника и к остальным детям в костюмах.

Сегодня утром, когда Беккет объявил, что пожарит бургеры, он сказал, что купил для нас с Каем диетические бургеры из индейки. Но когда я увидела тоскливый взгляд сына, смотрящего на обычные бургеры, которые будут есть все остальные, я разрешила ему сегодня ни в чем себе не отказывать. Никаких правил.

— И даже конфеты? — спросил он. Он ведь ребенок, а они рождаются с ангельскими глазами, чтобы манипулировать родителями и добиваться самых безумных вещей.

Я вздохнула, но удержалась от твердого «нет», которое обычно говорила на каждый Хэллоуин. Вместо этого я разрешила ему съесть любые пять конфет сегодня и еще пять в течение недели. И пусть мне хотелось забрать свое обещание назад, я поняла, что поступила правильно, когда получила в ответ самые крепкие объятия за всю неделю.

Я еще раз осматриваю внутренний дворик из уютного полумрака своего кабинета и поправляю остроконечную шляпу.

Все мы четверо — Дилан, Делия, Лив и я — одеты в одинаковые костюмы ведьм, с зеленым гримом и накладными носами. Мы решили остаться дома и встречать детей, которые придут за конфетами, ведь это наш первый Хэллоуин в этом доме. А мужчины поведут детей на улицу после нашего так называемого традиционного праздничного барбекю.

Беккет и Кортни жарят котлеты и овощи на углях, а Дилан с зеленым лицом помешивает что-то в большом котле.

Она разливает оранжевую жидкость по стаканам и протягивает их Лив и Делии, которые сидят в креслах на лужайке, укутав ноги пледами. Дилан выглядит невероятно мило — с каждым днем ее животик становится все круглее. Недавно она почувствовала первые шевеления ребенка и сказала, что по этим толчкам сразу видно — малыш рано пойдет.

Я медленно выхожу из дверей и первым делом натыкаюсь на взгляд Роуэна.

Его золотисто-зеленые глаза скользят по мне, начиная от остроносых черных туфель, задерживаются на декольте, открывающемся под глубоким V-образным вырезом черного платья, и наконец останавливаются на моих глазах.

Возможно, я действительно выбрала платье с самым глубоким вырезом из всех возможных и надела бюстгальтер с пуш-апом, а возможно, и нет — никто все равно ничего не докажет, и я в любом случае буду все отрицать.

Роуэн прикусывает нижнюю губу и слегка переносится на пятки. Руки он прячет в карманы джинсов, а его умопомрачительно татуированные предплечья так и притягивают взгляд под закатанными рукавами.

— Привет, — с трудом и довольно неловко выдавливаю я, надеясь, что зеленая краска на лице не размажется от слюны, которая вот-вот потечет из уголка рта, пока я жадно его разглядываю.

Его улыбка становится лукавой, и я понимаю: он прекрасно прочитал мои мысли.

— Вы могли этого не знать, Док, — бормочет он так тихо, чтобы слышала только я, — но у меня чертов фетиш на ведьм. Особенно на ведьм с короткими волосами, пухлыми губами и татуировкой в виде звезд за ушами.

Мои губы трогает улыбка.

— Фетиш на ведьм, надо же.

— Скорее, пунктик.

— Уверена, сегодня на улице полно ведьм, которые подойдут под это описание.

Он не отводит от меня взгляда.

— Для меня существует только одна.

Прилив тепла поднимается к самой груди.

— Роуэн…

— Так, парни, вот ваши костюмы, — объявляет Делия, доставая что-то из коробки и обрывая меня на полуслове.

— Костюмы? — недоверчиво переспрашивает Кортни. — Я думал, мы просто идем с детьми собирать конфеты. Никто не предупреждал, что придется наряжаться.

— Ну, теперь знаете, — отрезает Делия, давая понять, что споры неуместны. Она швыряет в его сторону лимонно-зеленый комбинезон и фиолетовый ночной колпак.

Кортни ловит одежду и смотрит на нее с таким подозрением, словно это бомба с тикающим механизмом.

— Какого ху… — он вовремя осекается, заметив, что близнецы оторвались от своих дел за столом для пикника и с надеждой смотрят на него. — Я имею в виду, что это вообще за хрень?

— А теперь ты. — Корделия поворачивается к Роуэну, оглядывая его с ног до головы точно так же, как оглядывала бы человека, только что освободившегося из федеральной тюрьмы. Она бросает ему коричневую рубашку с желтыми рукавами и золотистый колпак. — Можешь остаться в джинсах, но рубашку смени на это, хоккеист.

Роуэн ловит рубашку и бубнит себе под нос.

— Хоккеист? Она меня и правда недолюбливает, да?

Мой тихий смешок уносит ветром.

— Да нет, для Делии это еще очень даже дружелюбно.

— А-а, — кивает он. — Значит, это Делия. Мы ведь так и не познакомились толком, когда я приходил в прошлый раз, из-за того случая с ароматерапией и увлажнителем воздуха.

Дилан подходит и протягивает стаканы с оранжевым напитком мне и Роуэну.

— С возвращением, Роуэн. Рада тебя видеть! — Она передает мне стакан своей испачканной в зеленой краске рукой. — Это «ядовитая» яблочная сангрия. Сама я, понятно, не пью, но Лив и Делия сказали, что вышло здорово. Попробуй и скажи, как тебе.

Я делаю глоток, позволяя терпкому яблочному сидру и корице немного раскрыться на языке.

— Очень вкусно.

Она удовлетворенно кивает.

— От тебя сегодня прямо-таки исходит розовое свечение.

Я наклоняю голову вбок.

— Даже несмотря на то, что у меня зеленое лицо и черный ведьминский костюм?

Она лишь качает головой, а ее губы кажутся ярко-красными от вишневой карамельки, которую она сосет.

— Ауру любви не заглушить никаким хэллоуинским нарядом, Шей, особенно в ночь Самайна. Тебе ли этого не знать.

Жар, который только что подступал к шее, теперь обжигает щеки, и я изо всех сил стараюсь не смотреть на Роуэна. Но я буквально кожей чувствую его обжигающий взгляд.

Я наконец поднимаю глаза и встречаюсь с его горящим взором.

— По-моему, вы должны мне один разговор, Док.

Чертова Дилан! Надо будет поболтать с ней позже.

Я растерянно смотрю на траву под ногами, чувствуя, как внутри все переворачивается.

— Давай поговорим после?

Роуэн уже собирается ответить, но наше внимание привлекает голос Беккета.

Он брезгливо держит в руках красную рубашку, коричневые штаны и колпак, которые вручила ему Делия, будто их только что достали из ближайшего мусорного бака.

— Я это не надену. Что это вообще за убожество?

— Мы все так решили, — парирует Делия, не дав Беккету даже разойтись. — Когда пойдете с детьми, вы будете тремя из семи гномов. Кортни — Простак, Роуэн — Весельчак, а ты — Ворчун. Честно говоря, лично для тебя я бы выбрала имя Зануда, Заносчивый или Мудила, но увы, таких костюмов не завезли.

Беккет скептически кривится, глядя на Делию.

— Ой, ха-ха. Это лучшее, до чего ты смогла додуматься, Медуза Горгона?

Прежде чем эти двое снова начнут обмениваться бесконечными колкостями, в разговор вмешивается Лив.

— Беккет, мы так решили. Пожалуйста, иди переоденься.

Беккет ошарашено смотрит на жену, чувствуя себя преданным. Он уже собирается что-то выдать в ответ, но в этот момент Аделина, сидящая на руках у Лиама, радостно хлопает в ладоши, разглядывая Кортни в его новом наряде. Выражение лица Беккета тут же меняется, и все суровые складки разглаживаются при виде того, как малышка реагирует на звезду бейсбола в лимонно-зеленом комбинезоне и фиолетовом колпаке.

— Ура! — лепечет она и снова хлопает в ладоши.

Плечи Беккета обреченно опускаются, и пусть он что-то раздраженно бурчит себе под нос, я прекрасно знаю: нет ничего такого, чего бы он не сделал ради Лив или ее детей. Он кивает в сторону гриля, а затем переводит взгляд на Роуэна.

— Не подменишь меня, пока я переодеваюсь в это убожество?

Роуэн усмехается и неспешно подходит к грилю.

— Без проблем.

Лив и Дилан ушли в дом по делам, поэтому Лиам передает Аделину мне.

— Я к другу. Меня сейчас Скотт заберет, еще один мой приятель.

Я беру Аделину на руки, пытаясь подавить тревогу и навязчивую статистику несчастных случаев в хэллоуинскую ночь, которая тут же всплывает в голове. Я ему не мать, но мы с подругами всегда были как вторые мамы для каждого из наших детей.

— Будь…

— Знаю, тетя Шей. Я буду осторожен.

Я поворачиваюсь вслед уходящему парню.

— И не выключай телефон! И не болтай под руку, пока твой друг за рулем. Не нужно его отвлекать.

Лиам закатывает глаза.

— Что-то еще?

Я прищуриваюсь.

— Ты мне тут не дерзи. Знаешь ведь, если я начну, то найду еще целый список этого «чего-то еще». И кстати, я знаю, что ты снова тайком забирался в мой кабинет.

— Что? Нет! — Он поджимает губы и отводит глаза. Лжец из него еще хуже, чем он думает.

Я наклоняю голову и еще сильнее сужаю глаза, отчего он хмыкает, убирает со лба чересчур длинную рыжую прядь и идет дальше.

Я кричу ему вдогонку.

— В следующий раз, когда полезешь в мой кабинет, постарайся не оставлять в качестве улики пустые стаканы из-под своих приторно-сладких напитков!

Мы с Роуэном обмениваемся улыбками. Интересно, что он думает обо всей нашей компании? Его уже весьма своеобразно встретили в прошлый раз, и мне невольно хочется знать, не перебор ли все это для него.

Как только Беккет возвращается на улицу — одетый в точности как персонаж, которого ему сосватала Делия, и с точно таким же ворчливым выражением лица, — Аделина начинает брыкаться у меня на руках и тянется к своему любимому человеку.

Беккет аккуратно забирает ее у меня и нежно целует в щеку.

— Иди сюда, малышка.

— Так ты сказал Роуэну, что это хэллоуинская традиция? — спрашиваю я его.

— Ага. — Беккет подмигивает мне. — И я намерен продолжать ее каждый год в том же самом составе. — Он косится на Роуэна и Кортни, болтающих у гриля. — Включая твоего хоккеиста.

— С чего ты взял, что он собирается приходить каждый год? И откуда тебе знать, что приду я, если он будет здесь?

Беккет весело хмыкает.

— Пип, ты можешь сколько угодно думать, будто обвела всех вокруг пальца своими защитными стенами… но на самом деле ты обманываешь только себя. К тому же, если я смог провернуть дело так, чтобы ты стала его личным физиотерапевтом, представь, сколько других ниточек я могу подергать, чтобы вы точно были вместе.

Я скрещиваю руки на груди. Ну и раздутое же эго у этого парня, размером с целую планету.

Беккет смеется.

— Как думаешь, зачем я вообще придумал эту традицию с Хэллоуином и позвал именно того мужчину, по которому ты с ума сходишь? — Он подается вперед. — Знаешь ли ты, что я даже попросил Айсмена позвонить Слику, чтобы тот лично его пригласил? Я прекрасно понимал, что после такого у него просто не будет шанса отказаться.

Я открываю рот, став похожей на карпа кои. Ах ты ж интриган хренов…

— И как думаешь, кто вытащил провод из свечи зажигания в твоей машине, чтобы она не завелась в тот день, когда Роуэн должен был забрать вас с Каем на урок фигурного катания?

Я делаю шаг назад, словно меня физически оттолкнуло от его наглой схемы.

— Ты сделал что?!

— Да не переживай, я вернул его на место. — Беккет беспечно пожимает плечами. — Если бы все зависело от тебя, твои подруги успели бы состариться, прежде чем ты разрешила бы им с ним познакомиться. Я не собирался ждать так долго.

Я изумленно качаю головой.

— Со мной редко такое бывает, но у меня просто нет слов, чтобы описать уровень твоих манипуляций.

Прежде чем уйти, он стучит пальцем по виску.

— Ты называешь это манипуляцией, а я называю это стратегией, Мелочь.

Я тихонько смеюсь, вспоминая троих нелепо выглядящих гигантов в костюмах гномов и то, как самый ворчливый из них катил коляску с Аделиной позади всей детворы.

Несмотря на их крайне недовольный вид, они повели себя очень благородно и послушно улыбались на камеру, когда мы с девчонками настояли на том, чтобы сделать миллион снимков.

Они даже терпеливо выслушали, пока я перед их уходом в сотый раз повторяла все жизненно важные пункты из своего списка по охране здоровья и безопасности.

Мне не верится, что в доме позади меня сейчас царит такая тишина, ведь все дети уже в постелях. Я вообще удивлена, что они смогли угомониться, учитывая то количество сахара, которое они поглотили. Но я пообещала себе сегодня об этом не думать и собираюсь держать слово.

Посмотрите на меня: я постепенно избавляюсь от своих вечных запретов, шаг за шагом, через кулинарные катастрофы.

— Спасибо, что сводил Кая за конфетами. Я знаю, как много это для него значит, — тихо говорю я.

Зеленый грим уже смыт, я переоделась в пижаму и сижу рядом с мужчиной, который все еще наряжен Весельчаком, на тех самых ступеньках, где несколько недель назад мы курили мою последнюю сигарету.

Сигарету, которая не просто символизировала всю прошлую боль и обиду, копившиеся у меня внутри, но и своим догорающим огоньком ознаменовала начало чего-то нового.

Новой меня.

И он был рядом, на самом краю этого рубежа.

Он толкает меня плечом в плечо.

— Не за что. Мне самому очень понравилось. Твой парень — это нечто, Шей.

— Да? — спрашиваю я, разглядывая его профиль, волевую челюсть и уголки мягких губ. Как этому мужчине удается выглядеть столь роскошно даже в таком нелепом костюме?

Он поворачивается и ловит мой взгляд.

— Да. И мне очень нравится твоя семья.

В горле встает комок, отчего в глазах начинает щипать.

Он признал их важность в моей жизни — мою безумную, но такую родную названую семью. И я не нахожу слов, чтобы выразить, как много это для меня значит. За годы нашей совместной жизни даже Аджай так и не понял моей любви к подругам.

С ресниц срывается слезинка.

— Да. Мне они тоже очень нравятся.

— Эй. — Между бровей Роуэна залегает глубокая складка, и он берет мое лицо в ладони. — Что случилось?

Я качаю головой, наслаждаясь тем, как его большой палец ласкает мою мокрую щеку.

— Ничего, просто… — Я поднимаю на него полные слез глаза. — Возможно, ты идеально мне подходишь, Роуэн Слик Паркер, и я, кажется, влюбляюсь в тебя.

Он замирает, словно затаив дыхание.

Я уже собираюсь извиниться, расплакаться или сделать хоть что-то, чтобы не чувствовать, будто эти слова повисли в пустоте, но его глубокий голос заставляет меня прикипеть к месту.

— Убери все эти «возможно» и «кажется» и скажи еще раз.

— Ты идеально мне подходишь, Роуэн Слик Паркер, и я влюбляюсь в тебя. — Я слабо и нерешительно улыбаюсь. — Я боялась всего, что может пойти не так. Боялась, что ты разобьешь сердце мне и Каю. Что в следующий раз, когда ты получишь травму на льду, все будет хуже… гораздо хуже. Я боялась снова остаться одна. Но теперь, — мои губы дрожат, и я делаю еще один судорожный вдох, — теперь я боюсь только одного: не быть рядом и упустить все то, что может пойти правильно.

Он притягивает мое лицо к себе и накрывает мои губы своими.

Его язык скользит по моим губам, проникая внутрь, едва я приоткрываю рот, впуская его. Наши языки переплетаются, я обнимаю его за голову, притягивая ближе, и он удовлетворенно мычит.

Подавшись вперед, он целует меня еще глубже, отчего моя кожа горит, а сердце бешено колотится. Мы тихонько вздыхаем, пробуя друг друга на вкус, словно эти два дня разлуки потянулись на целый век.

Так оно и было. Черт возьми, так оно и было.

— Боже, малышка, как же я скучал. По твоим губам, по твоему вкусу, по твоему смеху, — шепчет он, и его бархатный голос обжигает мне кожу, прежде чем он слишком быстро отстраняется. Его грудь тяжело вздымается в такт моей, и он смотрит на меня с немым вопросом в глазах.

Я убираю руки с его рубашки, понимая, что он ждет ответа.

Я перевожу дух, впуская в легкие остатки октябрьского ветра.

— Для меня это тоже не просто секс по дружбе, Роуэн. Я знаю, что сама это предложила, но, думаю, это была моя последняя отчаянная попытка удержать тебя на расстоянии вытянутой руки. — Я беру его за руку и прижимаюсь губами к костяшкам пальцев. — Ты так глубоко засел у меня под кожей, ты в самом моем сердце. Я бы не смогла держаться от тебя подальше, даже если бы очень постаралась.

Он приподнимает мой подбородок пальцем.

— Тогда и не пытайся.

— Не буду.

Довольная улыбка трогает его губы, но тут же исчезает.

— Мне жаль из-за тех снимков в сети, милая. Хотелось бы мне, чтобы нам не приходилось с этим сталкиваться, но ты права. Подобные кадры появятся снова, и в следующий раз они могут оказаться куда более компрометирующими.

Моя рука обмякает в его ладони, пока я пытаюсь осознать смысл его слов.

— Что ты имеешь в виду, Роуэн?

Он переплетает наши пальцы, не давая мне отстраниться.

— Я имею в виду, что увольняю тебя, Док. — Видя, как я хмурюсь, он продолжает: — Это не идеальный план, но лучшее, что я смог придумать, чтобы защитить твою работу и репутацию и при этом быть вместе. — Он лукаво играет бровями. — В любом случае, мое паховое сухожилие почти полностью пришло в норму благодаря тебе.

И он явно говорит не о физиотерапии.

Я расплываюсь в улыбке, обдумывая его слова. А ведь план неплохой. Мне все еще может прилететь, если кто-то действительно захочет раздуть из этого скандал, но прекращение наших профессиональных отношений — пожалуй, единственный выход. И… я готова пойти на этот риск.

Потому что взамен я получаю несоизмеримо больше.

— Есть еще кое-что, — произносит он, усаживая меня к себе на колени лицом к себе. Его руки по-хозяйски ложатся на мою задницу.

Я запускаю пальцы в его растрепанные волосы.

— И что же?

— То, что я тоже абсолютно, бесповоротно и безумно влюбляюсь в тебя.

Месяц спустя

Роуэн: Буду через десять минут. Чтобы к моему приходу была абсолютно голая и в душе.

Я прикусываю нижнюю губу, улыбаясь пошлым картинкам, которые проносятся в голове при мысли о том, что он собирается со мной сделать.

Я: Вообще-то большинство людей ходят в душ голышом, если ты не знал.

Я смеюсь, представляя, как он сейчас сжимает челюсти.

Роуэн: Похоже, твой длинный язык только что обеспечил тебе красную задницу. И даже не вздумай прикасаться к себе или доставать какую-нибудь из своих тридцати игрушек, пока я не приеду.

Я бегу в его спальню и достаю из прикроватной тумбочки свой любимый девайс. Да, теперь я счастливая обладательница не одного, а целых двух неоправданно дорогих, золотых фаллоимитаторов.

Роуэн, будучи мужчиной щедрым и заботливым, настоял, чтобы один оставался здесь, на время моих визитов, а второй лежал у меня дома. Домашним я пользуюсь, только когда он уезжает на выездные матчи, но даже тогда приходится соблюдать наше главное условие — делать это только при нем, то есть по видеосвязи. И, надо сказать, этому мужчине нравится смотреть, как я доставляю себе удовольствие, сильнее, чем смотреть спортивные новости, а это показатель, потому что спорт он обожает.

Я включаю воду и только потом расстегиваю шелковую блузку с длинными рукавами. Сбрасываю ее на пол и легкими движениями бедер стягиваю брюки. Весь последний месяц мы продолжали встречаться каждый раз, когда он бывал в городе. И хотя мне безумно хотелось оставаться у него на всю ночь, я всегда возвращалась домой, чтобы провести вечер с Каем.

В прошлые выходные Роуэн приходил к нам праздновать День благодарения. Посмотрев, как они общаются с Каем — оба были в полном восторге друг от друга, — я решила, что пора наконец рассказать сыну о наших отношениях. Он имел право знать. Как и следовало ожидать, Кай пришел в полный восторг. Он даже обнял нас обоих и выдал — цитирую: «Мам, ты у меня теперь самая крутая, раз встречаешься с лучшим спортсменом в истории».

И так же предсказуемо эго моего парня после этих слов раздулось до космических масштабов. Мне казалось, у меня глаза на лоб полезут от того, как он распушился и ходил тут королем. Но, несмотря на то что Кай выглядел счастливым, вечером, когда я укладывала его спать, мы поговорили посерьезнее.

Я напомнила ему, что Роуэн никогда не заменит отца, и что для меня его счастье всегда будет на первом месте. Сын в очередной раз доказал, что он куда взрослее, чем я думаю.

Он просто обнял меня крепче и сказал:

— Я знаю, как сильно ты меня любишь, мам.

Пар, наполнивший ванную, возвращает меня в реальность. Я уже собираюсь снять трусики, но в последний момент решаю засунуть под резинку белья свою игрушку — метко названную Уэйном в честь одного из величайших хоккеистов всех времен, просто потому что Роуэна это жутко бесит. Я придерживаю ее пальцем прямо на кнопке включения. Быстро делаю снимок и отправляю в ответ на его последнее сообщение.

Я: Я просто хотела, чтобы Уэйн меня немного разогрел до твоего прихода. <эмодзи баклажана> <эмодзи тако> <эмодзи банана>

Хихикая про себя, я скидываю белье и грациозно шагаю к полке, где он хранит свои люксовые средства для тела. Клянусь, у этого мужчины банок больше, чем в спа-салоне. Я подношу к носу розово-желтую бомбочку для ванны, вдыхая тонкий аромат. Пионы и ваниль. Бросаю ее на пол душевой кабины и возвращаюсь проверить телефон, который как раз вибрирует.

Роуэн: Женщина, ты хочешь, чтобы я врезался в кого-нибудь по дороге? Я же чуть в аварию не попал. Слышишь, Шей, клянусь богом, я раздавлю на хрен этого Уэйна, Дженсена или как там его, если эта штука прикоснется к тебе без меня.

Пока я смеюсь, приходит еще одно сообщение.

Роуэн: И что за херня с эмодзи еды? Только не говори, что ты сейчас думаешь о каком-то своем странном смузи.

Я как раз захожу в кабину, вставая под каскад теплой воды и наслаждаясь цветочным ароматом, который поднимается вместе с паром, когда дверь в ванную открывается и на пороге появляется Роуэн.

Меня пробирает дрожь, несмотря на окутывающий теплый пар: его грозовой взгляд впивается в меня, а затем опускается к золотистому предмету в моей руке.

Он в ярости.

И боже, до чего же злой и возбужденный Роуэн Паркер — это просто дар божий для моей изголодавшейся киски.

Выглядящий как истинное воплощение секса и мужественности в своем безупречно скроенном костюме, он подходит ближе, медленно снимая часы и расстегивая манжеты. С каждым шагом его взгляд остается прикованным ко мне, а у меня текут слюнки.

Шелковистые струи воды скользят по моим изгибам, очерчивая каждый контур тела точно так же, как его горящий взгляд обещает сделать это языком.

Его голос прорезает ритмичный гул душа, когда он расстегивает ремень.

— На колени, Шейла. И выкинь то, что у тебя в руке.

Моя киска пульсирует от предвкушения, дыхание сбивается на выдохе, но я выполняю его просьбу, глядя на него сквозь стекающие по лицу брызги.

Демонстративно сняв костюм и белье, Роуэн шагает в душ, и его массивное обнаженное тело буквально вибрирует от желания. Его не менее массивный член с красивой головкой касается моих влажных губ.

Роуэн проводит по стволу один раз, другой, и мой рот приоткрывается в нетерпении и тоске.

Он усмехается.

— Какая ненасытная. Так и ждешь мой член.

Я сжимаю бедра, чтобы хоть немного унять зуд между ними, и моя рука тянется к клитору.

— Даже не думай. — Твердый приказ Роуэна заставляет меня опустить руку. — Эта киска принадлежит мне, и только я буду ее трогать, лизать и трахать. — Он прижимает член к моим губам. — А теперь открой рот и соси.

Разряд тока прошивает тело, когда я открываю рот, впуская его в себя. Мои губы обхватывают бархатистую влажную кожу, а ладони ложатся ему на бедра. Я подаюсь головой вперед, заглатывая его глубже. Чувство удовлетворения окатывает меня волной, когда Роуэн запрокидывает голову, теряя контроль.

— Бля-я-я-ять, — стонет он, обхватывая большой ладонью мою голову. — Это так приятно, детка. Боже, как я люблю твой рот.

Я открываю рот как можно шире, чтобы вместить больше, и провожу языком по нижней стороне ствола, после чего отстраняюсь и дразню самую головку, как он любит.

Это пьянящее чувство — стоять на коленях перед этим огромным мужчиной, но при этом полностью контролировать ситуацию.

Обхватив рукой основание его члена, я продолжаю двигаться на нем, облизывая и посасывая от корня до кончика. Роуэн глухо мычит от удовольствия и стонет, когда я впускаю его до самого горла.

Но прежде чем кончить, он резко отстраняется и рывком поднимает меня на руки. Я не удивлена: этот мужчина обожает оттягивать удовольствие.

Он подхватывает меня так, что мои ноги обвивают его торс, прижимает спиной к моей влажной стене душа и направляет себя прямо к моему лону. Одним движением он вонзается в меня так глубоко, что я кричу от экстаза. Мои стенки растягиваются, подстраиваясь под его толщину, и пульсируют, когда он задевает точку G.

— Смотри, детка, — хрипит он мне в ухо. — Смотри, как мой член заполняет твою жадную киску.

И хотя я едва могу оторвать голову от стены, я смотрю, как он вбивается в меня — сильно, быстро, сосредоточенно и серьезно, будто выполняет важную миссию.

Ногти впиваются в его плечи, пока я держусь за него в этой безумной скачке, а его губы пожирают мои. Он жадно целует меня, проникая языком в рот, пока моя спина выгибается, отрываясь от стены.

Он толкается в меня снова и снова, тихо ругаясь сквозь зубы, затем выходит почти полностью и снова обрушивается внутрь.

Волны эйфории накрывают меня с головой, тело снова выгибается под ним, намертво зажимая его член.

Роуэн прижимается губами к моей шее.

— Вот так, детка. Расслабься и кончи для меня.

Он продолжает двигаться во мне, пока я медленно возвращаюсь на землю, а затем его собственный оргазм утягивает его следом. Но даже изливаясь внутрь меня, он продолжает говорить, как сильно меня любит, какая я красивая и как он не может без меня жить.

Похоже, мой второй шанс на любовь окажется самым сладким.

— Я хочу, чтобы ты и Кай переехали ко мне. — Его кадык дергается, и я чувствую, как он нервничает. — Хочу, чтобы мы были не разлей вода.

Эта идиома звучит сейчас слишком мило, чтобы я стала его поправлять.

Я разглядываю жесткие линии его лица и мягкие изгибы губ, лежа обнаженной под одеялом на его кровати, лицом к нему. За последний час мы только и делали, что разговаривали и обнимались.

Ладно, возможно, мы сделали еще кое-что, из-за чего наши простыни превратились в скомканный хаос, но это к делу не относится.

Меня восхищает в нем абсолютно все: от того, как он каждый день звонит маме и сестре, до того, как он справляется со стрессовой карьерой на виду у всех, и его взглядов на жизнь, будто для него нет ничего недостижимого. Он самый искренний и трезвомыслящий человек из всех, кого я встречала, и иногда я просто поражаюсь, что ему всего двадцать семь.

— Мы не можем. — Свет в его глазах гаснет, и я спешу объясниться: — Дело не в том, что я не хочу, поверь мне. Просто мы с лучшими подругами твердо решили растить детей вместе. Ради этого я сюда и переехала.

Роуэн прищуривается.

— То есть это навсегда? Вы типа собираетесь жить вместе всю жизнь?

Я приподнимаюсь на плече, которое не подмято под меня.

— Да, именно поэтому Беккет и Кортни переехали к нам… потому что таков был наш уговор. Тогда никто из нас не ожидал, что снова встретит любовь. — Я подношу наши переплетенные пальцы ближе к лицу и касаюсь губами его шершавых костяшек. — Я не ожидала, что встречу тебя.

Его губы трогает мягкая улыбка.

— Но ты встретила. Нашла меня в той раздевалке и пялилась на мою задницу так, словно это кусок отборного фермерского мяса.

Я хихикаю.

— Твоя задница мирового уровня и решила исход дела.

Роуэн посмеивается.

— Даже не знаю, радоваться мне или пугаться, что тебя зацепило именно это.

— О, определенно пугаться. — Я шутливо киваю.

Мы оба снова смеемся, прежде чем атмосфера становится более серьезной, и мне хочется объяснить подробнее.

— Кай — тихий мальчик, ему нужно время, чтобы выйти из своей раковины. Я горжусь тем, как сильно он раскрылся рядом с другими детьми в доме. Он невероятно сблизился с ними, особенно с Винни и Лиамом, и я хочу быть уверенной, что они останутся близки, понимаешь?

Роуэн шепчет:

— Да, я понимаю.

— Я не хочу снова срывать его с места. Как бы он ни любил твой дом, его семья и друзья живут там, и он будет скучать, если не сможет видеть их каждый день. Боюсь, он снова замкнется в себе. Я вижу, как он счастлив сейчас, и не хочу этим рисковать.

От одной мысли о том, что улыбка моего сынишки может угаснуть, в груди все сжимается.

Роуэн берет мое лицо в ладони, заставляя смотреть на него.

— Я понимаю тебя на все сто процентов, детка.

Я облегченно выдыхаю.

— А ты… не думал о том, чтобы переехать к нам? — Мне неловко просить о таком, и я пойму, если он откажется.

— Да, — отвечает он так быстро, что я невольно задаюсь вопросом, услышал ли он меня вообще. Заметив удивление на моем лице, он усмехается: — Да, Шей, я перееду, если все остальные не против. Я хочу быть частью твоей жизни и жизни Кая. Хочу проводить с тобой каждую минуту, когда я в городе.

— А как же это место, твоя квартира?

— Продам.

У меня отвисает челюсть.

— Продашь? Но разве ты не будешь скучать по виду на Бостонскую гавань?

Я в шоке от того, что ему понадобилось меньше двух секунд, чтобы принять такое решение, словно в этом нет ничего особенного. И то, как быстро он пошел на этот шаг, дает мне понять, насколько серьезно он настроен по отношению к нам. Он ушел в эти отношения с головой — без путей к отступлению, без запасных выходов.

— Детка, единственный вид, по которому я буду скучать, — это вид на тебя, просыпающейся рядом со мной каждое утро. И это не обсуждается.

Боже, этот мужчина… Заслужила ли я его вообще?

Я нежно целую его.

— Кажется, я люблю тебя, Роуэн Паркер.

В его глазах вспыхивает огонь.

— Убери это «кажется» и скажи еще раз.

Я хихикаю над фразой, которая уже стала нашей постоянной фишкой.

— Я так люблю тебя, Роуэн Паркер.

Через несколько минут мы уже лежим, тесно прижавшись друг к другу. Он целует и покусывает мою шею, когда я вспоминаю о наших планах на завтра. Мне пора собираться, чтобы побыть с Каем.

— Так ты все еще не против сводить завтра Кая и Винни на каток?

Роуэн тихонько смеется.

— Я на все сто процентов за. Вопрос в другом: готова ли ты? Знаю, ты переживаешь, что я веду их на общественный открытый каток, но Кай так предвкушает это. За последний месяц он стал отлично кататься.

Я киваю, прикусив уголок губы.

— Я знаю, что с тобой они будут в безопасности. Просто из-за конференции, на которую мне нужно пойти завтра вечером, я не смогу поехать с вами, и… я просто немного нервничаю, вот и все.

— Хочешь, перенесем? Я могу сводить их в другой день.

Я качаю головой. Кай и Винни ждали этого всю неделю, и перенос их очень расстроит. К тому же Роуэн уезжает на следующие десять дней. С его плотным графиком будет трудно снова найти время.

Прежняя я отвергла бы даже саму мысль о том, чтобы отпустить Кая на общественный каток — да и вообще отпустить кататься! — но я делаю успехи в борьбе со своей тревогой и стараюсь мыслить позитивно, зная, что он в надежных руках.

— Нет, не нужно переносить. Я хочу, чтобы они порадовались. — Я улыбаюсь ему своей самой уверенной улыбкой. — Мне уже не терпится послушать, как весело вы провели время.

— Будет ощущение, будто ты сама там побывала, — успокаивает он мои страхи. — Мы не упустим ни единой детали.

Но, конечно же, в первый же раз, когда я упускаю сына из виду, вселенная выкидывает фокус, заставляя меня столкнуться со всеми моими страхами лицом к лицу.

— Слышал, ты скоро примкнешь к нашей безумной банде, — Беккет Лэнгфилд махнул рукой куда-то себе за спину. В этот момент из дома как раз выходили Кай и Винни.

Я приехал, чтобы отвезти их на открытый каток, пока Шей весь день пропадает на своей конференции.

— Похоже на то. Переезжаю через пару недель, — я оглянулся на дом через несколько дверей отсюда, возле которого торчала табличка «Продается». — Кстати, а что тут вообще происходит с недвижимостью? Цены за последние месяцы взлетели просто до небес.

Пока меня вполне устраивает вариант пожить первое время здесь с Шей и Каем, но я не знаю, насколько это осуществимо в долгосрочной перспективе. Хотелось бы, конечно, иметь собственный угол. Но поскольку мне не хочется увозить ее и Кая подальше от близких друзей, я присматриваюсь к покупке жилья прямо в этом районе.

— Господи боже, только не ты, — Беккет прикрыл глаза и глубоко вздохнул. — Надо полагать, прицениваешься к местным домам?

Я непринужденно пожал плечами, решив не распространяться. Мне не хотелось, чтобы Беккет сболтнул что-нибудь Шей раньше, чем я сам с ней поговорю, ведь я только недавно начал изучать этот вопрос.

— Как насчет того, чтобы нам с тобой и Кортни как-нибудь поболтать в ближайшее время? — спросил он, сунув руки в карманы. — У нас тут зреют кое-какие планы, но последняя шахматная фигура оказалась самой упрямой. И фигура эта — женщина со змеями вместо волос. — Он потер подбородок, пробормотав это скорее самому себе. — А поскольку она обычно превращает мужчин в камень, тут нужен кто-то чертовски терпеливый. Кто-то почти такой же упрямый, как она сама…

Я подозрительно уставился на него. Он что, травки обкурился? Или жизнь в этом месте окончательно свела его с ума? Нет, серьезно, что за хрень он несет?

Он отмахнулся от меня.

— Не забивай голову, звезда хоккея. Просто знай, что мы на одной волне.

С этими словами он приставил два пальца к своим глазам, а затем перенаправил их на меня, повторив это движение несколько раз.

Да он точно накуренный.

Я прищурился.

— Ты что творишь?

— Показываю тебе общепринятым жестом, что мы на одной волне.

— Это не общепринятый жест для одной волны. Это жест «я слежу за тобой». А чтобы показать, что мы на одной волне, нужно поводить указательным пальцем туда-сюда между нашей грудью, — я продемонстрировал движение.

— Бред какой-то. Я всю жизнь так делаю, и ни у кого еще вопросов не возникало.

— Всю жизнь? Серьезно? И часто тебе вообще требуется этот жест?

— Вот прямо сейчас понадобился! — рявкнул он.

Я почесал переносицу.

— Ну, значит, ты всю жизнь делал это неправильно.

— Нет, правильно. Никто не тычет пальцами между людьми. Это выглядит по-идиотски.

Сразу видно, что мы с ним еще поборемся характерами — оба ведь самоуверенные козлы, чего уж там.

Я уже собирался продолжить спор, но тут Кай и Винни заныли в один голос.

— Ну мы пойдем уже или нет?

Я наставил указательный палец сначала на Беккета, потом на себя.

— Мы еще не закончили.

Он снова приставил два пальца к своим глазам, а затем к моим, повторив свой дурацкий, неправильный жест.

— Тут мы на одной волне.

— Так, приятель, давай-ка держись ближе к бортикам, чтобы в случае чего было за что ухватиться, идет?

Мы стоим у кромки довольно людного катка, окруженного магазинами и деревьями в мерцающих праздничных гирляндах. На нас куча теплой зимней одежды, на ногах — коньки. Кай и Винни всю дорогу только и болтали о том, как им не терпится наконец покататься вместе, причем Кай вовсю хвастался, каких успехов достиг за последний месяц.

И это чистая правда, он действительно отлично освоился на льду. Но он все еще новичок: базовые элементы выполняет уверенно, а вот на более сложных движениях чувствует себя уже не так уверенно.

Кай показал мне большой палец. Его нос уже порозовел от свежего морозного ветра.

— Понял.

Мы втроем выходим на лед, и я держу Кая за руку. Но едва оказавшись на площадке, он тут же выпускает мою ладонь и хватается за бортик, виновато пожав плечами. Я все понимаю. Ему нужно держать марку перед подружкой, не хочется выглядеть маменькиным сынком, который катается за ручку со взрослым. И все же я внимательно слежу за этой парочкой, пока они катятся впереди.

Винни, похоже, держится на льду вполне уверенно, да и Кай от нее не отстает. Он покачнулся всего на пару секунд, но тут же поймал равновесие и поехал рядом с ней, плавно скользя по кругу.

Несколько прохожих оборачиваются, разглядывая меня с любопытством — видимо, пытаются вспомнить, где меня видели. Я киваю им и пристраиваюсь следом за детьми, мысленно помечая обязательно рассказать Шей, как здорово у Кая получается.

Выдался прекрасный, хоть и морозный денек в самом конце ноября. И хотя для большинства это обычный рабочий день, на площади вокруг катка вовсю суетятся покупатели.

Винни закладывает большой круг на одной ноге, изящно раскинув руки, а Кай смотрит на нее с широченной улыбкой. Когда он тихонько смеется, изо рта у него вырываются облачка пара.

— Спорим, ты так не умеешь, Кай? Ну ничего, когда-нибудь научишься, когда станешь таким же крутым, как я.

Улыбка Кая слегка гаснет — удар по мальчишескому самолюбию пропущен.

— Роуэн говорит, что я уже отлично катаюсь. А еще он сказал, что я схватываю все быстрее всех, кого он видел. И уж он-то знает, что говорит. Он лучший хоккеист в стране. И вообще в мире. А может, даже во всей Вселенной.

Ну и ну, малыш. Вот уж вознес меня так вознес.

Хотя ладно, продолжай, я совсем не против.

Они катаются еще минут десять, пересмеиваясь и болтая обо всем на свете, а я держусь в паре шагов позади, размышляя о событиях последних месяцев.

К счастью, в сети больше не появлялось наших с Шей совместных снимков, но я не сомневаюсь, что в прессе начнется настоящее безумие, едва доползут слухи о нашем переезде. Впрочем, поскольку она больше не мой физиотерапевт, мы готовы встретить любые трудности лицом к лицу. Нам нечего скрывать.

Я как раз раздумываю о предстоящих сборах вещей сразу по возвращении из поездки — о том, каково это вообще, жить под одной крышей с таким количеством народа, — как вдруг прямо на Кая с Винни налетают двое зазевавшихся подростков. Девочка успевает увернуться, а я только собираюсь крикнуть Каю, чтобы он поберегся, как на его лице отражается испуг, и он в самый последний момент едва избегает столкновения.

Пытаясь восстановить равновесие после резкого маневра, он заваливается назад. Я протягиваю руку, но нахожусь слишком далеко, чтобы его подхватить.

Доносится короткий вскрик и отчетливый глухой стук: мальчик с размаху падает на безжалостный лед, отчаянно выставив ладони назад.

Черт!

— Кай! — ору я, срываясь к нему. Сердце в груди колотится как сумасшедшее. — Ты цел?

Господи, пожалуйста, пусть все будет в порядке.

У меня все обрывается внутри, когда я вижу, как его глаза наполняются слезами, а губы дрожат. Перехватив одну руку другой за запястье, он из последних сил пытается сдержаться, заметив на себе встревоженный взгляд Винни.

Шмыгнув носом, он с трудом выговаривает:

— Я… я руку ушиб. Запястье.

Я киваю, хотя в горле встает ком. За свою карьеру я насмотрелся на самые разные травмы на льду. Да я и сам за эти годы ломал нос, получал кучу рассечений и ушибов, даже запястье ломал. Но от одного вида этого мальчишки и того, как бережно он держит руку, мне самому становится физически больно.

Стараясь не потревожить травмированную руку, я подхватываю его на руки, целую в висок и командую Винни держаться строго за мной:

— Все хорошо, приятель, я с тобой. Потерпи минутку.

Усадив его на скамейку у катка, я внимательно осматриваю руку, прошу его немного пошевелить ею так и эдак, чтобы проверить подвижность. Запястье стремительно опухает, и судя по тому, как он морщится — не позволяя мне даже прикоснуться к коже, — придется везти его в больницу на рентген.

Поскольку Кай скорее сжимает зубы от боли, чем плачет, да и синяк пока едва заметен, на перелом не похоже, но наверняка утверждать нельзя, пока его не посмотрит врач.

В животе все сжимается от мысли о том, что по дороге мне придется позвонить Шей.

Твою мать. Единственный раз она доверила мне своего ребенка, и я все просрал! Единственный раз, когда я должен был его защитить, он получил травму.

О чем я вообще думал, когда потащил детей сюда, на общественный каток, вместо безопасной закрытой арены? Какого хрена я возомнил, будто умею ладить с детьми? Да я же ни на что не годен. Нельзя мне доверять воспитание ребенка, если я не способен предугадать даже такую очевидную опасность.

Но у меня просто нет времени сокрушаться о том, как это скажется на наших отношениях, когда Шей обо всем узнает. Сейчас не время думать о нас, ведь главное сейчас — это Кай.

Но если вспомнить, как отчаянно Шей всегда пеклась о безопасности Кая, разве я могу винить ее за то, что сегодня она возложит всю вину на меня?

Разве смогу я упрекнуть ее, если она решит уйти от меня?

Я мечусь по крошечному кабинету, кусая ногти.

— Вы очень правильно сделали, что сразу приложили лед, — говорит медсестра приемного покоя, проверяя у Кая показатели жизнедеятельности. У меня хватило сообразительности перехватить у уличного торговца пакет со льдом, когда мы уходили с катка. — Врач подойдет через минуту и решит, нужен ли рентген.

Кай кивает, но его взгляд теплеет, стоит ему посмотреть на меня. Должно быть, на моем лице написан весь тот ужас, что я сейчас чувствую.

Он открывает рот, собираясь что-то сказать, но в этот момент в дверь стучат, и в кабинет вбегает Шей. Она мазнула взглядом по мне и Винни, после чего бросилась к сыну, обхватив ладонями его лицо.

— Господи, Кай-медвежонок, ты как? — ее губы задрожали, когда она увидела пакет со льдом на его запястье. — Только рука болит, или еще где-то ударился?

От ее вопросов у меня сбивается дыхание на каждом выдохе.

Я должен был его защитить. Должен был показать, что со мной он может весело проводить время. Должен был избавить ее от вечного страха, что с ним что-то случится, пока ее нет рядом.

И я провалился по всем статьям.

Снова раздается стук, и в кабинет входит врач, окинув нас всех взглядом. В комнатушке и так слишком тесно, к тому же мне уже физически трудно дышать, поэтому я натянуто кашляю и обращаюсь к спине Шей.

— Мы с Винни пойдем, не будем вам мешать, — я повернулся к девочке, сидевшей на стуле. — Давай посидим пока в коридоре, ладно?

Она кивает, и я замечаю, что Шей даже не оборачивается на мои слова. Как будто меня здесь и нет вовсе. Впрочем, я не могу ее винить. Она на взводе, и сейчас у нее есть дела поважнее, чем забота о моих чувствах.

И все же меня окончательно накрывает гнетущее чувство полной безысходности.

— Господи, Кай-медвежонок, ты как? — я бросаюсь к своему мальчику. В груди все сжимается при виде пакета со льдом на его запястье. — Только рука болит, или еще где-то ударился?

Когда Роуэн позвонил и сказал, что они едут в травмпункт, потому что Кай поранился, мое сердце, клянусь, просто остановилось. Я пулей выскочила из конференц-зала и, пока бежала к машине, засыпала его миллионом вопросов.

О том, с какой скоростью я сюда летела, лучше вообще промолчать. Чудо, что меня не поймали за нарушение правил.

А когда я зашла в палату и увидела унылое лицо Роуэна, мне сначала захотелось подойти и утешить его. Но важнее было проверить Кая.

— Только запястье, — тихо отвечает сын. — Но, мам, ты даже не представляешь, как мне сегодня было весело!

Я вглядываюсь в его полные тревоги глаза. Он переживает вовсе не из-за руки. Я слишком хорошо его знаю: о травме он думает в последнюю очередь. Он боится, что я скажу, будто именно поэтому и не разрешаю ему заниматься спортом.

Прежняя я так бы и сделала. Прежняя я ухватилась бы за этот шанс, чтобы доказать: сидеть дома и заниматься только безопасными вещами — единственный верный путь.

И хотя новая я очень хочет вернуть привычную опору, она понимает, что так не сдержит обещание, данное самой себе. Расти. Жить. Перестать быть трусихой, которая вечно со всем осторожничает.

Пока мы ждем врача, я глажу его пальцем по щеке. Не думаю, что это перелом, хотя полной уверенности нет. Возможно, там трещина, которую врачу нужно проверить на рентгене, но на серьезный перелом не похоже.

— Я рада, что тебе было весело, милый.

Я уже собираюсь повернуться к Роуэну, но в дверь стучат, и начинается какая-то суета: медсестра задает Каю еще несколько вопросов. Кажется, Роуэн что-то говорит — вроде просит Винни выйти вслед за ним, — но я так отвлечена, что толком не слышу.

Когда они с Винни уходят, Кай общается с доктором и снова рассказывает, как все произошло. Еще через сорок минут, после того как сделали и посмотрели снимки, врач подтверждает мои догадки: у Кая просто растяжение.

Ничего страшного, с этим мы справимся, тем более у меня есть опыт в такой терапии. К тому же Кай не выглядит измученным, хоть на восстановление и уйдет пара недель.

Стоит нам с Каем выйти в приемный покой, как Роуэн тут же выпрямляется на стуле рядом с Винни.

Винни визжит и подбегает к нам.

— Что сказали? Ты в порядке, Кай?

Сын жмет плечами и со смущенной улыбкой смотрит на меня, а потом отвечает ей:

— Доктор сказал, что никогда не видел такого сильного парня! Спросил, нет ли у меня мутаций. — Он небрежно показывает ей забинтованное предплечье, будто с ним такое каждый день случается. — Мне сделали рентген и сказали, что мои кости из адамантия, как у Росомахи. — Он трет нос, понимая, что заливает. — В общем, говорят, обычное растяжение. С моей суперскоростной регенерацией все заживет моментально!

— Ух ты! — отзывается Винни и подходит ближе, чтобы разглядеть запястье. — Как круто, Кай.

Я тихонько усмехаюсь про себя. Только дети могут считать растянутое запястье чем-то крутым.

Я уже направляюсь к Роуэну, который заметно повеселел после новостей Кая, как вдруг в двери приемного покоя влетает Делия и спешит к мальчику. Ее проницательный взгляд быстро оценивает его состояние.

— Привет, приятель. Ты как?

Кай машет ей рукой.

— Все нормально, тетя Делия. Честное слово, даже не болит почти.

Она взъерошивает копну волос на его голове и поворачивается ко мне.

— Привет! Я была неподалеку, увидела твое сообщение о Кае в нашем общем чате и решила заскочить, проведать его.

Я обнимаю ее. За всей этой внешней силой и суровостью скрывается очень ранимая и добрая душа.

— С ним все будет хорошо.

— А сама-то ты как? — Она с любопытством разглядывает меня. — Видеть его раненым, должно быть, непросто.

Пожалуй, она права, ведь это один из моих самых страшных кошмаров наяву.

— На удивление, я не паникую, — говорю я ей и кошусь на Роуэна, который сидит на стуле с отрешенным видом. Представляю, каким стрессом это стало для него, судя по страдальческому выражению лица. — Роуэн все сделал правильно: привез Кая сюда на осмотр. Позвонил мне по дороге и оставался спокойным, пока я засыпала его вопросами. — Я улыбаюсь ей. — Честно говоря, мне стало легче оттого, что он был с Каем все это время, и я знаю, что Кай чувствует то же самое.

Взгляд Делии на секунду теплеет, когда она смотрит на Роуэна, а затем она сжимает мои ладони.

— Если проболтаешься хоть словом, я перестану с тобой дружить, но даже мне приходится признать: тебе достался один из лучших, Шей. Похоже, мои подруги отхватили трех последних нормальных мужиков на этой планете.

Я удивленно приподнимаю брови. Ну все, теперь я видела в этой жизни абсолютно все.

— Подожди! Неужели сама Корделия Мастерс, председатель клуба «Мужчины — это просто обезьяны с маленьким мозгом и членом», объявляет перемирие ради мужчин, которых любят ее подруги? — поддразниваю я ее.

Она поджимает губы.

— Временное перемирие. Не обольщайся.

Я смеюсь.

— Ну, мне кажется, где-то там бродит еще один нормальный. И даю зуб, в один прекрасный день он появится на нашем пороге и унесет тебя на руках в закат.

Делия фыркает.

— Ага, конечно, а свиньи полетят, и единороги устроят танцы у нас на заднем дворе. — Она кивает в сторону приунывшего Роуэна. — Ты уже поговорила с ним?

Я качаю головой.

— Как раз собиралась.

Она кивает.

— Вид у него такой, будто ему срочно нужны обнимашки. Пойду пока поболтаю с детьми, не буду вам мешать.

Я подхожу к Роуэну. Он тут же поднимается со стула, плечи напряжены.

— Привет. — Я беру его за руку. — Ты как? Мне так жаль, что тебе пришлось через это…

— Нет, Шей, не извиняйся. — Он машет рукой, его губы сжимаются, словно он сдерживает дрожь. — Это я должен просить прощения. Чувствую себя паршиво. — Он высвобождает руку и запускает пальцы в волосы. — Прости, что не уберег его. Я подвел вас обоих.

Я делаю шаг ближе.

— Роуэн, так бывает…

— В одну секунду мы смеялись и катались, а в следующую… — Он зажмуривается. — Я должен был это предвидеть. Должен был подольше поучить его, прежде чем вести на общественный каток…

— Роуэн, послушай меня. — Я хватаюсь руками за лацканы его куртки, заставляя сосредоточиться на мне. — Ты ни в чем не виноват. Ты не мог этого предвидеть, и я ни капли тебя не виню.

Наконец он смотрит на меня, его глаза блестят от слез.

— Значит… ты не бросаешь меня?

Я открываю и закрываю рот, пытаясь переварить его вопрос. Бросаю его? Неужели он думает, что моя любовь к нему настолько хрупкая? Неужели я вела себя так, что он поверил, будто из-за одной оплошности, из-за несчастного случая, в котором он даже не виноват, я могу от него уйти?

Боже, как же паршиво, что он живет в таком страхе, и ведь это полностью моя вина.

Я сглатываю, к глазам подступают слезы. Чувствую себя полной дурой из-за того, что не сумела показать ему, как сильно я верю в нас.

— Нет, Роуэн, я тебя не бросаю. Да, очень жаль, что Кай поранился, но все заживет. И этот пустяк — вовсе не то, что запомнится ему об этом дне. Он запомнит, как весело провел время со своей лучшей подругой Винни и со своим самым любимым человеком. — Я упираюсь пальцем ему в грудь. — С тобой.

Я смотрю ему прямо в глаза, надеясь, что он поймет, как много для меня значит.

— Прости, что из-за меня тебе — да и вообще всем вокруг — было так трудно просто радоваться жизни вместе с ним, не чувствуя постоянной угрозы за спиной. Прости, что заставила тебя поверить, будто любая его царапина будет на твоей совести.

Он берет мое лицо в ладони.

— Не извиняйся.

Я качаю головой.

— Нет, я должна. Я хочу. Роуэн, ты лучшее, что случалось в жизни и у меня, и у Кая. Ты научил нас радоваться, научил не относиться к жизни слишком серьезно. Каждую минуту рядом с тобой я чему-то училась, я смеялась и жила. По-настоящему жила. И я не могу передать, как я тебе благодарна. Всего несколько месяцев назад я была ходячей катастрофой…

— Ну, ходячей конфеткой ты точно осталась, — вставляет он, заставляя меня рассмеяться.

— Я была на грани эмоционального срыва после всего, через что мы с Каем прошли за последние годы, и курила, чтобы хоть как-то заглушить мысли. — Я перекладываю руки ему на плечи. — Ты все изменил. Ты изменил мою жизнь, Роуэн Паркер. Ты помог мне найти новую себя, и я не собираюсь возвращаться назад и уж точно не собираюсь тебя отпускать.

Он притягивает меня к себе, его взгляд становится обжигающим.

— Что ж, приятно слышать, Док, потому что я тебя тоже отпускать не намерен. Хотя… — на его губах играет хитрая ухмылка, — у меня есть определенные намерения привязать тебя сегодня ночью к своей кровати.

Я хихикаю, смахивая слезинки с ресниц.

— Тогда тебе лучше закрепить это обещание поцелуем.

Он наклоняется, едва касаясь моих губ, а затем вовлекает меня в страстный поцелуй. Позади нас тут же раздается громкий шепот из серии «фу-у-у» и «какая гадость», заставивший некоторых людей в приемном покое удивленно вскинуть брови.

Мы с Роуэном оборачиваемся и видим Винни, которая подглядывает за нами сквозь пальцы, и Кая, сморщившего нос от отвращения. Делия рядом с ними тихонько посмеивается, переводя взгляд с детей на нас.

— Снимите себе номер, народ! — ворчит Винни, и Кай вторит ей, хотя я вижу, что брезгливость он только изображает. Я знаю, как сильно он рад за меня — за нас.

Роуэн смеется, снова смотрит на меня и еще раз целует в губы.

— Поверь мне, именно это я и собираюсь сделать.

— Да неужели? Как насчет того, чтобы отправить детей домой с Делией? А потом ты мне подробно расскажешь про то связывание, о котором говорил.

— Пожалуй, это лучший твой план, Док. Но сразу предупреждаю: делить тебя с твоими игрушками я не намерен.

Я смеюсь.

— Ничего страшного, мне все равно больше всех нравится Киану, — поддразниваю я его, имея в виду имя, которое дала его члену.

— Шей, клянусь богом, я…

Но закончить фразу он не успевает, потому что я снова накрываю его губы своими.

Семь месяцев спустя

2 года спустя

Беккет вместо ругательств использует слово duck (утка), что созвучно с fuck (блядь).