Перевод: Good girls https://t.me/good_girls_book

Я и представить не мог, насколько сильно она изменит мою жизнь. Она была призраком из прошлого, и в тот миг, когда я увидел ее, понял: я должен ее спасти. Даже если ценой станет мое сердце. Мне было плевать.

Я бы отдал за нее жизнь.

Сделал бы все, чтобы она была в безопасности.

И это, блядь, было обещание.

— Что вам сегодня, мальчики? — спросила Девина, с милой улыбкой перегнувшись через стойку.

— Привет, сестренка. Все как обычно, — ответил Феликс.

Мы с моим напарником Феликсом почти каждый день обедали в West Side Deli. Его сестра Девина и ее муж Ромео — да, это было его настоящее имя — владели этим заведением. Оно считалось одной из самых популярных сэндвичных Нью-Йорка и даже засветилось в одной из тех телепередач о еде. И, черт возьми, вполне заслуженно.

Здесь кормили лучше всех.

— Будет сделано. Берите напитки, а я принесу заказ, когда все будет готово, — сказала она, протягивая каждому из нас по большому бумажному стакану.

Я налил себе напиток и устроился в одной из кабинок, закинув руку на спинку сиденья.

Ждал.

Звякнул колокольчик, и мой взгляд сам собой метнулся к двери.

Вторую неделю подряд.

Когда я впервые увидел ее, мне сразу захотелось подойти. Она была не просто красивой — в ней было что-то, от чего у меня сжималось нутро. Я не мог этого объяснить. Какое-то смутное чувство узнавания. Но я никак не мог понять, откуда оно взялось. Да и глаз ее не видел. А большое кольцо с бриллиантом на левой руке заставляло меня держаться на расстоянии.

Она была совершенством. Миниатюрная блондинка с убийственно красивыми ногами. За последнюю неделю я успел придумать не меньше дюжины способов боготворить обе эти ноги — как, впрочем, и все остальное ее тело. Но больше всего мне не терпелось увидеть ее глаза. Каждый раз, появляясь здесь, она прятала их за огромными солнцезащитными очками.

Я поерзал на сиденье. Стояк между ног ясно давал понять, что он заинтригован ничуть не меньше, чем сердце, яростно колотившееся в груди.

Она замужем, придурок. Хватит мечтать.

Феликс скользнул на скамью напротив меня и, держа в руке стакан, швырнул мне в лоб скомканную обертку от трубочки.

Бумажка упала передо мной. Я поднял ее и покрутил между пальцами.

— Какого черта, чувак?

— Она замужем. Хватит пялиться.

— Смотреть не преступление.

Он пожал плечами и отпил из стакана.

— Зачем разглядывать меню, если тебе все равно ничего не дадут попробовать?

Спасибо, что напомнил, мудак.

Мы с Феликсом вместе окончили полицейскую академию и вот уже почти четыре года работали в паре. Если кого и можно было назвать моим лучшим другом, так это Стоддарда. Он всегда говорил прямо и без обиняков. Я это ценил.

Почти всегда.

— Холли все еще хочет свести тебя со своей подругой Адрианной. Только скажи, брат, и считай, дело решенное.

— Не-а… Обойдусь.

— Какого хрена? Она горячая, свободная, а задница у нее — закачаешься.

Я приподнял бровь, недоумевая, зачем он вообще разглядывает чужие задницы, когда дома его ждет красавица-жена, исполняющая любое его желание.

— Что? Смотреть не преступление, верно? — ухмыльнулся он, возвращая мне мои же слова.

— А если ничего не выйдет? Холли потом весь мозг мне вынесет. Нет уж, спасибо. Я люблю твою жену. Она кормит меня домашней едой, и я хотел бы, чтобы так и оставалось.

— Рано или поздно тебе придется найти собственную женщину, которая будет тебе готовить. Тогда перестанешь пытаться украсть мою.

— Украсть ее будет нетрудно, придурок. Я ей все равно нравлюсь больше, — пошутил я.

Он показал мне средний палец как раз в тот момент, когда Девина поставила между нами поднос.

— Я добавила тебе побольше майонеза, Рай, — сказала она, подмигнула и отошла.

Взяв сэндвич, я снова посмотрел на таинственную блондинку. Она стояла всего в нескольких шагах от нас, в углу, ожидая свой заказ, но я словно чувствовал каждое ее движение. Руки, скрещенные на груди, защитная поза — все в ней кричало: не подходи. Она изо всех сил старалась стать невидимой.

Но я видел лишь ее.

Маленький белый талончик выскользнул у нее из пальцев. Когда она наклонилась, чтобы его поднять, я наконец увидел, что она скрывала. Дорогие солнцезащитные очки сползли по маленькому носу, открыв сходящий синяк вокруг правого глаза.

Я выронил сэндвич и резко поднялся с пластиковой скамьи. Пульс загрохотал, подстегиваемый нехорошим подозрением.

— Простите, мэм. С вами все в порядке?

Рука словно обрела собственную волю и потянулась к ее локтю, но она отпрянула еще до того, как я успел ее коснуться.

Ее реакция стала ударом под дых.

Я поднял обе руки, показывая, что не причиню ей вреда.

— Со мной все хорошо, — ответила она, выпрямляясь и поправляя очки.

Черт, почему она кажется такой знакомой?

Я протянул ей руку, не в силах побороть желание прикоснуться к ней.

— Меня зовут Райкер. А вас?

Она ахнула, приоткрыв губы. Стоя так близко, я различил за стеклами очертания ее больших круглых глаз и уже знал: они потрясающе голубые.

Да ну на хрен.

— Боже мой, Райкер Каннингем?

Моя рука безвольно опустилась. Меня захлестнуло замешательство, а следом обрушилась лавина других чувств.

— Мэри-Энн Гловер. Ты меня помнишь?

Помню?

Да как, черт возьми, я мог ее забыть?

Она была первой девочкой, которую я поцеловал.

Первой девочкой, которую я полюбил.

Я чуть не умер, когда после гибели ее родителей в терактах 11 сентября ей пришлось уехать. Они оба работали в башнях-близнецах, а единственной оставшейся в живых родственницей Мэри-Энн была бабушка из Оклахомы. После ее отъезда я больше ничего о ней не слышал.

Одно за другим на меня обрушились воспоминания, возвращая боль и разбитое сердце после ее потери. Я думал, что давным-давно все пережил. Но теперь понял: я обманывал себя.

Забыть ее было невозможно.

Грудь стиснуло от боли и мучительной тоски. Я наклонился и притянул ее к себе. Она обвила маленькими руками мою шею и крепко сжала меня.

Я не хотел отпускать ее никогда.

Хотел удержать силой и потребовать ответов. Почему она не сдержала обещание? Почему возвращала все мои письма нераспечатанными? Почему не хотела со мной разговаривать?

Но теперь эти ответы не имели значения.

Меня волновал лишь один вопрос: откуда у нее синяк под глазом?

— Наверное, мне следовало догадаться, что ты станешь полицейским. В детстве ты только об этом и говорил, — произнесла она тихим, ласковым голосом с едва заметным южным акцентом, который наверняка приобрела за годы жизни в Оклахоме. — И, полагаю, это отличный повод каждый день есть пончики.

Я не отводил от нее взгляда.

— Я больше не ем пончики.

От моих слов ей стало не по себе, и она переступила с ноги на ногу. Но это была правда. Без нее у пончиков был уже не тот вкус. После ее отъезда все стало другим. Ничто больше не казалось прежним.

Черт, даже солнце светило по-другому.

— Райкер, мне так жаль. Я никогда не хотела…

— Откуда у тебя синяк под глазом? — перебил я. Сейчас меня беспокоило только это.

Остальное могло подождать.

Она подняла руку, проверяя, на месте ли очки.

— Ой, эм… Я случайно врезалась в дверь. Я такая растяпа.

Она рассмеялась, но смех прозвучал надломленно. Я сразу понял, что она лжет.

К тому же за годы службы я повидал достаточно вызовов по поводу домашних скандалов и уже слышал эту отговорку.

Вены обожгла ярость.

— И кто же этот счастливчик? — спросил я, кивнув на ее обручальное кольцо.

Эта чертова штуковина словно издевалась надо мной. Огромная, аляповатая. Совсем не похожая на то, что носила бы моя Мэри-Энн.

Она больше не твоя, придурок.

— Заказ сто восемьдесят три!

— Что ж, это мой. Мне пора. Рада была снова тебя увидеть, Райкер. Передай, пожалуйста, Риз привет, — сказала она и поспешила уйти, словно боялась, что не успеет скрыться.

Все во мне требовало броситься следом, но ноги не двигались. Язык не слушался. Внутри бушевала война.

Так что я просто стоял и беспомощно смотрел, как она выходит за эту чертову дверь.

И из моей жизни.

Снова.

— Ты хоть что-нибудь можешь сделать как надо? Клянусь, ты ни на что не годна, черт бы тебя побрал, — процедил Трент сквозь стиснутые зубы, выхватывая у меня галстук.

Я уже дважды пыталась его завязать, но никак не могла сосредоточиться.

Все мои мысли были только о Райкере.

Встреча с ним на прошлой неделе воскресила множество воспоминаний. То, что я давным-давно похоронила в себе. Чувства, которые он во мне пробудил, не позволяли даже думать — не говоря уже о том, чтобы выполнять важные поручения.

Взгляд в его проникновенные глаза напомнил мне о том, что я потеряла, какой может быть любовь и кем я когда-то была.

— Мне так жаль, Трент, — сказала я, отступая и ожидая удара, который, как я знала, последует.

— Что с тобой, мать твою, не так? Ты нарочно меня провоцируешь?

Он выдернул галстук из жалкого подобия узла, схватил меня за запястье, крепко стиснул его и рывком притянул к себе.

Я пошатнулась.

Страх поглотил меня.

Лицо Трента нависло над моим. Запах одеколона и виски смешивался с исходившей от него сдерживаемой яростью.

— А теперь я дам тебе еще один шанс сделать все как надо. Не хотелось бы портить твое хорошенькое личико перед тем, как мы выйдем.

Он отпустил мое запястье и поднял подбородок. Я выбросила из головы все мысли и сосредоточилась на основании его шеи, покорно завязывая галстук.

На этот раз безупречно.

Слава богу.

— Не знай я тебя так хорошо, решил бы, что ты нарочно пытаешься испортить нам вечер, — произнес Трент, еще раз придирчиво осматривая свое отражение в зеркале и поправляя серебристый галстук.

Я покачала головой, сдерживая готовые пролиться слезы, и тяжело сглотнула.

— Конечно, нет.

Он подозрительно посмотрел на меня, несомненно, пытаясь уличить во лжи, но я говорила правду. Трент уже несколько месяцев никуда меня не брал. Он почти не выпускал меня из квартиры, разве что отправлял выполнять его поручения.

Дом мужчины может быть его крепостью, но мой был клеткой, и я наслаждалась каждым мгновением на свободе.

Пусть это был всего лишь деловой ужин и от меня требовалось только сидеть рядом и красиво выглядеть, я ждала его всю неделю. В обществе других людей рядом с Трентом было безопаснее, чем наедине с ним. Вероятность, что он меня ударит, была гораздо меньше. Я могла притвориться, будто все нормально.

Будто я не живу с чудовищем.

Так было не всегда. Когда-то за его холодными темными глазами не прятался дьявол. Когда-то я верила, что он никогда не причинит мне вреда.

Из всех возможных дней мы познакомились именно в День святого Валентина. К тому времени я всего несколько месяцев как вернулась в Нью-Йорк, начинала первый семестр в Нью-Йоркском университете и подрабатывала официанткой в маленьком пабе неподалеку. После гибели родителей мне выплатили компенсацию, но бабушка выдала лишь столько, сколько требовалось для оплаты учебы. Остальные деньги она положила на счет, к которому я не могла получить доступ до двадцати пяти лет.

Обосновавшись в городе, я хотела связаться с Риз и Райкером, но от них не было никаких вестей, и я все не решалась сделать первый шаг. Что, если они меня ненавидели? Что, если забыли? Наверняка они уже давно жили своей жизнью. Мысль о возвращении туда, где я выросла, причиняла слишком много боли, поэтому я держалась подальше и пыталась построить собственную жизнь в городе, который всегда называла домом.

Весь вечер, пока я работала, Трент наблюдал за мной с другого конца зала, но подошел и пригласил меня на свидание его приятель. Я, конечно же, отказалась, потому что была без памяти очарована не им, а мужчиной с добрыми карими глазами и в дорогом костюме-тройке. Однако его друг не унимался и не желал принимать отказ. Он постоянно ко мне прикасался, а когда я наконец разозлилась настолько, что оттолкнула его, вмешался Трент и ударил его. Позже я узнала, что тот парень работал на Трента и что уже на следующий день Трент его уволил.

Наверное, именно тогда я в него и влюбилась.

Впрочем, для этого многого не требовалось. Пока я жила у бабушки, никакой общественной жизни у меня почти не было. Она была затворницей.

Параноидальной затворницей.

Она не разрешала мне никуда ходить и ничего делать, потому что боялась, что со мной что-нибудь случится. Особой нежностью бабушка тоже не отличалась и наотрез отказывалась говорить о моих родителях — по ее словам, это причиняло слишком много боли.

Поэтому, когда в моей жизни появился Трент, я изголодалась по ласке и отчаянно хотела узнать, что такое настоящая жизнь и любовь. Я совсем не замечала тревожных признаков и не думала о последствиях того, что все развивалось слишком быстро.

Он сразу же вскружил мне голову. Поначалу был таким милым, таким обаятельным. Рядом с ним я никогда не испытывала тех чувств, которые пробуждал во мне один темноволосый мальчик с невероятными голубыми глазами и улыбкой, от которой замирало сердце, но Трент делал меня счастливой. Впервые после смерти родителей, впервые с тех пор, как я потеряла Райкера, я снова чувствовала себя живой.

Всего через четыре месяца Трент сделал мне предложение, а затем убедил бросить университет. Он настоял, чтобы я сидела дома. Роль домохозяйки меня не привлекала, но я до отчаяния хотела семью.

Впервые он ударил меня через три месяца после свадьбы. Разумеется, я была потрясена: прежде меня никогда не бил ни один мужчина. Даже родной отец ни разу не шлепнул меня в детстве.

Казалось, кто-то вырвал мое сердце из груди и у меня на глазах разрезал его на куски. Я сразу же собрала вещи.

Но он сказал, что любит меня.

Пообещал, что больше никогда этого не сделает.

Как дура, я поверила.

С этого и начался порочный круг.

Я делала все возможное, чтобы стать идеальной женой.

Он ломал меня всякий раз, когда у меня не получалось.

Полные ненависти слова причиняли куда больше боли, чем его кулаки. Физическая боль меньше ранила душу, хотя и то и другое лишало меня сил.

Ломало меня.

В конце концов я начала верить, что во всем виновата сама. И где-то на этом пути потеряла себя, изо всех сил пытаясь ему угодить.

Мне казалось, за ужином я хорошо справлялась. Смеялась в нужных местах и много улыбалась. Но, когда мы сели в машину, чтобы ехать домой, я сразу поняла: Трент недоволен. Он не произнес ни слова, а это означало, что он по-настоящему взбешен.

Однако спрашивать не стоило. Это только разозлило бы его еще сильнее. Если я сделала что-то не так, рано или поздно он мне сообщит.

Я всегда предпочитала раньше.

Ожидание лишь усиливало страх и тревогу.

Но долго ждать мне не пришлось.

Едва мы вошли в квартиру, каблук его туфли врезался мне в поясницу. Пульсирующая боль разлилась по нижней половине тела, а я проскользила по мраморному полу прихожей. Я попыталась свернуться в клубок, готовясь к следующему удару, но не успела. Его нога врезалась мне в живот, выбив воздух из легких.

Я судорожно пыталась вдохнуть, по сантиметру отползая по полу в жалкой попытке спастись. Носок кожаной туфли врезался мне в ребра, заставив перевернуться. Я завыла от боли, все еще не в силах нормально вдохнуть. Его пальцы впились в мои волосы и вынудили посмотреть ему в лицо.

От чистой ненависти, которую я там увидела, по коже прошла дрожь.

— Трент, пожалуйста, н-не надо. Пожалуйста.

— Я всего на один вечер выпустил тебя из дома, а ты уже трахаешь глазами моего самого крупного клиента.

— Я этого не делала. Клянусь.

— Не смей мне лгать. Я все видел. Как ты ему улыбалась. Как облизывала губы каждый раз, когда он с тобой заговаривал или уделял тебе хоть немного внимания. Ты же упиваешься этим дерьмом, да? Когда мужчины на тебя смотрят. Когда хотят трахнуть твою хорошенькую маленькую пизду. Что ж, похоже, пришло время напомнить тебе, кому ты принадлежишь.

Он широко раздвинул мне ноги. Новые слезы обжигали кожу, пока я безвольно подчинялась ему.

Я давно перестала бороться.

— Даже не смей, блядь, кончать, — жестко прошептал он мне на ухо, обдавая дыханием, пропитанным бурбоном.

Ему не о чем беспокоиться.

У меня бы не получилось, даже если бы я попыталась.

Я все никак не мог перестать думать о ней.

И о прошлом.

Воспоминания о Мэри-Энн годами преследовали меня, словно призрак. После ее переезда я звонил каждый день, но бабушка отвечала, что она не хочет разговаривать ни со мной, ни с Риз — моей сестрой-близнецом и лучшей подругой Мэри-Энн. Нам это казалось странным, но мы понимали, через что ей пришлось пройти. Она потеряла обоих родителей во время самого чудовищного террористического акта, который когда-либо видела наша страна, а затем ее вырвали из единственного дома, который она знала.

Мысли о ней не оставляли меня в покое. Давно забытые воспоминания начали всплывать на поверхность, а вместе с ними вернулись прежние чувства.

Чувства, которые никогда не исчезали.

После всех обещаний, данных друг другу, я так и не понял, почему она не отвечала на мои звонки.

На следующей неделе Мэри-Энн пришла снова. На этот раз без солнцезащитных очков, и я с облегчением увидел, что глаз зажил. Я понимал, что зацикливаться на ней — плохая идея, но кольцо на ее пальце почему-то меня не останавливало.

Когда она подошла к автомату с напитками, я встал рядом, пытаясь поймать взгляд тех ласковых голубых глаз, которые теперь помнил так хорошо.

— Привет.

— Привет, Райкер.

В ее голосе слышалась легкая неуверенность, но затем лицо озарила улыбка. Грудь, черт возьми, стиснуло от желания снова услышать свое имя из ее уст.

Она вернулась к своему занятию, наполняя водой два больших стакана.

— Я рассказал Ризи, что встретил тебя. Она пригрозила меня убить, если при следующей встрече я не дам тебе ее номер. Хочет пообщаться.

На ее лице появилась еще одна улыбка, и, клянусь, от нее в помещении стало светлее.

— Она всегда ненавидела, когда ты называл ее Ризи.

Я рассмеялся.

— До сих пор ненавидит.

— Как она?

— Такая же сумасшедшая. Сейчас путешествует по Европе с рюкзаком и компанией друзей. Ни единой заботы. Эта девчонка практически живет на чемоданах.

В глазах Мэри-Энн мелькнула тоска, но она тут же ее спрятала.

Я достал ручку из кармана форменной рубашки, щелкнул кнопкой и потянулся за салфеткой, чтобы записать для нее номер Риз.

— В следующем месяце она возвращается домой на сорокалетие свадьбы наших родителей. Позвони ей.

Я протянул салфетку, но улыбка Мэри-Энн погасла. Она посмотрела на мою руку так, словно я держал бомбу.

— Я… Мне жаль, но я не могу.

— Почему?

— Просто… я очень занята, — ответила она, отворачиваясь.

— Настолько занята, что не можешь поговорить со старой подругой?

Из-за обвиняющих ноток в моем голосе она тут же посмотрела на меня. В ее встревоженных глазах мелькнуло что-то темное, заставив меня насторожиться. Затаившаяся в них боль засела слишком глубоко, и первым моим порывом было защитить ее.

При моей работе было нетрудно догадаться, что она так отчаянно пытается скрыть. Я хотел докопаться до истины.

До сути очень многого.

Но не хотел высказывать свои подозрения напрямую и отпугивать ее.

Она потянулась к контейнеру с трубочками, и тогда я заметил страшный синяк на ее предплечье.

— Заказ номер сто пятьдесят шесть!

— Мне так жаль… Я должна идти.

Стиснув зубы, я смотрел, как она забирает заказ и торопливо выходит за дверь. Грудь болезненно сдавило.

На следующей неделе она не пришла.

И еще через неделю тоже.

Я постоянно о ней беспокоился. Это сводило меня с ума. Мне необходимо было знать, что с ней все в порядке. Сегодня у меня был выходной, но я все равно отправился обедать в West Side Deli. С тех пор я приходил сюда каждый чертов день, отчаянно надеясь, что она появится.

Просидев четыре часа, я уже почти махнул рукой на сегодняшний день, когда Мэри-Энн наконец вошла. Снаружи дождь хлестал по тротуару, а на ней снова были эти проклятые солнцезащитные очки.

В крови закипала ярость. Я поднялся из-за стола и преградил ей путь прежде, чем она успела сделать заказ.

Мэри-Энн опустила голову, не отрывая взгляда от пола, и попыталась меня обойти.

— Эй, Мэри-Энн. С тобой все в порядке?

Она подняла на меня глаза, и под тонированными стеклами я увидел темную тень.

— Со мной все хорошо.

— Правда? Потому что выглядишь ты совсем не хорошо. Присядь со мной на минутку. Давай поговорим.

— Не могу. Я спешу.

— Послушай, я просто хочу быть твоим другом. Помнишь, как мы дружили и могли разговаривать обо всем и доверять друг другу?

Ее губа задрожала.

— Пожалуйста, мне нужно только забрать заказ и вернуться домой. Если меня слишком долго не будет, он…

Она резко замолчала, осознав свою ошибку.

— Он что?

— Ничего. Забудь.

Она оттолкнула меня в сторону и направилась к стойке, чтобы сделать заказ. Когда у нее в руке оказался стакан, я снова перехватил ее возле автомата с напитками.

— Послушай, я ценю твое беспокойство, но, как уже говорила, со мной все хорошо, — бросила она, отказываясь смотреть в мою сторону.

Мэри-Энн продолжала отворачиваться, и с каждой секундой я раздражался все сильнее.

— Я тебе не верю.

— Прошу прощения?

— Я сказал, что не верю тебе. Думаю, тебе далеко не хорошо. Думаю, ты в опасности и тебе нужна помощь.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Я не идиот, Мэри-Энн. Я, черт возьми, полицейский, ради бога.

Она отшатнулась, и я тут же пожалел о злости, прозвучавшей в моем голосе.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Тогда зачем носишь солнцезащитные очки, когда на улице идет дождь?

— С утра контактные линзы раздражали глаза, и…

Я поднял руку и осторожно стянул очки ниже по ее носу, открывая глаза. Правый почти полностью заплыл от отека.

— Господи, — процедил я.

Она тут же вернула очки на место и отвернулась.

— Кто это с тобой сделал?

— Никто.

— Мэри-Энн…

— Господи, зачем ты это делаешь? Почему не можешь заняться своими делами и оставить меня, черт возьми, в покое?

Я встал перед ней и осторожно взял за локоть.

— Я просто хочу тебе помочь.

— Мне не нужна твоя помощь.

— Это сделал твой муж, да? И тот синяк, который я видел пару недель назад, тоже оставил он.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь.

— Тогда скажи, что я лгу.

Между нами повисло тяжелое молчание.

— Почему ты остаешься? Почему не уходишь от него? — спросил я, отчаянно пытаясь понять, почему такая сильная и красивая женщина, как она, терпит подобный кусок дерьма.

— Потому что уйти я боюсь сильнее, чем остаться.

— Заказ номер двести девяносто восемь!

Она вырвалась из моих рук, схватила заказ со стойки и стремительно вышла, ни разу не оглянувшись.

Стоя перед зеркалом, я сделала несколько глубоких вдохов.

Ты справишься.

Ты справишься.

Я повторяла эти слова снова и снова, глядя на свое отражение и надеясь, что они пробьются сквозь поглотившую меня тьму.

Ты больше не та девушка, которой когда-то была.

Куда она исчезла? Та сильная, независимая, жизнерадостная женщина, у которой было собственное мнение.

Собственный голос.

Она пропала.

Погребенная под синяками, тайнами и ложью.

Я задыхалась. Желание дышать, не говоря уже о том, чтобы жить, с каждым днем угасало все сильнее.

Я не могу этого сделать.

Куда я пойду? Что буду делать? Он полностью отрезал меня от всех. Родных у меня не осталось. В прошлом году бабушка умерла от болезни сердца. Немногих моих друзей Трент счел либо дурным влиянием, либо просто ненужными. Он позаботился о том, чтобы изолировать меня от всех и всего, сделав полностью зависимой от него.

При мысли о том, насколько сильно он меня контролировал, к горлу подкатила тошнота. Как я могла такое допустить? Как позволила всему зайти настолько далеко?

Я думала, что он меня любит. Думала, что он изменится. Если бы мне только удалось стать достаточно хорошей, он перестал бы это делать.

Но сегодняшнее утро стало последней каплей. Вчера вечером он ударил меня наотмашь за то, что ужин не стоял на столе ровно в семь, поэтому с самого утра я была как на иголках и изо всех сил старалась сделать все именно так, как ему хотелось.

И снова потерпела неудачу.

Я неправильно приготовила яйца и заслужила быстрый удар коленом в живот. Меня отбросило через всю кухню. Затем он опустился рядом, сгреб мои волосы в кулак и поднял мое лицо к своему.

— Готовишь дерьмово, в постели от тебя тоже никакого толку. На хрена я вообще тебя держу?

Когда мне кое-как удалось подняться, я поняла, что должна отсюда выбраться. Он никогда не остановится. Все становилось только хуже. Если я не уйду в ближайшее время, то в следующий раз могу уже не подняться с пола.

Было бы нечестно утверждать, будто моя внезапно обретенная смелость никак не связана с Райкером.

Райкер Каннингем.

Я закрыла глаза, вспоминая мальчика, которого когда-то знала. Мальчика, в которого влюбилась много лет назад.

Мою первую настоящую любовь.

— Мэри-Энн, юная леди, что это ты делаешь? — спросила мама, уперев руки в тонкие бедра.

— Еще один кусочек, мам. Пожалуйста!

— Ты уже съела два. Если будешь есть дальше, у тебя заболит живот.

— Знаю, но сегодня мой день рождения. Ну пожа-а-алуйста. С вишенкой сверху. И с посыпкой?

— Хорошо, еще один маленький кусочек — и все. Потом я уберу торт.

— Ты самая лучшая мама на свете. Я тебе когда-нибудь это говорила?

Я поцеловала ее в щеку, находя утешение в знакомом запахе.

Печенье и ваниль.

— Не сиди допоздна. Утром нам в церковь.

— Не буду.

Я поспешила обратно на улицу, стараясь ровно держать тарелку с тортом, и пошла по каменной дорожке к своему домику на дереве. Этот кусок предназначался не мне, а Райкеру. После наступления темноты мальчикам запрещалось сюда приходить, поэтому я соврала, что возьму торт себе.

Я расстроилась, когда Райкер не пришел на мой день рождения. У него была игра по бейсболу, и он не смог выбраться.

Но теперь он был здесь.

В моем домике на дереве.

Неужели это происходило на самом деле?

Никогда бы не подумала, что влюблюсь в Райкера Каннингема. Он был не только братом-близнецом моей лучшей подруги, но и одним из моих самых близких друзей.

Это была неминуемая катастрофа.

Но какая прекрасная.

Я сходила по нему с ума. Никто другой не заставлял мое сердце биться так быстро. Если он не бросал на меня взгляды, от которых оно замирало, то обязательно находил повод прикоснуться или пощекотать. А еще он постоянно воровал мои резинки для волос. Я делала вид, будто он ужасно действует мне на нервы, но втайне каждый день ждала этого на первом уроке.

Когда Райкер появился раньше, извинился за то, что пропустил вечеринку, и поздравил меня с днем рождения, я чуть не растаяла на полу огромной лужицей.

А потом он меня обнял.

Райкер обнимал меня и раньше.

Но никогда вот так.

Это объятие было особенным.

Настолько особенным, что ему полагался торт.

Торт?

Серьезно, Мэри-Энн? О чем ты думала?

Я не думала.

После его объятия все мысли перепутались, а кожу будто стянуло. Ничего подобного я прежде не испытывала и ужасно разволновалась. Тогда-то я и предложила ему торт, после чего сбежала, как полная идиотка.

Райкер любил торт даже больше, чем я.

А уж я-то обожала торт.

И пончики.

Райкер любил пончики.

Но пончиков у нас не было.

Значит, придется обойтись тортом. Удерживая бумажную тарелку одной рукой, другой я цеплялась за деревянные перекладины и медленно поднималась. Сердце колотилось от предвкушения.

Когда я добралась до вершины, Райкер открыл дверь и протянул мне свободную руку.

— Куда ты убежала? — спросил он, помогая забраться внутрь.

Он отпустил мою руку, и я протянула ему кусок торта.

Почему теперь его голос звучал так странно?

Почему все мои чувства вдруг так обострились рядом с ним? Я знала, что тринадцатилетие — большое событие, но это уже было безумием. Мое тело запуталось ничуть не меньше разума.

Риз сидела на лежавшем на полу матрасе, не отрывая глаз от телевизора. Новая серия Баффи — истребительницы вампиров завладела всем ее вниманием. Мне тоже не терпелось узнать, что случилось с Энджелом, но теперь это совершенно не волновало.

— Спасибо за торт.

— Не за что. Спасибо за объятие, — ответила я.

Боже мой, я действительно это сказала?

Что со мной такое? Что случилось с моим ртом? С моим глупым ртом определенно было что-то не так.

А вот с его ртом, кажется, все было в полном порядке. Во всяком случае, он двигался.

Райкер что-то говорил?

Почему я не слышала ничего, кроме стука крови в ушах?

— Мэри-Энн?

Я моргнула.

— А?

— Ты слышала, что я только что сказал? — прошептал он, оглянувшись через плечо.

— Нет. А почему ты шепчешь?

Он наклонился ближе, поднеся губы к моему уху.

— Когда Риз уснет, встретимся на улице.

— Зачем? — тоже шепотом спросила я.

— Я отдам тебе подарок на день рождения.

— Почему ты просто не принес его сюда, глупый?

— Потому что это сюрприз.

В животе заплясало радостное предвкушение, отплясывая вместе с бабочками, которые, похоже, поселились там навсегда. В грязной бейсбольной форме и надетой задом наперед кепке Райкер выглядел таким милым. Я обожала, когда он так носил кепку.

А еще он, кажется, немного нервничал.

И это мне тоже нравилось.

— Хорошо.

Когда его губы коснулись моей щеки, по всему телу побежали мурашки. Поцелуй был тайным и быстрым — словно язычок пламени на мгновение прижался к коже. Райкер тут же проскользнул мимо меня и ушел.

Щека горела еще два часа.

Мне казалось, Риз никогда не уснет. Я ужасно хотела все ей рассказать, но каждый раз, когда пыталась, слова застревали в горле.

Я надела свитер и уже почти вышла, когда голос Риз перепугал меня до полусмерти.

— Ты куда?

— Эм…

Вот черт.

Разозлится ли она, если я скажу правду?

— Я знаю, что ты идешь встречаться с моим братом.

— Риз, я…

— Слушай, у меня есть одно правило. Если будешь встречаться с моим братом — с любым из моих братьев, — обещай никогда не рассказывать мне никаких интимных подробностей.

— Господи, Риз, мы не собираемся заниматься сексом. Я просто надеялась на поцелуй.

— Да, об этом я тоже не хочу разговаривать.

— Значит, ты не против?

— Конечно, нет. Я и так все знала.

— Правда?

— Райкер уже давно рассказал, что к тебе чувствует. Сначала мне это не понравилось. Я не хочу ни с кем делить лучшую подругу, но когда-нибудь все равно придется, верно? Так что лучше уж… пусть все остается в семье.

Я рассмеялась.

— Что ж, спасибо и на этом.

— Не за что. Знаю одно: постарайтесь, чтобы у вас все получилось. Не хочу потом никаких драматичных расставаний.

— Риз, успокойся. Ты уже выдумала наше расставание, хотя в реальности мы еще даже не встречаемся.

— Неважно. Я теперь лягу спать, чтобы ты могла пойти и влюбиться.

— Хорошо, я скоро вернусь.

— Ладно.

— Эй, Мэри-Энн?

— Да?

— С днем рождения.

— Спасибо, Ризи!

Декоративная подушка едва не угодила мне в голову, но я успела сбежать.

Райкер ждал внизу, когда я спрыгнула с последней перекладины. Он уже снял форму и принял душ. Теперь на нем были футболка Yankees, синие джинсы и кроссовки.

Господи, как же хорошо он пах.

Когда я открыла рот, собираясь заговорить, Райкер приложил палец к губам. Потом взял меня за руку и повел к ряду кустов, разделявших наши дворы. В живой изгороди был проход, через который мы ходили друг к другу.

— Куда мы идем? — спросила я, когда мы оказались на другой стороне.

— В твой день рождения мы всегда качаемся на качелях.

— Качаемся? Райкер, если ты забыл, сегодня мне исполнилось тринадцать. Я слишком взрослая для качелей.

От его тихого смеха мое сердце сделало сальто.

— Для качелей нельзя быть слишком взрослой.

Он повел меня к старым деревянным качелям у себя на заднем дворе и крепче сжал мою руку. Кожу покалывало от волнения, а сердце подпрыгнуло в груди, когда под августовской луной его голубые глаза встретились с моими.

— Сначала мне нужно кое-что тебе сказать. Прежде чем отдать подарок.

— Хорошо.

Если раньше я просто нервничала, то теперь чуть не умирала.

Райкер переступил с ноги на ногу и приблизился.

— Ты мне нравишься, Мэри-Энн. Очень-очень. Я столько раз пытался тебе об этом сказать, но никак не мог подобрать слова.

Я ахнула, упиваясь его признанием.

— Ты мне тоже очень нравишься, Райкер.

И снова этот глупый рот.

Впрочем, возможно, не такой уж и глупый, судя по улыбке, появившейся на его очаровательном лице.

— Правда?

— Да, — призналась я. — Ты мне тоже очень-очень нравишься.

— Слава богу.

Он обхватил меня за талию, притянул к себе и спрятал лицо в моих волосах.

— Значит, ты будешь моей девушкой? — спросил он, прижавшись губами к моей шее.

— Ты хочешь, чтобы я стала твоей девушкой?

Райкер немного отстранился и посмотрел мне в глаза.

— Да. И я хочу тебя целовать. Постоянно. Каждый день. Я даже уснуть не могу, потому что все время думаю о том, как тебя поцелую.

Во рту совершенно пересохло.

— Ты хочешь меня поцеловать?

Меня еще никто никогда не целовал.

По-настоящему, во всяком случае. В прошлом году Эван Роджерс однажды чмокнул меня в автобусе, но это было до ужаса неловко.

Райкер кивнул.

— Я так сильно хочу тебя поцеловать, что у меня грудь болит.

— Хорошо, — ответила я.

Его большие ладони обхватили мое лицо.

Райкер наклонил голову и прижал мягкие губы к моим.

В тот миг весь мой мир изменился.

Стал больше.

Ярче.

Расширился далеко за пределы всего, что я когда-либо знала. Меня захлестнул миллион чувств, но я не могла назвать ни одного.

Неужели именно так ощущалась любовь?

Его губы убедили меня, что да. Они идеально совпали с моими, целуя нежно и медленно, пока колени становились все слабее. Сердце изо всех сил пыталось удержать меня на ногах. Мне не с чем было сравнивать этот поцелуй, кроме увиденного в фильмах, но даже кино не шло с ним ни в какое сравнение.

Это определенно был лучший первый поцелуй в мире.

— Ух ты, — прошептала я в прохладный ночной воздух.

Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой я всегда невольно улыбалась в ответ. Такой улыбкой каждая девушка мечтает быть одаренной.

— Настолько хорошо?

— Нормально, наверное, — равнодушно ответила я, дразня его.

Он снова меня поцеловал, но на этот раз более страстно и гораздо решительнее.

Господи, как же хорошо он это делал.

Когда Райкер отстранился, я улыбнулась.

— Намного лучше.

— Умница нашлась.

— Я учусь у лучших. Так ты собираешься отдать мне подарок или будешь всю ночь оттачивать свое непревзойденное мастерство поцелуев?

— И то и другое.

Он усадил меня на качели, а затем сунул руку в передний карман. Опустившись передо мной на колено, Райкер показал маленькое колечко, зажатое между большим и указательным пальцами.

Мне казалось, что я живу во сне. Все вокруг начало двигаться как в замедленной съемке, и я поняла, что не хочу, чтобы этот момент когда-нибудь заканчивался.

Лунный свет отражался от серебряного ободка, искусно переплетенного в знак бесконечности и прекрасного в своей простоте.

— Это кольцо-обещание.

Горло стиснуло и запершило.

— Оно прекрасное.

Для речи мне не хватало слов, зато в голове их проносилось этак сто одиннадцать миллиардов.

— Я знаю, что все это неожиданно.

Райкер усмехнулся и прикоснулся пальцем к моим приоткрытым губам, заставляя закрыть рот. От его прикосновения по коже словно ударила молния.

— Не волнуйся. Я пока не прошу твоей руки.

Он подмигнул.

— Нам всего по тринадцать, да и сначала мне нужно поговорить с твоим папой.

Я захихикала, а Райкер наклонился и поймал мой смех губами.

— Всегда хотел это сделать.

— Что?

— Поцеловать твой смех. Я знал, что у него будет особенный вкус.

— И какой же?

— Вкус дома.

— Господи, Райкер Каннингем, я и не знала, что ты способен быть таким романтичным.

— У меня пять старших братьев. Кое-чему я успел научиться.

— Еще как.

— Ты дашь мне закончить или нет? Я бы хотел поскорее вернуться к поцелуям.

Я тоже хотела к ним вернуться.

— Прости. Пожалуйста, продолжай.

Он прочистил горло. Нервы начинали брать верх. Райкер по натуре был веселым и шаловливым, поэтому видеть его таким серьезным было непривычно, но странным образом приятно.

Мне нравилось, что я заставляла его нервничать.

Подняв мою руку, он надел кольцо мне на палец.

— Обещаю всегда быть рядом. Обещаю смешить тебя хотя бы раз в день, целовать при каждой возможности и постоянно обнимать. И еще обещаю делиться с тобой пончиками.

— Ничего себе. Это серьезное обязательство. Уверен, что сможешь с ним жить?

— Будет трудно, но ради тебя я постараюсь.

— Пообещай перестать воровать мои резинки для волос.

— А ты пообещай чаще ходить с распущенными волосами.

Я ахнула.

— Так вот зачем ты их воруешь?

— Я их не ворую. Я все сохранил и с радостью верну, если пообещаешь ими не пользоваться.

— Тогда какой в этом смысл? — рассмеялась я.

Он пожал плечами.

— Именно.

Пальцы обеих его рук скользнули в мои волосы и мягко потянули пряди.

— Я люблю, когда они распущены. Когда ветер приподнимает их над плечами и бросает на твое красивое лицо.

Глаза наполнились слезами. Казалось, сердце вот-вот разорвется, и я обхватила Райкера за шею, словно могла этим его удержать. Затем спрятала лицо у него на шее, вдыхая его запах.

— Спасибо, Райкер. Это лучший день рождения в моей жизни.

Райкер целовал меня, казалось, целую вечность, оттачивая свое непревзойденное мастерство. Потом раскачал меня на качелях и проводил обратно к домику на дереве.

Тогда я еще не знала, что всего через месяц мой мир снова перевернется с ног на голову.

И ни одно обещание на свете не сможет этому помешать.

Последний месяц перед гибелью родителей стал лучшим месяцем моей жизни. Я и по сей день ни к кому не испытывала таких сильных чувств, как к Райкеру.

Даже к Тренту.

Я по-прежнему не знала, что делать и куда идти, но должна была что-то предпринять. Я больше не могла так жить.

Посмотрев на стоявший в коридоре чемодан, я снова ощутила, как меня поглощает страх.

Что ты выбираешь, Мэри-Энн? Наберешься смелости и станешь бороться или продолжишь позволять ему себя избивать?

Наконец, вскинув подбородок и собрав всю новообретенную решимость, я ответила самой себе:

— Бороться.

Не успев передумать, я схватилась за ручку чемодана.

Но моя решимость разлетелась вдребезги, словно разбитое стекло, когда входная дверь открылась и с громким щелчком закрылась.

Я застыла на месте. Ужас лишил чувствительности каждый нерв в теле.

— И куда это ты, блядь, собралась? — спросил Трент, входя в коридор. Его голос звучал низко и зловеще.

Мысли заметались в поисках оправдания, лжи — чего угодно, что помогло бы выбраться отсюда живой.

Но слова ускользали от меня.

Как и последняя надежда.

Раздраженно выдохнув, я крепче сжал руль. После недавней встречи с Мэри-Энн в сэндвичной я вернулся в участок и начал копаться в ее прошлом.

Вернее, в прошлом Трента.

Трента Деверо.

Он окончил Стэнфордский университет, получив степень по управлению бизнесом, и был хорошо известен в элитных деловых кругах Нью-Йорка. Его репутация казалась безупречной. За исключением закрытого досье несовершеннолетнего, заведенного, когда ему было четырнадцать, мне почти ничего не удалось найти.

Это означало лишь одно: его пока не поймали.

Наверняка помогало и происхождение из богатой, влиятельной семьи Луизианы. В подростковом возрасте его обвинили в жестоком обращении с животными. Ублюдок до полусмерти избил собаку бейсбольной битой. При мысли о том, что он так же избивает ее — словно беспомощное животное, — ярость скрутила нутро и просочилась в вены.

На следующий же день я нашел ее адрес и установил за ним наблюдение. Правда, многого увидеть не удалось. В роскошной высотке была серьезная охрана. Я мог показать жетон и без проблем попасть внутрь, но пытался придумать другой способ вытащить ее оттуда так, чтобы он ничего не узнал. Я поискал Мэри-Энн в социальных сетях, надеясь связаться с ней, но, как и подозревал, ее там не было.

— Черт, мужик, ты весь день будешь таким? — спросил Феликс, раздраженный моим настроением.

— Скорее всего, — ответил я.

— Может, поищем бегуний, врубим Eye of the Tiger и медленно проедем мимо? От этого ты всегда приходишь в гребаный восторг.

— Не сегодня, Феликс.

— Просто забудь об этом. Она не хочет выбираться из своей дерьмовой ситуации, так зачем ты продолжаешь на ней зацикливаться? А вот Адрианна, между прочим, с радостью позволит себя спасти, — добавил он с ухмылкой.

— Заткнись. И перестань пытаться меня с ней свести. Она меня не интересует.

Развернувшись на сиденье, он уперся спиной в дверь.

— Чувак, я просто пытаюсь помочь. Ты так завелся из-за женщины, которую почти не знаешь.

Сердце болезненно сжалось в груди.

— Она была первой девушкой, которая стала мне по-настоящему дорога. Много лет назад я дал ей обещание и собираюсь его сдержать. У нее никого нет. Я должен вытащить ее оттуда.

Феликс тяжело выдохнул и некоторое время молча переваривал мои слова. Затем ожила рация, оповещая о вызове.

— Диспетчер, говорите, — ответил он.

— Поступил вызов о бытовом конфликте по адресу Парк-авеню, 737, квартира 8G. Сотрудник охраны сообщил, что слышал женские крики о помощи, но жилец утверждает, что все в порядке, и отказывается впустить его.

— Блядь, это номер ее квартиры, — процедил я сквозь стиснутые зубы и вдавил педаль газа.

Через четыре минуты мы прибыли по адресу и поднялись на лифте на восьмой этаж. Я забарабанил кулаком по тяжелой деревянной двери, объявляя о нашем присутствии.

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не вышибить ее к чертовой матери.

— Полиция Нью-Йорка! Откройте!

Заложив пальцы за верхний край ремня, Феликс положил ладонь на рукоять своего Glock. Мы были готовы ко всему, что могло ждать по другую сторону двери.

По крайней мере, мне так казалось.

Через несколько секунд дверь распахнулась. Мужчина выглядел спокойным и невозмутимым, но по сжатым в тонкую линию губам и напряженной челюсти я видел, как в нем кипит ярость. Он был лишь немного ниже меня — примерно метр восемьдесят пять. На нем были белая рубашка с воротником и закатанными рукавами, классические брюки и начищенные черные туфли.

Мэри-Энн была от силы метр шестьдесят три и совсем миниатюрная.

Если бы на моей груди не было жетона, я убил бы его голыми, мать его, руками.

— Чем могу помочь, офицер? — вежливо спросил он, несмотря на напряженную позу.

— Нам поступил вызов по поводу бытового конфликта.

Я попытался заглянуть внутрь, но его широкие плечи закрывали обзор.

— Думаю, вы ошиблись квартирой.

Я еще раз посмотрел на номер двери, хотя и без того знал, что мы пришли куда нужно.

— Нет. Вызов поступил именно из этой квартиры.

— В квартире есть кто-нибудь еще, сэр? — спокойно спросил Феликс.

А я был кем угодно, только не спокойным.

Я хотел попасть в эту чертову квартиру.

Мужчина замешкался, еще сильнее распалив мои подозрения.

— Моя жена, но она принимает душ.

— Нам нужно с ней поговорить, — потребовал я.

— Я только что сказал, что она в душе. А теперь прошу меня извинить.

Он попытался закрыть дверь, но я успел вставить в проем ботинок, а затем с такой силой толкнул дверь, что мужчина пошатнулся.

— Я сказал, что она в гребаном душе! Вы не имеете права вот так врываться в мой дом, — твердо заявил он, пока я проходил через прихожую и двигался по коридору.

Все выглядело нормально, пока я не добрался до гостиной. Дорожка из разбросанной одежды и женского нижнего белья привела меня на кухню.

Мэри-Энн лежала на боку. Лицо распухло и было залито кровью.

Господи.

Феликс вызвал скорую по рации, а я попытался оценить травмы Мэри-Энн. На виске виднелась довольно глубокая рваная рана, губа была разбита. Скорее всего, и там и там придется накладывать швы.

— Мэри-Энн, ты меня слышишь? — спросил я, осторожно ощупывая ее изуродованную лодыжку.

Она тихо застонала.

Приподняв голову с пола, Мэри-Энн несколько раз моргнула, прежде чем наконец смогла сфокусировать на мне потухшие голубые глаза. Когда наши взгляды встретились, воздух застыл в моих легких.

Когда-то ее глаза были такими яркими, такими полными жизни. Теперь их затуманивали боль и печаль.

Казалось, прошла вечность, прежде чем мои губы смогли выговорить ее имя.

— Мэри-Энн.

Она задрожала.

Покрасневшие опухшие веки сомкнулись, а с губ сорвался прерывистый вздох. Руки потянулись к голове, которая наверняка раскалывалась после полученного удара. Она снова мучительно застонала, и мою грудь стиснула такая глубокая боль, что стало чертовски трудно дышать.

— Мне нужно, чтобы ты лежала неподвижно. Скорая уже едет и будет здесь с минуты на минуту. А пока расскажи, что произошло.

Она покачала головой и крепко сжала губы. Из уголков глаз покатились слезы.

— Послушай, я знаю, что тебе страшно, но ты должна рассказать, что случилось. Иначе я не смогу тебе помочь.

— Я же говорю, она, блядь, упала! — проревел мужчина с другого конца комнаты, где Феликс удерживал его и расспрашивал о случившемся.

Я накрыл ее руку своей, пытаясь успокоить, несмотря на бушевавшую внутри ярость.

— Расскажи мне, что произошло, — тихо попросил я.

Мэри-Энн издала долгий, мучительный выдох, а затем посмотрела на него.

Смелость зажгла огонь в ее глазах.

— Я пыталась уйти.

С каждым произнесенным словом ее голос становился сильнее, открывая частичку той девушки, которую я когда-то знал.

— Это он со мной сделал.

— Лживая сука!

Каждый мускул в моем теле напрягся, скручиваясь под кожей в приступе ненависти. Я вскочил и бросился на него. В ушах грохотало сердце — больше я ничего не слышал.

А затем раздался хруст кости под моим кулаком, когда я намеренно нанес удар.

Феликсу удалось оттащить меня, но лишь после того, как крик Мэри-Энн пробился сквозь ослепляющую багровую пелену.

— Райкер!

Я сделал несколько глубоких вдохов и снова повернулся к ней. Она выглядела такой маленькой и слабой, совершенно беззащитной перед ним.

Но все равно сильной.

Чертовски сильной.

Голову словно зажали в тисках. Давление немного ослабло, но любое движение по-прежнему причиняло боль. Ныло все тело, однако лекарство, которое мне дали раньше, к счастью, начинало действовать.

Но даже оно не позволяло скрыться от мрачных мыслей.

Эта сцена снова и снова прокручивалась в голове. Я все еще не могла поверить, что сделала это. Что впервые дала ему отпор. Кто знает, чем бы все закончилось, если бы Райкер не появился.

У меня была сломана стопа, а на глубокую рваную рану сбоку головы пришлось наложить несколько швов. Кроме того, врачи диагностировали легкое сотрясение мозга. Я почувствовала облегчение, когда доктор сообщил, что меня оставят в больнице на ночь.

По крайней мере, я смогу спокойно поспать.

В безопасности от него.

Пока что.

Райкер появился вскоре после того, как меня привезли, и неотступно дежурил рядом, пока врачи и медсестры занимались моими травмами. Сердце сжималось при мысли о том, как яростно он меня оберегал. Все это время он держал меня за руку, и каждое движение его большого пальца без слов заверяло: он здесь.

Хотя мне по-прежнему с трудом в это верилось.

Он появился как раз вовремя. Еще один удар ногой — и кто знает, где бы я сейчас была.

Когда меня наконец перевели в палату, Райкер и его напарник взяли у меня показания. Мне было трудно смотреть ему в глаза. Я не хотела, чтобы он знал, какая я слабая. Не хотела, чтобы видел женщину, в которую я превратилась.

— Отдохни, милая. Я скоро вернусь и проверю, как ты себя чувствуешь, — сказала медсестра, снимая манжету тонометра.

Я кивнула и глубже погрузилась в кровать, пока она выходила из палаты.

Я уже почти уступила изнеможению и провалилась в сон, когда в дверь тихо постучали. Она медленно приоткрылась, и дыхание застыло в легких.

Ужас стиснул грудь.

— Можно войти?

Услышав успокаивающий голос Райкера, я почувствовала, как меня затапливает облегчение.

— Привет, — поздоровалась я. Глаза отяжелели, сил почти не осталось.

Он положил бежевую папку в ногах кровати, одной рукой оперся на ограждение рядом с моей головой, а другую протянул ко мне.

Его длинные пальцы нежно обхватили мои, а огрубевшая подушечка большого пальца скользнула по костяшкам. Я готова была поклясться, что этот палец обладал особой целительной силой.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — пробормотала я.

Речь становилась все медленнее.

Сердце — тоже.

Его большой палец снова прошелся по моей коже, и это движение принесло новую волну утешения — того, которого за последние несколько часов я успела начать жаждать.

— Я поговорил с окружным прокурором. Тебе даже не придется присутствовать на первичном предъявлении обвинения. Здесь письменное показание под присягой с твоим заявлением и охранный ордер. Тебе нужно только подписать документы, а обо всем остальном я позабочусь.

— А потом что? — прошептала я дрожащим голосом, боясь услышать ответ.

— У тебя есть два варианта. Когда ему будут предъявлять обвинение, ты можешь попросить, чтобы тебе разрешили остаться в квартире до окончания судебного процесса.

Я ненадолго задумалась над его словами. Эта квартира принадлежала мне не меньше, чем Тренту, но в глубине души я знала, что не хочу там оставаться.

Слишком много ужасных воспоминаний.

— Я не хочу там жить. Но мне нужен мой чемодан. В нем все, что я люблю. Ты можешь как-нибудь его забрать?

— Я позабочусь об этом, — ответил Райкер, крепче сжав мои пальцы.

— А какой второй вариант?

— Останься у меня.

Я открыла рот, собираясь возразить, но он не дал мне ни единого шанса.

— Прежде чем что-нибудь скажешь, просто выслушай. Я знаю, что ты меня не знаешь. Не знаешь того, каким я стал. Но в то же время ты меня знаешь, Мэри-Энн. Знаешь, какой я внутри. Я защищу тебя. Он больше никогда к тебе не прикоснется.

Никогда.

Глаза защипало от слез.

Райкер продолжил:

— Моя квартира не… не самая роскошная, но у меня есть свободная спальня. Ты можешь жить там столько, сколько захочешь. Да, и мой кот Бернард — тот еще засранец, но я хочу, чтобы ты была у меня. Мне нужно, чтобы ты была там, где я буду уверен в твоей безопасности.

Губы тронула улыбка, но я тут же поморщилась от боли.

— С каких пор ты любишь кошек?

Он пожал плечами.

— Не люблю. Но у нас с ним взаимное соглашение, так что мы уживаемся.

Я рассмеялась. От движения все тело заныло, но я приветствовала эту боль, потому что вместе с ней пришло обещание исцеления.

Телесного и душевного.

— Не могу дождаться знакомства с ним.

Я видел, что она все еще немного сомневается. Пока лифт поднимал нас к моей квартире, ее взгляд нервно метался. Из-за сломанной стопы Мэри-Энн приходилось пользоваться костылями, и мне потребовалась вся выдержка, чтобы не подхватить ее на руки и не донести сюда самому.

Что-то подсказывало: ей нужно справиться без помощи.

Как бы сильно мне ни хотелось вмешаться и взять все под контроль, я понимал, что этим не принесу ей пользы.

Мэри-Энн была сильной женщиной, но жалкое подобие мужчины сломало ее, лишило свободы воли и самостоятельности. Теперь ей было важно все это вернуть — пусть даже в ущерб моей чертовой потребности постоянно ее оберегать.

Я позволил ей первой выйти из лифта и шел следом, оставаясь достаточно близко, чтобы подстраховать при каждом шаге и не дать упасть.

Едва я открыл дверь, Бернард издал протяжное, страдальческое мяуканье. Затем неторопливо подошел к ней и обвился вокруг здоровой ноги, заявляя на Мэри-Энн свои права.

Вот засранец.

— А ты говорил, он засранец, — хихикнула она.

— Он и есть засранец. Со всеми, кроме меня. Но я чувствовал, что ты станешь исключением. Ты всегда им была.

Ее взгляд метнулся ко мне, а на влажных губах заиграла легкая улыбка.

— Заходи. Давай помогу тебе устроиться.

Показав ей квартиру, я помог расположиться на диване и уложил поврежденную ногу на несколько подушек. Я старался не думать о том, где именно к ней прикасаюсь, но это было невозможно. Каждое, даже самое легкое соприкосновение наших рук или тел обжигало кожу.

— Тебе больно? Дать таблетку? — спросил я, потянувшись к пакету с рецептурными лекарствами.

— Пока нет. Может быть, позже.

Кивнув, я достал из шкафа в коридоре одеяло и укрыл ее ноги. Как только Мэри-Энн устроилась, Бернард запрыгнул с пола и расположился прямо у нее на коленях.

— Бернард, слезай.

Ее маленькая ладонь погладила его угольную шерсть.

— Все хорошо, Райкер, — мягко и ласково произнесла она. — Он такой милый.

Довольное мурлыканье Бернарда ясно показывало, что симпатия взаимна.

Невероятно.

Даже моя родная мать считала Бернарда засранцем.

А уж она-то любила всех.

Я сел на край журнального столика, опершись предплечьями о колени, и впервые в жизни захотел оказаться на месте этого глупого кота, лишь бы быть так близко к ней.

— Что ж, по крайней мере, он ведет себя прилично. Обычно никого, кроме меня, к себе не подпускает.

— Этот милый малыш? Не верю.

— Это правда. Он ужасно меня защищает. Мяурычит на каждого, кто приходит в гости, и не дай бог кому-нибудь попытаться его погладить.

Мэри-Энн рассмеялась, и звук ее смеха разнесся по просторной комнате. Прекрасный звук.

Я хотел слышать его снова и снова.

— Мяурычит? Такое слово вообще существует?

— Ага. Если когда-нибудь найдешь его в словаре, рядом с определением будет красоваться его страшная морда.

— По-моему, он не такой уж плохой. Давно он у тебя?

— Около двух лет. Раньше на первом этаже жила пожилая женщина по имени миссис Летти. Очень милая. Любила пофлиртовать, но все равно милая. У нее был сын, но он оказался куском дерьма: никогда ее не навещал и даже не интересовался, как она. Поэтому я время от времени к ней заглядывал, проверял, не нужно ли чего-нибудь. Она пекла мне печенье и пару раз приглашала на ужин. Потом умерла во сне. Через несколько недель со мной связался ее адвокат и сообщил, что она оставила мне все свое имущество. Пару тысяч долларов, несколько старых сорокапяток и этого своенравного кота-засранца.

Ее бледно-голубые глаза поднялись к моим.

— Летти повезло, что в последние дни рядом с ней был ты. И я уверена, она не просто так оставила тебе этого милого котика.

— Ага. Хотела свести меня с ума.

Мэри-Энн посмотрела на Бернарда, а затем снова на меня.

— Может быть, она не хотела, чтобы ты оставался один. Как она.

По ее щеке скользнула слеза. Я потянулся и поймал ее прежде, чем она успела упасть, а затем обхватил пальцами подбородок Мэри-Энн, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Ты не одна, Мэри-Энн. И пока я дышу, больше никогда не будешь одна.

Она внимательно всматривалась в мои глаза. Не знаю, что именно пыталась там найти, но я, черт возьми, позабочусь о том, чтобы она это нашла.

— Ты голодна?

Она кивнула.

— Хочешь куриного супа с лапшой?

— Больше всего на свете.

Раннее утреннее солнце заглядывало сквозь темные шторы, разбрасывая яркие лучи по деревянному полу. Я моргнула, вспоминая, где нахожусь.

У Райкера.

Улыбнувшись, я потянулась. Измученное тело взвыло в знак протеста, но никогда прежде я не чувствовала себя такой отдохнувшей. При воспоминании о вчерашнем вечере улыбка на губах стала шире.

Райкер был таким милым и внимательным. Приготовив ужин, он ухаживал за мной, не позволяя и пальцем пошевелить. Потом достал несколько старых сорокапяток, которые ему оставила миссис Летти, и мы просидели до полуночи, разговаривая и вспоминая детство. Наконец он помог мне добраться до постели.

Где я еще несколько часов лежала без сна, размышляя, что делать дальше.

Я понятия не имела, с чего начать. Чем буду заниматься? Где работать? Где жить?

Каждая мысль казалась пугающе сложной. И все же надежда оставалась. Надежда на то, что у меня есть будущее. Будущее, в котором мое счастье и средства к существованию не зависят от мужчины.

Мне следовало строить планы, ставить цели.

Но я не знала, с чего начать.

Может быть, для начала встать с кровати.

Откинув одеяло, я опустила обе ноги на пол и глубоко вдохнула. Осознание того, что сегодня эти ноги не понесут меня выполнять приказы Трента, подарило новое ощущение независимости.

И настроение поднялось еще сильнее.

Гостевая спальня была маленькой, но уютной и находилась прямо напротив комнаты Райкера. Здесь стояли простая двуспальная кровать, тумбочка и комод. Единственным украшением была потрясающая картина на холсте с изображением стрелы, висевшая над кроватью. Сочетание красок и фактур выглядело изысканно.

Я прищурилась, разглядывая подпись в левом нижнем углу.

Улыбнувшись своим мыслям, я поковыляла к двери на костылях.

Каким-то чудом мне удалось добраться до ванной и, пусть не без труда, справить нужду. Эти костыли уже успели стать настоящей занозой в заднице. И как, черт возьми, мне принимать душ?

К слову, душ был мне просто необходим.

Но прежде чем браться за столь грандиозную задачу, требовался кофе.

Я медленно двинулась к кухне и обнаружила на столешнице записку. Рядом лежали новый iPhone, брелок-пропуск и один латунный ключ.

Свобода, заключенная в этих трех маленьких предметах, казалась огромной. Почти необъятной. Уже два года у меня не было телефона, которым я могла бы пользоваться по собственному желанию. И хотя в ближайшее время я не собиралась никуда выходить одна, было приятно знать, что при желании смогу это сделать.

Не спрашивая ни у кого разрешения.

Горло стиснуло, глаза защипало от слез. Я подняла телефон со столешницы и провела пальцем по экрану, но это вызвало лишь волну паники.

Телефон выскользнул из пальцев и с громким стуком упал на гранит.

Я рухнула на пол. Стопу пронзила боль, словно в нее вонзили раскаленный нож. Но даже она казалась ничтожной по сравнению с глубокой болью в груди.

Как я могла так легко потерять себя рядом с ним? Как позволила ему настолько меня контролировать?

Страх.

Страха было так много. Я по-прежнему была в ужасе. Я знала, что Трент не останется в тюрьме навсегда. Настанет день, когда он попытается меня найти.

От одной мысли о новой встрече с ним тело задрожало.

— Черт, Мэри-Энн, ты в порядке?

Из-за неконтролируемых рыданий его голос казался далеким, но я уловила тревогу в сдержанном тоне.

— Да, — ответила я.

Но я не была в порядке.

И не знала, буду ли когда-нибудь.

— Черт возьми. Не нужно было оставлять тебя одну.

Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Одна рука легла мне на колено, другой он торопливо обмахивал лицо.

— Что случилось? Что не так? Ты упала?

Я покачала головой. Теперь слезы хлынули по-настоящему.

— Мне страшно.

— Тебе больше нечего бояться.

— А когда он выйдет? Он станет меня искать.

— Он тебя не найдет. Поверь мне.

Райкер обхватил меня руками, поднял с пола и отнес на диван. Устроив на коленях, он прижал мою голову к своей сильной груди, пока я плакала.

Райкер нежно гладил меня по волосам и тихо шептал:

— Все будет хорошо. Обещаю.

Его слова проникли в сердце, эхом отразившись от разрушенных стен.

Надежные сильные руки крепко прижимали меня к себе. Запах пота смешивался с чем-то другим.

Могущественным.

Настоящим.

Пальцы вцепились в его футболку, отчаянно пытаясь удержать чувство, которое он мне дарил. Райкер умел успокаивать меня так, как не мог никто другой. Я знала, что не должна за это цепляться.

Но как было не цепляться?

В его голосе звучала непоколебимая уверенность. А когда губы прижались к моему виску — именно туда, где Трент оставил глубокую рваную рану, — я полностью растаяла в его объятиях.

В этом жесте было гораздо больше, чем простое утешение.

Нежный поцелуй подарил мне покой.

— Я так долго жила в страхе, — призналась я.

— Больше не будешь.

Как ни удивительно, мысль о том, что я могу снова влюбиться в Райкера, совсем меня не пугала. Я прекрасно знала, чем любовь не является.

Возможно, пришло время узнать, какой она может быть на самом деле.

— Я знаю, что тебе нужно, — наконец сказал он.

— Что?

— Ванна.

Я изобразила возмущение, но улыбка меня выдала. Райкер прекрасно умел заставлять меня улыбаться.

— Хочешь сказать, что от меня плохо пахнет, Каннингем?

Его ладонь скользнула к моему затылку и повернула голову так, чтобы он мог провести носом вдоль линии моей челюсти.

— Еще чего. Из-за твоего запаха мне сейчас чертовски трудно оставаться джентльменом.

Меня захлестнула обжигающая волна желания. Я закрыла глаза, приветствуя разливающийся по телу жар.

— Правда?

Он шевельнулся подо мной.

— О…

— Ага.

Его взгляд удерживал мой.

— Думаю, ванна поможет тебе расслабиться.

— Как ты всегда понимаешь, что мне нужно?

Взяв мою руку, Райкер прижал ее к своему бешено колотившемуся сердцу.

— Просто знаю.

Пока я ковыляла к ванной, Райкер не отходил ни на шаг. Его ладонь защищающе лежала у меня на пояснице, чтобы я добралась в целости и сохранности. Я дохромала до унитаза и села на закрытую крышку, с тоской глядя на ванну.

Она была довольно большой.

И весьма чистой, несмотря на его прежние слова о беспорядке. Конечно, Райкер не был самым аккуратным мужчиной на свете, но и неряхой его назвать было нельзя.

Наклонившись, он закрыл слив, открыл кран и несколько раз проверил воду, пока температура его не устроила.

— Принесу пластиковый пакет и обмотаю им твою стопу, чтобы она не намокла.

— Думаю, я сумею ее не намочить.

Выходя из ванной, он даже не оглянулся.

Я подняла край футболки, сняла ее и прижала к груди. Только теперь до меня дошло, что без помощи Райкера мне не снять брюки для йоги. Перед выпиской из больницы меня одевала медсестра, поэтому до этого момента я не задумывалась, насколько сильно буду зависеть от чужой помощи.

Я быстро отогнала смущение.

Это же Райкер.

Он будет безупречным джентльменом.

Улыбнувшись, я вспомнила его слова в гостиной.

Из-за твоего запаха мне сейчас чертовски трудно оставаться джентльменом.

Он вернулся с пластиковым пакетом в руке. Увидев меня полураздетой и с широкой улыбкой на лице, Райкер на мгновение сбился с шага.

— Что смешного?

В его глазах отражались лишь замешательство и чувство, которое легко можно было принять за желание.

Улыбка быстро погасла.

Теперь свои права заявила нервозность.

— Я… Я знаю, что все это неловко, но можем мы хотя бы на секунду притвориться, что ты сейчас не увидишь меня голой?

Он протянул руку мимо меня и выключил воду, позволив ванной наполниться горячим молчанием. Мои слова зависли между нами, словно клубившийся по комнате пар.

— Это будет чертовски трудно, но обещаю не смотреть.

Не отрывая от меня глаз, Райкер забрал из моих рук футболку и бросил на пол. По чувствительной коже пробежала дрожь. Пока он помогал мне встать и укладывал мои ладони на свои широкие плечи, его ласковые голубые глаза ни разу не опустились ниже моих губ.

Руки легли мне на талию.

Воздух застыл в горле, когда теплые пальцы едва коснулись кожи — ловко и осторожно.

С заботой.

С обожанием.

Райкер солгал.

Он обещал не смотреть.

Но я чувствовала его взгляд на всем своем теле. А если это был не его голодный взгляд, то горячее дыхание, путешествующее по коже вместе с каждым его движением.

Впервые за много лет я чувствовала, что наконец могу дышать.

Внезапно Райкер резко вдохнул и коснулся маленького кольца, висевшего на серебряной цепочке у меня на шее. Все эти годы я прятала его от Трента в шкатулке с украшениями.

— Ты его сохранила?

— Конечно, сохранила.

Его потемневшие голубые глаза поднялись к моим. В них было столько вопросов.

Но вместо них Райкер произнес лишь:

— Давай залезай, пока вода не остыла.

На следующий день, сидя на предсменном инструктаже, я пытался слушать лейтенанта Арнольда, выступавшего за трибуной в передней части комнаты, но никак не мог сосредоточиться.

Ни на чем, кроме нее.

Кольца-обещания.

И последнего дня, когда я ее видел.

Одетая в черное платье и серый кардиган под цвет позднего вечернего неба, Мэри-Энн сидела на качелях у нас во дворе. Длинные каштановые волосы мягкими волнами ниспадали на плечи. Она смотрела в землю, медленно покачиваясь взад-вперед.

Мне не нужно было видеть ее глаза, чтобы знать: они покраснели и опухли от слез.

За последние десять дней ей пришлось пережить слишком многое.

Как и всем нам.

Пожарные все еще не нашли ее родителей среди опустошительных руин. Они оба работали на шестьдесят девятом этаже, недалеко от места удара. Мой отец, комиссар полиции Нью-Йорка, трудился круглые сутки, участвуя в поисках. Искал не только родителей Мэри-Энн, но и своих братьев-полицейских и пожарных, которые бросились внутрь, когда здание начало рушиться.

Сегодня в церкви прошла поминальная служба, но я знал, что настоящего утешения она Мэри-Энн не принесла.

Ей все еще так больно.

Я попытался представить, что почувствовал бы, потеряв хотя бы одного из родителей. От одной мысли грудь сдавило такой невыносимой болью, что стало трудно дышать.

Я не мог вообразить, каково потерять обоих.

Тем более так, как потеряла их она.

Когда я остановился перед качелями, Мэри-Энн подняла на меня убитые горем глаза. В них было столько печали. Мне хотелось забрать у нее всю боль, но я понятия не имел как.

Отец говорил, что боль никогда не исчезает. Просто со временем ее становится легче выносить.

— Ты в порядке? — спросил я, опускаясь перед ней на колени.

Глупый вопрос. Я знал, что она не в порядке, но не представлял, что еще сказать.

Она покачала головой. По щекам покатились слезы.

— Я уезжаю, Райкер. Бабушка забирает меня с собой в Оклахому.

Мой мир перестал вращаться.

Его ось сломалась.

Была уничтожена.

— Когда?

— Наш самолет вылетает завтра утром.

Бабушка Мэри-Энн приехала из Оклахомы через пять дней после терактов и с тех пор оставалась здесь. Она появилась бы раньше, но на три дня все воздушное сообщение закрыли, поэтому Мэри-Энн жила у нас.

Каждую ночь, когда остальные засыпали, она тайком выбиралась из комнаты Риз и забиралась ко мне в постель. Я держал ее в объятиях, пока она не выплакивала все слезы и не засыпала у меня на руках. Мне отчаянно хотелось избавить ее от боли, забрать ее себе, но я не знал как.

Единственное, что я мог, — быть рядом.

Как и обещал.

— Мне так страшно, Райкер. Я чувствую себя совсем одинокой.

Я положил ладонь ей на затылок и притянул ближе, прижавшись лбом к ее лбу.

— Не бойся, — прошептал я, пытаясь говорить несмотря на комок в горле. — Ты не одна. У тебя есть я. Я всегда буду с тобой. Буду писать тебе каждый день.

В печальных глазах, утративших блеск десять дней назад, вспыхнула надежда.

Она кивнула.

— Я люблю тебя, Мэри-Энн. Ни время, ни расстояние этого не изменят.

— Я тоже тебя люблю, Райкер.

— Каннингем! — рявкнул лейтенант Гомес, вырывая меня из воспоминаний. — После окончания инструктажа зайди ко мне в кабинет.

Черт.

Как только остальные разошлись, я направился по коридору к его кабинету. Я служил в том же участке, где когда-то начинал отец, поэтому от меня здесь требовали больше, чем от большинства. Особенно мой лейтенант, один из ближайших друзей отца.

Вообще-то Гомес был довольно справедливым человеком. Просто не стоило попадать к нему в немилость.

И, похоже, я как раз там и оказался.

— Вы хотели меня видеть, сэр?

— Закрой дверь, сынок.

Выполнив приказ, я сел напротив него.

— Я хотел, чтобы ты узнал это первым.

Он тяжело вздохнул.

— Сегодня утром Деверо освободили под залог.

— Блядь. Уже?

— Боюсь, что да. Адвокат у него тот еще мастер. Скорее всего, Деверо вообще избежит серьезного наказания, и меня это бесит. Для подобных случаев нужны более строгие и эффективные законы.

Он покачал головой.

— Но есть и хорошие новости. Я поговорил с капитаном, и он разрешил тебе начать отпуск раньше, как ты и просил.

Я кивнул, без слов выражая благодарность.

Я крайне редко брал настолько долгий отпуск, но еще несколько месяцев назад подал заявление, чтобы присутствовать на праздновании сорокалетия свадьбы родителей. Все мои братья и Риз собирались приехать. Нам нечасто удавалось собраться всей семьей, поэтому я взял несколько дополнительных дней.

А после случившегося с Мэри-Энн попросил еще.

Я был ей нужен.

— Сегодня доработай смену. Как только узнаю что-нибудь еще, сразу сообщу, — сказал Гомес, поднимаясь из-за стола и открывая дверь.

— Спасибо, сэр.

Выйдя из кабинета, я достал телефон из кармана.

— Привет, ты, — сонно произнесла Мэри-Энн, ответив после второго гудка.

— Черт, я тебя разбудил?

— Нет, проснулась прямо перед твоим звонком, но из постели еще не выбралась. Я слишком занята игрой с этим милым котиком.

Она хихикнула.

Я остановился на полушаге, как раз заворачивая за угол.

Соблазнительная сонливость ее голоса устремилась прямо мне в пах. Одна за другой в голове начали возникать картины: Мэри-Энн лежит в постели и играет со своей милой…

Черт. Сосредоточься.

— Трент вышел под залог.

— Хорошо, — прошептала она.

— Мы подробнее поговорим, когда я вернусь. Но, Мэри-Энн, тебе не о чем волноваться.

— Рано или поздно мне все равно придется встретиться с ним.

— Да. Но это произойдет, когда ты будешь готова. Ни секундой раньше. Ты со мной?

— Я с тобой.

— Хорошо. Вернусь примерно в семь. Тогда все и обсудим.

Мы попрощались, и я завершил звонок, с нетерпением ожидая конца смены, чтобы поскорее вернуться к ней домой.

К тому времени, как Райкер вернулся домой, тревога зашкаливала. Я часами просидела на одном месте.

Беспокоилась.

Гадала.

Что, если Трент меня найдет? Что произойдет, когда он все-таки найдет меня или мы снова встретимся лицом к лицу?

Потому что рано или поздно это неизбежно случится.

Хватит ли у меня сил дать отпор?

Эта мрачная мысль растоптала тот крошечный остаток уверенности, который мне удалось обрести за последние несколько дней.

Был ранний вечер. Мы сидели на диване. Райкер устроился рядом, положив обе мои ноги к себе на колени, и красил ногти на пальцах. Мне с огромным трудом удавалось сдерживать улыбку. Было забавно наблюдать, как этот суровый мужчина выполняет такую деликатную работу.

Я пыталась накрасить ногти сама, стараясь хоть как-то почувствовать себя красивее, поскольку лицо выглядело ужасно. Но тело все еще болело, и получалось у меня не слишком хорошо. Когда Райкер предложил закончить за меня, внутри все немного растаяло.

— У тебя отлично получается, — сказала я, пошевелив пальцами.

— Не двигайся, иначе станет еще хуже, чем уже есть.

Я вытянула шею, рассматривая его работу.

— Все равно лучше, чем получилось бы у меня.

— Когда нам было по пятнадцать, Риз сломала левую руку, катаясь на лыжах, — буркнул он.

Я улыбнулась, представляя, сколько всего Риз наверняка пообещала ему за помощь. Райкер никогда не умел ей отказывать.

— Ты замечательный брат.

— Стараюсь.

— Я давно хотела спросить: как поживают твои братья? Денвер и Сьюзи все-таки поженились?

Печаль мгновенно стерла улыбку с его лица. Райкер глубоко вздохнул.

— Они поженились сразу после школы. Потом переехали в Брекенридж, чтобы быть ближе к ее умиравшему отцу. Через несколько лет после его смерти Сьюзи забеременела.

Он ненадолго замолчал.

— Ребенок выжил. Она — нет.

— Боже мой.

— Денверу было тяжело. Прошло уже почти десять лет, но, по-моему, он до сих пор не оправился. Ни с кем не встречается. Черт, он даже обручальное кольцо все еще носит.

— Одну любовь другой не заменишь.

Грудь наполнилась тоской. Я задумалась, насколько иной была бы моя жизнь, если бы вышла замуж за Райкера, а не за Трента.

Его лицо оставалось бесстрастным, но глубоко в глазах я разглядела такую же тоску.

— Пожалуй, нет.

Прочистив горло, я продолжила:

— У них родился сын или дочь?

— Дочь. Ее зовут Изабель, но я называю ее Диззи Иззи. Когда она была маленькой, то обожала, когда я кружил ее до тех пор, пока у нее не начинала кружиться голова. Она та еще штучка. Бедный мой брат. Иззи — настоящий сорванец, да еще с характером. Ему крышка.

Я рассмеялась.

— Уверена, он замечательный отец. Денвер единственный, кто женился или завел детей?

Закончив красить мизинец, Райкер поменял ноги местами, уложил мою загипсованную стопу к себе на колени и начал с большого пальца.

— Ашер женился пять лет назад, но брак продержался всего полгода.

— Правда? Что случилось?

— Она постоянно обвиняла его в изменах. Они все время ссорились.

— А он изменял?

Райкер перестал красить и посмотрел мне в глаза.

— Изменял? Да ни за что. Он полицейский. Преданный службе. Возможно, мы проводим на улицах больше времени, чем с семьями, но это не значит, что нам на них плевать. Наоборот. Именно потому, что дома нас кто-то ждет, мы так яростно сражаемся за его безопасность.

В его голосе звучала непоколебимая уверенность. Истинное свидетельство преданности службе.

Он жил ею.

Дышал ею.

Она была у него в крови.

— Тебе не страшно? — спросила я. Мое сердце окрасилось страхом.

— Чего?

Я тяжело сглотнула. Следующие слова дались с трудом.

— Что тебя подстрелят.

— Не особенно. Это часть работы.

— А мне страшно, — призналась я.

— Почему?

Горло стиснуло от чувств. В сердце поселился новый страх.

— Потому что я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

— Со мной ничего не произойдет.

— Откуда такая уверенность?

— Ну, если ты еще не заметила, я довольно крутой парень.

Он продолжал смотреть на мои ступни, но ухмылка на губах была великолепна.

Я тихо рассмеялась. Приходилось признать: Райкер и правда был крутым. И много чего умел.

Особенно заставлять меня улыбаться.

— В общем, вскоре после развода Ашер переехал в Мемфис. Наш дядя служит там сержантом полиции. А самого Ашера недавно повысили до лейтенанта. Сейчас он чертовски счастливее, чем был тогда, это точно.

— Я рада за него.

— Ты бы его теперь едва узнала. Он весь покрыт татуировками.

— Серьезно? Ашер?

— Ага.

В детстве Ашер был главным ботаником среди братьев. Тихим. Замкнутым. Постоянно читал. Но глаза у него были такими же, как у остальных братьев Каннингем, — проницательными и невероятно выразительными. И все же я никогда бы не догадалась, что под отглаженными брюками цвета хаки и рубашками с воротником скрывается бунтарь.

— Это безумие.

— Знаю.

Он закончил красить мизинец и отставил лак. Подняв другую мою ступню к себе на колени, Райкер сложил губы трубочкой и начал дуть.

Боже мой.

Я попыталась думать о чем угодно, только не о желании, тлевшем под кожей.

— А что насчет Бенсона? — спросила я.

Мне было нужно, чтобы Райкер продолжал говорить.

И перестал дуть.

— Он окончил Нью-Йоркский университет со степенью бакалавра, а затем поступил в полицейскую академию. После этого переехал в Вашингтон и прошел необходимую подготовку, чтобы стать агентом Секретной службы.

— Бенсон служит в Секретной службе?

— Служил. Больше нет. Около года входил в группу личной охраны государственного секретаря, но потом у него произошел какой-то конфликт с другим агентом. Бенсон оставил должность и перешел в столичное полицейское управление. Теперь дослужился до командира подразделения.

— Ничего себе. Командир.

— Ага.

— Значит, он тоже ни с кем не остепенился?

— Кажется, кто-то был. Он несколько раз упоминал одну женщину. Кармен, по-моему. Но, видимо, ничего не вышло.

Райкер пожал плечами.

— Хотя подруг у него хватает. Как он сам их называет.

— Подруг?

— Секс без обязательств.

— А…

— А у тебя есть такие подруги?

Он приподнял бровь. На губах заиграла ухмылка.

— Это не в моем стиле, малышка. Ты же знаешь.

— Знаю. Поэтому и не понимаю, почему ты до сих пор один. Ты замечательный мужчина, Райкер. Любая женщина была бы дурой, если бы не попыталась сделать тебя своим.

— Верно. Но ни одна из них не была тобой.

От его слов сердце затрепетало.

Но следующий вопрос заставил его рухнуть в желудок.

— Я хочу спросить только одно. Почему ты ни разу не позвонила?

Я опустила взгляд на руки, избегая его глаз.

— Я боялась.

— Чего?

— Что ты обо мне забыл.

— Мэри-Энн, посмотри на меня. Я никогда не смог бы тебя забыть. Никогда.

— Тогда почему ты не звонил и не писал?

— Я звонил. И месяцами каждый день писал тебе. Бабушка говорила, что ты не хочешь со мной разговаривать, а все письма возвращались нераспечатанными.

Я ахнула.

— Что?

Райкер выглядел таким же растерянным, как и я.

— Ты их не получала?

— Конечно, нет! Иначе перезвонила бы. Ответила на письма. Я так по тебе тосковала. Все пыталась понять, почему ты не звонишь. Я потеряла родителей, тебя и Риз. Это едва меня не убило.

— Господи, Мэри-Энн. Я месяцами пытался связаться с тобой. Когда позвонил в последний раз, бабушка велела больше не беспокоить вас. Поскольку ты сама не давала о себе знать, я отступил.

Неверие и возмущение вырвали из моей груди рыдание.

— Как она могла так поступить? Зачем? Вы были всем, что у меня оставалось. Ты, Риз и ваша семья.

— Тише… Иди сюда.

Райкер положил ладонь мне на затылок и прижался лбом к моему.

— Теперь ты здесь. Только это имеет значение.

— Мне кажется, я так долго была одна. Ты не представляешь, каково это, когда не к кому обратиться. Не на кого опереться. Я просто хочу, чтобы меня любили, Райкер. Неужели я прошу слишком многого? Я просто хочу, чтобы меня любили.

— Малышка, я, блядь, никогда не переставал тебя любить.

Воздух застыл в груди. Его глаза выражали гораздо больше, чем могли вместить эти слова. Мне захотелось погрузиться в их темную глубину.

Нырнуть с головой.

Может быть, тогда я смогла бы дышать.

Его тяжелый взгляд опустился с моих глаз на губы, а затем снова поднялся.

Я наклонилась ближе, давая разрешение. С блаженным вздохом закрыла глаза. Его нос скользнул по моему, а дыхание согрело губы.

— Райкер? Мэри-Энн? — раздался женский голос, остановив меня и разрушив чары.

— Кто это? — прошептала я.

— Риз, — процедил он. — Кажется, впервые в жизни я не рад возвращению сестры.

Я выглянула из-за его плеча и увидела Риз. На ней были платье в стиле бохо, вьетнамки и черные очки в хипстерской оправе. Она выглядела совершенно иначе.

И в то же время точно так же.

— Боже мой! — взвизгнула она, бросила сумку и вприпрыжку направилась к нам.

Обогнув диван, Риз оттолкнула Райкера в сторону и заключила меня в крепкие объятия.

Глаза наполнились слезами.

— Я так по тебе скучала, милая, — произнесла она дрожащим от чувств голосом.

— Я тоже скучала.

Она отстранилась и обхватила ладонями мое лицо.

— Но ты, я смотрю, вполне цела. Скажи мне: с тебя хватит?

Следовало догадаться, что Риз не станет смягчать правду. Она всегда открыто принимала себя такой, какая есть. Никогда не боялась высказаться и сказать все прямо, без прикрас.

Нет, она ничуть не изменилась.

В отличие от меня.

Вопрос был коротким, но его вес оказался огромен. Я задавала его себе не меньше дюжины раз в день.

С меня хватит?

Готова ли я действительно уйти от единственной жизни, которую знала последние шесть лет?

— Никогда больше.

— Хорошо. А то мне пришлось бы надрать и твою задницу.

Даже одного взгляда на нее хватало, чтобы понять: передо мной женщина, которая точно знает, чего хочет от жизни. Райкер называл ее безрассудной и порой незрелой, но она казалась именно такой уверенной в себе, какой я отчаянно мечтала стать.

— Теперь мне нужно только найти работу, чтобы снова встать на ноги, — сказала я.

Райкер напрягся рядом.

Риз понимающе улыбнулась.

— Кажется, я знаю человека, который может тебе помочь. Готова завтра выбраться из дома?

— Конечно.

— Я еду с вами, — заявил Райкер. В его голосе прозвучало раздражение. — Я давно не видел Хэнк.

— Хэнк? Кто такая Хэнк? — спросила я.

Риз подмигнула.

— Увидишь.

Едва войдя в Bird House, я поняла: это особенное место. Стены мягких оттенков украшали прекрасные слова, выведенные каллиграфическим почерком.

Эта фраза проникла глубоко в сердце. Каждое слово пустило корни в душе, пока хозяйка зала провожала нас к столику. Все столы были покрыты скатертями из мешковины и украшены лазурными стеклянными банками с пионами. Казалось, кто-то взял ресторан прямо с американского Юга и поставил посреди города.

А запахи, доносившиеся от соседних столиков, были просто божественными.

Райкер первым делом отодвинул для меня стул, помог устроиться и убрал костыли так, чтобы они не мешали. Только после этого сел сам.

— Все хорошо? — спросил он.

Я протянула руку и ласково сжала его ногу.

— Лучше не бывает.

Его ладонь накрыла мою. Обхватив пальцами, Райкер поднес руку к губам и нежно поцеловал сверху.

От этого едва заметного жеста сердце блаженно вздохнуло.

Положив одну руку на спинку моего стула, он вернул мою ладонь себе на бедро и принялся изучать меню. Я последовала его примеру.

— Ничего себе. Теперь понятно, почему здесь так вкусно пахнет, — произнесла я, рассматривая блюда.

Жареная курица. Сом. Стейк.

— Как вы нашли это место?

— В старших классах я работала здесь волонтером. Кажется, мы все помогали, — ответила Риз, посмотрев на Райкера.

Он улыбнулся и кивнул.

Риз продолжила:

— Это частная организация, которая помогает людям, пострадавшим от насилия. В основном сюда обращаются женщины, но двери открыты для всех, кому нужна помощь. Здесь предоставляют все: от юридической и медицинской помощи до жилья. Еще помогают с трудоустройством и предлагают психологическое консультирование.

Прежде чем я успела задать вопросы, к столику подошла женщина. На ней были черные классические брюки и приталенная белая блузка с воротником, а шею украшала нитка жемчуга.

— Риз? Как поживаешь, дорогуша?

Риз поднялась и обняла миниатюрную женщину. Без туфель на десятисантиметровом каблуке ее рост вряд ли превышал метр пятьдесят два. Но от нее исходила невероятная сила.

И она была потрясающе красива.

— Как же я рада тебя видеть, Хэнк. Я скучала. Как дела?

Хэнк?

Эта женщина совершенно не походила на Хэнк. Она выглядела утонченной. Умной. Светлые волосы были элегантно собраны на затылке, а тонкие золотистые пряди обрамляли фарфоровое лицо. Морщинки в уголках глаз заставляли задуматься о ее возрасте.

— Милая, еще чуточку лучше — и я просто не буду знать, куда себя девать.

Следующим поднялся Райкер и тоже заключил ее в объятия.

— Господи, сколько же времени прошло. Как поживаешь, милый мальчик?

— Хорошо.

— Вижу, — протянула она низким, чувственным голосом.

В горле застрял тихий стон ревности, но что-то подсказывало: Райкер не интересует ее как мужчина. Скорее, она относилась к нему по-матерински.

— А это сокровище, должно быть, Мэри-Энн.

Она протянула руку и тепло улыбнулась.

— Очень приятно познакомиться, дорогуша.

Ее южный акцент был густым и мягким. Я могла бы слушать эту женщину целый день.

— Риз говорит, тебе нужна работа.

Губы тронула улыбка, а грудь расширилась от благодарности. Риз уже успела поговорить с ней обо мне.

— Да, мэм. Но у меня сломана стопа, поэтому я не уверена, что от меня будет много пользы, пока не снимут гипс.

Она небрежно махнула ухоженной рукой.

— Пустяки. Ко мне девушки приходят в гораздо худшем состоянии.

Очевидно, Риз успела рассказать ей обо всем.

— Для тебя есть идеальное место. Сможешь выйти в понедельник?

— Конечно.

Я едва сдерживала слезы. Чистая радость просачивалась в грудь. Я не могла поверить, что все оказалось так просто.

— Это было бы… потрясающе. Огромное вам спасибо, — сказала я им обеим.

Риз улыбнулась.

— Обращайся в любое время, дорогуша. Тебе еще что-нибудь нужно? Может быть, жилье? — спросила Хэнк.

— С жильем я уже разобрался, — почти прорычал Райкер.

— В этом я не сомневаюсь, — ответила Хэнк.

Затем ее ореховые глаза встретились с моими.

— Но, милая, если что-нибудь изменится, обязательно дай мне знать.

Я кивнула, прикусив нижнюю губу.

Неужели это происходило на самом деле?

Казалось, начиналась новая глава моей жизни. Еще не написанная. Глава, о существовании которой до этого мгновения я даже не подозревала.

Осознание обрушилось стремительно и безжалостно.

Чувства полностью завладели мной.

Райкер протянул салфетку, а сквозь мои рыдания пробился голос Хэнк:

— Это твой путь. И больше ничей. Я знаю, каково жить в страхе. Бояться неизвестности. Бояться неудачи. Бояться уйти навсегда. Но стоит решиться, стоит сделать этот выбор — и каждый следующий будет даваться все легче. Ты готова начать новую жизнь, Мэри-Энн?

Я тщательно обдумала ее слова.

Это был мой путь.

Моя жизнь, которую я должна вернуть себе.

Я потеряла слишком много лет, считая себя никчемной. Он украл у меня эти годы вместе со всем остальным.

Пришло время забрать все обратно.

Я подняла подбородок и в последний раз вытерла слезы.

— Да. Я готова.

Последняя неделя пролетела как в тумане, но в хорошем смысле. С каждым днем я все больше чувствовала себя прежней. Впереди еще был долгий путь, однако казалось, что поврежденная часть души медленно восстанавливается.

И благодарить за это в первую очередь следовало Райкера.

За последнюю неделю он заставлял меня улыбаться чаще, чем за предыдущие шесть лет. Как же приятно было снова улыбаться.

Снова смеяться.

Быть собой и не бояться последствий.

Все, что касалось Трента, оставалось на удивление тихим. Я такого не ожидала. Возможно, он так разозлился из-за того, что я дала отпор и не отказалась от обвинений, что теперь ненавидел меня так же сильно, как я его.

Как бы то ни было, я была благодарна за его молчание.

Оно прекрасно сочеталось с покоем, который я обрела в Bird House.

Я могла благодарить Риз миллион раз, но и этого было бы недостаточно.

За то короткое время, что я здесь работала, мне уже удалось многому научиться.

В некоторых ресторанах ради экономии времени шли на компромиссы, а здесь к каждой мелочи относились с любовью и заботой. Все делалось вручную.

Кроме этого заведения, существовало еще несколько филиалов в разных штатах. У организации также были служба кейтеринга, небольшой пансион и конюшни с уроками верховой езды на севере штата Нью-Йорк. Для всего этого требовался полный штат сотрудников.

Гениальность концепции заключалась в том, что никто не оставался на одной должности дольше трех месяцев. Для руководителей и волонтеров делались исключения, но главная цель состояла в том, чтобы каждый сотрудник постепенно переходил от одной работы к другой.

Заново осваивал бытовые и социальные навыки, которые ослабевали, а иногда полностью исчезали за время отношений с насилием.

Сеансы психологического консультирования тоже оказались чрезвычайно полезными. Мне было легче находиться среди женщин, переживших то же, что и я. Теперь они, как и я, пытались найти свое новое место в мире.

Их истории были похожи на мою.

Некоторые были гораздо страшнее.

Но больше всего меня интересовала история Хэнк. Риз рассказывала, что первый Bird House та открыла двадцать лет назад после загадочной смерти мужа — богатого техасского нефтяного магната. Хэнк нашла его без сознания в постели, а к приезду скорой он уже умер.

По словам Риз, полиция допрашивала Хэнк и провела тщательное расследование, но не обнаружила никаких доказательств насильственной смерти. Обстоятельства произошедшего так и остались неизвестными. Через год Хэнк собрала вещи, которые не продала вместе с остальным имуществом, и переехала в Нью-Йорк, забрав с собой миллионы мужа.

Она меня завораживала.

В первую очередь своей силой.

Тем, как держалась — уверенно и непринужденно. Тем, как находила время поговорить с каждым. За недолгое время работы здесь я успела понять одно: когда Хэнк говорила, люди слушали.

Я как раз закончила нарезать очередной сладкий перец, когда она вошла на кухню. Хэнк совершала свой обычный обход, проверяя, как у всех дела. Она никогда долго не сидела на месте, постоянно переходила от одного человека к другому и подбадривала на каждом шагу.

— Ну как день, дорогуша? Резать еще не надоело?

Рассмеявшись, я потянулась за следующим перцем.

— Пока нет.

— Еще надоест. Через пару недель будешь умолять меня перевести тебя куда-нибудь.

— Куда я попаду дальше?

— Официанткой или хостес?

Я немного подумала.

— Официанткой.

— Хороший выбор. Денег больше, да и улыбка у тебя чудесная, дорогая. Посетителям понравится.

— Можно задать вам вопрос?

— Конечно. Можешь спрашивать о чем угодно.

— Как долго вы оставались с ним?

Она ненадолго замолчала, тщательно обдумывая следующие слова.

— Двадцать лет.

Я не могла представить, как можно было прожить с Трентом столько времени. Шесть лет казались целой жизнью.

Двадцать, должно быть, ощущались вечностью.

— Он был обаятельным. Милым. Как все они поначалу. А еще очень богатым. Его репутация была безупречна, поэтому мало кто знал, каким человеком он являлся на самом деле. Думаю, никто не знал его так, как я.

Она подошла ближе, расстегнула манжеты блузки и закатала рукава. Затем протянула руки, открывая запястья.

Каждое покрывали тонкие белые шрамы, накладывавшиеся один на другой. Некоторые были глубже остальных.

К желудку подкатила тошнота.

Теперь было понятно, почему Хэнк каждый день носила одежду с длинными рукавами.

— Он привязывал меня к стулу в столовой пластиковыми стяжками. Оставлял там на несколько часов. Иногда на несколько дней.

— Боже мой.

— Я была его пленницей, а не женой. Мне было страшно. Каждое мое движение, каждое решение, каждый вдох случались лишь потому, что он мне позволял. Но для каждого человека наступает момент, когда довольно — значит довольно. Когда сердце, разум и тело больше не способны терпеть. Я знала, что мне никто не поверит. Черт, даже родная мать не стала слушать, когда я рассказала ей о происходящем. Она только посоветовала перестать делать то, что вынуждало его так со мной обращаться.

Я чувствовала ее отчаяние. Ее страдание стиснуло мое сердце так, словно принадлежало мне.

Потому что я тоже через это прошла.

— Что вы сделали? — прошептала я.

Она начала застегивать рукава.

— То, что должна была.

В глубине души я поняла, что это означало.

— Дольше всего заживают шрамы, которых не видно. Но иногда исцелить тебя может лишь то, что когда-то сломало. Самым трудным оказалось снова научиться любить себя. У меня ничего не получалось, пока я не открыла Bird House. Пока не нашла других женщин, похожих на меня.

На тебя.

Горячие слезы покатились по щекам. Хэнк забрала нож из моей дрожащей руки и заключила меня в объятия.

— Не бойся снова летать, маленькая птичка. Пусть твои крылья были сломаны, они заживут.

Ты тоже исцелишься.

— Надеюсь, — всхлипнула я.

Она отстранилась, положила руки мне на плечи и посмотрела в глаза.

— А я знаю.

Хэнк наклонилась за бумажным полотенцем и протянула его мне.

— Спасибо, — произнесла я, шмыгнув носом. — Можно задать еще один вопрос?

— Конечно.

— На днях вы говорили, что можете помочь с жильем, если оно мне понадобится.

Она кивнула.

— Кажется, оно мне нужно.

— Решено.

Ее маленькие ладони обхватили мои щеки.

— Что-нибудь еще?

Я покачала головой, чувствуя, как меня затапливает облегчение.

— Вы ангел.

— Да нет. Я всего лишь птица, которой есть что спеть. Возможно, мою песню трудно услышать, но с каждой женщиной, переступающей этот порог, мой голос становится громче.

В тот момент я поняла: что бы мне ни пришлось пережить и сколько бы испытаний ни ждало впереди, Bird House всегда будет моим безопасным убежищем.

Я уже видел, как она меняется. Хотелось верить, что в этом была и моя заслуга, но я понимал: работа и собственный заработок значили для нее очень многое. С каждым днем, когда я забирал ее с работы, Мэри-Энн держала голову все выше, а улыбка становилась все ярче.

За последние несколько недель у нас установился простой и приятный распорядок. Когда она не работала, мы проводили время вместе, смотрели фильмы и слушали старые пластинки. Я уже не помнил, когда в последний раз так много смеялся.

Вспомнив вчерашний вечер, я улыбнулся.

Ее теплое тело прижималось к моему, а я пытался оставаться джентльменом. Старался не думать о том, как идеально ее спина прилегает к моей груди и как сладко она пахнет.

Но Мэри-Энн была повсюду.

Она задрожала от смеха, когда Хэм произнес мою самую любимую реплику.

— Господи, я не ела сморы це-елую ве-ечность, — протянула она, неуклюже изображая Сквинтса.

— Еще чего? — прорычал я ей на ухо и слегка пощекотал ребра.

Она заерзала, потираясь задницей о мой пах.

Черт. Щекотать ее было плохой идеей.

С громким хохотом Мэри-Энн заехала мне локтем в живот. Звук ее смеха вибрацией прошел сквозь грудь и устремился прямо к члену.

Блядь, она меня убивала.

С каждым смехом, с каждой улыбкой она методично разбирала мой самоконтроль на части.

— Это лучший фильм в мире. Ничто не сравнится с Великим Бамбино, — сказал я, пытаясь не думать обо всех непристойностях, которые хотел проделать с ней прямо сейчас.

Если она еще хоть раз прижмется ко мне этой задницей…

— Проклятый фанат Yankees.

— Некоторые из нас болеют за настоящие бейсбольные команды, — поддразнил я.

Она перевернулась ко мне с по-настоящему сердитым выражением на милом лице.

Черт, я успел забыть, какая она очаровательная, когда злится.

— Вообще-то Athletics — настоящая бейсбольная команда.

— Чушь собачья, — пробормотал я.

— Мой папа за них болел. По-настоящему. Он не был болельщиком успеха, который поддерживает только победителей.

Я улыбнулся, наслаждаясь страстью в ее голосе.

— Я это уважаю. Правда. И ты знаешь, как я любил твоего отца, но Athletics — отстой, малышка.

Едва слова слетели с губ, мне тут же захотелось забрать их обратно. Печаль мгновенно стерла улыбку с ее лица.

— Черт, прости. Не стоило…

— Нет, все нормально. Просто… иногда мне тяжело о них говорить. Я очень скучаю. Особенно сейчас.

Я видел, как в ее глазах собираются слезы.

— Мы с папой постоянно смотрели бейсбол. Он усаживал меня к себе на колени и объяснял каждый розыгрыш. Рассказывал статистику игроков. Иногда я совершенно не понимала, о чем он говорит, но мне было все равно. Это было наше особенное время. Только для нас двоих. Каждую неделю я ждала этих вечеров. Потом я стала слишком большой, чтобы сидеть у него на коленях.

Мэри-Энн рассмеялась, и воспоминание вернуло улыбку на ее прекрасное лицо.

— Тогда я просто сворачивалась рядом, а он обнимал меня одной рукой. В детстве это было мое любимое место во всем мире.

— Он был замечательным человеком, — сказал я. — Как и твоя мама. Я обожал ее печенье с шоколадной крошкой.

— Никто не умел печь такое печенье, как моя мама, — с гордостью произнесла она.

— Это правда, — согласился я. — Только моей маме не говори, что я так сказал.

На лице Мэри-Энн появилась еще одна мягкая улыбка, но исчезла так же быстро.

— Я часто думаю, насколько другой была бы моя жизнь, если бы они не…

Она умолкла. Слова застряли в горле.

— Я знаю, что тебе тяжело, Мэри-Энн. Ненавижу себя за то, что не смог быть рядом. Я всегда буду об этом жалеть.

Она подняла на меня глаза с печальной улыбкой.

— Я тоже хотела бы, чтобы ты был рядом, но в этом нет ни твоей, ни моей вины. В сердце ты всегда оставался со мной. Когда я начинала грустить, вспоминая родителей, то обычно думала о тебе и о времени, которое мы провели вместе. Это всегда меня утешало.

По ее покрасневшей щеке скатилась одинокая слеза. Я прижался к ней губами.

— Ты была у мемориала? — спросил я, снова поймав ее взгляд.

Прикусив губу, Мэри-Энн покачала головой.

— Иногда мне хотелось туда пойти, но было слишком страшно. Не уверена, что мое хрупкое сердце это выдержит.

Я понимающе кивнул, убрал волосы с ее лба и поцеловал туда.

— Иногда обрести покой можно, лишь встретившись лицом к лицу с тем, чего мы боимся сильнее всего.

Мне потребовалась вся выдержка, чтобы не поцеловать ее прямо в тот момент. Вместо этого я просто крепко держал Мэри-Энн, пока она не уснула у меня на руках. Затем отнес в свою спальню и лег рядом.

За последние пару недель было немало моментов — особенно вчера вечером, — когда я едва не выбрасывал всю свою сдержанность в гребаное окно.

Но я не хотел торопить ее.

Потому что, однажды переступив эту черту, уже не смогу остановиться. Скоро я буду не в силах противостоять неумолимому желанию снова сделать ее своей.

Оставалось лишь молиться, чтобы к тому моменту она была готова.

Моргнув, я облизнула губы и перевернулась. Раннее утреннее солнце пробивалось сквозь шторы в комнате Райкера. Я улыбнулась, пытаясь затуманенным сознанием вернуть ощущения прошлой ночи: его объятия, безопасность и тепло.

Перекатившись на другую сторону, я обнаружила, что половина Райкера пуста, если не считать одного толстого пушистого кота.

— Доброе утро, милый котик. А где твой папочка, м-м?

По квартире разносился запах бекона, и ответ был очевиден. Я выдала Бернарду несколько обязательных поглаживаний, затем поднялась с кровати, взяла костыли и направилась в ванную.

Посмотрев в зеркало, я улыбнулась. С каждым днем встречаться со своими страхами становилось все легче. Шрамы прошлого по-прежнему меня преследовали. Наверное, так будет всегда.

Но я больше их не боялась.

И не стыдилась.

Мои шрамы рассказывали историю.

Мою историю.

И самое прекрасное в ней то, что финал напишу я сама.

Я.

Эта мысль подарила ощущение силы, которого я прежде не испытывала. Ощущение свободы, пришедшее вместе с умением отпускать. Было бы легко ненавидеть Трента за все, что он со мной сделал. Ненавидеть бабушку за то, что разлучила меня с Райкером и Риз.

Но я отказывалась позволять им оставить во мне хотя бы каплю горечи.

Они не получат больше ни секунды моей жизни.

Я хотела быть счастливой. Хотела освободиться от ненависти. Этот груз оказался слишком тяжелым.

Улыбнувшись, я собрала растрепанные волосы в пучок и мысленно отметила, что нужно попросить Риз помочь вернуть им естественный цвет до юбилейной вечеринки, которая должна была состояться совсем скоро. Я нервничала из-за предстоящей встречи со всеми, но одновременно радовалась.

В сердце расцвела тоска.

Жаль, что родителей там не будет.

Закончив в ванной, я вышла и обнаружила за дверью Райкера.

— Доброе утро, красавица, — поприветствовал он, приблизился и поцеловал меня в лоб.

Каждый раз, когда он так делал, сердце кувыркалось в груди. Я видела, как Райкер сдерживается. Знала, что он делает это ради меня, но постепенно начинала сходить с ума. Чем больше времени мы проводили вместе, тем сильнее ощущалось каждое прикосновение, каждое мимолетное соприкосновение кожи.

Я уже почти была готова взять инициативу в свои руки и поцеловать его сама.

— Доброе утро.

— Как спалось? — спросил он, заправляя выбившуюся прядь мне за ухо.

Щеки залил румянец.

— Прекрасно. Благодаря тебе.

Он улыбнулся.

— Есть хочешь?

— Умираю от голода.

— Отлично. Тогда сначала накормим тебя, а потом я хочу кое-куда тебя отвезти.

— Куда?

— В одно очень особенное место.

Ничто не могло подготовить меня к захлестнувшим здесь чувствам. Я всегда боялась возвращаться в это место из-за опустошения и печали, охватывавших меня при каждом воспоминании о смерти родителей.

Мне и без того приходилось переживать все заново каждый год.

Когда новостные каналы заполняли экраны кадрами того ужасного дня.

Страх лишь усиливался от мысли, что, если я когда-нибудь приду сюда, утрата почему-то станет еще больше.

Два мемориальных бассейна поражали воображение. Они располагались на местах, где когда-то стояли башни-близнецы. Имена всех погибших в тот день были высечены на бронзовых панелях, окружавших бассейны мемориала.

Безмолвное, но пронзительное напоминание о том, сколько драгоценных жизней здесь оборвалось.

Сердце болело, пока Райкер вел меня к именам родителей. Он точно знал, где они находятся, и от этого я едва сдерживала слезы.

Он уже бывал здесь.

А я — нет.

Я не знала, что чувствовать по этому поводу.

Наверняка Райкер приходил сюда не только ради моих родителей. Его отец тоже потерял в тот день множество людей.

Дрожащими пальцами я провела по именам родителей и закрыла глаза. Сознание затопили воспоминания. Сквозь них пробивался лишь успокаивающий шум воды.

Сердце болело. Утрата оставалась такой же огромной, как в день трагедии.

Но вместе с болью пришел покой.

Завершенность.

Я вспомнила, что эти два человека, пока жили на земле, любили меня безгранично.

Райкер стоял рядом, положив ладонь мне на плечо, а я сделала глубокий, очищающий вдох.

— Ты в порядке?

Я открыла глаза и вздохнула.

— Да. Больно, но не так сильно, как я ожидала. Трудно поверить, что нечто настолько ужасное можно было превратить во что-то такое прекрасное.

Я повернулась к нему.

— Без тебя я бы не смогла сюда прийти, Райкер. Спасибо, что привез меня.

Его пальцы мягко обхватили мой подбородок, поднимая лицо.

— Ты гораздо сильнее, чем думаешь. Сила важна, но я хочу, чтобы ты знала: с чем бы ни пришлось столкнуться дальше, я всегда буду рядом.

Его взгляд смягчился, а ладонь легла мне на щеку.

— Тебе больше никогда не придется встречать трудности в одиночестве.

Я накрыла его руку своей.

— Знаю.

Мы остались еще ненадолго. Райкер показал мне имена всех людей, которых потерял его отец, и рассказал множество историй о выживании и храбрости. О мужчинах и женщинах, которые самоотверженно отдали свои жизни, спасая других.

После ухода меня терзало чувство вины.

Мне следовало прийти раньше. Следовало раньше почтить память родителей. Но за последние несколько недель я усвоила: страх временен, а сожаление остается навсегда.

И я больше не хотела ни о чем жалеть.

Позже, когда мы вернулись в квартиру Райкера, он снова меня удивил.

Увидев то, что было передо мной, я ахнула.

Журнальный столик и диван отодвинули в сторону. На освободившемся месте лежало одеяло, окруженное декоративными подушками. В центре стоял светодиодный фонарь, а рядом — тарелка с колбасой и сыром, крекеры и ведерко с пивом.

Из груди вырвался смех.

— Что… Как ты все это устроил?

Он озорно улыбнулся.

— Иногда она бывает огромной занозой в моей заднице, зато всегда остается моей сообщницей во всех затеях.

Мы расположились на полу, и Райкер открыл каждому по бутылке пива.

— Должна признать, это очень романтично.

— Впечатлена?

— Очень.

— Напоминает пикники, которые мы устраивали в домике на дереве, — сказала я, погружаясь в детские воспоминания.

— Одни из лучших дней моей жизни.

Я кивнула.

— Думаю, моим любимым навсегда останется день, когда ты подарил мне это.

Я коснулась кольца, висевшего на серебряной цепочке.

— Я говорил искренне. И до сих пор отвечаю за каждое слово.

Мне нравилось все это. Быть рядом с ним. То, насколько легко нам вместе. Какой счастливой он сделал меня за последние несколько недель.

От мысли об уходе становилось грустно.

Но я знала, что должна это сделать.

— Что случилось? — спросил Райкер.

— Я все пыталась понять, как тебе сказать, но…

— Сказать что?

— Я поговорила с Хэнк. Попросила помочь найти жилье.

Его челюсть напряглась. В ответ раздалось недовольное низкое ворчание:

— Я не хочу, чтобы ты уходила.

Грудь затопило теплом.

— Знаю. Но мне нужно это сделать, Райкер. Боюсь, если хотя бы раз в жизни не научусь стоять на собственных ногах, то навсегда останусь той же девушкой.

Девушкой, которая осталась с ним.

Райкер придвинулся и обхватил мое лицо ладонью.

— Ты можешь стоять на собственных ногах и все равно опираться на меня.

Он прижался лбом к моему.

— Пожалуйста, блядь, опирайся на меня.

Он был нужен мне гораздо сильнее, чем я когда-либо признала бы.

Нет.

Не нужен.

Я его хотела.

Хотела сильнее всего на свете.

И именно поэтому должна была это сделать. Обрести независимость и снова стать той сильной девушкой, которую он помнил. Той, которая, как я знала, все еще жила внутри меня.

Той, в которую он влюбился.

— Посмотри на меня, — приказал он почти шепотом. — Я понимаю, что ты хочешь собственное жилье, и поддержу тебя. Но я хочу быть с тобой. Такое чувство, будто я только что тебя вернул. Я не могу снова тебя потерять, Мэри-Энн.

Его слова разожгли во мне пламя, которого прежде никогда не существовало. Под кожей бушевала буря страсти, растекаясь по венам реками обжигающего желания.

Как я могла так долго жить без него?

Этот мужчина дополнял меня так, как я никогда не смогу до конца понять.

Впереди меня ждал долгий путь, и я твердо намеревалась пройти каждый шаг самостоятельно.

Но рядом с ним могла выдержать все.

— Ты меня не потеряешь.

— Обещаешь?

Его губы оказались ворами и похитили обещание прежде, чем оно успело сорваться с моих губ. Те мальчишеские губы, которые я помнила, обрели силу и уверенность взрослого мужчины.

Нежные.

Но требовательные.

В них было столько голода.

Желание гудело под моими пальцами, горя с той же силой, что и внутри меня. Оно завладело каждой частицей моего существа.

Вплоть до искалеченной души.

Могу ли я одновременно принадлежать себе и кому-то еще?

Потому что я хотела принадлежать этому мужчине. Страстному, прекрасному мужчине, спасшему меня из глубин ада.

Поднявшему с земли.

Снова поставившему на ноги.

Шершавые подушечки его больших пальцев скользнули по моим щекам, безмолвно управляя поцелуем.

Поцелуем, напомнившим, что такое настоящая любовь.

Это было чем-то за пределами любви.

Любовью в ее чистейшей форме.

Простой и необузданной.

Без ожиданий, последствий или обязательств.

Только непреклонная истина.

— Я люблю тебя.

Эти три слова обладали таким весом, что вместе с ними из груди вырвался глубокий вздох облегчения.

Последовал новый поцелуй — беспощадный, несущий обещание множества вещей.

Но прежде всего одного.

— Я тоже тебя люблю.

Казалось, я парю.

Или лечу.

Не могла понять.

Пальцы легли по обе стороны его лица. Жесткая щетина вызвала дрожь во всем теле, собирая жар между ног.

— Я так чертовски долго ждал возможности это сделать.

— Что же тебя останавливало? — спросила я между горячими поцелуями.

Его язык скользнул глубже, лихорадочно и властно лаская мой.

Это одновременно восхищало и пугало.

И было безусловно правильно.

Я прижала ладони к его груди, и Райкер тут же замедлил поцелуй, упершись лбом в мой.

— Медленно. Тебе нужно медленно. Я знаю. Просто… я так чертовски сильно тебя хочу, малышка. И не только твое тело. Хотя не стану лгать…

Он крепче прижал меня к себе. Твердая эрекция уперлась мне в бедро.

— Я умираю от желания оказаться внутри тебя. Хочу, чтобы ты целиком была моей. Но хочу, чтобы ты знала: если тебе это нужно, я, блядь, буду ждать всю жизнь.

— Так долго ждать не придется.

Я снова завладела его губами, заслужив облегченное рычание.

Райкер подхватил меня на руки и понес по коридору в спальню. Сердце подпрыгивало в груди, а внизу живота закручивалось желание.

Он осторожно уложил меня на кровать, затем выпрямился и стянул через голову футболку.

Я с восхищением облизнула губы.

За последние недели я несколько раз видела его без футболки, но это были лишь короткие мгновения. Теперь же могла рассмотреть вдоволь.

Он был прекрасен.

Первобытен.

Подтянут и рельефен во множестве восхитительных мест: от четких плоскостей и изгибов скульптурной груди и пресса до вен, проступавших на руках.

Часть меня боялась его. Я знала, насколько опасным может быть мужское тело.

Особенно мужские кулаки.

Но всем сердцем верила: Райкер никогда не причинит мне вреда.

Он поставил одно колено на кровать, оседлав мои бедра. Рука исчезла под краем футболки. Теплые пальцы прошлись по животу, после чего Райкер наклонился и нежно поцеловал меня туда.

— Сейчас у меня в голове проносится все, что я хочу с тобой сделать. И все, что хочу сказать.

Еще один поцелуй.

Он приподнял футболку немного выше.

Мое дыхание стало тяжелее.

— Что ты хочешь сказать?

— Очень многое. Но сейчас я способен только на короткие и прямые слова, потому что, черт возьми, совершенно опьянен твоим запахом.

Его пальцы обхватили мой подбородок, поднимая лицо. Затем губы накрыли мои, а желание волнами обжигающего жара хлынуло от него с такой силой, что я едва могла дышать.

— Прекрасная, — снова и снова шептал Райкер мне в губы, пока тело полностью не растаяло под ним.

Он целовал глубоко.

Основательно.

Каждым движением голодного языка сообщая, насколько сильно меня хочет. Насколько прекрасной считает.

Затем губы переместились на щеку и медленно добрались до сердитого шрама сбоку лица. Райкер оставил на нем не один, а два нежных поцелуя.

Каждая мягкая ласка его теплых губ была бальзамом для моей истерзанной души.

Исцеляла меня по одному нежному поцелую за раз.

Его удивительные губы спустились к основанию горла, пробуя разгоряченную кожу.

Поклоняясь мне.

Исцеляя.

Грудь отчаянно поднималась и опускалась. Я жаждала простоты этого мгновения, не осложненного ожиданиями и безрассудного в нашем обоюдном желании.

Руки Райкера переместились к пуговице джинсов, а губы начали медленный сладостный спуск, оставляя поцелуи на каждом изгибе груди — прямо под бюстгальтером, а затем над тазовой костью. Пальцы скользнули за пояс джинсов, и шершавые костяшки прошлись по коже, вызывая волну мурашек.

— Можно я их сниму? — низко и хрипло спросил он.

— Да.

Сняв с меня единственную туфлю, он стянул носки и джинсы, стараясь не потревожить поврежденную стопу.

— Блядь, это может оказаться сложнее, чем я думал.

— Что? — спросила я, внезапно почувствовав неуверенность.

Райкер наклонился и прижался бедрами к влажной ложбинке между моими ногами.

В горле застрял нервный вдох.

— Райкер, прошло столько времени с тех пор, как я… Он не разрешал мне… Эм…

Он внимательно изучал мое лицо. Я увидела мгновение, когда пришло понимание.

— Он не разрешал тебе что? Кончать?

Тяжело сглотнув, я кивнула.

Когда мы с Трентом занимались сексом, все делалось ради его удовольствия.

Не моего.

Каждый мой поступок был попыткой сделать счастливым его.

Как же приятно было наконец сделать что-то для себя.

Я хотела этого.

Хотела Райкера.

Сильнее, чем когда-либо хотела кого-либо или чего-либо.

На его челюсти яростно дернулся мускул. Зубы стиснулись.

— Со мной тебе об этом беспокоиться не придется. Когда почувствуешь, малышка, отпусти себя. Рядом со мной тебе никогда не нужно сдерживаться.

— А если я не смогу?

— Поверь мне. Сможешь.

В его глубоком голосе звучала такая уверенность, что я невольно улыбнулась. Острая потребность отпечаталась на суровом лице. Его губы коснулись моего колена — мягкие и влажные, — а затем начали спускаться, не забывая наслаждаться дорогой.

Не осталось ни сантиметра кожи, которого он не коснулся.

Ни одного изгиба, который не исследовал.

Никогда прежде я не чувствовала себя настолько драгоценной.

Настолько обожаемой.

Наконец, доведя меня почти до безумия, он опустился между разведенными ногами. Жар его дыхания щекотал пылающую плоть.

— Закрой глаза, малышка.

Неохотно я подчинилась.

— А теперь расслабься. Освободи разум и позволь себе почувствовать каждую секунду вместе со мной. Пусть руки двигаются куда захотят. Не сдерживайся. Я хочу, чтобы ты полностью отпустила себя. Ты со мной?

Я могла лишь кивнуть. Сердце бешено билось в груди.

Он терпеливо ждал, пока я закрою глаза. Когда из груди вырвался долгий очищающий выдох, губы вернулись к нижней части живота.

Но это прикосновение я почувствовала до самых кончиков пальцев ног.

Я снова и снова повторяла его слова. Очистила сознание, позволяя себе чувствовать лишь его.

Руки Райкера были твердыми и уверенными. Но когда пальцы медленно отвели в сторону ткань трусиков, какая-то часть меня умерла.

Та, которая боялась удовольствия.

Та, которая боялась всего.

Я отпустила ее.

Смотрела, как она падает в бесконечную черную бездну.

А на ее месте родилось нечто лучшее.

Прекрасное.

Гораздо более сильное.

Нечто большее, чем я когда-либо смела надеяться.

Когда губы Райкера коснулись места, где сходились мои бедра, я вскрикнула и стиснула простыню, пытаясь удержаться на кровати и не улететь.

Но план провалился, как только язык прикоснулся к моей плоти.

Я не понимала, что со мной происходит, но не смогла бы отрицать это чувство, даже если бы попыталась. Возможно, дело было в годах, проведенных в клетке.

А может, в волшебных прикосновениях Райкера.

Так или иначе, я наконец почувствовала себя свободной.

Спина выгнулась над кроватью. Бедра с готовностью вступили в борьбу за новые ласки его удивительного рта.

Искали их.

Требовали.

Пальцы проникли в волосы Райкера и крепко сжали пряди. Кровь стремительно неслась по венам, требуя освобождения. Давно забытое напряжение начало собираться внизу живота.

Наверное, он почувствовал настойчивость моих прикосновений, потому что погрузился глубже, языком слизывая последние остатки сдержанности.

Я извивалась и подавалась навстречу его рту, распадаясь под ним на части. Снова и снова выкрикивала его имя, пока голос не стал слабым и хриплым.

Теплые губы прижались к дрожащей внутренней стороне бедер, затем поднялись к ребрам и остановились между обнаженных грудей.

Казалось, навсегда.

Наконец Райкер снова накрыл мои губы своим необыкновенным ртом.

— Вот так должно быть всегда. Сначала кончаешь ты.

Всегда.

Он долго меня целовал. Наши вкусы смешивались, создавая неповторимый и вызывающий зависимость аромат. Мне все равно не удавалось прижаться к нему достаточно близко.

Я не могла перестать слушать, как сердце громом грохочет в его груди. Как яростная буря бьется у моего уха.

Буря, которая одновременно успокаивала меня и наполняла вены молниями.

Я не помню, как уснула в его объятиях.

Но помню мысль, что могла бы остаться там навсегда.

Дыши.

Благодаря мужчине, стоявшему по другую сторону двери, это становилось все легче. Я в последний раз посмотрела на себя в зеркало, все еще надеясь на какое-нибудь чудо.

Синяки заметно побледнели, а оставшиеся следы можно было скрыть легким макияжем. Но они никуда не исчезли и продолжали напоминать о прошлом, которое я каждый день пыталась преодолеть.

Вчера Райкер отвез меня на повторный прием к врачу. После рентгена гипс сняли, на ногу надели ортопедический ботинок, а первый сеанс физиотерапии назначили на понедельник.

К счастью, с Трентом я до сих пор не разговаривала. По совету адвоката он признал себя виновным в предъявленных обвинениях. Однако из-за отсутствия судимостей отделался легким наказанием.

Символическим шлепком по руке, если спросить меня.

Помимо общественных работ, его обязали пройти курсы управления гневом. Также был введен полный судебный запрет на контакт, а адвокат заверил, что Трент не станет связываться со мной или каким-либо образом препятствовать разводу.

Учитывая прежние угрозы, мне с трудом верилось, что он так легко меня отпустит. Но Трент действительно не выходил на связь.

Я надеялась, что так и останется.

Что смогу двигаться дальше и больше никогда его не увижу.

Живот сделал сальто, заставляя сердце бешено забиться. Я развернулась к двери.

Дыши.

Месяц мог показаться небольшим сроком, но я провела большую его часть с Райкером, и казалось, будто прошли годы. Он проявлял невероятное терпение и демонстрировал выдержку святого.

Но я видела это каждый раз, когда он на меня смотрел.

То же желание, что росло внутри меня, жило и в нем.

И мы оба держались на последней ниточке.

Наконец я набралась смелости и открыла дверь. Меня встретил взгляд острых голубых глаз. Сжатый кулак Райкера застыл в воздухе — он как раз собирался постучать.

— Я хотел проверить, все ли у тебя в порядке, — сказал он, опуская руку и делая шаг вперед. — Господи, какая же ты красивая.

— Спасибо.

Риз помогла вернуть волосам естественный цвет, и, судя по выражению лица Райкера, выбор оказался правильным.

Его ладонь легла мне на затылок. Пальцы зарылись в темные пряди, а губы накрыли мои в поцелуе, лишившем дыхания.

Когда он так меня целовал, было трудно устоять на ногах.

По коже промчались мурашки. Его взгляд встретился с моим, одним лишь выражением обещая так много.

— Готов? — спросила я. Под его пристальным взглядом голос дрогнул.

Большой палец прошелся по моей щеке. На лице Райкера отразилось беспокойство.

— Уверена, что справишься?

Сведя брови, он наклонился ближе, окружая меня лесным ароматом.

— Уверена.

Он мягко поцеловал меня в лоб.

— Тогда поехали.

Стоило сделать шаг, как на меня обрушилась волна тошноты. Рот наполнился слюной.

— Эй, ты в порядке? — спросил Райкер, протягивая руки, чтобы меня удержать.

— Да. Просто… на секунду закружилась голова.

— Выглядишь не очень.

— Большое спасибо, — поддразнила я.

— Ты понимаешь, о чем я. Ты очень бледная. Сядь и немного отдохни перед поездкой.

— Нет, все хорошо. Отдохну в машине.

— Мэри-Энн.

В его голосе прозвучало легкое предупреждение.

— Райкер, я сказала, что все нормально. Сегодня почти ничего не ела. Наверное, поэтому и кружится голова. Просто возьми мне банан, и поедем. Я не хочу опаздывать.

Я видела, что он хочет поспорить, но Райкер промолчал. Вместо этого наполнил сумку закусками, положил несколько бананов и бутылок воды, после чего повел меня к машине.

Родители Райкера жили примерно в четырех часах езды, в Куперстауне. Несколько лет назад, когда его отец вышел в отставку, они перебрались подальше от города. Дорога была красивой и заметно успокаивала нервы.

— Ты так и не рассказал мне о Риде и Джастине. Чем они занимаются?

— Рид остается Ридом. Когда не работает — а работает он постоянно, — занимается серфингом.

— Ни девушки, ни жены?

— Нет. Мама думает, что он гей.

Я рассмеялась.

— Не может быть.

— Мы ни разу не видели его с кем-нибудь. Рид всегда любил плавать, а когда научился кататься на доске, словно нашел себя. На все остальное времени почти не оставалось. В школе он часами тренировался и участвовал во всех соревнованиях, в каких только мог. После выпуска даже перешел в полупрофессионалы. Но потом его лучшего друга Боди убили, и Рид полностью закрылся.

— Что?

— Боди был одним из лучших серферов Западного побережья, но еще он сидел на кокаине. Рид пытался заставить его завязать. Старался удержать на правильном пути, но Боди связался с серьезными наркодилерами. Одному из них задолжал много денег. Рид нашел его изрезанным в собственной квартире. Тело было полностью расчленено.

— Боже мой.

Райкер покачал головой.

— После этого он уже не был прежним.

— А кто был бы? Это ужасно. Бедный Рид.

— Вскоре он поступил в полицейскую академию, а потом уехал на запад.

— Так грустно. У меня за него сердце разрывается. Не могу поверить, что все разъехались. Все, кроме тебя.

— Мое сердце навсегда останется в Нью-Йорке, — произнес он, поднимая мою руку и целуя тыльную сторону ладони.

Может ли этот мужчина быть еще совершеннее?

— А Джастин?

— Несколько лет назад, после сердечного приступа у дедушки, он переехал к нему в Техас. Помогает ухаживать за ранчо и служит сержантом в полиции Далласа.

Райкер помолчал.

— А еще теперь слушает кантри.

Я рассмеялась.

— И что в этом плохого?

— Раньше он был самым убежденным металлистом из всех, кого я знаю.

— Люди меняются, — гордо заявила я.

Он снова поднес мою руку к губам.

— Это точно, малышка. Это точно.

Мы подъехали к курорту Oteaga, где проходило празднование. Я почему-то решила, что сегодня буду ночевать вместе с Райкером. В конце концов, последнюю неделю мы спали в одной постели.

Так почему же одна мысль о ночи с ним внезапно заставила меня нервничать?

Мы много целовались.

Занимались… другим.

Но любовью еще не занимались, и до сих пор меня это вполне устраивало.

До сегодняшнего дня.

Парковщик открыл мою дверь, а Райкер достал сумки с заднего сиденья, обошел машину и протянул руку. Сегодня вечером он выглядел невероятно красивым в темных джинсах и синей рубашке. Утром Райкер не стал бриться, и результат захватывал дух.

Зарегистрировавшись, мы спустились вниз. Мы приехали немного раньше, потому что его родители хотели сфотографироваться всей семьей до прибытия остальных гостей. Когда мы вышли на веранду, все уже стояли там.

— Дядя Рай! Дядя Рай!

Первой нас заметила маленькая девочка, в которой я узнала Изабель. Она на головокружительной скорости помчалась к Райкеру. На ней были нежно-розовое платье с большим бантом и белые высокие кеды Converse.

— Дядя Рай!

Она бросилась ему на руки и крепко обхватила за шею.

— Я скучала.

— Привет, Диззи Иззи. Как поживает моя милая девочка?

Она отстранилась и нахмурилась.

— Сегодня намного лучше, чем вчера. Вчера было ужасно.

— Что случилось?

— Со мной весь день никто не играл. Сначала моей лучшей подруги Грейси не было. Потом Бейли наказали, и она не смогла со мной играть. Потом Джон Майкл рано ушел. Потом этот дурак Илай забрал мой стул, и никто не захотел сидеть рядом. А хуже всего то, что Реми весь день со мной не играл. А он всегда играет! Мы одну минуту поиграли в Черепашек-ниндзя, а потом он стал играть с двумя другими мальчиками, а со мной — нет! Утром все было прекрасно, а потом — БУМ! Худший день в мире!

— Мне жаль, что у тебя был плохой день, Иззи, но я не уверен, что мне нравится, сколько вокруг тебя мальчиков. Твой отец об этом знает?

— Да, но ему тоже не нравится. Он говорит, что, если я когда-нибудь приглашу мальчика домой, то одним выстрелом превратит его из петуха в курицу. Но я не понимаю, что это значит. Что это значит, дядя Рай?

— Это значит, что тебе лучше перестать играть с мальчиками.

— Но девочки глупые. Мне нравятся только Грейси и Бейли, потому что они тоже любят играть с мальчиками.

Райкер поднял взгляд на Денвера.

— По-моему, эти Грейси и Бейли плохо влияют на твою дочь.

— Еще бы.

Иззи была очень похожа на Денвера, но в ее глазах я видела Сьюзи — такую же добрую и общительную. Сердце болело за девочку. Я знала, каково потерять родителя. Мне хотя бы посчастливилось прожить рядом со своими тринадцать лет.

Иззи не повезло даже в этом.

— А кто это? — спросила она, указывая на меня.

Райкер выпрямился во весь рост, продолжая держать Иззи за руку.

— Иззи, это Мэри-Энн.

Она протянула мне ладонь.

— Меня зовут Изабель Рэй Каннингем.

— А меня Мэри-Энн Николь…

Я замолчала, не желая произносить его фамилию.

— Гловер, — закончил за меня Райкер.

— Ты его девушка?

Райкер перевел на меня взгляд, полный собственнической уверенности.

— Да, Иззи. Она целиком моя.

Иззи обхватила маленькими руками мою талию и крепко прижалась.

— Приятно познакомиться, Мэри-Энн.

— Мне тоже, милая.

Когда она меня отпустила, вперед вышел Денвер.

— Рад снова тебя видеть, Кроха.

Хихикнув, я обняла его.

— Меня уже очень давно никто так не называл.

— Ты все еще безумно маленькая, — подмигнул он.

— Нет, это ты безумно высокий.

По сравнению со мной все они были великанами — ростом намного выше метра восьмидесяти. У каждого темные волосы и светлые глаза, как у родителей.

— Твоя дочь прекрасна.

Он рассмеялся.

— Ага. Мне крышка.

— Посмотри с хорошей стороны: у нее хотя бы полно защитников.

— Это точно! — воскликнул Бенсон.

Он поймал меня в огромные медвежьи объятия, оторвал от земли и закружил.

— Ты только посмотри, какая красотка выросла!

Райкер ударил его по руке.

— Поставь ее на землю, придурок. И осторожнее с ногой.

Бенсон аккуратно опустил меня, убедился, что я сохраняю равновесие, и лишь затем убрал руки с талии.

— Ты всегда умел обращаться с женщинами, — сказала я, краснея.

Он подмигнул.

— И до сих пор умею, милая.

Следующим подошел Ашер и тоже подхватил меня на руки.

— Черт возьми, Эш, осторожнее! — отчитал его Райкер.

— Не волнуйся. Я ее не уроню.

Я рассмеялась, когда он вернул меня на землю.

Ашер поцеловал меня в щеку, после чего вперед вышел Джастин.

— Отлично выглядишь, коротышка, — сказал он, заключая меня в объятия.

— Так, все, черт возьми.

Райкер отогнал его руки.

— С меня хватит того, что вы, животные, ее лапаете.

— Что такое, младший братишка, ревнуешь? Боишься, что она бросит тебя ради одного из нас? — поддразнил Бенсон.

— Еще чего. Она знает, что ей достался лучший из выводка.

Бенсон громко расхохотался. В глазах заплясало озорство.

— Продолжай себя убеждать.

Райкер показал ему средний палец.

Живя по соседству с Каннингемами, я была близка со всей семьей. Дни рождения, семейные барбекю — каждое лето мы даже собирали других соседских детей и устраивали большой матч по софтболу. Становясь старше, братья все равно возвращались домой.

Они всегда относились ко мне как к родной.

А значит, я тоже участвовала в издевательствах над их младшим братом.

Марша, мать Райкера, шагнула вперед и заключила меня в крепкие объятия. Ее знакомый запах окружил меня, возвращая лучшие годы моей жизни.

— Добро пожаловать домой, милая.

Я глубоко вдохнула и попыталась сдержать слезы, но потерпела полный провал, когда Нил обнял нас обеих и поцеловал меня в макушку.

— В этой семье никто не сражается в одиночку.

Когда они отпустили меня, Райкер уже стоял рядом.

— Мы так рады, что ты вернулась.

— Для меня большая честь быть здесь. Поздравляю вас с годовщиной.

— Спасибо, что приехала отпраздновать вместе с нами, — сказала Марша.

— А где Рид? — спросил Райкер, положив ладонь мне на поясницу.

Меня затопило чувство покоя. Я жаждала ощущений, которые он дарил. Безопасность его прикосновений и объятий вызывала зависимость, а Райкер каждый раз охотно позволял мне в них нуждаться.

Нил обнял жену за плечи.

— Опоздал на самолет. Не волнуйтесь, он приедет.

— Давайте есть торт! — взмолилась Изабель, дергая Денвера за руку.

— Еще рано, Иззи. Сначала фотографии.

— Но без дяди Рида фотографироваться нельзя. Пожалуйста!

— Мы приехали, — объявил Рид, входя через двойные двери.

Рядом с ним шла красивая брюнетка. Нил и Марша встретили их на полпути и приветственно обняли сына.

Бенсон понизил голос:

— Черт, Денвер, это та, о ком я думаю?

Денвер кивнул.

— Кэссиди.

Все многозначительно переглянулись.

— Кто такая Кэссиди? — спросила я.

— Кэссиди Скай. Младшая сестра Боди, — объяснил Райкер.

— А…

— Мы не видели ее с тех пор, как Боди убили. Сколько прошло — семь или восемь лет?

— Не меньше, — подтвердил Ашер.

Джастин нахмурился.

— Тогда ей было шестнадцать.

— Ни хрена себе, — выругался Бенсон. — Она выросла.

— Очень сильно, — добавил Ашер с ухмылкой.

— Это еще мягко сказано, — заметил Рид, присоединяясь к нам.

Он по-мужски обнял каждого брата и наконец подошел ко мне.

— Рад снова тебя видеть, коротышка.

Из всех братьев Райкер всегда был ближе всего с Ридом, поэтому в детстве тот чаще остальных проводил время с нами.

— Я тоже рада.

В отличие от братьев Рид носил длинные, почти до плеч волосы. Внешне он казался расслабленным и беззаботным, но я видела темноту в его глазах.

Печаль.

Райкер подался вперед.

— Почему Кэссиди здесь?

Рид глубоко вдохнул и скрестил руки на груди. Затем оглянулся через плечо на Кэссиди, разговаривавшую с его родителями.

— Убийцу Боди несколько недель назад условно-досрочно освободили. С тех пор она скрывается. Два дня назад появилась у меня на пороге. Жила в парках, палатках… Я не могу спокойно думать о некоторых местах, где ей приходилось спать. Она уверена, что он ее преследует.

— А он действительно преследует? — обеспокоенно спросил Денвер.

— Не знаю, — ответил Рид.

— Она давала показания на суде, верно? — уточнил Джастин.

— Да. Поэтому так напугана. Перед тюрьмой он пообещал, что разберется с ней, когда выйдет. Именно поэтому она переехала во Флориду к тете.

— Блядь, — выругался Ашер.

— Каков план?

— Пока она остается у меня, — ответил Рид.

— У меня есть друг в ФБР, Райдер Джеймсон. Могу ему позвонить и попросить все проверить, — предложил Бенсон.

— Да, мужик. Буду благодарен.

Бенсон тут же достал телефон и принялся печатать сообщение.

— Сумеешь держать себя в руках, младший брат? — спросил Ашер, кивая на Кэссиди, которая направлялась к Риду.

— Я справлюсь, — заверил он.

Но никто из братьев не выглядел убежденным.

Судя по напряженному взгляду Рида, я тоже ему не верила. Он испытывал к ней глубокие чувства — это было очевидно.

Следующие несколько часов оказались потрясающими. Ужин. Танцы. Все было тщательно продумано и невероятно романтично. На празднике присутствовали ближайшие друзья и родственники. Многие были полицейскими, работавшими с Нилом или Райкером. Здесь также находились Феликс, напарник Райкера, и его жена Холли.

Через несколько часов, когда солнце давно зашло и большинство гостей разошлось, мы сидели у бара с открытым очагом. Смех разносился над соседним озером, пока Нил и Марша, окруженные детьми, открывали подарки.

Марша подняла подарок Бенсона, показывая всем: набор серебряных ложек, закрепленных на старой деревянной доске с надписью:

— Мне нравится, — произнесла Марша. В глазах блестели слезы от смеха.

Бенсон гордо улыбнулся.

— Я знал.

— А это от всех нас, — сказала Риз, подходя к мольберту, накрытому рубиново-красным шелком.

Когда она открыла картину, все ахнули. Все, кроме Марши.

Она расплакалась.

Фон состоял из великолепного сочетания синего, фиолетового, розового и желтого. В центре возвышалось дерево. Толстые длинные ветви раскинулись по всему полотну, и на каждой сидели черные птицы.

Марша и Нил подошли ближе, чтобы прочитать слова у основания дерева:

— Риз, это прекрасно, — сказала Марша, обнимая дочь.

Прежде чем я успела остановить свой рот, из него вырвался вопрос:

— Почему птиц двенадцать?

— По одной на каждого члена семьи, — ответил стоявший рядом Райкер.

Я начала считать в уме, но цифры не сходились.

— Семеро детей и двое родителей?

— Плюс Сьюзи и Иззи.

Десять.

Одиннадцать.

— И ты, — прошептал он мне на ухо и поцеловал в щеку.

Глаза наполнились слезами.

Я не могла описать чувства, охватившие меня в тот момент.

Принятие.

Любовь.

Марша и Нил по очереди обняли всех и поблагодарили. Закончив, Нил поднял бокал, а Марша крепко прижалась к его боку.

— За Каннингемов!

Мы тоже подняли бокалы.

— За Каннингемов!

Наконец я нашла свое место в этом мире.

Рядом с любимым мужчиной.

В семье, о которой всегда мечтала.

Потребовалось время и чертовски много терпения, но наконец я начал замечать проблески той девочки, которую когда-то знал. Той, что всегда смеялась чуть громче остальных. Ее смех проникал глубоко в кости, и хотелось возвести вокруг него крепость, чтобы уберечь от всего мира. Она не осознавала собственной красоты. Понятия не имела, как действует на меня и всех, кто ее окружает.

Особенно на меня.

Постепенно Мэри-Энн начинала понимать, сколько силы в ней еще осталось. День за днем я видел, как она становится увереннее в себе.

То, как она общалась сегодня с моей семьей… Я не мог не влюбиться в нее еще сильнее. Знаю, кому-то могло показаться, что все происходит слишком быстро, но для таких вещей не существует правильных сроков. Моему сердцу было плевать, знал я ее пять минут или всю свою гребаную жизнь.

Я хотел ее.

Нуждался в ней.

Мне нужно было любить ее до тех пор, пока она не перестанет видеть что-либо, кроме меня, и не сможет дышать ничем, кроме меня. Пока мы не превратимся в два пламени из костей и плоти, готовые уничтожить все плохое, что когда-либо вставало между нами.

По дороге в наш номер я собственнически держал ладонь на ее пояснице, а желание бешено неслось по моим венам. Каждая мышца в теле кричала, требуя овладеть ею. Но я хотел, чтобы эта ночь стала особенной. Хотел, чтобы она прочувствовала каждое мгновение.

Прожила его.

Вдохнула его.

Доставлять ей удовольствие стало моим любимым занятием. Одних только ее стонов было достаточно, чтобы я сходил с ума. А еще ее руки, блуждающие по моему телу. Удивительно, что рядом с ней мне вообще удавалось сохранять хоть какое-то подобие самообладания.

Она нервничала — я видел это по тому, как на каждом шагу ее взгляд ускользал в сторону. Но к нервозности примешивалось предвкушение.

Желание.

Мы почти добрались до двери, когда моя выдержка проиграла битву с моей зависимостью.

С ее сладкими губами.

Моя ладонь скользнула вверх по ее спине и обхватила шею, одним быстрым движением притягивая ее ко мне, прежде чем я прижал ее спиной к стене. Другой рукой я подхватил ее под коленом, приподнимая поврежденную ногу и снимая с нее нагрузку.

В награду она подалась бедрами мне навстречу.

Улыбка, раскрывшая ее губы, была чертовски прекрасна. Я никак не мог решить, хочу ли зацеловать ее до полного исчезновения или еще немного полюбоваться ею.

Удовлетворение разлилось по телу, когда ее глаза засияли, а уверенности в них стало чуточку больше. Ладони скользнули с моей груди на затылок, и она рывком притянула меня к своим идеальным губам.

Губам, говорившим о голоде.

Потребности.

Любви.

Я собирался лишь коротко поцеловать ее, потому что знал: если буду наслаждаться ее вкусом слишком долго, то окончательно потеряю гребаный рассудок. Но у моей девочки были другие планы. Ее губы разомкнулись, маленький влажный язычок скользнул наружу — все равно что бросить спичку в реку бензина. Каждый нерв в моем теле вспыхнул, охваченный первобытной жаждой.

Мои ладони легли ей на задницу, забираясь под маленькое черное платье, которое весь вечер сводило меня с ума. Пальцы впились в мягкую кожу, и я приподнял ее, жадно впиваясь в ее голодный рот. Коридор наполняли лишь наши короткие, рваные вдохи, и я был уверен, что они звучали в такт бешеному стуку моего сердца.

Ее руки пробрались под мою рубашку, пытаясь ухватиться за меня. Ее прикосновения были мечом, рассекавшим меня настежь, чтобы она могла забраться внутрь и забрать все, что от меня осталось.

Пусть забирает.

Без нее все это все равно было бесполезно.

— Райкер, пожалуйста.

Тоска в ее голосе заставила меня обхватить ладонями ее лицо и наклонить голову так, чтобы я смог углубить поцелуй. В груди завибрировал рык, когда я подхватил ее и понес к двери номера. Оказавшись внутри, я поставил ее на ноги возле кровати и слегка покачнулся, почти пьяный от ее вкуса, ее близости.

От ее гребаной потребности во мне.

Мое самообладание таяло, уничтоженное собственным желанием.

— Я так сильно тебя хочу, малышка, — прошептал я ей в губы. — Ты это чувствуешь?

— Да.

Мои руки скользнули к молнии на спине, и я медленно потянул ее вниз.

— Скажи, что ты чувствуешь.

— Руки.

Пробуя языком кожу на ее шее, я спросил:

— Где?

— Повсюду.

Платье легким облаком опустилось на пол.

— Что еще?

— Губы, — выдохнула она.

Я прижался ими к ее обнаженному плечу.

— Где?

Наклонив голову, она завладела моим ртом. Пальцы зарылись в волосы на затылке и притянули меня ближе, полностью перехватывая контроль. Каждый след ее ногтей на моей коже, каждый стон, срывавшийся с ее губ, приближал меня к гибели.

Господи, я мог кончить от одного этого гребаного поцелуя.

Она замедлила дыхание, а следом и поцелуй. Ослабила хватку на моей шее, возвращая контроль мне.

— Что еще ты чувствуешь, малышка? — спросил я низким голосом, прижимаясь к ней всем телом и заставляя ее глаза закрыться.

Я чувствовал ответ на вкус, оставшийся на ее губах, но отчаянно хотел услышать, как она произнесет его вслух. Прошло три вдоха, прежде чем она наконец снова открыла глаза и ответила:

— Тебя.

Пальцы дрожали, когда я начала расстегивать пуговицы на его рубашке. Наши рты по-прежнему были слиты в горячем, ненасытном поцелуе — каждый из нас полностью растворился в другом.

— Пожалуйста, — выдохнула я между прерывистыми вдохами. — Я хочу почувствовать тебя внутри, Райкер. Пожалуйста, займись со мной любовью.

Каким-то чудом мне удалось расстегнуть рубашку до конца и стащить ее с его широких плеч. Он усадил меня на край кровати и опустился передо мной на колени, чтобы снять ортопедический ботинок и балетку. Избавившись от обоих, он потянулся за новым поцелуем.

— Ложись, малышка, — мягко, но властно велел он. — И отодвинься подальше.

Я послушалась, с трепетным предвкушением наблюдая, как он стягивает джинсы и белье по сильным ногам. Взяв презерватив, он уперся коленом в кровать и пополз ко мне.

Когда его мощное тело накрыло мое, у меня почти перехватило дыхание.

— Ого. Это действительно происходит.

Райкер насмешливо приподнял бровь.

— Передумала?

— Никогда.

Он устроился между моими разведенными ногами, осторожно обходясь с больной ступней.

— Хорошо. Потому что сейчас я ничего не хочу сильнее, чем нежно и чертовски страстно любить тебя, — произнес он, целуя сначала мою щеку, а затем шею.

Каждый удар сердца оглушительно отдавался в ушах и тяжело бился в груди. Оно отчаянно нуждалось в каждом поцелуе, каждом прикосновении, словно только благодаря им могло продолжать биться.

— Я тоже этого хочу.

Его губы скользнули к ямочке у основания моей шеи, целуя кольцо-обещание, подаренное им столько лет назад, а руки уверенно и целеустремленно блуждали по моему телу. Звуки, которые он вырывал из моего рта, почти смущали. Моя потребность в нем была беспощадной и честной.

И очень, очень настоящей.

Отбросив стыд, я потянулась вниз и обхватила ладонью его твердую плоть, поглаживая вверх и вниз и пытаясь сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

— Блядь, малышка.

Соблазнительные нотки в его голосе заставили меня задышать еще чаще. Он завладел моим ртом в сокрушительном поцелуе, лишая меня воздуха, последних запретов и осколков изуродованного сердца.

Медленно отстранившись, он сел и надел презерватив. Я не отрывала от него глаз. Его напряженный взгляд приковывал меня к месту, как всегда удерживая в плену.

Но рядом с ним этот плен не превращал меня в узницу.

Его потемневшие голубые глаза всегда дарили мне свободу.

Он снова накрыл меня своим телом. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как эмоции бурлят внутри и рвутся наружу. Райкер запечатал мой рот своим, устроился между ног и начал входить — дюйм за мучительным дюймом, пока не оказался внутри полностью. Ощущения бушевали во всем теле. Никогда прежде я не чувствовала такой целостности.

Такой красоты.

Опираясь на локти, он обхватил мою голову ладонями и начал двигаться, задавая медленный, ровный ритм. Каждый толчок сливался с поцелуем в безупречной гармонии.

Мои руки молили о большем, пальцами и ногтями подталкивая его дальше. И его тело повиновалось моим безмолвным требованиям. Каждое движение, каждое едва ощутимое скольжение кожи, каждое прикосновение обжигало так глубоко, так чисто, разжигая огненную бурю в моей залатанной душе.

— Отпусти себя, малышка.

Закрыв глаза, я подчинилась его настойчивой просьбе и взлетела. Закричала, проносясь сквозь темные облака боли и сожалений туда, о существовании чего прежде даже не подозревала.

Низкий рык разодрал его горло. Райкер начал двигаться сильнее, каждый толчок становился мощнее предыдущего, пока наконец он не отдался мгновению, которого мы оба так жаждали.

Кровь несла удовольствие по моим венам, легкие наполнялись драгоценным воздухом, но по-настоящему живой я почувствовала себя лишь сейчас.

— Я всегда мечтал о том, каково это будет с тобой.

Я не могла дышать. О речи не могло быть и речи.

— Но мой разум оказался лжецом. Он и представить не мог, что все будет именно так.

Слезы обожгли глаза, пока он пульсировал внутри меня.

— Райкер.

— Ничто не сравнится с тобой. С этим. С нами. Никогда не сравнивалось. И никогда не сравнится.

А затем его рот завладел моим — тем знакомым движением, которое я успела полюбить. За последние несколько дней я открыла для себя разные виды его поцелуев. И каждый из них был особенным и неповторимым.

Его поцелуи при встрече были наполнены радостью и приправлены желанием. В прощальных поцелуях ощущалась тяжелая неохота уходить, но еще сильнее — обещание обязательно вернуться.

А еще был его поцелуй потребности.

Боже, как же я любила такие поцелуи.

Неукротимые и дикие, наполненные прекраснейшим обещанием наслаждения.

Но этот поцелуй говорил больше, чем все остальные вместе взятые. Он кричал о любви. Кричал о вечности.

Кричал…

— Моя.

Я вздохнула, купаясь в этом коротком признании, прежде чем произнести свое:

— Мой.

Прижавшись разгоряченным, измученным телом к Райкеру, я еще теснее прильнула к нему, пока раннее утреннее солнце пробиралось сквозь щель между жалюзи.

— Доброе утро, — произнес он, лениво выводя пальцами горячие дорожки на моей спине.

— М-м-м… доброе, — пробормотала я и потянулась, пытаясь унять ломоту в мышцах.

На губах появилась довольная улыбка, когда воспоминания о прошлой ночи нахлынули на меня.

Сбившееся дыхание.

Разгоряченная плоть.

Звуки любви, наполнявшие воздух вокруг нас, пока он оставлял на моей коже следы каждого мгновения своими клеймящими прикосновениями.

Я никогда не хотела покидать эту кровать.

И безопасность и уют его объятий.

— Я должен тебе кое-что сказать, — произнес он хриплым от сна голосом.

Приподняв голову, я посмотрела ему в глаза.

— Что?

— Ты храпишь.

Я игриво шлепнула его по груди.

— Неправда. И не пугай меня так. Я думала, ты собираешься сказать что-то серьезное.

Уголки его губ приподнялись.

— Это серьезно.

— Я не храплю, Райкер, — заявила я, пытаясь выбраться из кровати.

Его руки обвились вокруг меня и вернули на место.

— Еще как храпишь. И это чертовски мило. Как мопс с сенной лихорадкой.

— Боже мой, замолчи. Я не храплю!

Теплые губы коснулись моей шеи. Я взвизгнула и попыталась его оттолкнуть.

Но Райкер не позволил мне ускользнуть, бесстыдно завладел моим ртом и только потом заговорил:

— Запишу, и сама все услышишь.

— Только попробуй.

— Ага, значит, призналась.

— Нет. Я просто говорю: если я и храплю, то не хочу, чтобы этому остались доказательства.

Он рассмеялся.

— Но мне нравится твой тихий храп. Еще мне нравится, как во сне ты пытаешься прижаться ко мне как можно теснее. Как проводишь большим пальцем туда-сюда перед тем, как уснуть. Все это постоянно напоминает мне, что ты здесь. И что ты моя. Иногда мне кажется, будто все это сон и я в любую секунду проснусь, а тебя не будет.

— Я никуда не уйду, Райкер.

Еще один поцелуй, такой же обжигающий, как предыдущий.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Так вот, я тут подумал…

Опустив голову к моей груди, он провел зубами по соску, а затем втянул его в горячий рот и успокаивающе погладил кончиком языка.

Мой разум утратил всякую способность думать, не говоря уже о том, чтобы понимать его слова.

— Для начала я попробую на вкус все места, которые пропустил прошлой ночью.

Он переместился к другой груди, одаривая ее тем же вниманием и неспешно лаская разгоряченную кожу.

— Потом…

Я вздохнула.

— Потом?

— Завтрак.

— Завтрак.

— А затем я отвезу тебя в свое второе самое любимое место на всем белом свете.

— А где первое?

— Тебе действительно нужно спрашивать? — произнес он, прежде чем накрыть мои губы своими.

После того как Райкер вдоволь насытился мной, мы не спеша приняли душ, оделись и освободили номер. Есть мне почти не хотелось, поэтому я ограничилась маффином, а Райкер уничтожил три пончика и целую тарелку яиц. Он так и не сказал, где находится его второе любимое место на земле, но я уже догадывалась. Когда мы заехали на парковку, огромная улыбка на его лице окончательно его выдала.

— Сколько раз ты здесь был?

Мы приехали в Национальный зал славы бейсбола. Следовало догадаться, что его второе любимое место в мире будет связано с бейсболом.

— Семьдесят два.

— Ты шутишь.

Он покачал головой.

Я не удивилась. В детстве бейсбол был всей его жизнью, и, очевидно, после моего отъезда мало что изменилось. Судя по его рассказам, со временем он стал относиться к игре еще серьезнее и даже подумывал о профессиональной карьере, но полицейский значок победил питчерскую горку.

Поставив машину на парковку, он наклонился ко мне, обхватил ладонью шею и притянул мои губы к своим.

— Я никак не могу тобой насытиться.

Я улыбнулась, чувствуя его дразнящие губы.

— Покажи, на что способен, слаггер.

— Начнешь соблазнять меня бейсбольными терминами — получишь на руки одного чертовски непристойного игрока, — прошептал он, расстегивая мой ремень безопасности.

Я поймала его нижнюю губу своими и осторожно провела по ней зубами.

— Играем.

— Господи, женщина, что ты со мной делаешь? Я всю экскурсию буду ходить со стояком.

— Значит, придется управиться побыстрее, да?

— Ага. Пошли.

На следующий день Риз сидела напротив меня, обхватив маленькими ладонями большую кружку кофе. Ее глаза опухли и покраснели. Она появилась около четырех утра. Я не слышала, как она вошла, зато Райкер услышал — и, судя по всему, был этим недоволен. Утром, еще до его ухода на работу, до меня донеслись их голоса. Они спорили, но поговорить с ним об этом я пока не успела. Когда он поцеловал меня в лоб на прощание, я едва могла держать глаза открытыми. Я ужасно устала после выходных и вчерашнего дня, почти целиком проведенного в постели.

Я все еще чувствовала его руки на своем теле. Опустив взгляд на обнаженные ноги, заметила порозовевшие участки кожи между бедер, и от эротических воспоминаний плоть сладко закололо. Райкер был невероятно страстным мужчиной. Нежным и любящим, но в то же время очень пылким.

Собственником.

Меня охватило глубокое удовлетворение. Я сделала глоток из своей чашки, пытаясь скрыть улыбку. Губы Риз были плотно сжаты, челюсть напряжена. Она выглядела сердитой, но я видела, что сильнее всего ей было больно.

— Почему мои братья обращаются со мной как с ребенком?

— Они о тебе заботятся.

— Я в этом не сомневаюсь. Но почему им можно спать с кем угодно, а мне нельзя?

— Поэтому Райкер так расстроился?

— Да. Потому что он считает, что мне не следует спать со всеми подряд. Что это, блядь, вообще значит? Если я люблю повеселиться, это еще не делает меня шлюхой.

— Уверена, он не это имел в виду. Он просто за тебя беспокоится.

Она пожала плечами.

— Я могу сама о себе позаботиться.

— Не сомневаюсь. Но каждому нужен человек, на которого можно положиться. Тот, к кому можно прийти, когда мы слабы или нуждаемся в помощи.

— Я не слабая. Мне нравится моя независимость. Нравится, что я ни перед кем не должна отчитываться. У меня шесть братьев и властный отец. Меньше всего мне сейчас нужен мужчина, который будет стоять у меня над душой.

Мой взгляд опустился к столу, потому что в глубине души я понимала: она говорит обо мне.

— Послушай, прости. Я не хотела…

— Все нормально. Я понимаю. Правда. Долгое время я была той слабой девушкой. Слишком боялась жить собственной жизнью и самостоятельно принимать решения. Но даже сейчас, когда я могу делать и то и другое, когда я вполне способна сама о себе позаботиться, мне все равно нужна помощь. Мне нужен твой брат. Не знаю, где бы я оказалась без его любви, понимания и терпения.

Я старалась об этом не думать, потому что прекрасно знала, где именно оказалась бы.

— Иногда у нас нет другого выбора, кроме как положиться на кого-то. Только так мы можем выжить.

По краям ее широко распахнутых глаз заблестели слезы.

— Поэтому ты осталась? Чтобы выжить?

— Да. Когда он впервые меня ударил, я увидела это в его глазах. Они были такими холодными. Пустыми. Говорят, глаза — зеркало души. У Трента души не было. И когда он показал мне свое истинное лицо, я начала жить в постоянном страхе. А настолько сильный страх заглушает все остальные чувства, включая здравый смысл.

— Я так тобой восхищаюсь, Мэри-Энн. Ты даже не представляешь.

Я рассмеялась.

— Мной? Почему?

— Только посмотри, какой путь ты прошла. После всего, что тебе довелось пережить, ты по-прежнему веришь в любовь.

— А ты в нее не веришь?

— Верю. Но меня поражает, что ты все еще способна верить. Это показывает, какая у тебя душа и какой ты человек. Поэтому я так сильно тобой восхищаюсь.

Горло сжалось так сильно, что я едва могла глотать, а из глаз хлынули слезы. Риз поставила кружку на стол, придвинула стул ближе и обняла меня.

— Не знаю, что бы я без тебя делала, — проговорила я, рыдая у нее на плече.

— Нам больше никогда не придется об этом задумываться, слышишь? Теперь мы есть друг у друга, и ничто этого не изменит.

Я кивнула, благодарная за нее и за всех остальных людей, появившихся в моей жизни. Отстранившись, провела ладонью по горящему лицу. Когда я отпустила ее и потянулась за салфеткой, в животе свернулся легкий приступ тошноты.

— Ты в порядке?

— Да. Просто в последнее время я чертовски эмоциональная. Реву по любому поводу.

— Ты многое пережила. Думаю, у тебя есть полное право плакать, когда захочется.

Мысль подкралась медленно, как убийца в ночи, вонзила клинок в мой разум и вновь распорола едва залатанное сердце.

Нет.

Не может быть.

Я быстро произвела подсчеты в уме, а затем вспомнила, когда мы с Трентом в последний раз занимались сексом.

Тошнота, усталость, болезненная грудь.

О боже.

Голова закружилась, а к горлу подступила тошнота.

— Господи, Мэри-Энн, ты в порядке? Выглядишь так, словно привидение увидела.

Я облизнула пересохшие губы, пытаясь заговорить вопреки ужасу, заполнявшему грудь.

— Ты не могла бы сходить для меня в аптеку?

Она внимательно изучила мое лицо, пытаясь найти объяснение, но оно ей не понадобилось. Она все увидела в моих глазах.

— Вот дерьмо. Да ладно, блядь. Ты уверена?

Я прижала ладонь к горлу, пытаясь сдержать подступавшие эмоции.

— Да. Почти уверена.

— Господи всемогущий.

Она поднялась со стула.

— Ты справишься, пока меня не будет?

— Думаю, да. Пойду прилягу до твоего возвращения.

Я не могла поверить, что это происходит.

Что мне теперь делать?

Через двадцать минут Риз вернулась с несколькими тестами на беременность разных марок и двумя упаковками мороженого.

Не прошло и трех минут, как появился результат.

Риз настояла, чтобы я сделала еще три теста для полной уверенности, но все они оказались положительными. Она держала меня, пока я плакала, гладила по спине и обещала, что все будет хорошо.

Но я знала, что не будет.

Особенно когда обо всем узнает Трент.

Я не могла родить от него ребенка. Только не теперь. Не знаю, как мне вообще когда-то могло казаться, что ребенок от него — хорошая идея. Я никогда не смогла бы защитить малыша.

Не от Трента.

Какой матерью я стану, если не сумею защитить собственного ребенка? Теперь, когда мы расстались и я снова начала ясно мыслить, я понимала: оставить все как есть невозможно. Я ни за что не позволю Тренту остаться наедине с моим ребенком.

Никогда.

— Он не обязан ничего знать.

— В смысле? Рано или поздно он все равно узнает.

— Ты можешь уехать. Перебраться туда, где он никогда не найдет ни тебя, ни ребенка.

Как бы заманчиво это ни звучало, бегство только все усугубит.

— Я что-нибудь придумаю.

— Я буду рядом, что бы ни случилось. Мы семья. Ты больше никогда от меня не отделаешься, поняла?

Ее слова подарили мне крохотную частицу утешения, но страх затмил ее. Как на это отреагирует Райкер? Что он почувствует?

После такого я стану ему не нужна.

Я не помню, как уснула. Знаю лишь, что плакала, пока не провалилась в сон. А когда проснулась, рядом был Райкер. Он сидел на краю кровати и убирал волосы с моего лица.

— Привет.

— Привет.

Я посмотрела на пустое место рядом с собой, а затем снова на него.

— Где Риз?

— Когда я пришел, ее уже не было. Но она написала, что ты спишь, находишься в безопасности и что я тебе нужен.

Я кивнула и, оттолкнувшись от кровати, немного приподнялась. Нужные слова никак не находились, а глаза уже застилали слезы.

— Что случилось, малышка? Что не так?

Тяжелую тишину пронзил вырвавшийся из моих губ всхлип.

— Я беременна.

Теребя выбившуюся нитку на покрывале, я избегала его взгляда. Боялась, что если увижу разочарование в его глазах, то не смогу сказать все, что должна.

— Я всегда хотела стать матерью. Родить ребенка, которого могла бы любить безусловно и который так же безусловно любил бы меня. Это все, о чем я когда-либо мечтала. Я уже была беременна. Он знал, как сильно я хотела ребенка. Мы пытались несколько месяцев, прежде чем мне наконец удалось забеременеть, но спустя две недели после того, как мы узнали, у меня случился выкидыш. Он сказал, что я сама виновата. И это было правдой. Я винила себя. Постоянно волновалась. Так боялась сделать что-нибудь не так, так боялась, что он меня ударит, что ни на секунду не могла расслабиться. А во второй раз… Второй раз был самым тяжелым. Я почти доходила до пятого месяца. Слышала, как бьется ее крохотное сердечко. Чувствовала, как она двигается внутри меня. На двадцать второй неделе у меня начались роды. Мой маленький ангел не выжил. Я так сильно хотела ее, Райкер. Я была уверена, что она все исправит. Что каким-то образом изменит его. Какой же дурой я была. Боже, как я могла быть такой глупой? Что мне теперь делать?

Я разрыдалась, захлебываясь страхом.

— Эй, послушай меня.

Он вытер слезы с моих щек, и я наконец нашла в себе смелость посмотреть ему в глаза. Его сочувствующий взгляд проникал глубоко внутрь.

— Я буду рядом с тобой на каждом шагу.

— Не могу поверить, что это происходит. Я так долго этого хотела, а теперь чувствую себя ужасно, потому что мне хочется… хочется, чтобы этого не происходило. Я не хочу, чтобы этот ребенок был его, Райкер. Почему он должен быть его?

Он нежно и ласково поцеловал меня в лоб, а затем опустил голову, задержав губы напротив моих.

— Не должен.

Дыхание застыло у меня в горле. Его голубые глаза сияли искренностью.

— Что ты имеешь в виду?

— Этот ребенок может быть нашим.

Я начала качать головой.

— Нет, я не могу просить тебя об этом.

— Ты меня не просишь. Я сам говорю, что этого хочу. Если этот ребенок — часть тебя, я хочу иметь к нему самое непосредственное отношение. Я помогу тебе его вырастить. Он будет нашим. Обещаю любить и защищать его так же, как обещал любить и защищать тебя.

Его ладонь скользнула к моему затылку, а губы завладели моим ртом. Он подвинулся ближе, устраиваясь рядом, и заключил меня в объятия.

— Ты для меня все. Не знаю, как это произошло. И не стану спрашивать почему. Я знаю только одно: ты здесь, и я никогда тебя не отпущу.

На его месте любой другой уже давно сбежал бы. Райкер заботился обо мне, когда я была слабее всего. Видел меня в худшие моменты. А теперь я носила ребенка другого мужчины.

Чтобы принять все это, нужно быть чертовски сильным мужчиной.

Очень особенным мужчиной.

Я прижалась губами к его рту, и он ответил нежным поцелуем, но уже через несколько секунд стал целовать меня все жаднее.

— Я понял, почему ты такая сладкая на вкус, — пробормотал он, горячо дыша мне на кожу и опускаясь к изгибу шеи.

Я понизила голос:

— Почему?

— Потому что именно такой вкус у любви. И именно так она ощущается. Это мы с тобой. Вместе. Вот так. Между нами ничего нет.

Он поднял голову и поймал мой взгляд.

— Кроме любви.

— А если я не смогу стать той, кто тебе нужен? У меня слишком много багажа, Райкер. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным.

Несмотря на искренность его слов и обещаний, шедших от самого сердца, я все еще сомневалась. В конце концов… мы говорили о том, чтобы вместе растить ребенка.

И хотя эта мысль наполняла меня безграничным счастьем, чувство вины не отпускало.

Положив ладонь мне на сердце, Райкер коснулся губами моих губ.

— Я ни секунды не сомневаюсь, что ты станешь замечательной матерью. Ты прекрасно способна вырастить этого ребенка одна. Знай это. Но правда в том, что я связан с тобой. С той самой минуты, когда увидел тебя. Черт, еще в детстве я чувствовал эту глубокую связь. Лучшее во мне сейчас держит тебя в объятиях, и я никогда этого не отпущу. Поэтому мне нужно услышать от тебя лишь одно: да. Да, мы проходим через это вместе. Да, ты и малыш — мои. Да, ты со мной.

Сердце колотилось в груди, когда я медленно подняла ладонь к его лицу.

— Я с тобой.

Я едва успела вдохнуть, прежде чем он накрыл мой рот своим, целуя так, словно это было единственной целью его жизни.

— Я люблю тебя, — прошептал он, но чувства, стоявшие за этими тремя словами, заставили его низкий голос дрогнуть.

Они омыли меня медленной, сладкой волной, унося последние сомнения.

— Я тоже тебя люблю, — ответила я.

Свободу, которую принесли эти три слова, невозможно было описать.

После Трента я не верила, что когда-нибудь снова смогу полюбить. По крайней мере, не так. Но Райкер сумел найти дорогу к моему сердцу. И хотя любовь, наверное, была последним, что мне сейчас требовалось, я не представляла для себя другого места.

Каждым неторопливым движением языка он поглощал мое признание, а мое сердце билось все быстрее, пока его поцелуи становились медленнее.

— Пожалуйста, — взмолилась я, хотя и сама не понимала, чего мне хотелось сильнее.

Его поцелуя.

Его прикосновений.

Его любви.

Он был повсюду, но мне все равно не хватало. Райкер словно прочитал мои мысли: медленно снял с меня рубашку, а затем расстегнул бюстгальтер.

— Ты такая чертовски красивая.

Его ладони заскользили по моей коже, с восхищением лаская изгибы тела. Остановившись на нижней части живота, он склонил голову и поцеловал меня там.

— Мое.

Жарким вздохом воздух покинул мои губы. Единственное слово, сильное и наполненное собственнической нежностью, проникло глубоко в сердце.

— Твое, — ответила я, когда его губы вновь нашли мой рот.

Он переместился поверх меня и с совершенной легкостью вошел внутрь. Начал двигаться вперед и назад, любя меня единственным способом, который знал.

Всем, что у него было.

Его рот замер у моего уха, а голос превратился в хриплый шепот:

— Навсегда, любовь моя.

Я взлетела.

Подобно фениксу, восставшему из тлеющего пепла, взмыла навстречу теплым лучам любви, купаясь в их вечном сиянии.

Я наблюдал за тем, как она спит, до глубокой ночи, пока лунный свет медленно полз по полу. Прижимал ее к себе. Одна рука Мэри-Энн собственнически обвивала мой живот, а нога переплелась с моими. Ее чистый, сладкий запах окружал меня, погружая в дурманящий аромат, от которого я уже не мог отказаться.

Когда я думал о ребенке, растущем внутри нее, мне не приходило в голову, что он принадлежит Тренту. Этот малыш не был ошибкой.

Ошибкой был он.

Но теперь они оба были моими, и этот ублюдок больше никогда не приблизится ни к одному из них.

На следующее утро после тренировки я вернулся в квартиру и обнаружил Риз на кухне. Она пила кофе и работала за ноутбуком.

— Мэри-Энн все еще спит? — спросил я, открывая холодильник, чтобы достать еще одну бутылку воды.

Риз кивнула, не отрывая глаз от экрана.

— Хорошо. Нам нужно поговорить.

— Не сейчас, Рай. Я занята.

— Чем?

— Игнорирую тебя.

Повисла тяжелая тишина.

— Послушай, Риз, прости за вчерашнее. Я не хотел, чтобы все прозвучало именно так. Просто…

— Нет, все нормально. Я поняла.

— Я всего лишь хочу для тебя лучшего.

— А я, по-твоему, не хочу для себя лучшего?

Скрестив руки на груди, я одарил ее недоверчивым взглядом. Иногда мне было непонятно, как мы вообще могли быть близнецами. Мы совершенно разные. Риз всегда была вольной душой нашей семьи. Она жаждала хаоса. Ее жизнь представляла собой сплошной беспорядок, хотя сама она ни за что в этом не призналась бы. Ее вполне устраивало жить в облаке самообмана.

У нее не было ни места, которое она могла бы назвать домом, ни работы. И в ближайшем будущем она не собиралась обзаводиться ни тем ни другим. Когда Риз приезжала в город, то останавливалась у меня, Ашера или Бенсона. Но где она ночевала в остальное время, одному богу известно.

Единственным источником ее дохода была продажа картин, однако я точно знал, что этих денег недостаточно, чтобы жить и путешествовать так, как она.

И это начинало вызывать у меня подозрения. Поэтому, когда вчера в четыре утра она заявилась сюда, пропахшая алкоголем и выглядевшая так, словно провела ночь на улице, я потребовал от нее объяснений.

А она практически послала меня к черту.

Я знал свою сестру, и это была не она. Раньше она никогда ничего от меня не скрывала. Но теперь я чувствовал, как она становится все более отстраненной и скрытной. Что-то происходило, только я не понимал что.

Но собирался выяснить.

— Не смотри на меня так.

— Как ты вообще умудряешься путешествовать по всем этим местам, если у тебя нет денег?

Она раздраженно фыркнула.

— У меня полно денег.

— Откуда?

— Не твое дело.

— Ты моя сестра, черт возьми. Еще как мое.

Она уже достаточно долго держала нас всех в неведении. Я хотел получить ответы, черт побери.

И хотел их сейчас.

— Не волнуйся, ничего незаконного, — поддразнила она, но я не видел во всем этом ничего смешного.

— Тогда какого хрена ты делаешь?

— Господи, успокойся, Райкер.

— Ты ведь понимаешь, что мы все полицейские? Так или иначе мы все выясним.

Она запрокинула голову и рассмеялась, а затем встретилась со мной взглядом.

— Валяй.

В венах вспыхнула ярость.

Обойдя стойку, я уперся ладонями в гранит и пронзил ее предупреждающим взглядом.

— Не испытывай меня, Риз. Не забывай, с кем разговариваешь. Я такой же решительный и упрямый, как ты.

В ее глазах вспыхнул вызов. Как и все мы, она была готова вцепиться зубами в любого, кто вставал на пути к желаемому. Пожалуй, кусаться умели мы все.

Просто у одних зубы были острее, а хватка крепче.

— Ты точно к этому готов? — спросила я, покусывая нижнюю губу.

Он взял меня за руку, и одноразовая медицинская рубашка зашуршала под костяшками моих пальцев.

— Точно.

Наклонившись, он сначала поцеловал меня в линию челюсти, а затем в губы.

— А теперь расслабься, малышка.

Выдохнув, я откинулась назад и сосредоточила взгляд на потолке, пока Райкер сидел рядом со смотровой кушеткой и что-то листал в телефоне.

Хэнк предложила обратиться к одному из врачей, с которыми сотрудничал Птичий дом, но с доктором Мадар мне было спокойно. Она была доброй, внимательной и умела расположить к себе. Вот уже пять лет она оставалась моим акушером-гинекологом. После последнего выкидыша именно она меня утешала. Трент, конечно, сыграл свою роль — изображал скорбящего отца. Но ему было плевать.

Думаю, доктор Мадар это почувствовала.

Несколько раз она спрашивала, не хочу ли я о чем-нибудь поговорить. Не давила, но я видела, что она ждала, когда я решусь.

Я позвонила заранее, чтобы договориться об оплате, и подробно рассказала доктору Мадар о своей ситуации. Я не хотела проводить ничего через страховку, чтобы Трент не узнал о ребенке. А Райкер собирался присутствовать на каждом приеме, поэтому мне хотелось быть с ней откровенной.

Она отнеслась ко всему с большим пониманием.

— Сегодня мы уже сможем услышать сердцебиение, да? — спросил Райкер, не отрываясь от экрана.

— Надеюсь. Откуда ты знаешь? Что ты там рассматриваешь?

— Я скачал приложение.

— Какое еще приложение?

— Феликс рассказал. Он пользовался им, когда Холли была беременна.

Райкер поднял на меня глаза.

— Что? Почему ты так на меня смотришь?

— Это так мило.

Я улыбнулась, чувствуя, как глаза обжигают слезы.

— Что еще написано в твоем приложении?

— Что ты будешь очень эмоциональной.

Я фыркнула.

— Мягко сказано.

— Еще там написано, что тебе постоянно будет хотеться секса, — закончил он с самодовольной улыбкой. — Но не переживай, малышка. Об этом я позабочусь.

Жар мгновенно поднялся по моей шее. В последнее время я стала ненасытной. Как-то утром мы занимались сексом на кухонном столе.

На чертовом кухонном столе!

И это был лучший секс в моей жизни.

Поднявшись, Райкер навис надо мной. Он уперся руками в кушетку по обе стороны от меня, заключая в клетку своих рук. Он выглядел таким чертовски красивым и пугающим.

Но в самом лучшем смысле.

— Я уже говорил, какая ты сегодня красивая?

Обхватив ладонями его лицо, я вздохнула.

— А я говорила, какой ты сексуальный в этой форме?

Все мое тело пылало от желания. С каждым новым вдохом боль между ног становилась все сильнее. Райкер забрал меня после смены, твердо намереваясь присутствовать на каждом приеме.

Он простонал мне в губы:

— Только представь, каким сексуальным я буду, когда стану трахать тебя, не снимая ее.

Жар лизнул меня изнутри, пока его грязные слова проносились в мыслях, а язык пробовал мои губы на вкус.

— Не стану отрицать, я об этом фантазировала, — призналась я и смело переместила ладонь к его молнии, ощущая под ней твердость.

Накрыв мою руку своей, он осторожно потер себя моей ладонью и прикрыл глаза.

— О чем еще ты фантазировала?

В дверь постучали, и она медленно открылась.

— Блядь, — процедил Райкер яростным шепотом.

Он отпустил мою руку и поправил брюки.

— Мы продолжим этот разговор позже, — выговорил он сквозь стиснутые зубы, а затем повернулся к доктору Мадар, которая поздоровалась с нами и вошла в кабинет.

Она буквально сияла от счастья, когда мы вышли из лифта на подземную парковку. Мэри-Энн не могла оторвать глаз от маленького снимка УЗИ в своей руке.

А я не мог оторвать глаз от нее.

Сжав ее ладонь в своей, я повел ее к патрульному полицейскому автомобилю.

— Думаю, нам стоит вернуться к прерванному разговору, — произнес я, прижимая ее к водительской двери.

Она убрала снимок в сумочку и обвила руками мою шею.

— Я хочу подробнее узнать об этих фантазиях.

Впившись пальцами в ее бедра, я подался вперед, давая почувствовать, насколько сильно ее хочу. Мне хотелось трахнуть ее прямо здесь и сейчас, но нужно было держать себя в руках.

По крайней мере, пока мы не заберемся в чертову машину.

Она замурлыкала у моей шеи, и звук вместе с вибрацией мгновенно отозвался в члене.

— О какой именно? — спросила она, высовывая язык и пробуя мою кожу на вкус.

Я зарычал, чувствуя, как меня охватывает темная потребность. Открыв дверь, сел за руль и отодвинул сиденье назад до упора, а затем усадил ее верхом на себя.

Она бросила сумочку на пассажирское сиденье и положила ладони мне на грудь.

— Это безопасно? — спросила она, озираясь.

— Со мной ты всегда в безопасности, малышка.

— Нет, я о другом. Что, если нас кто-нибудь увидит?

— Никто нас не увидит. Обещаю.

Она кивнула и расслабилась в моих объятиях.

— Ты собираешься воплотить одну из моих фантазий?

— Смотря какую. Ты хочешь сказать, что желаешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь и сейчас?

— Да, — прошептала она мне в губы, пока мои ладони медленно поднимались по ее бедрам, задирая платье.

— Чего еще ты хочешь, малышка?

Ее рука скользнула к моему боку. Она вытащила наручники из кобуры и покачала ими между нами.

Блядь.

Теперь уже она воплощала одну из моих фантазий.

— Уверена? — спросил я, осторожно обхватывая пальцами ее запястье.

Затуманенные глаза блестели от желания и любопытства.

— Абсолютно.

Я застегнул наручник на одном запястье, убедившись, что он не слишком тугой.

— Вы арестованы, мэм.

Она притворно ахнула, когда я сковал обе ее руки и обвил ими свою шею.

— Арестована? За что, офицер?

— За то, что лапали копа, — сообщил я, сжимая ее задницу.

Запрокинув голову, она звонко рассмеялась.

— По-моему, закон здесь нарушаете именно вы.

— Ради тебя я нарушу их все, малышка. Приподними бедра.

Она тут же повиновалась. Я расстегнул брюки, освобождая твердый член, а затем отодвинул в сторону ее трусики. Улыбка исчезла с ее губ, сменившись короткими, рваными вдохами.

Проведя головкой вперед и назад, я почувствовал, какая она влажная и готовая.

И такая чертовски горячая.

Она начала опускаться, и ее тесная киска сжимала мой член — один мучительный дюйм за другим. Затем она принялась медленно и размеренно подниматься и опускаться, оседлав меня и опираясь на подголовник сиденья. Я потянул вниз вырез ее платья, обхватил губами твердый розовый сосок и втянул его в рот.

Она ускорила движения, но я больше не мог этого выносить. Удерживая ее бедра на месте, начал подаваться вверх, раз за разом глубоко входя в нее. Она не отрывала от меня глаз, а за голубыми радужками бушевала ураганом потребность.

— Ты со мной?

Она кивнула, а затем вскрикнула и уткнулась лицом в мою шею, когда мы кончили вместе.

Через несколько минут Мэри-Энн подняла голову.

— Это было гораздо лучше, чем я представляла.

— Думаю, дома придется провести обыск с полным раздеванием. Убедиться, что я не пропустил никаких компрометирующих улик, — заявил я, прежде чем поцеловать ее сладкие губы.

— Как скажете, офицер.

Два месяца спустя…

— Привет, малышка. Прости, я застрял на работе. Думаю, освобожусь не позже чем через полчаса.

— Не переживай. Сибил сказала, что может подвезти меня домой.

— Я бы очень хотел, чтобы ты дождалась меня.

— Райкер, я устала. Хочу просто вернуться домой и понежиться в долгой горячей ванне.

Его сексуальный рык прокатился по линии.

— Может, отложишь ванну до моего возвращения?

Я улыбнулась. В животе сладко заныло при мысли обо всех восхитительных вещах, которые он мог со мной сделать.

— Хорошо. С ванной я подожду, но не с возвращением домой. Я устала и хочу вытянуть ноги.

Он неодобрительно простонал, пробормотав что-то о моем упрямстве, а я рассмеялась.

Он был таким милым, когда ворчал.

Сибил высадила меня у дома. Я вошла в здание и прошла по пустому коридору. Уже доставала ключ, когда он возник словно из ниоткуда.

Из моего рта вырвался вздох, а тело сковал ужас. Он прижался ко мне, зажав между собой и дверью, и быстро накрыл мой рот ладонью.

— Ни одного гребаного звука.

Угрожающий голос, который я так отчаянно пыталась забыть, заставил дрожь страха пробежать по позвоночнику.

— Открывай дверь, Мэри-Энн.

Я покачала головой, пытаясь закричать под его ладонью. Что-то острое впилось мне в спину, заставляя замереть и умолкнуть.

— Открывай гребаную дверь, — процедил он мне в ухо. — Иначе пожалеешь, что не послушалась.

Закрыв глаза, я кивнула. Я не могла позволить ему причинить вред ребенку. Подняла дрожащую руку и вставила ключ в замок. Он затолкнул меня внутрь, я запуталась в собственных ногах и упала на колени. Быстро развернувшись к нему лицом, попятилась по полу как можно дальше, пока он запирал дверь, по-прежнему пряча одну руку за спиной.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, пытаясь придать голосу твердость, и поднялась на ноги.

— Нам нужно кое-что обсудить.

Я покачала головой.

— Нет, не нужно. Райкер вернется с минуты на минуту. Ты должен уйти. Сейчас же.

Ухмылка на его лице была такой же злобной, как и выражение глаз.

— Думаешь, я боюсь твоего дружка?

— Стоило бы, — огрызнулась я.

— Когда ты собиралась сообщить мне, что беременна моим ребенком?

О боже. Как он узнал?

Я с трудом сглотнула.

— Я не беременна.

Он сразу распознал ложь и в приступе ярости бросился ко мне, ударив тыльной стороной ладони по лицу.

— Лживая сука.

Я рухнула на пол. Из горла вырвался сдавленный звук, полный боли и гнева. Сплюнув кровь, скопившуюся во рту, я начала лихорадочно искать глазами путь к спасению.

— Из кабинета врача звонили и оставили сообщение о твоем следующем приеме по ведению беременности.

Он покачал головой.

— Я собирался тебя отпустить, Мэри-Энн, — продолжил он спокойнее, но безумие в его глазах говорило об обратном. — Ты мне больше не была нужна после того, как раздвинула ноги перед этим ублюдком. Но теперь, когда ты носишь моего ребенка, все изменилось. Собирай вещи. Ты возвращаешься домой.

— Нет!

Его лицо налилось злобной краснотой, в темных глазах вспыхнул огонь. Трент достал из-за спины спрятанную руку.

В ней был нож.

О боже!

— У тебя два варианта, Мэри-Энн. Либо ты возвращаешься домой и рожаешь этого ребенка со мной, либо ребенка у тебя не будет вовсе.

— Ты не можешь так поступить.

— Смотри.

Я бросилась к спальне, лихорадочно пытаясь достать телефон из сумочки, все еще висевшей через плечо.

Влетев в комнату, я захлопнула дверь и повернула замок прежде, чем он успел меня догнать. Его кулаки заколотили по дереву, а я дрожащей рукой провела по экрану телефона и нажала кнопку повторного вызова.

Райкер ответил мгновенно:

— Привет, малышка. Я уже еду…

— Райкер! — зарыдала я, оглядывая комнату в поисках чего-нибудь, что могло послужить оружием.

— Мэри-Энн? Что…

— Он здесь! Пожалуйста, скорее!

Прежде чем Райкер успел ответить, Трент ворвался в комнату, вышибив дверь. Крик разодрал мне горло, а телефон выпал из дрожащей руки. Я потянулась к лампе, но не успела ее схватить: твердое тело Трента врезалось в меня и повалило на пол. Голова с оглушительным стуком ударилась о паркет.

Перед глазами заплясали звезды, а по краям зрения начала сгущаться тьма.

Я со стоном перекатывалась по полу, пытаясь прийти в себя, пока он возвышался надо мной. Его глаза казались черными, как ночь. Он отвел ногу назад и с силой ударил меня в живот.

Я закричала от мучительной боли, а сердце разлетелось на миллион осколков.

Стоя надо мной, Трент поворачивал нож в руке. Отблеск на длинном остром лезвии казался жестоким и насмешливым. Его лицо стало еще мрачнее, лишившись последних следов эмоций, а следующие слова разрезали меня насквозь:

— Я вырежу из тебя этого гребаного ребенка.

О боже, Райкер, где ты?

Сколько бы я ни прожил, пока дышу, никогда не забуду звук ее голоса. Страх и отчаяние в нем обрушили мое сердце прямо в желудок.

Я вдавил педаль газа в пол. Красные и синие вспышки отражались от темной дороги.

Клянусь богом, если этот ублюдок хоть пальцем ее тронул, я его убью.

Добравшись до своего этажа, я услышал ее крики еще с другого конца коридора. Страх и ярость подгоняли мои грохочущие шаги.

— Мэри-Энн?! — проревел я, выбивая дверь ногой и врываясь внутрь с оружием наготове.

Промчавшись по коридору, я обнаружил ее на полу спальни. Увидев нож в его руке, я едва не рухнул на колени.

— Не двигаться! Отойди от нее, блядь. Живо! — приказал я, начиная обходить его по широкой дуге.

Его тело напряглось, но приказ он не выполнил.

— Черт тебя дери! Я сказал, отойди от нее!

Мой сорванный голос пронзил тяжелую тишину, а из уголка рта Мэри-Энн стекала тонкая струйка крови.

Ублюдок наконец повернулся ко мне. Его глаза сузились от той же ненависти, которая бурлила в моей крови.

— Ты не получишь ни моего ребенка, ни мою жену.

В тот миг, когда он опустился на колени, занося нож, я не колебался. Нажимал на спуск снова и снова, пока его безжизненное тело не осталось лежать в луже крови на полу.

Я бросился к Мэри-Энн, на ходу вызывая скорую по рации. Увидев кровь между ее ног, почувствовал, как меня захлестывает паника.

— Райкер, — простонала она сквозь рыдания. — Мне так страшно. Ребенок…

Ярость сменилась неописуемым ужасом. Одна мысль о том, что я могу ее потерять, была невыносима.

— Все хорошо, малышка. Все будет хорошо, обещаю. Только оставайся со мной.

Господи, как же я молился, чтобы мои слова оказались правдой.

Чтобы я смог сдержать свое обещание.

Мелодия ласковым ветерком проникла в мои уши, вырывая из безмятежного сна. Я проморгалась, разгоняя туман, и улыбнулась, когда слова песни проникли глубоко в душу. Я измучена, но ни за что на свете не пропустила бы это мгновение.

Осторожно выбравшись из кровати, я на цыпочках прошла по коридору в гостиную, залитую мягким светом приглушенной лампы. На проигрывателе крутилась пластинка Вэна Моррисона, и его загадочный голос омывал меня.

В одних форменных брюках и темной футболке Райкер покачивался в такт музыке, а щечка нашей дочери покоилась на его крепкой груди.

Эбигейл Рут Каннингем родилась на шесть недель раньше срока, в очередной раз доказав, что умеет бороться. Она провела в отделении реанимации новорожденных чуть меньше трех недель, после чего ее выписали.

Райкер называл ее Рокки.

Я называла ее своим чудом.

Врачи говорили то же самое. После нападения у меня открылось сильное кровотечение, и они не понимали, как ей удалось выжить. Но по милости божьей она выжила. До конца беременности мне назначили постельный режим. Было тяжело, но я не отказалась бы ни от капли боли, через которую пришлось пройти, чтобы эта чудесная девочка появилась на свет.

Райкер, как всегда, почувствовал мое присутствие и медленно повернулся ко мне, приподняв подбородок.

Я подошла ближе.

— Почему ты меня не разбудил?

Он наклонился и поцеловал мои ожидавшие его губы.

— Тебе тоже нужно спать, малышка. Кроме того, она все ворковала: па-па.

Я хихикнула.

— Правда? В восемь недель?

— Не веришь мне?

Его низкий дразнящий голос ласкал мою кожу, словно прикосновения сильных пальцев. Поцеловав Эбигейл в макушку, Райкер улыбнулся и осторожно уложил ее в колыбель.

— Иди сюда, — произнес он, заключая меня в объятия.

Не знаю, где бы я была без этого мужчины. То, как он смотрел на нее. То, как смотрел на меня…

Мы были его миром.

А они — моим.

Заиграла Crazy Love, и глаза Райкера вспыхнули. Обвив одной рукой мою талию, он приподнял меня и поставил босыми ногами на свои ступни.

Я обняла его за шею, пока он кружил нас по гостиной.

— Завтра закрываем сделку по дому, — тихо произнес он.

— Я знаю.

— Радуешься?

— Очень. Мне уже не терпится, чтобы у нас появился собственный двор.

Райкер широко улыбнулся.

— А ты?

— Пока я с тобой, мне все равно, где мы живем.

— Ты меня любишь, поэтому обязан так говорить, — поддразнила я.

Он рассмеялся, стараясь не шуметь, и смех низко завибрировал в груди.

Боже, многие ли могут сказать, что не просто дважды влюбились в свою родственную душу, но с тех пор влюбляются в нее снова и снова, каждый день? Иногда мне казалось, что сильнее любить Райкера уже невозможно, но ему всегда удавалось доказать, что я ошибаюсь.

— Итак, ребенок у нас есть.

— Угу.

— Дом тоже.

— Да?

— Семейный питомец.

Райкер кивнул на Бернарда, безмятежно спавшего на спинке дивана.

— Похоже, не хватает лишь одного.

— Чего же?

Он перестал двигаться и поднял руку между нами. В его пальцах сверкнуло кольцо.

— Сделать тебя моей женой.

Я ахнула.

— Ты выйдешь за меня?

— Да!

Сердце переполнили эмоции, а на глаза навернулись слезы. Райкер продолжил:

— Я хочу разделить с тобой всю жизнь. Хочу сделать все возможное, чтобы ты и наша семья были счастливы. — Надевая кольцо мне на палец, он поклялся: — Это обещание.