Перевод: https://t.me/bffreading

Эта книга содержит: откровенные сцены сексуального характера, нецензурную лексику, упоминания о потере родителей, незначительные отсылки к прошлым расстройствам пищевого поведения, а также сцены легкого насилия.

Если перечисленные темы могут быть для вас болезненны, пожалуйста, примите это во внимание. Если нет — проявите сострадание к тем, для кого они таковыми являются.

Еще мгновение, и я совершу преступление.

Потому что если я еще раз услышу, как мое имя произносят с осуждением, кого-нибудь точно убьют.

Выбравшись из бассейна и срывая очки и шапочку, я едва сдерживаюсь, чтобы не запустить ими в кучку людей, глазеющих на меня, как на исчадие ада. Словно я сделала что-то не так. Словно я изменила своему парню, своему партнеру на протяжении почти двух лет, единственному, с кем у меня вообще были отношения. Словно я ушла от него к своему любовнику, а не наоборот.

Невероятно. Это просто невероятно. Для них этот высокий, темноволосый мудак никак не может быть злодеем. Бен — грязный ублюдок, а я — та, в чью сторону летят метафорические кинжалы, пока он рассекает воду, и его маленькая свита готова в любой момент упасть на колени и поцеловать ему ноги.

Схватив полотенце, оставленное на скамейке перед тренировкой, я вытираюсь с чуть большей энергией, чем необходимо. Мокрые, спутанные волосы падают на лицо, пока я нагибаюсь, чтобы растереть ноги, пока светлая кожа не начинает розоветь. Я не то чтобы была лучшей подругой для кого-то в команде, да, черт возьми, я вообще ни с кем не была дружна. Мне не жаль терять их драгоценное общество. Но, Господи, как у Бена получается, что он обгадил все наши отношения и вышел сухим из воды?

И она. Господи, разве она не антихрист? Сьенна — маленькая, светловолосая, и улыбается во все свои блестящие белые зубы, не выглядя при этом хищницей. Так как же получается, что это нормально, что она переспала с моим парнем? Неоднократно? Как, черт возьми, это работает?

Я не понимаю. Я совершенно не понимаю. Но я скорее вырву себе зубы, чем попрошу объяснений. Меня уже физически тошнит от того, что мне не все равно, что я провела первую тренировку сезона, сверля взглядом Бена и идеальную Сьенну, чуть не позволив какой-то девушке, чей личный рекорд я могла бы побить даже во сне. Мертвая, я могла бы проплыть это даже мертвая, и вот я позволяю ей обогнать меня в тренировочном заплыве.

«Рассеянная, — слышу я шипение отца из могилы. — Недостаточно хорошо, Даниэла. Несвойственно тебе».

Он был бы прав. Это недостаточно хорошо. Это вообще не я. Черт, разве Бен не уничтожил наши отношения еще несколько месяцев назад — в последний день второго курса, если быть точным — именно из-за моей гиперфиксации на плавании? Насколько бы я ни хотела доказать, что он неправ, жертва того не стоила. Бен того не стоит.

Перекинув полотенце через плечо, я вскидываю подбородок, готовясь пройти мимо товарищей по команде так, словно их завуалированные насмешки не заставляют меня желать прыгнуть обратно в воду и выместить злость на ней. Но я делаю всего несколько шагов, когда двери бассейна распахиваются, и в здание врывается гул голосов.

— Что они здесь делают? — бормочет кто-то, пока я думаю о том же. Напряжение пульсирует между лопатками, я выпрямляюсь, и мое лицо искажается чем-то средним между хмурым взглядом и гримасой, когда я смотрю, как в бассейн входят пловцы из Коув-Колледжа — наши ближайшие и самые ожесточенные соперники.

И они буквально шествуют. Все они — большая, осязаемая энергия, громкие и буйные, и их молодой тренер даже не пытается их утихомирить — резкий контраст с нашим собственным инструктором из Университета Хейвен-Коув, который, задирая нос, смотрит на непрошеных гостей и громко фыркает.

И в центре всего этого — он.

Хит Бельфор.

Шесть футов и сногсшибательное количество дюймов загорелой, татуированной, бесконечно притягательной натуры. Невозможно не заметить. Невозможно проигнорировать. Вопреки своей воле, я слежу за ним глазами, пока он развязно направляется к бассейну, смеясь и улыбаясь, и дурачась с товарищами по команде так, что мне думается: «О! Вот что значит командный дух».

Потому что он отнюдь не сторонится общества. И я думаю, именно поэтому мой бывший так его ненавидит. Бена бесит не только то, что его заклятый соперник так популярен, но и то, что он гораздо популярнее. Возможно это, и то, что он куда лучший пловец. Гораздо лучше. Типа, он выигрывал у него в каждой гонке. Настолько хорош, что даже я не могу не восхищаться — и немного раздражаться, потому что я не уверена, что он вообще осознает, насколько он хорош. И не уверена, что ему не все равно. Я не могу утверждать, что знаю его, — наши редкие взаимодействия редко выходили за рамки моих попыток не рассмеяться, когда он и Бен обменивались глупыми, такими мужскими колкостями — но я знаю, что он не особо похож на амбициозного пловца. В нем нет этой движущей силы. Нет этой жажды. Он не…

— Какого черта тут творится?

О, вот и началось.

Видите ли, раньше, когда я еще играла тщательно выверенную роль послушной девушки, я бы бросилась к пылающему Бену и стояла бы рядом с каменным лицом. Я бы слушала, как он огрызается на Хита, смотрела бы, как Хит игриво парирует, а потом внимательно слушала бы нытье Бена и притворялась, что сочувствую его бедному, хрупкому эго, которое снова было уязвлено кем-то с большим талантом, харизмой и остроумием.

На долю секунды привычка толкает меня на шаг вперед. Приближает меня, пока реальность — пока здравый смысл — не вступает в свои права, и я не вспоминаю, что у гребаного Принца есть новая обожающая его девица.

Сьенна выглядит так, будто она не притворяется. Она выглядит искренне расстроенной, надув губки и успокаивающе поглаживая Бена по спине, вся такая поддерживающая, когда он сталкивается с человеком, которого я, без иронии, слышала, как он называл своим злейшим врагом.

В резком контрасте с хмурыми взглядами на стороне Хейвен-Коув в этом маленьком противостоянии, контингент Коув-Колледжа только улыбается — скорее, ухмыляется — моим товарищам по команде и друг другу, обмениваясь взглядами, словно знают что-то, чего не знаем мы.

— Разве ты не слышал, Пуллман? Мы переезжаем. — Объясняет Хит их неожиданное появление, и слово «самодовольный» даже близко не описывает его тон.

Несмотря на то, что погода на улице отчаянно цепляется за лето, температура в помещении резко падает.

— Прошу прощения?

— Наш фильтр для бассейна сломался, — вступает в разговор смуглый парень рядом с Хитом — Кай Шен: я узнаю его почти так же легко, как и его «золотого» лучшего друга. Второй лучший пловец в Коув-Колледже и, следовательно, враг Бена номер два. — Так что, думаю, мы какое-то время будем делить бассейн с вами.

— Что? — запинается Бен, чуть ли не топая ногой, как недовольный ребенок. — Нет!

— Не плачь, Бенни. — Один уголок его полных губ изгибается вверх, когда Хит добавляет: — Опять.

Я не успеваю подавить смешок, и он вырывается у меня непреднамеренно. Я не могу сдержаться. Я сдерживала его с тех пор, как Хит разгромил время Бена в эстафете год или около того назад, и мой тогдашний парень чуть не разрыдался, и неважно, что его команда все равно выиграла.

Но именно моя преданность спорту была проблемой. Ладно.

Как и тогда, несколько месяцев назад, когда я мягко — ладно, может, не очень мягко — сказала ему, что это не так уж и страшно, Бен бросает на меня злой взгляд.

Хит, с другой стороны, дарит мне улыбку. Широкую, яркую улыбку, которая, как я представляю, отправила многих девушек на колени.

Мои, очевидно, остаются непреклонными.

— Привет, Дэни.

Я изгибаю бровь в молчаливом «ты ко мне обращаешься?», которое его, кажется, не смущает. На самом деле, похоже, это его подстегивает, эта вездесущая ухмылка становится шире, и он определенно, непреднамеренно, приближается на дюйм.

— Хотел поздравить тебя.

Вторая моя бровь тоже поднимается, хотя на этот раз я скорее заинтригована, чем саркастична.

Бирюзовые глаза искрятся озорством, напоминая солнечный свет, играющий на кусочке морского стекла, а затем он подмигивает.

— Слышал, ты недавно сбросила мертвый груз.

Еще один смешок щекочет горло. Сбросила, потеряла. Какая разница.

— Свобода тебе к лицу, — продолжает Хит, и я клянусь, что эти глаза загораются еще ярче, когда я, наконец, клюю на его удочку.

— Приятно знать, что раньше я выглядела как дерьмо.

— Ты? — Хит выдыхает, выглядя поразительно искренне для человека, который никогда не перестает шутить. — Никогда.

Да, ладно. Я поняла. Обаяние, улыбка, красивые слова — я понимаю, почему половина города влюблена в этого парня. Будь я таким человеком — мягким и падким на лесть — я не уверена, что смогла бы устоять.

Но я не такая. Я… ну, по словам широкой общественности, я злая бессердечная гадюка, которая отправляет мужчин в руки других женщин одной лишь силой своей горечи. Так что, когда Хит подходит ближе и вкрадчиво напевает о какой-то вечеринке на пляже сегодня вечером, я более чем способна сохранить свой обычный пустой, безучастный взгляд.

— Веселись.

Эта красивая, коротко стриженая голова наклоняется набок.

— Ты не хочешь прийти?

На этот раз смешок исходит не от меня.

— Даниэла не тусуется, — острит кто-то из моей команды, и я была бы благодарна за поддержку, если бы это не звучало как нож в спину. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Хит парирует:

— Может, Даниэла просто не тусуется с тобой.

— Даниэла может говорить за себя сама. — Я закатываю глаза. «О, прекрасный рыцарь, как блестят твои доспехи». — Спасибо, но нет.

Хит слегка надувает губы, но не настаивает. По крайней мере, не по-настоящему. Просто предлагает мне «подумать» об этом.

— Ага, — тяну я, неопределенно, направляясь к раздевалкам и небрежно махая рукой на прощание. — Я подумаю хорошенько.

— Помогите, — вяло кричу я, входя в квартиру, где живу одна, но по какой-то причине она не оказывается пустой. — Вызывайте 911. Какой-то переросший детина ворует мои чипсы.

Чуть старше, всего на пару дюймов выше и чертовски менее зрелый, чем требует возраст, мужчина, развалившийся на моем диване, как на своем, едва удостаивает меня взглядом, слишком увлеченный дерьмовым реалити-шоу на экране ноутбука перед ним.

— Ворует? — фыркает мой брат, небрежно взмахивая рукой, покрытой приправами для барбекю. — Пожалуйста. Скорее спасаю. Мы оба знаем, что эти чипсы не были бы съедены в ближайшее время.

Неправда. У меня были грандиозные планы начать сезон с уничтожения всего пакета — до того, как нос моего тренера привыкнет к запаху трансжиров и избытка натрия.

Скинув шлепанцы у входной двери, я бросаю сумку и иду на кухню. Одной рукой распуская небрежную косу, в которую я быстро заплела влажные волосы по пути домой, другой хватаю комбучу из холодильника, и еще одну, потому что знаю: хоть Себастьян и клянется, что на вкус они как чистый уксус, его уже упомянутая детская натура означает, что он всегда хочет то же, что и у меня.

— Что ты здесь делаешь?

Прожевывая мои чипсы, он объясняет: — Проверка благополучия. Мамочка говорит, ты не отвечаешь на ее звонки.

— Она мне не мать. — Я цокаю языком, захлопывая дверцу холодильника бедром, достаточно сильно, чтобы содержимое задребезжало. — И я была занята.

— Ты всегда занята.

Господи, как же часто я слышала это раньше.

— Ага, это называется иметь свою жизнь.

Еще один смешок эхом разносится по моей студии.

— У тебя нет жизни, Дэни. У тебя есть планы.

Хотя Себастьян легко ловит банку, которую я в него швыряю, он все равно визгливо ругается, встряхивая рукой, как большой драматичный король.

— Pendeja[1]. За это я говорю тебе, что ты идешь на ужин сегодня вечером, вместо того, чтобы просить.

По моей спине пробегает настоящая дрожь. Есть целый список вещей, которые я предпочла бы сделать, вместо того, чтобы провести вечер между мачехой и братом, отвечая на вопросы, на которые не хочу отвечать, и защищая свой образ жизни.

Например, зажать себя между изменщиком-бывшим и его любовницей. Или пересдать введение в антропологию у мистера Хенсона, профессора из ада. Или плавать в океане.

Все категорические «нет» в моей повседневной жизни, но по сравнению с семейным ужином Уильямсов это как спа-салон.

— Извини. — Я пожимаю плечами, открывая свой напиток. — Боюсь, это не вписывается в мои планы.

Брат стонет, откидывая голову на подлокотник дивана.

— Даниэла.

— Себастьян. — Я передразниваю его детский тон. — Я занята.

— Чем?

— Всяким.

— Каким таким «всяким»? — настаивает он. — Пьешь протеиновые коктейли? Делаешь домашку? Мечешь дротики в фотографию Бена?

— На самом деле, — я упираю руку в бедро, пальцы барабанят по джинсовым шортам поверх желтого купальника, и мой рот открывается раньше, чем здравый смысл успевает его остановить. — Я собираюсь на вечеринку.

Себастьян моргает.

— На вечеринку.

Я сглатываю, и, черт возьми, это на вкус как отчаяние.

— Ага.

— Где? — Глаза того же шоколадного оттенка, что и мои, сужаются.

— На «Инлет». — Я быстро называю полоску песка, вьющуюся вдоль скалистой береговой линии, которую, как я знаю, посещают студенты колледжа, когда капризная погода Тихоокеанского Северо-Запада благосклонна.

Мой брат остается непоколебим.

— С кем?

— С кое-кем из команды.

Теперь это заставляет его рассмеяться, глубоко и язвительно.

— Да, блядь, конечно.

— Не из моей команды, — поправляю я, прочищая горло, прежде чем закопаться еще глубже. — Хит Бельфор пригласил меня.

Пара темных бровей встречается с еще более темной линией волос.

— Прошу прощения?

— Ты слышал. — Большим пальцем я без остановки щелкаю по язычку банки, обходя крошечный островок, отделяющий кухню от гостиной, и направляюсь к еще более крошечной ванной. — Закончил меня допрашивать? Потому что мне нужно в душ.

— Подожди. — С грацией, на которую такое длинное тело просто не должно быть способно, Себастьян перебирается через спинку дивана. Искреннее изумление озаряет все его лицо, ему удается засунуть ногу между дверью ванной и дверным косяком, прежде чем я успеваю запереться. — Ты серьезно?

— Да, — технически я не лгу. Он пригласил меня, вроде как. Неформально. Единственная ложь — это мое намерение туда пойти.

За исключением того, что выражение лица моего брата заставляет мой желудок свернуться в узел — вызывает жалобное «нахер мою жизнь, как мне из этого выкрутиться?».

— Хит Бельфор, — повторяет он, присвистывая и опираясь плечом о дверной косяк. — Вау. Как тебе это удалось?

Что-то в его тоне заставляет мой глаз дергаться. Правильно. Как ведьма с Побережья могла привлечь внимание человеческого эквивалента золотого единорога? Непостижимо.

— Очаровала его, очевидно.

— Скорее напугала. — Протиснувшись в ванную комнату, Себастьян опускает руки мне на плечи, сжимая их в тревожно-нежном жесте. — Это хорошо, Дэни. Тебе нужно немного повеселиться.

Мне весело, хочу я возразить, но последовавший бы спор того не стоил.

— Если ты удовлетворен моим социальным расписанием, может, уйдешь?

Себастьян смеется, и то чувство в моем желудке? Оно усиливается.

— О, mi hermanita[2]. — Он сжимает меня еще крепче, встряхивая для убедительности. — Ты думаешь, я пропущу шанс посмотреть, как Бен будет наблюдать за твоим флиртом с гребаным Бельфором?

У меня чешется грудь — верный признак тех надоедливых стрессовых высыпаний, что мучают меня с, о, я не знаю, рождения.

— Тебе не кажется, что ты немного стар для студенческой вечеринки?

Мой двадцатипятилетний, полностью взрослый брат на самом деле шипит на меня в притворном возмущении.

— Прикуси язык. В душе я все еще студент.

Он все еще пьет как студент, имеет он в виду.

— К тому же, — продолжает Себа, похлопывая меня по щеке, — «Инлет» — это не братство, Дэни. Боже, я точно буду не самым старым там.

Но он будет там.

Ага. Нахер мою жизнь.

Я передумала.

Есть кое-что менее приятное, чем проводить время с мачехой — спускаться с гребаного утеса в поисках студенческой пляжной вечеринки, кишащей людьми, которые мне не особо симпатичны и которые не особо симпатизируют мне, пока заходящее солнце окрашивает мою сцену неминуемой смерти в красивый золотой свет.

— Себ! — шиплю я вслед брату, который скачет по сомнительной тропинке, как гребаный горный козел. Я же мучаюсь, как дура, камни царапают босые ноги, а «Биркенштоки», свисающие с одной руки, серьезно мешают сохранять равновесие. — Сбавь гребаный темп.

Как хвастун, которым он всегда был, Себастьян поворачивается и идет задом наперед, сверкая ухмылкой.

— Por qué? Нервничаешь?

Я хмурюсь.

— Из-за вероятности свернуть себе шею? Ага.

— Из-за своего нового парня, — поправляет он, раздражающе пропевая. — Господи, это будет весело.

Я не согласна. Абсолютно. У меня стойкое ощущение, что это будет кромешный кошмар. Я в конце концов доберусь до подножия этого забытого утеса, люди заметят меня и будут гадать, какого черта я здесь делаю, и… ну, дерьмо, меня нелегко смутить, совсем нет, но это может оказаться слишком даже для меня.

Вопреки всеобщему мнению, я не робот. Я способна испытывать настоящие, человеческие эмоции — помимо гнева и раздражения, конечно. Например, трепет. И беспокойство. И то, и другое я чувствую сейчас, плюс легкую тошноту в придачу, когда представляю взгляды чистого шока, которые вот-вот будут направлены на меня.

И Себастьян всему этому свидетель. Он будет знать, что я солгала, потому что Хит, блять, Бельфор не собирается подбегать ко мне, в восторге от моего присутствия. Он пригласил меня в шутку, как способ выбесить Бена, я это знаю, но выглядеть это будет так, будто я приняла это всерьез. Будто я пришла сюда, ожидая… Боже знает чего.

— Слушай, Себа…

Слишком поздно. Уже нахрен слишком поздно. Его ноги уже касаются песка, он уже бежит к группе двадцатилетних, разбросанных по берегу, каждый с каким-нибудь алкогольным напитком в руке — каждый смотрит в мою сторону, потому что мой громкий братец легко привлекает их внимание своим появлением.

В отличие от меня, Себ крайне симпатичен. Я бы сказал, хронически. Он был на пороге выпускного курса колледжа, когда мы сюда переехали, отстойная ситуация, но у него не было никаких проблем влиться в популярную тусовку. Точно так же, как у него нет проблем найти их и сейчас. Его подхватывают, еще до того, как я добираюсь до песка, суют ему в руки напиток, поворачивают экран телефона, и он уже командует плейлистом, который разносится по пляжу прибрежным ветром.

Со мной такого не случается. Неудивительно, но все равно немного… не знаю. Деморализует, наверное. Я взрослая, сильная девушка — chingona[3], как гордо называла меня моя мама — но, черт возьми. Да уж. Расскажите мне о неловкости.

Себ даже не оглядывается на меня, и, наверное, такими всегда и были наши отношения. Таким было мое место в его жизни. Мимолетным и слабым.

Я не позволяю этому уязвить меня. Никогда не позволяла, и уж точно не сейчас, когда я в центре гребаного внимания.

Мне требуется не более пяти секунд, чтобы найти знакомую пару темно-синих глаз, которые щурятся, глядя на меня, явно сбитые с толку и немного злые. Что, опять же, неудивительно. Даже когда наши отношения были действительно хорошими, я никогда не хотела тусоваться с Беном. Я редко позволяла ему заставлять меня куда-то идти, а в редких случаях, когда я соглашалась, это было только тогда, когда его нытье начинало вызывать у меня мигрень. Держу пари, что мое присутствие здесь — по просьбе Хита, не меньше — убивает его.

Интересно, убивает ли это Сьенну, как ее парень так пристально смотрит на меня, пока она хмуро смотрит на него?

Боже, я надеюсь, что да.

Карма, сука.

Встряхнув волосами через плечо, я улыбаюсь. По крайней мере, моей версией улыбки. Меня не раз описывали как пугающую, и меня это устраивает. Это то, к чему я стремлюсь. Это…

— Ты пришла.

Резко повернув голову в сторону, я отшатываюсь, когда нахожу бирюзовые глаза гораздо ближе, чем ожидала.

— Господи. — Моя рука взлетает к груди, улыбка уже исчезла. — Тебе нужен колокольчик.

— Пикантно. — Рот застыл в этой вечной ухмылке, Хит подмигивает, прежде чем его выражение лица смягчается. — Похоже, все это «обдумывание» сработало в мою пользу.

Я скрещиваю руки на груди и хмурюсь с притворным недовольством.

— Думаешь, я здесь ради тебя?

Хит оглядывается через одно широкое, мускулистое плечо, затем через другое, прежде чем снова зафиксировать эти чертовы глаза на мне.

— А есть кто-то еще, Даниэла?

Господи. Я ерзаю, когда что-то, что не совсем дискомфорт, шевелится в моем животе.

— Я здесь с братом, на самом деле.

Когда я киваю в его сторону, Хит следует за моим взглядом и издает мягкий, неубежденный, слегка самодовольный звук:

— А-а. — Ты присоединишься к нему?

Покосившись на Себастьяна, который пьет пиво одной рукой, а другой открывает банку, я подавляю гримасу.

— У тебя есть предложение получше?

Хит фыркает.

— О, Дэни… У меня…

Только он не делает предложения. Он не дает мне особого выбора. Прежде чем я успеваю возразить, он касается моего локтя и ведет к небольшой группе, собравшейся вокруг импровизированного костра. Еще несколько человек, которых я смутно узнаю, приветствуют меня — темнокожая девушка с мягкой улыбкой, с косами до пояса и старинной камерой на шее, два почти идентичных рыжих, сидящих бок о бок, и, очевидно, печально известный Кай. Это он протягивает мне напиток: стаканчик, наполненный до краев чем-то темным, что пахнет колой, но я знаю наверняка.

— Это ром, — говорит мне Хит, усаживая меня на песок и присаживаясь рядом, почти слишком близко для комфорта. — Нормально? У нас есть просто газировка, вода и все такое, смотря что ты предпочитаешь. Я знаю, ты не пьешь особо.

Я постукиваю указательным пальцем по стаканчику в неритмичном ритме, фыркая безрадостным смехом.

— О, ты это знаешь, да?

Опершись предплечьями на согнутые колени, Хит пожимает плечами, но в том, как он смотрит мне прямо в глаза, нет ничего небрежного.

— Я обращаю внимание.

Взволнованная, я отвожу взгляд и подношу стаканчик к губам, просто чтобы занять руки и отвлечься. Я пью. Не часто, но пью. Мне нравится ром, на самом деле, и я не могу не думать, что тот, что в моих руках, просто совпадение или еще одно проявление внимания.

— Спасибо.

Краем глаза я вижу, как Хит наклоняется вперед, пытаясь поймать мой взгляд.

— Будь честна. Тебе было больно это говорить?

— Да. Очень. Я верю, что в любой момент воспламенюсь.

Мелодичный смехок долетает до меня.

— Ты забавная.

— Не звучи так удивленно.

— Я не удивлен. — Хит придвигается, слегка покачиваясь в сторону, так что наши плечи соприкасаются. — Я уже знал, что ты забавная.

— Ты много знаешь о человеке, с которым никогда не разговаривал.

— Мы разговаривали.

— Мы взаимодействовали через третье лицо.

— Хм. Звучит так… сексуально, когда ты так говоришь.

Теперь настала моя очередь смеяться. Не уверена, что я когда-либо делала что-то звучащее сексуально в своей жизни — я полагаю, это было в числе жалоб Бена. Не сексуальная.

Не сексуальная.

— Эй. — Снова бок Хита касается моего. — Это что за лицо?

— Ничего. — Я целую зубы. — Абсолютно ничего.

Я не уверена, как именно я так быстро напиваюсь.

Я просто знаю, что это происходит. Я просто знаю, что я пьяна. Неприлично. Настолько, что начала очеловечивать огонь передо мной, мой затуманенный ромом мозг убеждает меня, что пламя улыбается.

Я улыбаюсь в ответ. Я тихо смеюсь под нос, размышляя, не единственный ли мой друг — огонь, пока отрывок из моих воспоминаний о том, как отец сравнивал меня с ним, царапает дальние уголки памяти, и я обмякаю на человеке рядом — на человеке, который не покидал моего бока. Который не втягивал меня в разговор. Никто вокруг меня не делал этого. Они просто позволяли мне существовать в их присутствии — из жалости, думаю, но я принимаю это.

На сегодня. Завтра я, уверена, буду пинать себя за то, что просто не встала и не ушла, но сейчас у меня нет на это сил.

Так что я сижу, слушаю и не слушаю, теряясь в своих мыслях, и время от времени украдкой поглядываю на Хита. Он прижимается ко мне так же сильно, как я к нему. Черт, он сияет в свете костра, его точеные черты отбрасывают тени, огонь пляшет в этих красивых, красивых глазах и отражается от золотистых волос. Он ловит меня больше чем один раз, всегда расплываясь в улыбке, иногда касаясь плечом моего плеча. Однажды он дергает меня за прядь волос, и я действительно смеюсь — мне это нравится. Это игриво. Весело. Непринужденно. То, чем я не могу быть, то, кем я не являюсь. То, чем не были мои прошлые отношения.

Боже, я даже не могу сосчитать, сколько раз мои эмоции в том обреченном союзе проистекали из стресса и напряжения и давления. Если честно, когда я поняла, что Бен бросает меня — еще до того, как он выдал мне все пикантные подробности, — я была благодарна. Честно. Прежде чем слова «я переспал с другой» слетели с его губ, я вздохнула с настоящим облегчением.

Облегчением. Честно. На мгновение я задумалась, не робот ли я на самом деле, как говорят люди. Я задумалась, почему у меня не разбито сердце, что со мной не так, прежде чем пришла в себя и заключила, что со мной ничего не «не так». Со мной все «так».

— Я не говорил, что не так.

Я вздрагиваю, голова тяжелая, когда я поднимаю ее, чтобы нахмуриться на Хита.

— Что?

— Я не думаю, что с тобой что-то не так.

— О. — Дерьмо. Я сказала это вслух? — Спасибо.

— Два спасибо за один вечер? — Долгий, низкий свист заставляет меня вздрогнуть. — Думаю, я заслужил награду за это.

— Такой мужчина, — тяну я — точнее, бормочу. — Хочет награду за чужие достижения. А ведь это я, кто проявляет вежливость.

— О, так ты хочешь награду?

Что-то в его тоне заставляет меня сглотнуть. Что-то в том, как он наклоняет голову, встречаясь со мной взглядом, почти касаясь лбом моего лба, заставляет мой желудок сжаться.

— Скажи мне, — мурлычет он, переводя взгляд с одного моего глаза на другой. — Какова твоя награда, Дэни?

У меня есть идея. Дикая, подпитанная ромом идея, которая не имеет ничего общего с реальностью, которая не может быть тем, чего я на самом деле хочу. Слегка злобная мысль, которую я быстро отгоняю, качая головой и отстраняясь.

— Прекрати это.

Хит следует за моим отступлением, отказываясь уступать нашу близость.

— Прекратить что?

— Это. — Я машу на него рукой. — Прекрати быть таким… Хитом.

— Весь такой Хит, — повторяет он со смехом, изгибая бровь. — Что это значит?

Я бросаю на него сухой взгляд.

— Ты прекрасно знаешь, что это значит.

— Просвети меня.

— Слушай, красавчик. Я не та, понимаешь? Все это, — я указываю на… ну, на всего его, — на мне не работает. Я пустая трата времени.

Хит просто смотрит на меня мгновение, молча, пока один уголок его рта самодовольно не приподнимается.

— Ты думаешь, я красивый?

Конечно, он уловил именно это.

— Ладно. — Фыркнув смехом и снова покачав головой, я упираюсь ладонями в песок. — Я, пожалуй, пойду.

Или, по крайней мере, я намереваюсь. Я пытаюсь, но как только я выпрямляюсь, гравитация тянет меня вниз. В истинном проявлении грации я падаю на Хита, меня ловят с кряхтением и выдохом, который касается… моего рта.

Его дыхание касается моего рта.

Потому что вот как близко мы внезапно оказались. Так близко, что когда его язык высовывается, чтобы облизать нижнюю губу, я почти чувствую это на своей. Я, конечно, чувствую его взгляд, скользящий от моих глаз к моим губам и обратно, такой же осязаемый, как и успокаивающие пальцы, которые скользят по моему бицепсу вверх, пока большой палец не касается выступа ключицы.

Наклонив голову набок, Хит тянет:

— Пустая трата времени, да?

Я сглатываю, встревоженная внезапной… энергией, витающей вокруг нас.

— Ага.

— Хм. — Он медленно кивает, задумчиво. — Значит, нужно постараться сильнее.

Мне приходится отвести взгляд.

За исключением того, что мой поиск покоя без бирюзы приносит мне лишь другую пытку.

В какой-то момент Бен пробрался к костру. Устроившись прямо напротив меня, новая любовь всей его жизни расслабляется в его объятиях, но он пристально смотрит на меня. С плотно сжатыми губами, с выражением лица, которое я слишком хорошо знаю, которое так часто видела.

Каким-то образом этот мудак все еще думает, что имеет право злиться на меня. Он думает, что может злиться на то, что я разговариваю с кем-то, кто ему не нравится. Он думает, что мне есть дело до его мнения.

Раздражение зудит под кожей. Отведя взгляд, я снова сталкиваюсь с неестественно яркими радужками, которые засасывают меня, притягивают вперед, заставляют это зудящее чувство немного успокоиться.

Смутно, как приглушенный шум на заднем плане телефонного разговора, я осознаю, что чей-то голос внезапно становится громче, привлекая внимание.

Голос, который я узнаю, потому что слышала его каждый день почти два года.

Голос, который всего несколько месяцев назад так усердно пытался разорвать меня на части.

Голос, который окатывает меня злобой и подталкивает наклониться вперед и прижаться губами к губам Хита.

Часть меня — глубоко неуверенная часть, которую мне в основном удается держать под замком, — ожидает, что он оттолкнет меня. Закричит, засмеется или съязвит что-то насмешливое, или сделает комбинацию из всего этого.

Но он не делает ничего подобного. Он колеблется мгновение, ужасное, унизительное мгновение, а затем… черт возьми, он целует меня. Он действительно целует меня. То есть, одна рука обхватывает мою шею, другая скользит по щеке, прежде чем зарыться в волосы на затылке — вот как он целует. Используя свою хватку, чтобы запрокинуть мне голову и обеспечить себе лучший доступ. Головокружительный, дезориентирующий поцелуй, заставляющий забыть, кого я целую, где я его целую, почему я его целую.

Даже если бы я вспомнила, не думаю, что мне было бы не все равно. Мне не все равно ни на что, кроме рта на моем, языка, сплетающегося с моим, стона, вырывающегося из его горла, которому я отвечаю тем же, пока жадные пальцы притягивают меня ближе.

Пока внезапно они не останавливаются.

— Черт. — Отшатнувшись, Хит быстро моргает, его грудь вздымается от прерывистых вдохов, которые вторят моим. — Ты пьяна, Даниэла.

— Ты тоже.

Он не отрицает, так же как и я не могу отрицать, потому что, да, я пьяна. Господи, я действительно пьяна. Пьяна и глупа, и о, Боже мой, что я только что наделала?

На этот раз, когда я пытаюсь встать, мне это удается. Немного покачиваясь, я прижимаю руку ко лбу и, щурясь, смотрю в направлении, в котором начинаю идти, не уверенная, туда ли мне нужно, и мне все равно — мне просто нужно уйти.

Когда кто-то кричит мое имя, я игнорирую это. Когда кто-то внезапно хватает меня, я спотыкаюсь и разворачиваюсь, ожидая увидеть Хита, но вижу Бена. Разъяренного Бена. Двух разъяренных Бенов, потому что у меня двоится в глазах, я слышу двояко — я слышу, как Бен спрашивает, что, черт возьми, со мной не так, так много раз, что у меня кружится голова, и меня внезапно тошнит, и мне совсем, совсем плохо, и…

— Кажется, меня сейчас вырвет.

И тут меня тошнит.

— Держи, tormentita[4].

Плюхнувшись на пассажирское сиденье брата со стоном, я выхватываю ледяной латте, который он протягивает мне, как голодный зверь, и заглушаю бормотание благодарности жадным глотком карамельной божественности.

Я не помню, когда в последний раз видела Себастьяна два дня подряд, но если это включает в себя поездку домой с тренировки и кофе, я более чем согласна. Думаю, это проявление его чувства вины. В конце концов, если бы он не бросил меня за пять секунд, я бы никогда не оказалась пьяной и блюющей на песке, а бывший орал мне в ухо о том, какая я позорница.

То есть, пока кто-то не велел ему идти на хер. Не я, к сожалению. Мой брат, кажется. Все это немного туманно. Смутно припоминаю, как кто-то избавился от Бена. И кто-то — тот же человек? — убрал волосы с моего лица, погладил по спине, прошептал что-то утешительное. Единственное, что я точно помню, это как добралась до дома и заползла в кровать, где провалялась жалкие несколько часов, пока не зазвенел будильник.

— Знаешь, — Себ похлопывает меня по бедру одной рукой и роняет круассан на приборную панель другой, — думаю, тренер Белл простил бы тебе пропуск тренировки только на этот раз.

— Я не пропускаю тренировки.

Никогда не пропускала. Я один раз плавала на соревнованиях с гриппом, ради бога, и выиграла, хотя и не побила свой личный рекорд, так что отец заставил меня пробежать пару миль до дома. Если я могу это сделать, я могу пережить одно похмелье. Я пережила похмелье.

Резкое увеличение язвительных, унизительных комментариев было немного сложнее пережить — оказывается, единственное, что хуже того, что мне изменили, это то, что я посмела двигаться дальше. Шок и ужас. Позвоните старейшинам деревни, но я пережила и это. Я выбралась оттуда невредимой. И, что более важно, я буквально выбралась оттуда до того, как подоспела толпа из Коув-Колледжа. Теперь я хочу выбраться с этой парковки, чтобы остаться наедине со своим круассаном.

— Мы можем поехать, пожалуйста?

Себ кивает, но когда по салону разносится звонок, вызывающий головную боль, я снова стону.

— Две минуты, — обещает он, несмотря на то, что никто никогда не выходил из машины ради двух гребаных минут разговора.

Когда он сворачивает за угол бассейна и исчезает из виду, я обмякаю на сиденье. Опершись предплечьем об открытое окно, я откидываю голову к небу и закрываю глаза, готовясь к долгому ожиданию.

Проходит всего минута, прежде чем костяшки пальцев стучат по крыше, заставляя меня подпрыгнуть.

Я открываю глаза, и желание стошнить снова накатывает.

Нет.

Фыркнув, я нажимаю на кнопку, чтобы поднять стекло, но неохотно останавливаюсь, когда пальцы обхватывают край стекла. Я не против небольшого членовредительства, и особенно когда речь идет о нем, но, возможно, не при свете дня и со свидетелями поблизости.

— Выходи из машины, Даниэла.

Может, просто мизинец.

Хмуро глядя на бывшего, я не делаю того, что он так грубо требует. Пусть бесится на меня через щель в окне. Плевать. Мне все равно.

— Серьезно? Ты даже не можешь со мной поговорить?

— О, могу. — Я скалю зубы в пародии на улыбку. — Мне просто очень не хочется.

В мгновение ока дверь машины открывается, и Бен вытаскивает меня наружу, практически рыча, когда выхватывает солнечные очки у меня из рук.

— Взрослей, Дэни.

Так же быстро я вырываю руку из его хватки, хватаю очки и упираюсь обеими ладонями ему в грудь, чтобы оттолкнуть.

— Тронешь меня еще раз — и увидишь, что будет.

Как фрисби из моих кошмаров, он отскакивает назад, оказываясь еще ближе.

— Какого хера ты делала прошлой ночью?

Скрестив руки, я молча изгибаю бровь: «О чем ты, мудак?»

— Если ты пытаешься заставить меня ревновать…

«Значит, это сработало», — не могу я не подумать с немалой долей ликования, восторга. Потому что именно так он сейчас и выглядит — ревнивым. Он выглядит как жалкий, ревнивый парень, сколько бы он ни пыжился и ни изображал из себя возмущенного, сколько бы язвительно ни говорил:

— Черт, тогда это действительно жалко, Дэн.

Я медленно моргаю.

— Прости, ты что-то сказал? Я не слушала.

— Ты…

Я перебиваю его цоканьем.

— Грубо. Я не закончила. — Прислонившись к машине, я трачу целую секунду, чтобы разглядеть заусенец на среднем пальце — просто потому, что знаю, что напускная небрежность выведет его из себя, — прежде чем бросить на него спокойный взгляд. — Я не слушала, потому что мне насрать на все, что вылетает из твоего рта. Абсолютно на все. Я покончила с тобой, Бен. Я очень, очень хочу, чтобы ты действительно покончил со мной.

Он издает высокомерный смешок.

— Я закончил. Я двинулся дальше. У меня есть девушка, детка. Ты бросаешься на шлюх, чтобы привлечь мое внимание.

— Сейчас я ни на кого не бросаюсь, но вот ты здесь.

Две руки взлетают вверх в знак разочарования, одна из них вонзается в мокрые волосы, пока Бен отступает на шаг, а другая беспорядочно жестикулирует в мою сторону.

— Именно поэтому я от тебя ушел, ты знаешь? Если бы ты могла перестать быть такой гребаной стервой на пять секунд…

— Раз. — Зафиксировав на лице приторно-сладкую улыбку, я поднимаю палец. — Два. — Поднимается еще один. А затем еще, и еще, и еще, пока я считаю вслух, пока не достигаю пяти. — Смотри-ка. Пять секунд. Спорим, ты не сможешь перестать быть мудаком хотя бы на одну.

Бен открывает рот.

— Упс. — Я вздыхаю с притворным разочарованием. — Полный провал.

— Иди на хер, Даниэла.

— Вали ты на хер, Бен.

— Эй.

Когда третий, незнакомый голос неожиданно вмешивается, мой гнев на Бена перерастает в новый хмурый взгляд на девушку, внезапно застывшую в нескольких шагах.

— Что?

— Извините ее. — Не в первый раз Бен извиняется за меня. Не в первый раз он кладет на мое плечо осуждающую руку, сжимая ее. Не в первый раз я ее стряхиваю. — Мы можем вам помочь?

— Да, — отвечает девушка, две глубокие ямочки появляются на темной коже, когда полные губы раздвигаются, чтобы освободить место для широкой улыбки, которая делает следующие слова еще более шокирующими. — Ты не против свалить, чтобы я могла поговорить с Даниэлой?

Пока Бен физически отшатывается, я смеюсь вслух.

— Да, Бен, — практически хихикаю я, чуть ли не потирая руки от злорадства. — Ты не против?

Он против. Очень. Он бы остался и поворчал еще, я читаю это по его лицу, но он не решается. Проглотив гордость, он неохотно отступает, бросая мне последнюю угрозу на прощание, прежде чем развернуться и бежать к своей ждущей свите.

— Это еще не конец.

— У меня от страха коленки дрожат. — Я закатываю глаза к небу. Когда они опускаются, то останавливаются на моей новой героине. — Мы знакомы?

Закручивая кончик косы вокруг пальца, девушка тихо смеется.

— Да, на самом деле. Мы встречались. Несколько раз.

Когда крошечная толика вины скручивает мой желудок, рука в кольцах отмахивается от нее.

— Имани Джонс, — представляется она, и это имя определенно что-то мне говорит. Как и ее лицо.

В тот самый момент, когда я вспоминаю — с немалой долей съеживающегося ужаса — что она была одной из немногих, кто собрался у костра прошлой ночью, Имани склоняет голову набок, черные глаза чуть сужаются.

— Я дружу с Хитом.

Господи. Даже слышать его имя заставляет меня хотеть блевать.

— А.

— Я знаю, что Бен, наверное, испортил твое представление о нем…

— Не больше, чем он испортил мое представление обо всем мужском роде.

Это вырывает у нее смешок.

— Хорошо. В любом случае. Сегодня я делаю несколько промо-фото для команды, увидела тебя здесь и просто хотела сказать, что Хит действительно хороший парень.

Я жду шутку, момент, когда станет понятно, почему она смотрит на меня так.

— …Ладно?

Имани вздыхает.

— То, что ты сделала прошлой ночью, было не круто.

— Хорошо, — повторяю я, не менее сбитая с толку. — Если у тебя на него виды или что-то в этом роде, это не моя…

— Господи, нет. — Фыркнув, она энергично качает головой из стороны в сторону, чуть ли не давясь, прежде чем взять себя в руки и ударить меня: — Ты использовала его, чтобы заставить Бена ревновать.

Что-то защитное лижет позвоночник.

— Я не это делала.

В некотором смысле, может быть, но ревность не была моей главной целью. Гнев и унижение — да. И это сработало как по маслу, очевидно, но я даже не могу насладиться этим без чувства вины? Серьезно несправедливо.

Пока Имани смотрит на меня скептически, мой собственный взгляд сужается.

— Извини, — я смеюсь, на грани смеха и насмешки, — но ты говорила о том же самом с Хитом?

Темные брови сходятся вместе.

— Что?

Я провожу языком по зубам и опускаю руку на бедро, другой барабаня по крыше машины брата.

— Ты отчитывала его за то, что он использовал меня? Или это по-другому, потому что он милый мальчик, а я злая ведьма?

— Я не думаю, что ты злая ведьма, — так быстро спешит она прояснить, но мне все еще трудно ей поверить. Не менее трудно поверить и в это: — И он не использовал тебя.

— Да, — хихикаю я, надевая солнечные очки обратно, скрывая очередную закатку глаз, хотя подозреваю, что Имани все равно ее чувствует. — Он поцеловал меня, потому что безумно в меня влюблен, а не потому что я бывшая его соперника.

На секунду Имани замолкает. А затем снова улыбается, качая головой и посмеиваясь.

— Знаешь, я думаю, правда где-то посередине.

— Вряд ли. — Распахнув дверь машины, я ныряю обратно. Хлопнув дверью за собой, я тянусь за уже теплым кофе, одновременно небрежно помахивая пальцами. — В любом случае. Так приятно было поболтать.

Выглядя почти… ошеломленной, Имани медленно отходит назад, все еще с той же странной, удивленной улыбкой.

— Давай как-нибудь повторим.

Ага, конечно.

— Поболтаем за коктейлями?

Со смехом она разворачивается, поднимая одну руку в прощальном жесте.

— Пока, Дэни.

Крикнув «пока» ей вслед, я откидываю голову на подголовник с глухим стуком.

И в какой-то момент, пока я смотрю на нее через лобовое стекло, пока думаю о том, что она сказала, пока вижу гребаного Бена, хмурящегося вдалеке, у меня над головой загорается дикая, нелепая лампочка.

В первый раз, когда я вошла в «Босые Джо», мне было восемнадцать, я была из другого штата и совершенно не знала о глубоко укоренившемся соперничестве, которое почти раскололо этот студенческий городок пополам. Я понятия не имела, что придорожная закусочная была территорией Коув-Колледжа, и что, как студентка HCU, мне по сути запрещено туда входить. Я узнала довольно быстро, правда — ничто так не ставит новенькую первокурсницу на место, как небольшое дружеское посвящение, — и я больше никогда сюда не возвращалась.

До сегодняшнего дня.

Когда колокольчик звенит над головой, возвещая о моем появлении, мои инстинкты обостряются, голова вращается, как у гребаной жертвы, высматривающей угрозу. Хотя, полагаю, на самом деле я хищник. Я на охоте. И мне требуется не так много времени, чтобы выследить именно то, что я ищу — кого.

Расположившись у противоположного конца стойки, принимая заказы, Хит делает двойной дубль, когда замечает меня, скользящую на стул. Когда я неловко машу, он оглядывается через плечо, смешно по-дурацки указывая на себя и беззвучно произнося: «Меня?»

Сжав губы, я резко киваю.

Господи, эта улыбка. Убери ее, — почти приказываю я. Она мне сейчас не нужна. Мне не нужны незнакомые, несколько пугающие чувства, которые она у меня вызывает, особенно когда то, что я собираюсь сделать — Боже, я не могу поверить, что собираюсь это сделать, — само по себе достаточно пугающе.

— Ну, ну, ну. — Само воплощение самодовольства, Хит скользит в мою сторону, прихватывая на ходу тарелку с яблочным пирогом и ставя ее передо мной, и, думаю, сейчас очень плохое время, учитывая, что я собираюсь попросить об очень большой услуге, чтобы злорадствовать по поводу того, что он, очевидно, не знает меня так хорошо, как думает — я ненавижу вареные фрукты. — Ты пришла сюда только ради меня?

— Мой дом, типа, в пяти минутах отсюда. — Не совсем крюк. — Но, да. Наверное, пришла.

Удивление окрашивает его черты, как будто он не думал, что это действительно так, — или, может быть, он просто не думал, что я действительно признаю это.

— Хорошо. — Ладони на стойке, он нависает надо мной, заставляя мои пять футов девять дюймов чувствовать себя ребенком. — Я куплюсь. В чем дело, красотка?

Ну, дерьмо. Вот и все.

— Я хочу вернуть его, — выпаливаю я, срывая пластырь. — Бена, я имею в виду.

Выражение лица Хита поникает.

— Серьезно? — Он фыркает с недоверием, на мгновение опуская голову, пока она жестко качается из стороны в сторону. — Черт, Дэни, почему? Ты знаешь, что можешь найти кого-то намного лучше.

Мне требуется секунда, чтобы осознать свою ошибку, и гораздо меньше, чтобы запищать поспешное уточнение.

— Нет. Нет. Боже, нет. Я имею в виду, я хочу ему, типа, отомстить.

Его тихое «а-а» звучит странно… с облегчением.

— Так что? — Хит опускает предплечья на стойку, глядя на меня вопросительно, оказываясь на уровне глаз. — Хочешь, я порежу ему шины или что-то в этом роде? Ты производишь впечатление человека, который умеет делать это самостоятельно.

— Спасибо, — говорю я, прижимая руку к груди в тронутом жесте, который не совсем саркастичен. — Но нет. Я… я думаю, нам стоит начать встречаться.

Вот. Я сказала это. Я высказала это. Абсолютно возмутительную схему, которая пришла мне в голову в каком-то безумном кошмаре наяву, основанную просто и единственно на жестокой необходимости заставить Бена страдать.

К чести Хита, он даже не вздрагивает.

Однако, он, кажется, выходит из строя на долгий момент — минуту, действительно.

— Прости, — тянет он наконец, голос становится низким хрипом. — Я, кажется, только что галлюцинировал. Ты что?

— Я думаю, нам стоит встречаться, — повторяю я — и внезапно понимаю, что снова ошиблась. — Или притворяться, что мы встречаемся.

— Или? — Хит приподнимает брови, уголки его губ тоже приподнимаются. — Что из этого, Даниэла? Большая разница.

— Притворяться, — четко уточняю я. — Очевидно.

— Очевидно? Ой.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Не думаю, что знаю. Почему это так очевидно?

Что-то вроде сдерживаемого крика царапает мое горло.

— Это вопрос «да» или «нет», Хит.

— Дорогая, я не помню, чтобы слышал вопрос.

На мгновение откинув голову назад, я вздыхаю, глядя в потолок, прежде чем посмотреть на ухмыляющегося мужчину, который намерен свести меня с ума.

— Будешь притворяться моим парнем или нет?

— Почему?

Разве я не сказала?

— Чтобы взбесить Бена.

Чтобы заставить его ревновать, если вдаваться в технические детали. Яростно, мучительно ревновать. Даже больше — чтобы смутить его. Если мне это удалось, даже не пытаясь, если все думают, что именно это я и делала, то, Боже, представьте, чего я могла бы добиться с небольшими усилиями. Это… ну, это могло быть не идеально, но это что-то.

Хит задумчиво мычит, наклоняясь вперед, пока у меня нет другого выбора, кроме как вспомнить последний раз, когда мы были так близко, пока я не начинаю ерзать и сжимать руки в кулаки, чтобы не развернуться и не убраться отсюда.

— И что я получу с этого, интересно?

— Ты сможешь взбесить Бена. — Я хмурюсь. — Я думала, это очевидно.

Цокнув языком, Хит подпирает подбородок рукой.

— Заманчиво, но недостаточно.

Безучастно, я предлагаю:

— Ты сможешь притворяться, что встречаешься со мной.

— О, ну, тогда я согласен.

Почему-то это звучит не так саркастично, как было задумано.

— Хорошо, чего ты хочешь?

— Хм. — Он откидывается назад, изгиб его рта обещает то, что я не хочу слышать. — Сложный вопрос.

— Скажи что-нибудь грязное и посмотри, что будет.

— Не волнуйся, Среда. Не хочу, чтобы мое следующее плавание было кишащим пираньями.

— Может, заставит тебя плыть быстрее. — Я поднимаю руку, скрестив указательный и средний пальцы. — Будем надеяться.

— Это так ты заставляешь людей делать для тебя что-то? Оскорбляешь их?

— Это работает?

Он делает паузу, чтобы подумать, белые зубы покусывают нижнюю губу.

— Немного.

— Хорошо. Тогда мы договорились?

— Погоди секунду. Господи. Ты ничего не делаешь в человеческом темпе, да?

Мой позвоночник выпрямляется, ногти впиваются в ладони.

— Я не робот.

— Я не говорил этого. — Маленькая морщинка появляется на загорелом лбу. — Я знаю, что ты не робот. Роботы не умеют целоваться.

Боже, я не краснею, но не могу отрицать жар, обжигающий мои щеки.

— Мы не говорим об этом.

— Нет? Ты только что ворвалась ко мне на работу, умоляя быть твоим парнем, но не хочешь говорить о маленьком поцелуе.

— Маленьком. Спасибо.

— У меня есть пара описаний получше, но мне не разрешают о них говорить.

— Ладно. Если ты будешь притворяться моим парнем, мы можем поговорить об этом. Мы даже можем повторить это. Поздравляю.

Хит смеется, он улыбается, но он все еще не соглашается, и теперь я действительно начинаю злиться.

— Давай, Бельфор. Ты серьезно упустишь шанс позлить Бена?

Все еще посмеиваясь, он вздыхает на меня. Он смотрит на меня. Думает обо мне, я думаю, и моем предложении, и его глаза приобретают этот странный, расширенный, чертовски искристый вид. А затем он снова наклоняется вперед, еще чертовски ближе, концепция личного пространства, очевидно, потеряна для этого человека.

— Ты историк по специализации, да?

— По второй специализации, — поправляю я. Мой хмурый взгляд возвращается с удвоенной силой. — Откуда ты это знаешь?

— Я тоже, — отвечает он, не отвечая на мой вопрос. Прежде чем я успеваю надавить, он отвлекает меня, помахивая чертовой морковкой перед моим носом. — Мне нужно пересдать предмет, который я завалил в прошлом году. Помоги мне его сдать, и я сделаю все, что ты захочешь.

— Ты завалил предмет? — По инерции я протягиваю руку и похлопываю его по предплечью, тихо цокая. — Это твой выпускной год, Хит. Ты не можешь ничего завалить.

Выглядя более неуютно, чем я когда-либо его видела, он ерзает, отмахиваясь от беспокойства, которое удивляет меня так же сильно, как, по-видимому, и его.

— Я не завалю его снова. Хорошо?

Хотя это была моя идея, хотя это моя тупая идея, я колеблюсь. Я думаю об этом, хотя это все, о чем я думала с тех пор, как эта мысль пришла мне в голову сегодня утром, хотя я свела себя с ума, думая об этом. Я задаюсь вопросом, действительно ли это такая отличная идея, как я думаю. Действительно ли это гениальный акт мести. Я смотрю, как рука Хита тянется ко мне, и я делаю паузу, прежде чем схватить ее.

Я все же хватаю ее.

Я пожимаю ее.

Я соглашаюсь:

— Хорошо.

Пока мой взгляд блуждает по темной, тесной кладовке «Босых Джо», я не могу не задаться вопросом, сколько девушек Хит заманивал сюда за свое время.

Не подумав, я задаю этот вопрос вслух, и низкий, дразнящий смех заставляет волоски на моем затылке встать дыбом.

— Ты уже включаешь режим ревнивой девушки, да?

Мой фыркающий смех недоверчив.

— Я не ревную.

Прислонившись к противоположной стене, Хит надувает губы. Он выглядит так, будто действительно имеет в виду это, когда мурлычет:

— Как разочаровывающе.

— Прекрати это.

— Что?

— Это. — Как и прошлой ночью — Боже, неужели это было только вчера? — я жестом указываю на всего его. В частности, на этот самоуверенно изогнутый рот и гребаный блеск в глазах. — Я же говорила, я не та.

— Нет? В прошлый раз это сработало довольно неплохо.

Я открываю рот, если только для того, чтобы потребовать, чтобы он закрыл свой.

— А-а-а, — цокает Хит, игриво качая головой. — Ты уже забыла о нашем договоре? Нам разрешено говорить об этом сейчас.

Мы должны были говорить о чем-то другом. О чем-то более важном, более важном, чем пьяный поцелуй, по крайней мере. О чем-то, что развалилось бы еще до того, как началось, если бы любопытные уши подслушали, поэтому мы и заперты в комнате с той же площадью, что и гребаная туалетная кабинка.

Когда я напоминаю Хиту об этом, он драматично вздыхает.

— Ладно. Давай. Выкладывай детали.

Я неловко ерзаю, мой ноготь оказывается у рта.

Хит поднимает настойчивую бровь.

Нахмурив лоб, я фыркаю.

— Я думаю, хорошо?

— Разве ты не должна была сделать это до того, как умоляла…

— Там не было никакого умоляния.

— …меня быть твоим парнем?

— Фальшивым парнем. Важное различие, я думаю.

Уголок его рта приподнимается, но я бы не назвала это улыбкой. Она немного напряжена, как и нехарактерно сжатый тон, которым он вытягивает из меня детали.

— Как долго мы это делаем?

Я делаю паузу, чтобы подумать об этом, — мне нужна секунда, чтобы проглотить то, что не совсем паника, но что-то близкое, потому что, Боже, установить срок на это — значит сделать это реальным.

— До конца семестра?

— Я не знаю, — размышляет Хит игриво, и я моргаю от внезапной перемены в его поведении, молниеносного возвращения к своему обычному «я». — Не хочу лечить разбитое сердце к национальному чемпионату NCAA следующей весной.

— Ты не разобьешь мне сердце.

«Спроси у кого угодно, — мысленно добавляю я с насмешкой, — у меня его нет».

— Я говорил о своем, — утверждает Хит, а я закатываю глаза. «Ага, конечно».

— Март слишком далеко.

— Тогда до конца семестра, — уступает он… неохотно? Мне это кажется? Он разочарован тем, что у наших фальшивых отношений более короткий срок годности? — Какие правила?

Мой нос морщится.

Его голова склоняется набок.

— Нет правил?

— Правила звучит так… официально.

— Без правил, — повторяет он, проводя языком по верхним зубам. — Опасная игра, Даниэла.

Я фыркаю, покусывая ноготь.

— Ну, какие правила ты хочешь?

Хит думает об этом мгновение. Задумчиво цокнув языком, он отталкивается от стены, одной рукой проводя по щетине на голове, другой засовывая в карман.

— Могу я прикасаться к тебе?

«Прямо сейчас?» Я останавливаю себя от вопроса, буквально прежде чем он срывается с моего языка, более надеюсь, чем имею право.

— Ты обычно прикасаешься к своим девушкам?

Что-то темное и пьянящее искажает его выражение лица.

Я отвожу взгляд. Поправляюсь:

— Публично. Безопасно для работы.

— У меня никогда не было девушки.

— Это ложь.

— Нет.

Мой взгляд снова возвращается к нему, суженный и знающий.

— Трейси Беллингем.

— Что с ней?

— Вы встречались. Я слышала, как она плакала в раздевалке после одного соревнования. Я думала, это потому что она заняла второе место — после меня, я не упоминаю, но думаю, Хит и так знает. — Но это было потому, что ты не пожелал ей удачи по СМС или что-то в этом роде.

— Мы встречались, — поправляет Хит, придвигаясь чуть ближе. — Она не была моей девушкой.

Важное различие. Хм.

— Почему ты ей не написал?

— Потому что у меня тоже были соревнования. Я пытался сосредоточиться.

Параллель не ускользает от меня; сколько раз Бен ругал меня за то, что я недостаточно поддерживаю, за то, что осмеливаюсь сосредоточиться на себе, а не оставлять немного на него?

— Значит, технически, я твоя первая девушка.

— Технически.

— Меня зарежут, если я когда-нибудь ступлю на территорию Коув-Колледжа, да?

— Я защищу тебя. — Еще один дюйм между нами исчезает. — Ты не ответила на вопрос.

Я забыла вопрос. Я продолжаю его забывать. Он стоит слишком близко, чтобы я могла запоминать такие мелочи, как вопросы. Только когда я отступаю в сторону, выхожу из его орбиты, из его поля зрения, он возвращается ко мне.

— Ты можешь прикасаться ко мне.

Звук, который он издает, невероятно, необъяснимо довольный.

— Где?

— Почему у меня такое чувство, что ты нацелился на конкретный ответ?

— Потому что я мужчина, а ты выдающаяся красивая женщина. — Он снова попадает в мое поле зрения, его улыбка немного дразнящая, но гораздо более серьезная. — Просто хочу знать, с чем ты чувствуешь себя комфортно.

Я пожимаю плечами. Это не имеет значения. Это просто прикосновения. Близость во всех ее формах всегда была для меня несколько безразличным понятием, так почему это должно быть по-другому?

— Где угодно.

Снова этот звук. Расширенные зрачки и сжатая челюсть, и быстрое, почти незаметное покачивание головой, напряженное тело, когда он отступает, словно заставляя себя. Прислонившись к стене, он скрещивает руки на груди, кончики пальцев впиваются в предплечья.

— Поцелуи?

Прежде чем я успеваю остановиться, я остроумно замечаю:

— Не то чтобы мы раньше этого не делали.

— О, так ты можешь об этом говорить.

— Господи, Хит. Что, ты хочешь, чтобы я оценила это? Высший балл, поздравляю.

Снова этот звук. Другой звук. Низкий, довольный гул, от которого у меня подкосились бы колени, если бы я была той девушкой, у которой подкашиваются колени при виде жужжащих довольных мужчин. А я не такая. Определенно нет. Мои колени крепки и устойчивы, и я ничуть не хриплю, когда тихо, так небрежно, так профессионально даю ему понять:

— Ты можешь меня целовать.

Его губы приоткрываются.

— Спросишь «где», и я ударю тебя по горлу.

Они снова смыкаются, подергиваясь, как будто пытаются не улыбаться.

Придурок.

— Что-нибудь еще?

Покусывая нижнюю губу, я делаю вид, что думаю еще немного. Затягиваю паузу, потому что, честно говоря, одна вещь сразу пришла мне в голову. Банка с червями, которую я не совсем готова открыть, но заставляю себя все же.

— Если ты, э-э, не захочешь больше этим заниматься, можешь сказать мне до того, как ты… ну, знаешь.

Хит изгибает бровь.

— Прежде чем я…?

Нахер мою жизнь.

— Прежде чем ты… двинешься дальше.

Он моргает.

— Ты просишь меня не изменять тебе?

— Ну, это не было бы изменой. Я знаю. Но никто другой не знает. Я просто не хочу делать это… — Я сглатываю, мое горло почти слишком сжато, чтобы добавить тихое: — снова.

Словно облака, закрывающие солнце, выражение лица Хита темнеет.

— Значит, Бен действительно изменил. Черт, я не думал, что он на самом деле такой тупой.

Мой подбородок опускается. Рассеянно теребя кончики пальцев, я признаюсь: — Я всегда думала, что ты не знал об этом.

— Почему?

— Ты никогда не бросал это в лицо Бену. Но иногда я также думала, что, возможно, ты знал и не говорил, потому что тебе нравилось иметь что-то над ним. Надо мной тоже.

Хит прочищает горло. Переминается с ноги на ногу, кроссовки шаркают по плиточному полу.

— Я не знал, Даниэла, — настаивает он так настойчиво, будто убедить меня — самое важное дело в мире.

Я снова мычу. Снова верчу. Заставляю себя сказать, почему-то: — Все в моей команде знали.

— Серьезно?

— Я почти уверена, что они поощряли это. Помогали им. Дерьмо, — я смеюсь, и это лишь отчасти забавно, но в основном безрадостно, так горько и смущенно. — Я все думаю о тех случаях, когда кто-то задерживал меня по какой-то глупой причине, например, хотел знать, какие предтренировочные добавки я принимаю или был ли у меня определенный профессор, и теперь я просто гадаю, не задерживали ли они меня, потому что Сьенна и Бен трахались за углом или что-то в этом роде.

— Это действительно пиздец, Дэни.

— Они не были должны мне правду. Мы не друзья.

Хит ничего не говорит.

Прочистив горло, я выпрямляюсь. Перевожу разговор в другое русло, прежде чем это убьет меня.

— Говоря о друзьях. Что мы скажем твоим?

— Что мы встречаемся.

— Типа, по-настоящему?

— Ага.

— И они поверят?

Маленькая улыбка изгибает его рот, с лукавой усмешкой по причинам, которых я не понимаю.

— Они поверят.

Как зловеще. И тревожно. Что вызывает вопрос, на который я не уверена, что хочу знать ответ.

— Так, как мы это сделаем? С чего начнем?

Хит улыбается.

Зловеще.

Тревожно.

Вызывая вопрос, на который я знаю, что не хочу знать ответ, но получаю его.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Что? — Высоко подняв брови и приоткрыв губы, Хит изображает на лице притворное изумление, такое фальшивое, что мои глаза чуть не выкатываются из орбит. — Тебе это не нравится?

Я бросаю взгляд на пирс, кишащий людьми, шумом и яркими, мигающими огнями, которые уже вызывают у меня головную боль.

— С чего бы мне это должно нравиться?

Он смеется, как будто я шучу. А я нет. Честно говоря, я в недоумении, почему он думает, что мне понравится место, настолько шумное и людное, пропахшее жареным и потными телами. Господи, если пирс выглядит так в самом конце сезона, когда туристы разъехались, а дети вернулись в школу, я боюсь представить, что здесь творится в пик сезона. Я буквально дрожу.

— Если ты попытаешься заставить меня съесть корн-дог, я ударю тебя по яйцам.

— Заманчиво. — Его рот на мгновение дергается, прежде чем сжаться. — Ты никогда здесь не была?

— Шокирующе, это не мое.

— Но Бен часто сюда приходит.

— Невозможно, учитывая, что мы были хирургически соединены.

Хит дергает меня за волосы, сам закатывая глаза.

— Мы хотим, чтобы люди видели нас вместе, дорогая. Это хорошее место.

По моему мнению, в этом месте нет ничего хорошего, но я могу признать, что он прав. Я могу уступить — слегка.

— У тебя час.

— Так щедро, — мурлычет Хит. — Ты действительно не любишь корн-доги?

— Они отвратительны.

— Они американская классика.

Когда мое лицо явно не соглашается, Хит издает смешок. Оттолкнувшись от перил, на которые мы опирались, он нависает рукой у моей поясницы — не совсем касаясь, просто направляя меня дальше в гущу событий.

— Что ты любишь?

— Вещи, которые не жарили в масле.

— Какая печальная маленькая жизнь.

Я бросаю на него сухой взгляд.

— Я спортсменка.

— Я знаю. Я шучу. Я тоже не ем эту дрянь.

По своей воле мои глаза прослеживают за очертаниями мускулов, обнаженных свободной майкой и короткими шортами — с акцентом на короткие. Нет. Я уверена, он не ест.

— Так что мы делаем?

— Ты будешь смотреть на меня с обожанием, пока я выиграю тебе что-нибудь красивое.

— А что, если я хочу быть победительницей?

— Как это шокирующе не в твоем характере.

Мои костяшки пальцев находят твердую грудную клетку и выбивают из нее смешок.

— Ладно. Я буду обожать тебя.

И он обожает. Он действительно обожает. Он протаскивает меня через толпу, мимо дюжины ларьков с едой и игровых автоматов, пока не находит тот, который ему нравится, и не ставит нас перед ним, взмахивая рукой в сторону игры «Кольцеброс» и приказывая мне показать, на что я способна.

И пока я показываю ему, что я способна ровно на ноль вне бассейна, он фиксирует свои гребаные глаза принца из мультфильма на мне и улыбается так, будто я — центр его Вселенной.

Четыре гребаных кольца я бросаю и полностью промахиваюсь мимо узких горлышек бутылок, в которые целюсь. Я фыркаю от раздражения, сжимая последнее кольцо в одной руке и почесывая предплечье, пока зуд некомпетентности раздирает мою кожу. Небрежно бросив его, я подавляю раздраженный звук, когда оно ударяется об ободок.

— Смотри-ка, — Хит толкает меня плечом. — Не во всем ты хороша.

Я напрягаюсь, стараясь не хмуриться. Логически я могу признать, что злиться сейчас совершенно нелепо. Это гребаная уличная игра.

Что нелогично, так это мое желание разбить одну из этих бутылок о голову Хита.

Расправив плечи, я поворачиваюсь к нему, изображая скучающее, безразличное выражение.

— Что дальше?

Хит не отвечает. Нехарактерно молча он смотрит на меня долгим взглядом, пробегая глазами по каждой кривой, морщинке и веснушке на моем лице. Он издает какой-то звук, прежде чем протянуть парню за стойкой еще одну пятидолларовую купюру.

Я скрещиваю руки на груди, стараясь не фыркать и стараясь еще больше не столкнуть его с гребаного пирса, пока он с ухмылкой принимает новый набор колец, явно готовясь похвастаться, показать мне класс.

Но он этого не делает.

Он протягивает мне кольцо, встряхивая его, когда я колеблюсь взять его. Как только я беру его, он кладет обе руки мне на плечи и осторожно поворачивает меня лицом к бутылкам, а затем встает позади меня.

— Вот так. — Дыхание щекочет мой висок, Хит скользит одной рукой вниз по моей руке. Накрывая мою ладонь своей, он нежно направляет меня через тренировочный бросок. — Вот так.

Я сглатываю. Перемещаюсь, чуть заметно шагнув вперед, чтобы жар его тела не был таким обжигающим. Мои пальцы подрагивают под его пальцами, сжимаются, прежде чем снова обхватить пластик, и когда он слегка сжимает меня, прежде чем отступить, я принимаю сигнал. Двигаясь, как он показал, я бросаю кольцо в ряды бутылок, стоящих в футе от меня.

И поскольку Хит — гребаный Мидас этой бухты, оно приземляется именно туда, куда нужно.

— Умница. — Он опускает руку на мое бедро, слегка сжимая, и я предпочитаю винить в своей дрожи неожиданное прикосновение, а не низкую, гулкую похвалу. — Сделай это снова.

Я делаю. Еще четыре раза, и каждый раз они цепляются за горлышко бутылки с громким, облегчающим звоном. Каждый раз моя грудь немного больше расправляется, уголки губ приподнимаются, а желание ударить себя по лицу за то, что я такая чертовски жалкая, усиливается.

Хотя недостаточно, чтобы заглушить навязчивый гул успеха.

Губы, касающиеся моей линии роста волос, заставляют меня на секунду дать сбой, и мне требуется еще одна долгая секунда, чтобы принять мой приз — чучело, которое парень за стойкой протягивает мне, — и я прихожу в себя только тогда, когда Хит нахально забирает пушистого синего кита для себя.

Любовно прижимая его к груди, его костяшки пальцев касаются нижней части моего подбородка.

— Моя победительница.

Хотя часть меня просит отвергнуть идею быть его чем-либо — я даже не признаю ту гораздо меньшую, гораздо более глупую, гораздо более обделенную часть, которая немного поддакивает, — я подавляю этот инстинкт. Это было бы контрпродуктивно для цели всей этой вылазки.

Это сбило бы с толку многих людей, о присутствии которых я внезапно становлюсь очень, очень осведомлена. В основном потому, что они, кажется, очень, очень осведомлены о нас.

Проглотив внезапный комок тревоги, я сопротивляюсь еще одной реакции. Той, что побуждает меня сжать пальцы вокруг запястья Хита и держаться крепко, приземлиться, пока то, что должно быть публичной демонстрацией привязанности, демонстрируется на самом деле.

— Люди смотрят на нас.

— Это основная цель. — Плавно, без колебаний, как будто мы делаем это постоянно, Хит переплетает свои пальцы с моими. Поднимая обе к своему рту, он нежно целует тыльную сторону моей руки, прежде чем слегка потянуть. — Пошли.

— Куда мы идем?

Он отвечает еще одним рывком, вытаскивая меня из толпы и с пирса, и вниз по ступенькам, усыпанным песком, на пляж внизу, а затем обратно в направлении пирса, только вместо этого мы идем под ним.

— Это здесь тусуются крутые ребята?

— Здесь они трахаются.

Поперхнувшись вдохом, я спотыкаюсь о собственные ноги, только чудом избегая ныряния головой в грязный песок благодаря крепкой хватке Хита. Озадаченная, сбитая с толку и, честно говоря, глубоко, блядь, обеспокоенная, я таращусь на него.

— Ты шутишь.

— Нет.

Когда особенно зловонный порыв морского воздуха ударяет в мои ноздри, я снова начинаю кашлять.

— У людей бывает секс под этим?

— Господи, — мурлычет Хит дразняще, сверкая рядом белых зубов, которые не совсем идеальны. Пара промежутков, кривой резец и сколотый клык доказывают, что даже он способен на несовершенство. — Какая же у нас тут ханжа.

— О боже, девушка не хочет валяться в грязном песке, который воняет канализацией.

Хит издает насмешливый, жалостливый звук, срывая с себя рубашку и кладя ее на влажный песок. Совершенно голый по пояс, он драматично жестом указывает на импровизированный пикник.

— Леди.

Я закатываю глаза так, чтобы не задерживаться на определенных скульптурных аспектах бронзового, татуированного тела.

— Иди на хер.

— Это было в правилах?[5]

Мой рот дергается, но я не поощряю смех, сидящий в горле, — я не даю этим сверкающим глазам удовлетворения. Я просто вздергиваю подбородок и опускаюсь на тонкую футболку, которая мало защищает меня от песка, но, эй, я все равно ценю заботу. Я даже бормочу что-то едва внятное в знак благодарности, за которым следует гораздо более внятное:

— Если мы не… Господи, я даже не могу это сказать. — То что мы делаем здесь внизу?

— Позволяем людям думать, что мы это делаем.

Что-то теплое скользит вниз по моему позвоночнику. Еще один приступ унижения, я уверена.

— А.

Вытянув ноги перед собой и скрестив их в щиколотках, Хит кладет этого гребаного плюшевого кита себе на колени, откидывается на ладони и снова одаривает меня одной из этих гребаных улыбок.

— Какой твой любимый цвет?

— Разве ты не знаешь этого, о, мудрейший?

— Вероятно. Проверь меня. На счет три.

Мысленно добавив еще один штрафной балл, я все же уступаю. Мы считаем в унисон, и в одно и то же время мы рявкаем: — Синий.

Черт бы тебя побрал.

— Удачная догадка.

— Угадай мой.

— Зачем?

— Потому что мы сближаемся, детка.

— Я не знаю. Синий.

Боже, этот смех снова.

— Нет. Коричневый.

— Коричневый? Как грязь?

— Как кофе, — поправляет он, его взгляд прикован ко мне так, будто мы обсуждаем что-то гораздо более важное, чем цвета. — Эспрессо. Очень темный.

— Странно.

— Красиво.

— Я имела в виду, ты странный.

— Это мило, да?

— Не то слово, которое приходит на ум.

— Это что-то грязное, да?

— Господи. — Поперхнувшись смехом, я поднимаю взгляд к небу, качая головой на грязную нижнюю часть пирса. — Я не думаю, что смогу это сделать.

— Даниэла Марина Мальдонадо Уильямс признает поражение? Ад замерз?

Я даже не спрашиваю, откуда он знает мое полное гребаное имя. У меня нет на это сил. Одна вылазка — и я вымотана морально. Боже, как я вообще собираюсь поддерживать этот фарс? Как я вообще собираюсь за ним поспевать? Зачем я вообще…

— Эй, Дэни?

— Что?

Длинные пальцы обхватывают мое согнутое колено и сжимают.

— Дыши.

— Не могу, — заявляю я, хотя мои легкие, кажется, вполне готовы подчиниться. — Могу забеременеть.

Он смеется так громко, что я уверена, толпа наверху слышит это.

Глядя на руку, все еще обхватывающую мое колено, на большой палец, очерчивающий его изгиб, я играю с заимствованной футболкой, отделяющей меня от… ну, вы знаете, о чем я не собираюсь думать.

— Как долго мы должны здесь сидеть?

— Как минимум час. Иначе будет не очень убедительно.

— Амбициозно.

— На самом деле я себя недооцениваю.

Я удерживаюсь от признания, что все, что больше девяноста секунд, было бы для меня чертовски впечатляюще, если бы только я не думала, что он найдет это скорее жалким, чем забавным.

— Так мы просто… сидим здесь?

— Мы могли бы…

— Даже не говори этого.

Практически как херувим, невинно моргая, Хит говорит:

— Я собирался предложить дружеский раунд в «Двадцать вопросов».

Я фыркаю и хмурюсь еще немного, совсем чуть-чуть, из-за одного слова. Дружеский.

— Так это то, кем мы будем? — медленно спрашиваю я, само воплощение неловкости. — Друзьями?

— О, детка. — Он похлопывает меня по колену, чертовски сияя. — Мы ими уже стали.

Акт первый, сцена вторая — так Хит называет нашу следующую вылазку, через пару дней.

Цель та же, что и в Акте Первом, Сцене Первой: быть замеченными вместе. Привлечь внимание. Приучить население нашей маленькой бухты к идее союза Бельфор — Уильямс, прежде чем ткнуть их этим в лицо — так будет правдоподобнее, утверждает он. Мы закладываем основу, говорит он.

Я не совсем уверена, что наша основа делает в «Salt & Sound Records», но я согласна. Я не буду жаловаться. Мне нравится это место. Здесь людно, но не в плане людей — скорее физически, каждый дюйм стен уставлен стойками со старыми пластинками и компакт-дисками, столы, разрезающие магазин пополам, завалены полными ящиками. Здесь тихо, за исключением низкого гула «Nevermind».

Я напеваю «Come As You Are» и роюсь в коробке с пластинками Fleetwood Mac, когда тепло окутывает меня сзади. Подбородок опускается на мое плечо. Дыхание обжигает ключицу. Исчезает так же быстро, как и опустилось, словно Хит просто хотел напомнить мне, что он здесь, просто хотел привлечь мое внимание.

И, о, пальцы, продетые в мои шлевки, костяшки, касающиеся моей обнаженной талии, безусловно, делают это.

— Любимая песня?

— За всю жизнь? — Я отодвигаюсь, и его рука послушно падает. Как и он, отступая на безопасное расстояние, опираясь бедром о стол, скрестив руки на груди. — Или прямо сейчас?

— И то, и другое. Ты меня заинтриговала.

— Я не могу вспомнить ни одной.

— Ты не можешь вспомнить ни одной песни?

Поджав губы, я бросаю на него сухой взгляд. Скользя дальше по проходу, мои пальцы касаются пластинки за пластинкой, пока я думаю — я замираю, когда нахожу ту, которую почти болезненно узнавать. Я начинаю поднимать ее, но через секунду бросаю, прежде чем Хит заметит, что я смотрю на нее, и заинтересуется. Я не хочу говорить о Наталии Лафуркад, любимой исполнительнице моей матери — я не хочу говорить о своей матери. Я хочу оставить ее там, где она есть, надежно спрятанной в мягком, аккуратном уголке моего разума, идеальной и доброй, учащей меня танцевать на кухне нашего дома детства.

Вместо этого я продолжаю искать. Словно по воле судьбы, я нахожу другую, которую узнаю. Схватив пластинку Darkness, которая когда-то была саундтреком моего детства, потому что кассета с ней жила в машине отца, я переворачиваю ее к Хиту.

Он берет ее с одобрительным мычанием.

— Хороший выбор.

— «I Believe In A Thing Called Love».

— Ты веришь, да?

Щеки нагреваются, я задеваю его бедром на обратном пути вниз по проходу.

— Моя любимая песня, придурок. Всегда.

Он издает еще один мягкий звук, возвращая пластинку на место и ища другую. Когда он держит пластинку Jets и напевает «Are You Gonna Be My Girl» под нос, я закатываю глаза, и он издает еще один звук. Сладкий, довольный вздох, от которого мое сердце делает что-то очень странное в груди.

Он шагает вперед, черт возьми, почти задушив меня, когда наклоняется вокруг меня, чтобы положить пластинку обратно в коробку.

— Придется их выучить.

Край стола впивается в изгиб моей задницы, когда я отшатываюсь, выходя из его орбиты.

— Что?

— Твои закатывания глаз. Что они означают.

— Они означают, что ты раздражаешь.

— Иногда. — Он склоняет голову набок, его рот дергается. — Иногда нет.

Мои глазные яблоки совершают четверть оборота, прежде чем я ловлю себя на этом.

Вздох смеха согревает мою кожу. Секунду спустя, еще до того, как я осознаю его движение, Хит целует меня. Быстро и целомудренно, исчезает, почти не появляясь, но все же я инстинктивно отдергиваюсь.

— Черт. — Хит тоже отступает, глаза широко раскрыты, щеки внезапно розовые. — Извини. Слишком много?

— Нет. Ты просто застал меня врасплох.

Это то, что мы должны делать, верно? Это хорошо. Нам нужна практика. Мне нужна практика, очевидно. И это идеально, практиковаться прямо здесь, прямо сейчас, прямо в эту самую секунду, на самом деле — колокольчик над входом звенит, и звон сопровождает группу девушек, которые, я уверена, учатся в Коув-Колледже.

Слюни, собирающиеся в уголках их ртов, и понимающие взгляды, которые они бросают друг на друга, пока их взгляды блуждают по фигуре Хита, выдают их.

Схватившись за край стола, я выпрямляюсь. Когда он не двигается, я вопросительно склоняю голову набок.

— Давай. Я готова сейчас.

Тихо смеясь, он медленно снова наклоняется. Едва не касаясь моего рта, он вдруг меняет курс. Он целует одну щеку. Затем другую. Один уголок моего рта удостаивается такого же мимолетного внимания, и другой не остается в небрежении слишком долго. Его нос касается моего, и мое дыхание перехватывает, когда его губы касаются моего лука Купидона, прежде чем наконец — Боже, я действительно только что сказала «наконец»? — опускаются ниже. По-настоящему целуя меня.

Все еще целомудренно. Но не быстро. Достаточно долго, чтобы мое сердце начало биться, а кожа начала плавиться — нет, не плавиться. Жар. Покалывание, нахер мою жизнь, и это то самое чужеродное ощущение, которое заставляет меня отстраниться.

Ненадолго. По какой-то причине я не могу разъединить нас больше чем на дюйм. Мы почти на одном уровне. Я на цыпочках, хотя не помню, как встала.

Медленно я опускаюсь обратно на твердую землю.

— А у тебя?

Тяжело опустив веки, Хит почти бормочет: — Что?

— Твоя любимая песня.

Град морганий, а затем он прочищает горло. С показной небрежностью он отходит, выпаливая ответ, за которым следует еще один вопрос, и я отвечаю на него, и тоже предлагаю вопрос, и мы продолжаем в том же духе некоторое время. Мы покидаем музыкальный магазин и задерживаемся в цветочном через дорогу. Мы в книжном, когда он спрашивает: — Почему антропология?

Перелистывая потрепанный любовный роман, я отвечаю легко. — Мой любимый персонаж в моем любимом сериале был судебным антропологом. В детстве думала, что это звучит круто — я не уточняю, что это она меня так зацепила на долгое время. — А потом, когда я достаточно подросла, чтобы действительно все понимать, интерес как-то… прижился.

Хит мычит, заинтригованный, в нем громко зреет еще один вопрос, но я опережаю его.

— Почему история? — спрашиваю я, хмурясь секундой позже и добавляя: — Подожди, какая у тебя специальность?

— Бизнес. Я хочу открыть магазин для серфинга, но мне всегда нравилась история, так что…

— Ты не хочешь плавать профессионально?

Он пожимает плечами.

— Не особо.

Мой хмурый взгляд, должно быть, усиливается, потому что он смеется, щипая меня за сморщенный лоб.

— Держу пари, ты хочешь плавать профессионально?

— Зачем еще я бы это делала?

— Это очень грустный вопрос, Даниэла, — говорит он тихо, переключаясь слишком быстро, чтобы заявление действительно дошло, чтобы оно задело за живое. — Тогда зачем вообще идти в колледж? Почему не сразу начать?

— Моя мама хотела, чтобы я пошла. — Мне было не больше семи, но я так живо помню, как она с упоением рассуждала о чудесах высшего образования, о привилегии всего этого, о том, как единственный год, который она отучилась, был одним из лучших лет в ее жизни. — Было бы неуважением игнорировать желания мертвой женщины.

Я, блядь, слышу, как сердце Хита останавливается.

— Твоя мама умерла?

В моих ушах раздается язвительный голос бывшего, вслух недоумевающего, не убьет ли меня проявить чуточку больше чуткости.

— Прости. Слишком резко.

— Я сожалею. Я не знал этого.

— Это было давно, — предлагаю я выход, пытаясь смягчить жалость, заливающую его черты. Мне она не нужна, я ее не хочу. Концепция горя для меня — серая, размытая область, и мне не нужен укол вины, который я всегда чувствую, когда кто-то другой чувствует это более остро за меня. — Если тебе станет легче, мой отец умер недавно.

— Почему мне должно стать легче?

Мой рот открывается только для того, чтобы сразу же закрыться. Мой хмурый взгляд снова становится главенствующим. Понятия не имею. Я не знаю, зачем я вообще это сказала. Если уж на то пошло, смерть отца была хуже — я была старше. Я больше помню. Я там была. Смотрела на него с глубокого конца бассейна в нашем жилом комплексе, как он схватился за грудь и просто… упал.

Чем дольше длится мое молчание, тем мягче становится выражение лица Хита.

— Значит, остались только ты и твой брат?

— И наша мачеха. — Которую я бы предпочла не обсуждать прямо сейчас, так что я задвигаю забытую книгу обратно на полку и направляюсь к выходу. — Мы можем закончить с «Двадцатью вопросами»?

У него теперь больше двадцати, я могу сказать. Я слышу, как по крайней мере сотня гремит в его мозгу, и я не знаю, откуда он находит контроль, чтобы удерживать их все.

Длинные ноги обгоняют меня, он добирается до двойных дверей и толкает их, пропуская меня наружу с драматичным жестом, и, Боже, я всегда закатываю свои гребаные глаза так часто, или он просто выводит это во мне?

Неужели я настолько слепа, что не знаю, как, черт возьми, вести себя рядом с ним, что единственное, на что я способна, — это один язвительный жест?

Вытряхнув эту мысль из головы, прежде чем она пустит корни и загниет, я направляюсь по тротуару в сторону моей квартиры. Я прохожу всего несколько шагов, прежде чем его рука перехватывает мою и начинает тащить меня в другую сторону.

— Что ты делаешь?

На полшага впереди меня, Хит бросает улыбку через плечо — на мгновение я задумываюсь, действительно ли он делает это так часто или я это в нем вызываю, прежде чем отбросить эту идею как идиотскую.

— Разве я тебе не говорил? — мурлычет он, невинно и, о, как ужасно я внезапно себя чувствую. — У нас планы на ужин.

— Я не думаю, что это хорошая идея.

Пластиковые пакеты с едой на вынос висят на его согнутых пальцах, Хит бросает на меня улыбку через плечо.

— Все будет хорошо.

Хорошо. Я хихикаю. «Как Не Вдохновить на Доверие 101».

— Может, это ускользнуло от твоего внимания, — язвлю я, пока мы бредем к входной двери, которую я не узнаю, — но я не вполне человек.

— Что? — Оглядываясь на меня с широко раскрытыми глазами, Хит пытается и не может сдержать забавный изгиб рта. — Понятия не имел.

Мое выражение лица остается невозмутимым.

— Хит, это плохая идея.

— Нам не обязательно оставаться надолго, хорошо? Просто зайди и поешь, и через час я отвезу тебя домой. — Переложив оба пакета с едой в одну руку, Хит протягивает мне свободную, мизинец вперед. — Обещаю.

Я тупо смотрю на маленький палец, обернутый тонким золотым кольцом и отмеченный крошечным полумесяцем.

— Что я должна с этим делать?

— Господи. — Коричневый палец указывает на нее. — Тебя вообще выпускали на улицу в детстве?

Я задираюсь. Я пытаюсь не задираться, но задираюсь. Так же, как я пытаюсь не огрызаться, но делаю это в любом случае.

— Я шутил. — Грубее, чем необходимо, я обхватываю свой мизинец вокруг его мизинца и даю ему его глупое обещание. — У тебя сорок пять минут.

Как будто чувствуя, что часы начинают тикать в ту же секунду, как слова слетают с моих губ, Хит не теряет времени, затаскивая меня внутрь.

Шум сразу же обрушивается на меня. Сначала громкая музыка, а затем, как только мои уши привыкают к тревожной громкости, я различаю голоса. Смех. Выкрикнутые приветствия, когда Хит зовет: — Мы пришли.

— Мы? — отвечает кто-то, и мой желудок чуть не выпадает из моей задницы.

Я бросаю свирепый взгляд на Хита.

— Они не знают, что я иду?

По крайней мере, у него хватает совести выглядеть слегка смущенным — однако у него не хватает совести сдержать улыбку.

— Они любят сюрпризы.

— Хит. — К черту наш договор. К черту его. Я убью его. Я убью его, а затем уберусь отсюда к чертям собачьим и спишу всю эту тупую идею на бред, и…

— Святое дерьмо.

На мгновение я закрываю глаза. Мое сердце колотится. Я чувствую себя, на мгновение, маленькой девочкой. Испуганной, маленькой и совершенно не в своей тарелке. А затем я открываю глаза, устремляю их на группу, толпящуюся в дверном проеме в конце коридора, и улыбаюсь так ровно, так мило, как только могу. — Привет.

— Святое дерьмо, — повторяет кто-то. Тот же голос, что и в первый раз — Кай. Кай, который прокладывает себе путь через друзей, чтобы пройти по коридору и ударить лучшего друга по плечу. — Господи боже, Бельфор. Ты наконец это сделал.

У меня есть доля секунды, чтобы быть сбитой с толку, заинтригованной, прежде чем мое внимание похищает визг и вспышка рыжих волос и ярко-голубых глаз в дюйме от моего лица, принадлежащих девушке, которая сжимает меня за бицепсы и встряхивает.

— Это ты!

— Легче, Мэтти, — мягко, игриво укоряет Хит, его рука ложится мне на поясницу. — Не спугни ее.

Мэтти — Матильда, она представляется в высоком, сбивчивом потоке слов — ослабляет хватку, перенаправляя часть этого перевозбуждения в очередной визг.

— Так приятно наконец познакомиться с тобой. Официально.

— Ага, — заставляю себя улыбнуться я, и я действительно пытаюсь быть искренней. — Взаимно.

Продев руку в сгиб моего локтя, Матильда тащит меня дальше в дом.

— Это мой брат, Брендан, — она указывает на тихого рыжего, мимо которого мы проходим по пути на кухню — ее кухню, это квартира Матильды и Брендана, я быстро обнаруживаю, и Имани тоже. Кай здесь не живет, но мог бы, и Хит провел больше пары ночей на их диване, и им нравится здесь тусоваться, потому что здесь уютнее и тише, и равноудалено от Коув-Колледжа и местной полосы баров, из которых старый паб «Солт Лейн» — их всеобщий любимчик. Дорогой коктейль-бар по соседству — их секретный, претенциозный любимчик, но, на самом деле, они предпочитают пить дома, где можно контролировать музыку и компанию, и Кай, по какой-то гребаной причине, прошел курсы барменов и смешивает убийственный мохито.

Я узнаю, что они знают друг друга практически всю жизнь. Что Имани выросла по соседству с Хитом, и его мама сидела с Матильдой и Бренданом, и они встретили Кая в начальной школе и так и не избавились от него. Они вместе ходили в среднюю школу, вместе выпускались, вместе поступили в колледж — они всегда были вместе.

Я узнаю и кое-что, что не рассказывают, но можно заметить. Например, как Брендан смотрит на Имани, когда думает, что никто не видит. И как Имани, кажется, тратит много усилий, чтобы не смотреть на него. Матильда проверяет телефон каждые пять минут, но она наклоняет экран незаметно, как будто не хочет, чтобы кто-то знал, с кем она переписывается. Голос Кая звенит у меня в ушах, потому что Кай — катализатор всех разговоров, Кай — убийца любых пауз, Кай абсолютно не выносит тишины, и саму ее концепцию тоже.

А Хит любит смотреть. На меня. Он любит смотреть, и он любит глядеть, действительно всматриваться. Проверять, как я, когда на меня обрушивается поток информации, еще до того, как я успела сесть, как все суетятся вокруг кухонного острова, готовя напитки и раскладывая еду, и когда я наконец сажусь за кухонный стол, я настолько ошеломлена, что выпиваю один из тех знаменитых мохито, даже не думая о завтрашнем раннем подъеме.

Стул рядом со мной скрипит, когда Имани опускается на него, и в ту же секунду, как мой бокал пустеет, она доливает его, насмешливо глядя на меня.

— Разговоры по душам так скоро?

Я передразниваю ее усмешку, хотя не уверена, что моя так же тверда.

— Я работаю быстро.

— Хм. — Темные глаза перебегают туда, где Хит стоит у кухонной стойки, перебирая коробки с едой вместе с остальными. — Очевидно.

Более оборонительно, чем я имею право, я огрызаюсь: — Проблема?

— Беспокойство, — поправляет она. — Но Хит большой мальчик. И у него отличный вкус на женщин.

— Да, это так.

Миска падает передо мной с грохотом, когда тело опускается слева от меня, рука обвивается вокруг моих плеч, губы касаются моего виска — движение, от которого я чуть не отдергиваюсь, но в последний момент беру себя в руки. Вместо того чтобы вздрогнуть, я заставляю себя прильнуть к Хиту. И я поворачиваюсь к нему, чтобы… не знаю, проявить какое-то любящее поведение, но мой взгляд цепляется за эту миску.

Ранее, когда Хит злоупотреблял своей скидкой для сотрудников и заказывал горы еды, которую мы притащили сюда из «Босых Джо», я буквально содрогнулась от длинного списка вещей, которые определенно не одобрены диетой в сезон.

Ни одно из которых в итоге не оказалось передо мной.

Настолько занятая вопросом, откуда, черт возьми, Хит взял бурый рис, сладкий картофель и гребаный тофу в этой забегаловке, я не сразу замечаю, что он снова смотрит на меня. Пристально. Нервно, осмелюсь сказать, и его тихое «Всё в порядке?» тоже немного нервное.

— Да. — Я прочищаю горло и прочищаю лицо, потому что, полагаю, мне не следует быть такой оскорбленной тем, что мой парень учитывает мои диетические потребности. Особенно когда его тарелка навалена тем же самым. — Спасибо.

— Пожалуйста, детка.

Я вздрагиваю, и молюсь, чтобы наша аудитория приписала эту реакцию очередному звонкому визгу.

— Извините. — Выглядя не особенно виноватой, Матильда опирается локтем о стол, подбородком на ладонь, глаза широкие, любопытные и возбужденные, глядя на нас через стол. — Мне нужно знать, как это случилось.

Рядом с ней Кай издает что-то близкое к хихиканью.

— Думаю, мы видели, как именно это случилось.

А затем он издает кучу противных чмокающих звуков.

А затем он кряхтит и хмурится, и нагибается под стол, чтобы потереть то, что, как я полагаю, является ушибленной голенью.

— Кто, черт возьми, только что меня ударил?

Я невинно улыбаюсь.

— Упс. Моя вина.

Группа разражается смехом. Сверля меня взглядом, Кай угрожающе размахивает вилкой и обещает возмездие, что заставляет Хита предостерегающе рычать, что вызывает еще больший смех, а затем они снова растворяются в болтовне, и я мысленно благодарю Кая за его детские выходки, потому что никто больше не спрашивает меня о нас с Хитом. Они просто… принимают это. Ведут себя так, будто ничего не случилось.

Они едят, пьют, смеются, говорят на миллион разных тем обо всем и ни о чем, и у меня голова идет кругом. Я не поспеваю. Я так далека от своей зоны комфорта, что не знаю, где я. Я не знаю, что делать, и я ненавижу это. Я ненавижу, что для них это так нормально, а для меня — нет, и это, наверное, так очевидно. Должно быть, так и есть, иначе, я думаю, Хит не сжимал бы так крепко мое бедро. Я не думаю, что его большой палец вырисовывал бы круги на моем плече. Я не думаю, что он время от времени, на протяжении наших отведенных сорока пяти минут и долго после, потому что я не могу заставить себя быть чудовищем и прервать это, опускал бы голову на изгиб моей шеи, целуя ее под видом мягкого шепота.

— Всё в порядке?

Я могла бы сказать «нет». Я могла бы сказать «да», но настоять на том, чтобы мы ушли. Время вышло.

Тем не менее, я этого не делаю.

Бледно-голубой винтажный «форд бронко», выглядящий ровно как то, за чем должен ездить загорелый светловолосый серфер по имени Хит, стоит без дела за дверью моей квартиры — автомобильный эквивалент мигающей неоновой вывески о том, что загорелый светловолосый серфер прислонился к нему в вопрошающей позе скрестив руки. Солнцезащитные очки, защищающие глаза от последнего в этом году солнца. Свободные шорты и укороченная белая футболка, работающие вместе, чтобы показать загорелую кожу, подтянутый мускулистый живот и пояс темно-синих плавок.

Девушка из моей команды живет этажом выше. Парень по соседству учится по крайней мере на одном курсе с моим бывшим — я живо помню, как много раз стояла в дверях своей квартиры, ожидая, пока эти двое исчерпают все, что можно сказать об экономике. Практически весь этот жилой комплекс занят студентами HCU. Я представляю, что к тому времени, как я спущусь вниз, весь университет будет знать, что Хит Бельфор забрал меня сегодня утром. Не менее пяти человек напишут Бену.

Что, полагаю, хорошо. В этом и суть. В этом и заключается этот дурацкий, нелепый план.

Отойдя от окна в гостиной, я вздыхаю. Поправляю спортивную сумку на плече. Сгибаю пальцы, прежде чем сжать их в кулак, сжатый так же крепко, как и вся я.

— Возьми себя в руки, — сурово упрекаю я себя, пока тревога пульсирует под кожей, делая меня липкой и дерганой. — Это была твоя дурацкая идея.

«Это была твоя дурацкая идея», — повторяю я, распахивая входную дверь. И снова, когда бегу вниз по лестнице, шлепанцы громко хлопают, сумка с обычным тренировочным снаряжением бьет меня по бедру. И еще раз на удачу, когда я подхожу слишком близко к своему новому фальшивому парню, чтобы игнорировать глубокие ямочки на его щеках, ослепительную улыбку, которой он одаривает меня, эти гребаные глаза цвета морского стекла, которые сверкают, когда он снимает солнечные очки.

— Доброе утро, красавица, — кричит Хит, и я мечусь между гримасой, румянцем и хмурым взглядом. Я склоняюсь немного больше к среднему, когда он касается губами моей щеки, быстро и без колебаний, так чертовски небрежно, так естественно, так же небрежно, как рука, которую он кладет мне на поясницу, направляя меня к капоту своего грузовика и открывая пассажирскую дверь. — Спала хорошо?

Нет. Я спала как дерьмо. Металась и ворочалась, и совсем не спала, и металась и ворочалась и наполовину грезила, наполовину вспоминала гораздо более целомудренный поцелуй.

— Ага.

Эта теплая ладонь остается прижатой к моей коже, пока я забираюсь в «бронко», хотя она перемещается, чтобы сжать мое бедро, чуть ниже края шорт.

— Ты готова к этому?

Я задираюсь. Мне не нравится его тон, его мягкость. Не нравится, как он на меня смотрит, эта мягкость тоже.

— Это была моя идея, разве нет?

— Просто говорю. — Боже, мне даже не нравится его пожимание плечами. Совсем не мягкое. Немного напряженное. Как будто ему тоже не нравится мой тон. — Ты выглядишь немного нервной.

Я фыркаю, и Хит улыбается. Он снова похлопывает меня по бедру, прежде чем закрыть дверь и оббежать машину к водительскому сиденью. Я смотрю на него через заляпанное солью лобовое стекло, морщась, когда он поднимает руку и машет кому-то, кого я не вижу, кому-то, кто наверняка видел меня, чьи пальцы, вероятно, уже летают по экрану телефона, стремясь стать первым источником этого вкусного сплетни.

Когда Хит садится за руль, я поворачиваюсь к нему.

— Прогони план еще раз.

Защелкнув ремень безопасности — и отказываясь заводить машину, пока я не сделаю то же самое, — он поправляет зеркало заднего вида так, чтобы единственный вид, который у него есть, был на меня.

— Это твой план.

— И я хочу убедиться, что ты его помнишь.

— Это не вооруженное ограбление, Дэни. Ты думаешь, я идиот?

— Я имею в виду, ты заваливаешь предмет.

— Ой, детка.

Я поджимаю губы.

— План. Давай.

Хит вздыхает, чистая драма, но он подчиняется.

— Я отвожу тебя на тренировку. Провожаю внутрь. Держу за руку. Немного целую. Смотрю на тебя, влюбленный и обожающий, пока ты не доводишь своих товарищей по команде до слез своим талантом. Мы еще немного целуемся. Бен падает на колени в отчаянии. Ты злорадно хохочешь над его распростертым телом.

Я краснею от корней волос до кончиков пальцев ног.

— Многовато импровизации, да?

— Скажи мне, любовь моя. Сколько времени тебе понадобилось, чтобы это придумать?

Я закатываю глаза, отмахиваясь от него, когда он игриво щипает меня за подбородок.

Закатив глаза в ответ, Хит вздыхает.

— Никто не поверит, что ты безумно в меня влюблена, если ты будешь хмуриться каждый раз, когда я к тебе прикасаюсь.

— Никто не поверит, что я безумно влюблена, точка. Ты тут ни при чем.

— Дорогая, ты говоришь самые милые вещи.

— Перестань называть меня этими именами.

— Почему? Это то, что делают пары.

Я игнорирую его, опуская солнцезащитный козырек и используя крошечное, бесполезное зеркальце, чтобы заплести волосы в две французские косы.

— Тебе тоже следовало бы называть меня как-нибудь.

— Нет, спасибо.

— Давай.

— Нет.

— Одно имя. Это все, о чем я прошу. Доставь мужчине немного радости.

Я моргаю, хмурясь.

— Зачем мне вообще хотеть это делать?

— Даниэла, — он смеется над моим именем, качая головой, улыбаясь. — Как ты называла Бена?

— Бен.

Из салона «бронко» доносится еще один хриплый смех.

— Именно. Подумай, как это взбесит его, когда ты войдешь туда, называя меня любовью всей своей жизни.

— Я не буду этого делать, — насмешливо говорю я, хотя делаю паузу. Думаю — мысленно перебираю термины нежности, которые не вызывают у меня рвотный рефлекс. Задерживаюсь на смутном воспоминании о моей маме и моем папе, о том, как один заботился о другом. — Кариньо. Счастлив?

— Очень. — Подняв одну руку с руля, он хватает одну из многоразовых кружек в подстаканнике между нами и протягивает ее в мою сторону, встряхивая, чтобы содержимое звякнуло. — Заработала себе награду.

Скептически принимая кружку, я снимаю крышку, заглядываю внутрь и… таю, совсем чуть-чуть, когда нахожу кубики льда, плавающие в том, что пахнет зеленым чаем, лимоном и кокосовой водой.

— Как ты узнал?

— Я же говорил. Я обращаю внимание.

Я пытаюсь придумать хотя бы один сценарий, в котором Хит мог бы обращать внимание на напиток, который я готовлю каждое утро, в тишине собственного дома, перед тренировкой, и прихожу в замешательство.

— Обращать внимание — это синоним сталкерства?

Еще один смех. Широкая улыбка и яркие глаза, которые полностью сосредоточены на мне, когда мы останавливаемся на красный свет.

— Это сталкерство, если я просто невероятно наблюдателен, а ты просто невероятно нет?

— Какое это имеет отношение к чему-либо?

— Я могу вспомнить, по крайней мере, восемь раз, когда мы были в одной комнате, и ты меня не замечала.

Мои глаза сужаются.

— Это преувеличение.

Только это не так. Совсем нет. Потому что он с легкостью называет восемь разных случаев, когда он прятался в моей общей близости, и я понятия не имела. Время, проведенное в тренажерном зале, учебные сессии в библиотеке и зарядка кофеином после тренировки в «Siren Pod» — он тратит целую минуту, поливая грязью предпочтение моего бывшего в пользу эспрессо-санрайза. Он загибает палец для каждого случая и держит глаза на дороге, когда загорается зеленый, и его щеки становятся немного розовее с каждым признанием, хотя его голос остается ровным, честным и безразличным. Как будто это естественный инстинкт — смущаться, но он отрицает это. Он не позволяет себе этого.

— И я еще добрый, — говорит он, когда заканчивает, и он смеется, как будто я не в ступоре и не таращусь на него с пассажирского сиденья. — Я не считаю почти все соревнования, в которых ты когда-либо участвовала.

— Я знаю, что ты там бываешь. Ты тоже участвуешь.

Он колеблется. Кажется, дважды думает, прежде чем признаться в чем-то еще, но все же продолжает: — Не на всех.

— Тогда зачем ты приходишь?

Снова колебание. Мысль, обдуманная дважды. Еще одно признание, которое звучит не совсем так правдиво, как первое.

— У меня есть друзья, которые соревнуются в твоем дивизионе.

— О.

Прочистив горло, он тянется за своей кружкой.

— Ага.

— Что ты пьешь?

— Матча с соленой карамелью на овсяном молоке.

Я запоминаю это. А затем, потому что не могу удержаться, язвительно замечаю: — И это, по-твоему, лучше, чем эспрессо-санрайз?

— Прикуси язык, злобная женщина.

Резко прочищенное горло останавливает меня, когда я направляюсь к главному входу в плавательный бассейн HCU.

Взглянув через плечо, я хмурюсь на Хита, который застыл на пару шагов позади, приподняв светлые брови и протянув руку в мою сторону. Когда я смотрю на нее секунду слишком долго, он тихо смеется и шевелит пальцами.

— Ты должна ее держать, Даниэла.

— Это необходимо?

Очевидно, нет.

Потому что вместо того, чтобы держать меня за руку, Хит сокращает расстояние между нами и обхватывает меня за плечи, практически задушив меня толстым, жилистым предплечьем, которое смыкается у меня на груди.

— Ты права. — Татуированные пальцы щекочут мою ключицу. — Так гораздо лучше.

Я не могу сказать, что согласна. Хотя, это не так уж и плохо. Просто по-другому. Немного неловко, потому что, в то время как Хит чувствует себя совершенно комфортно, я напряжена, руки безвольно висят по бокам.

С драматическим вздохом Хит поднимает одну из них. Направляет мои пальцы, чтобы они обхватили его запястье.

— Ты против ППП[6] или ты просто не знаешь, как это делается?

Моя хватка усиливается, когда его слова задевают что-то чувствительное, но, черт возьми, я признаю, насколько это больная тема.

— Давай просто покончим с этим.

— Хватит сладких речей.

Мое лицо застывает в хмуром взгляде, но он неискренний. Чем ближе мы подходим к этим большим двойным дверям, тем больше мои нервы переходят в режим перегрузки, и тем меньше я могу вспомнить, какого черта я это делаю. Мое сердце колотится в такт нашим шагам, здание, возвышающееся перед нами, становится все больше и больше, страшнее и страшнее, и я взволнована и раскраснелась, и, Господи, дрожу, когда тянусь к ручке двери.

Только чтобы быть остановленной Хитом. Повернутой в сторону. Осмотренной.

Предложением:

— Последний шанс передумать.

Я почти это делаю.

За исключением того, что я поднимаю голову, чтобы посмотреть на Хита — я наслаждаюсь, на мгновение, тем, что он настолько выше меня, — и нахожу его выражение лица спокойным. Безразличным.

Он не паникует, так какого черта паникую я?

Я сглатываю и расправляю плечи.

— Испугался, Бельфор?

— Тебя? В ужасе.

Тем не менее, он берет меня за руку и затаскивает внутрь.

Довольно быстро я вспоминаю, зачем я это делаю.

Я вознаграждена за свои нервы и трепет. Вознаграждена упавшими челюстями и широко раскрытыми глазами, и моим бывшим, который приобретает особенно великолепный оттенок красного, мой новый любимый гребаный цвет, пока каждый взгляд в здании устремлен на меня.

И на руку, держащую мою.

— Какого хера? — произносят вслух больше чем один человек. Тихо, конечно, но слышно. Так же слышно, как удивление, шок, пропитавший атмосферу, постоянно усиливающийся, когда Хит притягивает меня немного ближе.

Он целует меня в висок, и кто-то давится.

Его рот проводит долгий, нежный путь к изгибу моей челюсти, и я слышу, как кто-то спрашивает, реальна ли это жизнь.

Моя улыбка дается легко. Моя улыбка очень реальна. Моя улыбка — моя лучшая попытка выглядеть влюбленной, и что-то на ближнем расстоянии падает на плиточный пол с грохотом.

Это заставляет Хита дернуться. Его глаза, эти глупые, гипнотизирующие глаза, расширяются. Вздымание и опускание его груди внезапно прекращается, и он не двигает ни мускулом, пока я приподнимаюсь на цыпочки и касаюсь нервным, неуклюжим поцелуем теплой, веснушчатой щеки.

— Мне нужно переодеться.

Из его горла вырывается глубокий, хриплый звук. — Хорошо.

Я опускаюсь на пятки. На благо нашей аудитории, я повышаю голос, достаточно громко, чтобы нас могли подслушать, но не настолько громко, чтобы было очевидно, что я этого хочу.

— Ты готов увидеть, как выглядит настоящее плавание, кариньо?

Хит моргает. Медленно кивает, словно в каком-то трансе. Ничего не говорит, ни одного острого остроумного ответа, и я смягчаю свое разочарование большой дозой «это фальшивка, это фальшивка, это так гребано фальшиво».

С кривой улыбкой я направляюсь к раздевалкам, проходя всего пару шагов, прежде чем внезапно спотыкаюсь — прежде чем меня заставляют спотыкаться. Длинное, сильное тело встает на моем пути. Пальцы переплетаются с моими. Сверкающие глаза и хриплый, горловой звук, и горячий рот, касающийся уголка моего.

В ушах немного звенит. Я определенно краснею. Мой взгляд фиксируется на губах, висящих в дюйме от моих, и мой разум фиксируется на том, что было бы, если бы я наклонилась вперед всего на чуть-чуть.

Я наклоняюсь назад чуть-чуть, и здравый смысл возвращается ко мне, как пощечина.

Потому что Хит смотрит не на меня. Он смотрит чуть дальше. Мне не нужно следовать за его взглядом, чтобы точно знать, на кого он смотрит, потому что он говорит мне.

— Кажется, Бен только что испустил дух.

«Фальшивка, — строго напоминаю я себе. — Сосредоточься».

— Отлично.

Мы проводим два часа, выполняя упражнения в комплексном плавании, но я не нахожу обычной радости в отработке своей специальности.

Я доказываю, почему это моя специальность, и не нахожу радости и в этом. Я безрадостна. Я отвлечена. Я…

Нахер меня. Я нервничаю.

Нет. Я не думаю, что это правильное слово. Я не совсем знаю слово для ощущения, охватывающего меня, мешающего моей естественной способности выкинуть все из головы, когда я в воде. Я не знаю, существует ли вообще слово для этого бесконечно раздражающего ощущения, когда я задаюсь вопросом, впечатлен ли фальшивый парень, которого я использую, чтобы отомстить бывшему, моими водными способностями. Смотрит ли он на меня, когда я плавно разрезаю воду, или он сидит на скамейке запасных, копаясь в телефоне, как это делал Бен. Скучно ли ему. Неинтересно. Считает ли он минуты до конца тренировки, когда наш фарс может закончиться на сегодня.

Я не оглядываюсь, чтобы узнать. Мне этого так чертовски хочется, но я себе отказываю. Я не могу. Достаточно плохо, что мне не все равно — я не могу сделать еще один унизительный шаг, будучи настолько очевидной в этом.

К тому времени, как тренер объявляет об окончании тренировки, я напряжена до предела. Выбравшись из бассейна, я не направляюсь к Хиту, как знаю, что должна, как предполагается. Это выглядит плохо, я осознаю, но думаю, что выглядело бы еще хуже, если бы я подошла к нему и… не знаю. Вздрогнула от любых его попыток сблизиться. Не смогла посмотреть ему в глаза. Ударила его по лицу, если бы он пошутил о моей технике.

Развалилась бы, если бы он похвалил ее.

Вместо этого я направляюсь прямиком в раздевалку, врываясь в дверь, как слон в посудной лавке, как будто у меня была действительно дерьмовая тренировка, а не очень хорошая.

Девушки, уже находящиеся внутри, вздрагивают. Смотрят на меня так, будто я действительно разъяренный зверь, готовый к атаке. Что, честно говоря, не сильно отличается от того, как они обычно на меня смотрят, но сегодня к этому добавляется определенный уровень… любопытства. Много любопытства.

И, о, они такие тонкие в этом.

Первые несколько шепотков я игнорирую. Отмахиваюсь. Сосредотачиваюсь на том, чтобы снять шапочку и распутать две мокрые косы, аккуратно расчесывая пальцами узлы.

Но затем они становятся громче. Еще менее тонкими. Шепот становится болтовней и смешками, и пригоршней обжигающих взглядов, и, черт возьми, я не могу просто сидеть и терпеть это неуважение, не так ли?

— Если вы собираетесь обсуждать меня, при мне, не могли бы вы включить меня в разговор?

Тишина. Пара кашлей. И тихий, осторожный, безумно сомневающийся вопрос:

— Ты встречаешься с Хитом Бельфором?

Замаскировав резкий вдох кряхтеньем, я упираюсь руками в бока, склонив голову набок, глядя на Эрику, лучшую, самую стервозную подругу новой девушки моего бывшего. Энтузиастка баттерфляя, как и я. Не такая хорошая, как я, правда.

— Как ты думаешь?

Эрика переводит взгляд на свою хорошенькую блондинку-подругу.

— С каких пор?

— Тебе какое дело?

— Вы с Беном только что расстались.

— Ну, — я смеюсь, мои полотенца щелкают, когда я их встряхиваю. — Учитывая, что Бен нашел кого-то еще до нашего расставания, думаю, мне тоже можно делать то же самое.

Жалостливые взгляды устремляются на Сьенну, будто она жертва, будто я злодейка за то, что упоминаю о ее проступках.

Я фыркаю. Пренебрегая своей обычной процедурой после тренировки, я натягиваю шорты на все еще влажные ноги, перекидываю полотенце через одно плечо, сумку через другое и выхожу из раздевалки, прежде чем буквально убить следующего человека, который откроет рот.

Интересно, не является ли это своего рода космическим разрешением, что следующий голос, который я слышу, принадлежит человеку, которого я больше всего хочу убить.

— Какого хера, Даниэла?

Когда дверь раздевалки захлопывается за мной, я делаю глубокий, центрирующий вдох, прежде чем зафиксировать на лице выражение идеального безразличия, именно то, которое, как я знаю, взбесит моего бывшего.

— Какого хера, Бен?

Он ярко-красный. Прям алый. Практически пускает пену изо рта. В ярости.

Я улыбаюсь.

Я не думаю, что он когда-либо выглядел так красиво.

— Это шутка, да?

Я поджимаю губы, изображая замешательство.

— Я не понимаю, Бенджамин.

Слишком быстро, чтобы я могла увернуться, пальцы смыкаются вокруг моего запястья. Сжимаются так сильно, что больно. Сжимаются в тугие, яростные кулаки, когда я использую комбинацию встряхивания, угроз и щипков, чтобы освободиться из их хватки.

— Хит? — плюет он. — Ты, блядь, шутишь?

— Что? — Мои глаза расширяются, так невинно. — Ты не одобряешь?

— Хит? — повторяет Бен, и я перевожу взгляд на самого мужчину, замечая его, застывшего на противоположной стороне здания, в окружении товарищей по команде, практически вне поля зрения. — Никого другого не нашлось для подставы, так что тебе пришлось трахаться с ним?

— Не пришлось. Просто захотелось.

Бен запинается, ругается и взъерошивает волосы, и дежавю бьет меня по лицу — дежавю прошлого гребаного дежавю заставляет меня задуматься, всегда ли так будет. Я злю его, за чем следует публичная конфронтация, где он изрыгает яд и пытается уничтожить меня.

О, черт возьми. Кого я обманываю?

Так и было. Дольше, чем я должна была терпеть.

— Ты трахалась с ним все это время?

— Боже, как бы мне этого хотелось, — вздыхаю я мечтательно, задумчиво глядя вдаль, томно хлопая ресницами. — Ох, много же я упускала.

— Очень мило, Дэни.

— Почему тебя это волнует?

— Меня не волнует.

— Эта вена у тебя на лбу говорит об обратном. — Вздохнув, я позволяю своему лицу принять выражение, которое имитирует то, которое он показал мне лишь… Господи, это было всего несколько дней назад? Когда он загнал меня в угол на парковке и выплюнул те самые слова, которые я возвращаю ему сейчас. — Ты ведь не ревнуешь? Потому что это было бы довольно жалко.

В подвиге, который я не считала возможным, Бен становится еще краснее.

— Я жалок? Он использует тебя. Ты должна это знать. Ты должна знать, что никто никогда не мог бы…

Как я? Хотеть меня? Любить меня?

Я не успеваю узнать.

Резко прочищенное горло прерывает моего бывшего.

Мягкое «Детка» заставляет этот гнев заметно взлететь.

Губы касаются моего виска, и я удивлена, что вода в бассейне не начинает пузыриться, вскипяченная яростью гнева Бена.

— Детка, — снова говорит Хит, его усмешка горяча на моей коже. — Хорошая тренировка.

Когда я поворачиваюсь к нему лицом, его рот проводит горячую линию по моему лбу. Отстраняясь, я фиксирую улыбку на месте.

— Грасиас, кариньо.

Краем глаза я вижу, как Бен вздрагивает.

Прямо передо мной я вижу, как уголок рта Хита поднимается еще выше.

Теплая рука скользит в мою и сжимает.

— Пошли. Команда хочет поздороваться.

Я в этом сомневаюсь, но соглашусь, учитывая, что находиться рядом с Беном утомительнее, чем два часа выкладываться на физическом пределе.

Хит тянет, и я следую — или, по крайней мере, пытаюсь.

Бен снова пытается схватить меня, он выплевывает мое имя, и когда я вырываю руку и тычу пальцем ему в грудь, он осмеливается выглядеть удивленным моей яростью.

— Это последний раз, когда ты хватаешь меня. Это последний раз, когда ты разговариваешь со мной как с дерьмом. Перестань думать о себе, перестань думать обо мне и оставь меня в покое.

Бен фыркает, его губы приоткрываются, готовясь бросить еще несколько милых слов, я уверена, но, опять же, у него не получается. Опять Хит прерывает его, утаскивая меня прочь, вне пределов слышимости, вне досягаемости, и именно когда он молча ведет меня к своей команде, я понимаю, что он не сказал Бену ни слова. Никаких колкостей, никаких комментариев. Никаких обычных насмешек.

— Ты сегодня очень тихий.

— Что я мог бы ему сказать, — тянет он, останавливаясь так внезапно, что я почти врезаюсь ему в спину. Поворачиваясь так медленно, что по моей коже пробегает предупреждающая дрожь. Подходя так близко, что у меня нет другого выбора, кроме как вдыхать этот соленый, дымный запах, который каким-то образом перебивает вонь хлора. Он продолжает: — что было бы лучше, чем делать это?

Я гадаю, не делает ли он это быстро нарочно. Не прижимает ли он свои губы к моим без предупреждения, чтобы у меня не было времени подготовиться, среагировать, вздрогнуть или отступить, или выдать нас окончательно.

Это целомудренный поцелуй. Едва ли поцелуй вообще. Вот он есть, и тут же исчезает на одном дыхании, одним плавным движением, за такое короткое время, что это действительно не должно на меня влиять.

Тем не менее, дыхание перехватывает.

Мои губы покалывают.

Дрожь прочерчивает долгий, ленивый путь вниз по моему позвоночнику и собирается у основания, как раз там, где покоится рука Хита.

Его большой палец поглаживает углубление чуть выше того места, где моя спина изгибается и становится совсем другой частью моего тела.

— Нормально? — тихо бормочет он, только для моих ушей.

Медленно, я киваю. Молча. Слегка ошеломленная.

Хит ухмыляется. Как будто он может сказать, насколько он выбил меня из колеи, и ему это нравится. Он целует меня снова, как будто ему тоже нравится это делать, и, черт возьми, кого я обманываю? Мне это нравится.

Мне это так нравится, что я не замечаю, что у нас компания, пока кто-то не хлопает меня полунежно по плечу, что-то напевая, что возвращает меня к реальности.

— Хорошая тренировка, Лола.

Я щурюсь на Кая, который улыбается мне так, будто мы лучшие гребаные друзья.

— Лола?

Хит дергает меня за мокрые волосы.

— Горячая рыбка из «Подводной братвы».

Я смеюсь, и по крайней мере три человека делают двойной дубль в мою сторону.

— Спасибо, наверное.

— Сирена оправдывает свою репутацию.

— Сирена? — Я снова смеюсь, на этот раз настоящим хохотом. — Кто-нибудь из вас вообще знает мое имя или вы предпочитаете выдумывать?

— Мы знаем, кто ты, Даниэла, — вступает в разговор парень, которого я, может быть, смутно узнаю, подходя к Каю. Разворачивая руки, скрещенные на толстовке с эмблемой плавательной команды Коув-Колледжа, он отдает мне приветственный жест, представляясь. — Райан.

Я киваю с некоторым подобием вежливости, мои глаза сужаются, когда он оглядывает меня с головы до ног таким образом, что даже такой социально неуклюжий человек, как я, может расшифровать — он заинтересован. Во мне. Или в том, как я выгляжу, по крайней мере. Я скриплю зубами, чтобы не щелкнуть ими на него, в одном вдохе от того, чтобы выдать что-то подходяще едкое, когда прочищенное горло снова привлекает мое внимание.

Рука обхватывает мою талию, и мой взгляд переключается на мужчину, которому она принадлежит — на мужчину, который тоже смотрит на меня немного странно.

— Увидимся позже?

Отказ не ранит, точно. Он больше… застает меня врасплох. Сбивает дюйм с моего роста и октаву с моего голоса, так что я немного сгорблена и много бормочу, когда признаюсь:

— Я думала, смогу остаться. Посмотреть, как ты плаваешь.

Очевидно, та же мысль не приходила ему в голову — очевидно, моя готовность задержаться среди моих смертных водных врагов застала его врасплох.

— Да?

Я раздумываю над тем, чтобы взять свои слова обратно. Всего на секунду. На ту единственную короткую секунду, которая требуется мне, чтобы распознать не только удивление в выражении лица Хита, но и надежду. Как будто он хочет, чтобы я осталась.

— Да.

Он сияет так, будто это лучшее, что когда-либо случалось с ним.

Я… ну, внутри я, возможно, тоже немного сияю.

Скрестив ноги в коленях, я балансирую открытой тетрадью на изгибе одной из них. Ручка зажата между губами, я задумчиво жую ее кончик, нахмурившись, наблюдая, как смешанная команда Коув-Колледжа проводит эстафеты, и пытаюсь расшифровать, что я вижу.

Пытаюсь понять, почему, черт возьми, Хит неторопливо проплывает дистанции, словно ему некуда спешить, словно ему все равно, словно вся эта тренировка — пустая трата его времени — и как, черт возьми, он все равно выигрывает каждый этап.

Он смеется. Барахтается в воде, как будто он в бассейне с волнами на курорте. Больше чем один раз он ныряет под разделительную дорожку, отделяющую его от Кая, и они катаются, как маленькие дети, плескаясь, ныряя и смеясь, много смеясь.

Я никогда не смеялась во время тренировки, ни разу в жизни. Я пытаюсь представить, как бы отреагировал мой отец, если бы я посреди дистанции вдруг начала хихикать, и я не могу, потому что этого никогда бы не случилось. Это была не та тренировочная среда, которую создавал папа. Это не та среда, которую создаю я. Я не нахожу радости в тренировках; я нахожу радость в победах. В успехах. В преданности.

Мне не нравится, что, сидя здесь и наблюдая, как Коув-Колледж явно придерживается совершенно другого подхода, мои собственные ощущения кажутся неправильными.

Поморщившись, когда я слишком сильно прикусываю и чувствую вкус чернил, я вытираю рот и бросаю испорченную ручку в сумку. Загибаю страницу, на которой рисовала, прежде чем закрыть тетрадь и убрать ее тоже, вставая как раз в тот момент, когда тренер Келлер объявляет об окончании тренировки.

Хит все еще в воде, когда я подхожу к бортику. Я застываю на краю, нависая над ним, приподняв брови.

— Ты всегда такой?

— Неотразимый?

— Рассеянный.

— Это просто тренировка.

Я буквально смотрю на него сверху вниз.

— Тренировка — это то, где ты становишься мастером.

Словно масло не тает, Хит ухмыляется.

— Я уже.

— Тренировка — это то, где ты становишься лучше.

— Я уже лучше.

Мои глаза закатываются, прежде чем сужаются на мокрой руке, обхватывающей мою лодыжку, другая рука манит меня ближе. Вздохнув, я опускаюсь на корточки, предплечья сложены на бедрах, позвоночник изогнут, голос — низкое ворчание.

— Затянешь меня в воду — я тебя утоплю.

Злая улыбка изгибает его рот. Он дразняще тянет, но отпускает. Уперевшись обеими ладонями в бетон по обе стороны от меня, он выталкивает себя из воды, как какой-то бог-русалка. Его мышцы напрягаются, когда он подносит свое лицо в дюйме от моего, один бицепс вздувается, когда он переносит вес полностью на одну руку, чтобы поднять другую. Его большой палец проводит по уголку моего рта и оставляет чернильное пятно.

— Ты писала для меня заметки, да?

— Нет. — Просто сделала несколько мысленных. — Я составила план обучения.

— Для меня?

— Нет, для тренера Келлера. — Я наматываю мокрую прядь его волос на указательный палец и тяну. — Да, для тебя. Это же договор, да?

— Да. — Хит опускается ниже, подняв подбородок, глядя на меня снизу вверх. Его глаза на мгновение стекленеют, зрачки расширяются, и я собираюсь спросить, не случился ли у него инсульт, когда он внезапно перебивает меня.

Снова взметнувшись вверх, он касается губами моих губ. Тем же ленивым, целомудренным способом, который он, кажется, предпочитает. Носом касаясь моего носа, мокрые волосы оставляют капли на моем лице, остальные капли стекают по мне.

— Я из-за тебя намокну.

— Даниэла, — игриво упрекает он, брызгая в меня водой. — Мы на публике.

Вопреки моей воле, мои щеки краснеют. Я пытаюсь оттолкнуть его, но, по-видимому, он качал верхнюю часть тела с самого рождения, так что он сдвигается примерно на гребаный ноль.

Поэтому я делаю это вместо него.

— Вылезай. — Я хлопаю ладонями по бедрам, прежде чем встать. — Нам нужно работать.

Я не уверена, где, по моим представлениям, живет Хит — я не уверена, что когда-либо вообще это представляла. Я уверена, однако, что это не был бы этот живописный, выбеленный солнцем коттедж, приютившийся так близко к волнам, разбивающимся о ближайший берег, что я чувствую запах соли с каждым вдохом.

Ну, последнюю часть я могла бы угадать. Не покрытый плющом фасад, не ветряные колокольчики, создающие нежный звонкий саундтрек, не ухоженный сад, усеянный цветами всех оттенков радуги, но близость к морю — да. Доски для серфинга, прислоненные к одной стороне скромного дома — да.

Ребенок, вылетающий из бледно-голубой входной двери?

Не совсем.

— Дядя Хит! — визжит маленькая девочка, светлые кудри подпрыгивают, когда она бросается на мужчину, который опускается на корточки, всего в нескольких шагах впереди меня, чтобы поймать племянницу, о которой я даже не знала, что она у него есть. — Ты опоздал.

— Опоздал? — фыркает Хит. — На что?

— Увидеть меня. — Маленькая девочка моргает, бесстрастно. — Ты принес Кики?

Хит смеется.

— Не сегодня.

Его племянница надувает губы. Надувает на меня, как будто я причина того, что этой Кики здесь нет, как будто я заняла ее место.

— Кто это?

Ладонь скользит по ее кудрям, Хит сжимает ее плечо.

— Это Даниэла. — Он делает паузу, и я гадаю, не кажется ли мне, что его хватка усиливается, а на красивом, загорелом лице мелькает дискомфорт. — Моя девушка.

Боже, как восторженно он это признает.

Маленькая девочка не замечает его тона. Она слишком занята, задыхаясь от… удивления? Неверия? Неужели даже она, в столь юном возрасте, изумлена тем, что ее дядя встречается со мной? Привел меня домой? Познакомил со своей семьей?

Меня никогда не знакомили ни с чьей семьей. По-настоящему. Родители Бена редко бывают в городе, а когда бывают, когда встречаются с ним за ужином, меня никогда не приглашают. Я только один раз встретила его мать, случайно, когда столкнулась с ней на соревнованиях, но я не совсем уверена, что она знала, кто я. Когда я представилась, сказала «Я Даниэла» и вежливо протянула руку, она ответила только «приятно».

Я полагаю, такова была природа тех отношений.

По-видимому, такова природа этих.

Проведя влажными ладонями по бокам шорт, я неуклюже машу одной из них.

— Привет.

Девочка опускает подбородок, щурясь на меня из-под длинных ресниц, которые, должно быть, являются семейной чертой Бельфоров.

— Здравствуйте.

— Дэни, — Хит привлекает мое внимание к себе, та сдержанность, которую он носил всего мгновение назад, сменяется мягким весельем. — Это Лайла.

— Мне пять, — добавляет девочка, Лайла, явно гордая тем, что считает это жизненно важной информацией.

— Круто. — Я киваю, напряженная, неуверенная. — Мне двадцать один.

— Круто, — вторит Лайла, прежде чем повернуться к дяде. — Это та девушка, о которой вы с мамой и тетей Джун говорите, когда думаете, что я не слушаю?

Хит прочищает горло, и только позже, намного позже, когда я буду лежать в кровати, мысленно переигрывая день, я замечу, как он опускает голову, чтобы скрыть румянец. Как его смешок немного смущен, его настаивание на том, что «ты бредишь, малышка», немного сдавлено.

В данный момент я не замечаю. Я отвлечена. Снова удивлена, когда в дверях этого очаровательного дома появляется светловолосая, стройная фигура. Босиком, руки на полных бедрах, озорное любопытство озаряет лицо, которое даже на расстоянии, как я могу сказать, невероятно красиво.

Лицо, как я понимаю, когда она небрежно направляется через усыпанный песком, поросший травой передний двор, является точной копией лица моего фальшивого парня.

Загорелая, веснушчатая, с длинными прядями того же оттенка блонд, что и у девочки, застывшей между Хитом и мной, женщина останавливается в паре шагов от нас и удостаивает меня всей полнотой своего внимания.

— Кто это?

Юный голос ворчит:

— Не Кики.

Женщина смеется.

— Лала, дорогая, ты видела его прошлой ночью.

Голова Хита резко поворачивается к ней — к его сестре, я быстро понимаю, потому что нет никакой вероятности, что этот общий цвет глаз — чистое совпадение.

— Кай был здесь прошлой ночью?

Кай. Кики. Я подавляю смех, мне это удается лишь потому, что я довольно заинтригована тем, как сестра, о существовании которой я не знала, опускает голову, чтобы скрыть мягкую, тайную улыбку. Как она машинально, по-девичьи взъерошивает кудри своей дочери.

— Он заезжал.

Хит, с другой стороны, не улыбается.

— Зачем?

— Привез нам ужин.

— Зачем?

— Потому что мы друзья, Хит. Господи. — Фыркнув, она качает головой, отметая допрос брата, и сосредотачивает свой собственный на мне. — Ты ведь Даниэла, да?

— Да, — медленно подтверждаю я, сдерживая хмурый взгляд, странно обескураженная тем, что она знает, кто я, хотя это не так уж и странно. Мы живем в маленьком городке, мой бывший — смертельный враг ее брата — не удивительно, что я могла всплыть в разговоре. Но что-то, назовите это чутьем или самоосознанием, или заблуждением, подсказывает мне, что я всплываю не только в контексте Бена. — Приятно познакомиться…

— Сэйлор.

Сэйлор. Точно. Черт, я должна была это знать, да? Боже, возможно, я даже хуже как фальшивая девушка, чем была как настоящая.

— Приятно познакомиться, — повторяю я, как дурочка, потому что не могу придумать, что еще сказать. Боже. Что со мной не так? Я не королева экстравертов или что-то в этом роде, но, черт возьми, я взаимодействовала с живыми, человеческими существами раньше. Я знаю, как функционировать как одно из них. Так почему я такая нервная, неуклюжая и странная?

— Мне тоже приятно познакомиться, — отвечает Сэйлор, мило улыбаясь, либо достаточно добрая, чтобы игнорировать мою словесную несостоятельность, либо просто не замечая ее. — Ты голодна? Мы как раз собирались обедать.

— Мы в порядке, — отвечает Хит за меня, похлопывая по спортивной сумке, где он хранил еду на вынос, которую мы купили по пути сюда, другой рукой направляя меня к входной двери. Он толкает меня через порог — моя напряженная нерешительность удостаивается остроты «тебе нужно приглашение, Кармилла?» — и через дом. Мы оставляем Лайлу и Сэйлор на кухне, которая выглядит так, будто ее украсили по картинке из пляжного бохо-шик Pinterest, и Хит предупреждает их оставить нас в покое — я не говорю ни слова.

Я слишком занята, притворяясь, что нет ничего странного в том, что меня завели в спальню Хита. Я не поддаюсь инстинктам, требующим разведать обстановку. Быстро, поверхностно оглядев удивительно опрятную комнату, я небрежно замечаю:

— Лайла милая.

— Она такая.

— Сэйлор довольно молода.

— На год младше нас.

— Значит, ей было… семнадцать, когда она забеременела?

Хит цокает языком.

— Шестнадцать.

Господи. Когда мне было шестнадцать, я была… ну, я не беременела. Даже не думала о парнях. Тем более не привлекала их. И не пыталась. Я плавала. Тренировалась.

Скорбела.

К счастью, недовольный звук прерывает этот поезд мыслей, прежде чем он успевает обрасти ногами.

— У тебя проблемы с этим?

Я начинаю хмуриться, но понимаю, что уже хмурюсь, и быстро осознаю, о чем должно быть его собственное уныние. Еще быстрее я уточняю:

— Я не осуждаю.

— Звучит так, будто осуждаешь.

— Думаю, это мой стандартный тон.

Он смеется. Неохотно, но искренне.

Я вздыхаю тихим, облегченным выдохом.

— Извини. — Я тереблю лямку сумки, переминаясь с ноги на ногу. — Я правда не осуждала.

Я просто была любопытна. Не пыталась вторгаться в личное пространство. Хотя, является ли это вторжением, если это то, что я должна уже знать? То, что другие ожидали бы от девушки? Не то чтобы я думала, что кто-то когда-нибудь будет устраивать мне экзамен по срокам беременности сестры Хита, но это могло всплыть в разговоре. Учитывая реакцию Хита на разговор об этом, это уже случалось раньше, и не в лучшем свете. Если бы это повторилось… ну, я бы хотела быть в курсе. Осведомленной. Способной на подобающе красивую защиту, выходящую за рамки «заткнись».

Я могла бы объяснить это Хиту, но я не хочу. Я не хочу продолжать разговор дальше, и я почти уверена, что он тоже не хочет, учитывая, что его единственным ответом был кивок. Кивок, и он опускается на пол у изножья своей кровати, роется в своей сумке в поисках собственного обеда, похлопывая по месту рядом с собой.

— Давай. Поедим.

Тема закрыта, я полагаю.

Делая то, что он велит, и садясь рядом с ним, скрестив ноги, с коробкой салата на бедрах, я пытаюсь заговорить на другую тему. Я не уверена, почему. У меня есть склонность к тишине, но тишина Хита… тревожна.

— У тебя есть еще одна сестра, да? — Его племянница упомянула другую тетю. — Джун.

Хит кивает.

— Она уехала учиться в другой штат. Мои родители переехали с ней.

— Дай угадаю. Она самая младшая?

С кривой усмешкой он снова кивает.

— Вы близки?

— Раньше люди думали, что мы тройняшки.

Что значит «да», я полагаю. Слабо улыбнувшись, я опускаю взгляд на свой салат.

— Это хорошо.

— Вы с братом не близки?

Мои плечи бесцельно поднимаются и опускаются. Я не знаю, как объяснить, что мы не не близки, но мы и не вполне друзья. У нас бывают моменты. Мимолетные, нечастые моменты, которые случаются, когда Себастьян скучает.

Поправка — я знаю, как это объяснить. Я просто не хочу.

— В любом случае. — Загребая вилкой лист капусты в рот, чтобы ненароком не сунуть туда ногу, другой рукой я тянусь в сумку и достаю тетрадь. Открыв ее на странице, испещренной моими последними каракулями, я пододвигаю ее к Хиту, позволяя ему обдумать это с минуту, пока я жую. Проведя языком по зубам в поисках заблудившейся зелени, я осторожно спрашиваю: — Это звучит нормально?

— Звучит основательно. — Он смотрит на меня из-под ресниц, одна бровь высоко поднята. — Ты что, прячешься в задней части моей аудитории или что-то в этом роде?

— Программа обучения доступна онлайн. — Слава богу. Что-то подсказывает мне, что самой сложной частью всего нашего соглашения будет не сам аспект отношений, а учеба. Хит производит впечатление одного из тех парней, которые заваливают предметы, потому что им лень выполнять работу, а не потому что они не могут ее сделать. — Ты знаешь, что у тебя эссе на первую неделю декабря, да?

— Я что?

Боже, я правда не могу понять, шутит он или нет.

— Оно стоит больше половины твоей оценки, Хит.

Он шипит сквозь зубы.

— Черт. Звучит важно.

— Хит.

— Я шучу. — Игривые пальцы щипают мою гребаные щеку. — Ты очаровательна, когда ты такая серьезная.

— Ты невыносим, когда ты совсем не серьезен.

— Так, все время, значит.

Откинув голову назад, я издаю вздох, сотрясающий все мое тело.

— Это убьет меня, да?

Ищущий взгляд встречается с моим.

— О, но какой же веселый способ умереть.

— Ты делаешь это каждый день?

С бутылочкой розмаринового масла на полпути к влажным корням я перевожу взгляд со своего лица, отраженного в зеркале передо мной, на мужчину, развалившегося на моем диване. Тихо фыркнув, я капаю немного масла и массирую кожу головы специальной щеткой. — Дай угадаю. Ты используешь восемь-в-одном гель для душа на всем теле и называешь это мытьем?

— Прошу прощения. — Декоративная подушка пролетает через воздух, и я едва успеваю увернуться, чтобы избежать масляной катастрофы. — Я пользуюсь кондиционером.

Я бросаю красноречивый взгляд на его почти лысую голову.

— Ты кондиционируешь что именно?

Еще одна подушка заставляет меня пригнуться и усмехнуться, взглянув через плечо, я быстро трезвею.

Хит ввалился в мою квартиру всего пару часов назад, но уже выглядит так, будто принадлежит этому месту. Будто он часть мебели. Небрежно развалившись с рукой под головой, другой на животе, длинные пальцы лениво почесывают участок чуть ниже пупка, обнаженный короткой футболкой и низкой талией, он игнорирует учебники, разбросанные по журнальному столику. Стопки заметок, мои заметки, тоже не очень его интересуют. Не то что я. Неотступно.

Я не уверена, что он отрывал от меня взгляд хоть раз с тех пор, как прибыл с ужином из моего любимого ресторана и рюкзаком, который, думаю, он даже не открыл бы, если бы я не потребовала. Требование, которое он выполнил только после того, как мы поели, после того, как он забил мне уши болтовней о своем дне и вытянул неохотную, скупую информацию о моем, после того, как я буквально затащила его задницу на диван и швырнула книгу ему в голову, сказав, что не заговорю с ним, пока он не прочитает хотя бы половину заданного на неделю.

Судя по тому, как он пристально наблюдал, как я наношу на себя уходовые средства, сыворотки для волос и успокаивающие масла для ноющих мышц, я бы удивилась, если бы он был хотя бы на половине предложения.

— Ты должен изучать историю, а не мои привычки по уходу.

Рука на его животе напрягается.

— Одно бесконечно интереснее другого.

Игнорируя то, как мой желудок слегка трепещет от этого, я встаю. Взгляд задерживается на моих голых ногах, обжигая икры, пока я обхожу диван. На кухне я прохожу мимо коробок с едой, усеивающих стойку, и открываю холодильник, хватая пару комбуч, прежде чем вернуться в гостиную и опуститься на пол перед журнальным столиком.

Бросив одну холодную банку Хиту, я поднимаю аккуратно скрепленную стопку бумаг, исписанных моим почерком, и перебрасываю их ему.

— Вот. Я сделала кое-какие заметки.

— Ты прочитала мою литературу?

— Мне нравится читать. — Мне нравится учиться, и мне нравится делать заметки, но прежде чем я успеваю настоять на своем, Хит качает головой.

Сначала я думаю, что это неверие руководит медленным движением. Когда он возвращает мои заметки и демонстрирует блокнот, исписанный его собственными каракулями, я понимаю, что это отказ.

— У меня есть свои.

Двумя пальцами ткнув в стопку, я снова пододвигаю ее к нему.

— Мои лучше.

— Они мне не нужны.

— Очевидно, нужны.

— Я не могу пользоваться твоими заметками.

— Почему нет?

Загорелые щеки становятся чуть более румяными.

— Я не могу разобрать твой почерк.

Прищурившись на мои идеально читаемые завитки, я спрашиваю снова: — Почему нет?

— Потому что не могу. — Хит ерзает, его тело наклонено в мою сторону, даже когда он настойчиво избегает моего взгляда. — У меня дислексия. Курсив читать сложнее.

— О. — Мои собственные щеки краснеют, голос становится хриплым, с трудом пробиваясь сквозь ногу, которую я сейчас засовываю себе в рот. — Я не знала.

— Откуда бы тебе?

В этом нет ни обвинения, ни сарказма, ни колкости, но я все равно вздрагиваю, чувство вины бьет меня в живот, потому что я должна была знать. Прошла уже неделя этого, ежедневных учебных сессий, втиснутых между ежедневными демонстрациями наших фальшивых отношений, а я просто… не заметила? Боже, я могу вспомнить как минимум дюжину придирок к его правописанию, к его почерку, а он просто смеялся, отмахивался, а я — мудачка.

— Извини.

Он не отмахивается от моих извинений, так что я делаю вид, что вообще их не произносила.

— Так вот, я думал о следующем этапе…

— Хит…

— …и нам нужно немного повысить ставки. Действительно вцепиться зубами. Заставить Бена попотеть.

Опершись локтем о стол и виском о костяшки пальцев, я вздыхаю, сдаваясь. Если он действительно не хочет говорить об этом, я опущу это. Пока что.

— Я почти уверена, что он и так попотел.

— Он ревновал, — поправляет Хит, и часть напряжения уходит из него, когда я соглашаюсь сменить тему. — Мы хотим, чтобы он был безутешен. Сожалел о жизненных выборах. Бил стены.

— Забудь о последнем. Думаю, ему это нравится.

Хит напрягается. Его взгляд обегает мою квартиру, осматривая стены, словно он ищет характерные дыры, спрятанные за краской.

— Он серьезно это делает?

Однажды. После особенно неудачных выездных соревнований.

— Он не любит проигрывать.

— Ты тоже. Но ты не становишься агрессивной.

— Потому что я не проигрываю.

— Господи. — С низким фырканьем Хит откидывается на диван, пальцы сжимаются в тугие кулаки там, где они лежат на верхней части бедер. — Он такой гребаный ребенок.

— Думаю, «малыш» точнее.

Сильная челюсть работает, пока Хит сжимает ее, пока его мозг тоже работает, пока какая-то мысль блуждает в его хорошенькой голове — та, что заставляет его смотреть на меня жесткими, осторожными глазами.

— Только стены?

Мне требуется секунда, чтобы понять, о чем он спрашивает. Когда я понимаю, мой позвоночник выпрямляется, голова чуть не отрывается от шеи с тем, как я энергично киваю.

— Только стены.

Хит сглатывает. Медленно кивая, его кулаки так же неспешно разжимаются. Снова сглотнув, он прочищает горло.

— Второй этап. Время как следует втереть нас ему в лицо.

— Хорошо. Каков план?

— Что, по-твоему, причинит ему самую сильную боль? Что является его слабым местом?

С чего мне начать?

— Он часто жаловался, что я не хожу с ним. Например, на вечеринки и в бары и все такое.

— Мы определенно можем с этим поработать.

— Отлично.

Между нами витает беспокойная, заряженная энергия, заставляющая меня ерзать. Схватив ноутбук, я открываю новый документ, что-то, чтобы занять интерес, чем-то занять руки, что-то, что я должна была сделать уже. Одна рука летает по клавиатуре, другая тянется к моим бесполезным заметкам. Я чувствую на себе взгляд Хита и поднимаю глаза, находя его хмурящимся, с приоткрытыми губами, но я вмешиваюсь, прежде чем он успевает спросить, что я делаю.

— У тебя есть план?

— О, дорогая. — Как по волшебству, его хмурый взгляд тает, уступая место ухмылке. — У меня всегда есть план.

Проходит два дня, когда мой телефон издает звук уведомления и не дает никаких разъяснений, только ту двусмысленность, к которой, как я быстро поняла, мой фальшивый парень имеет склонность.

Вздыхая над временем — и проклиная узкое окно, чтобы собраться, — приходит еще одно сообщение.

Я смотрю на экран десять минут, прежде чем заставляю себя положить телефон в сторону и покинуть его окрестности. Я за старинной ширмой, отделяющей мою кровать от остальной студии, врываюсь в свой гардероб в поисках всего синего, что у меня есть, и проклинаю Хита за то, что он не уточнил оттенок, когда звенит дверной звонок. Один раз, затем снова через мгновение, а затем град нетерпеливого стука заставляет меня бормотать проклятия под нос и отвечать на непрекращающийся вызов резким рывком и резким «Господи, что?»

Две пары широко раскрытых глаз, одни темно-карие, другие, ярко-голубые, моргают на меня.

— Ты всегда так отвечаешь на стук?

— Я никого не ждала. — По крайней мере, не дуэт, танцующий на моем пороге, подпрыгивающий, как пара перевозбужденных щенков. — Откуда вы, ребята, знаете, где я живу?

— Магия. — Обхватив рукой мой дверной косяк, Имани склоняет голову набок, как будто не может понять, почему я в замешательстве. — Хит тебе написал, да?

— Написал. — Мой взгляд перебегает на Матильду и сужается, когда ее мегаваттная улыбка угрожает обжечь мне глазные яблоки. — Я не поняла, что это будет групповое мероприятие.

Обе девушки только шире улыбаются.

— Мы обычно ходим в комплекте. В последнее время ты легко отделываешься.

Милость, которая заканчивается сегодня вечером, по-видимому.

Не дожидаясь приглашения, девушки проталкиваются внутрь моей квартиры, заполняя ее болтовней и смехом, и, достав портативную колонку из маленьких рюкзаков, висящих на плечах каждой из них, мягким напеванием инди-плейлиста. Бутылки вина появляются на моем журнальном столике, кружки выхвачены из кухонного шкафа, косметички, инструменты для волос и одежда разбросаны по моей гостиной, и хотя я морщусь от беспорядка, моя склонность к порядку омрачена замешательством.

— Вы все еще не сказали мне, что вы здесь делаете.

Сгрудившись вокруг моего зеркала, они смотрят на меня так, будто это очевидно.

— Собираемся.

— Это групповое занятие?

Теперь они смотрят на меня так, будто я тупая, беззвучное «ну» висит в воздухе и эхом отражается от стен. Но они не позволяют моему очевидному невежеству повиснуть в воздухе — Имани просто заканчивает собирать свои косы в массивную заколку-краб, пока Матильда продолжает наносить увлажняющий крем на бледную кожу.

— Ты знаешь, что наденешь?

Я даже не знаю, что происходит.

— Что-то синее, по-видимому.

Пара одинаковых ухмылок обменивается так быстро, что я почти думаю, что мне это показалось. Они переключаются так быстро, я решаю, что, должно быть, так и было.

— Хочешь вина?

Я киваю, если только потому, что хорошее Пино Нуар могло бы сделать что-то со звоном в ушах. Принимая кружку, которую протягивает Матильда, я постукиваю кольцом на среднем пальце по керамике, пытаясь понять это.

— Так Хит послал вас убедиться, что я действительно выйду сегодня вечером?

— Нет. — Имани поворачивается ко мне лицом, поднимая бордовую подводку одной рукой, другой подзывая меня. — Иди сюда, я хочу попробовать это на тебе.

Осторожно пересекая гостиную, я сажусь на пол, скрестив ноги, напротив Имани, локоть Матильды касается моих лопаток, пока она накручивает свои яркие волосы на плойку.

— Закрой глаза, — командует первая, и я подчиняюсь, пока длинные пальцы, украшенные красивыми кольцами и еще более красивыми ногтями, приподнимают мой подбородок, удерживая меня на месте, пока она проводит подводкой по линии ресниц. — Хорошо, открой.

Когда я открываю их, я вижу, как Имани откидывается назад, оглядывая меня, по-видимому, довольная.

— Красиво, — хвалит она с широкой, искренней улыбкой. — Хочешь, я сделаю и остальную часть макияжа?

Я киваю, отчасти потому, что я ужасна в макияже в любом случае, в основном потому, что чувствую, что отказ не вариант. Я сижу тихо и потягиваю вино, и позволяю Имани делать то, что она хочет — что вполне может быть интерпретацией клоуна, я размышляю, когда возможность того, что это все одна большая тщательно продуманная шутка, мелькает в моей голове, потому что я не могу понять, зачем еще они здесь.

— Хит действительно не говорил вам прийти?

Закончив укладывать свои волосы и переключившись на мои, Матильда дергает за прядь.

— Мы уже сказали, нет.

— Тогда зачем…

— Знаешь, — перебивает меня Имани с драматическим звуком, — я начинаю думать, что все, кто говорит, что ты такая умная, на самом деле никогда с тобой не разговаривали.

— Грубо.

— Мы просто хотели потусоваться с тобой. Это действительно так трудно понять?

Сжав блестящие от блеска для губ губы вместе, я воздерживаюсь от ответа. Я бросаю взгляд на свое отражение как раз вовремя, чтобы заметить, как девушки обмениваются взглядом, который не совсем такой же улыбчивый, как предыдущий.

Матильда вздыхает, одна рука обхватывает мое плечо, а другая ставит кружку на журнальный столик. Если и есть продолжение ее долгого, дышащего произнесения моего имени, я никогда его не слышу — я прерываю ее резким «Осторожно».

— Извини! — Вздрогнув, она снова подхватывает кружку, обнажая темно-красное кольцо, оставшееся на стопке бумаг, на которые она ее поставила. Промокая пятно подолом рубашки, она наклоняется, чтобы получше рассмотреть теперь уже смазанные записи. — Что это?

Я молюсь, чтобы созданный человеком румянец, тщательно нанесенный на мои щеки, скрыл настоящий под ним.

— Просто заметки для Хита.

Из обеих девушек доносятся воркующие звуки, но улыбка, изгибающая рот Матильды, длится недолго — она исчезает в хмуром взгляде, когда, отложив испачканные вином страницы, ее взгляд задерживается на другой стопке. Морщинка появляется между ее бровей, когда она пробегает глазами рукописный текст, а затем его напечатанный близнец.

— Они одинаковые.

— Мой, э-э, почерк ему не подходил.

Эта морщинка углубляется еще на секунду, прежде чем осознание стирает ее. Губы приоткрываются, мягкий звук вырывается из нее, когда Матильда перебирается на коленях ко мне, стройная веснушчатая рука обхватывает мои плечи и слегка сжимает.

— Я знала, что ты мне понравишься.

За всю мою карьеру я посетила местные заведения бухты ровно пять раз — каждый раз это было связано с отрыванием моего пьяного бывшего от тротуара.

«Солт Лейн» почти всегда был местом преступления. Что-то вроде нейтральной территории в нашем городе, студенты Коув-Колледжа и Университета Хейвен-Коув мирно сосуществуют там. В некоторой степени. Или, по крайней мере, так я слышала. Я была здесь, но я никогда не была здесь. Я никогда не входила в бледно-зеленое здание, минуя шумную открытую зону, ради чистого удовольствия выпить с друзьями. Я никогда не была вся разодетая, с подругами под руку, да у меня никогда не было подруг, точка. И, Боже, мой парень никогда не ждал меня в кабинке, никогда не загорался при виде меня, никогда не перелезал через спинку кожаного сиденья и не пробивался через толпу ко мне.

На секунду, прямо перед тем, как Хит добирается до нас, пока Имани и Матильда воркуют у меня в ушах, пока я впервые вижу студенческую ночную жизнь, я чувствую что-то вроде горя. Потери. Не совсем сожаления о том, что я упустила типичный студенческий опыт — как я могу жалеть о чем-то, что причинила себе сама, чего, я знаю, на самом деле не хотела, что мне бы не понравилось? Но все же чувствую что-то такое. Что-то, что заставляет меня грустить, целых пять секунд, прежде чем глаза самого странного, самого глубокого, самого успокаивающего оттенка голубого отвлекают меня.

Девушки тают, когда сильные руки обхватывают мои бедра. Обе подмигивают мне, я едва их вижу, они затмеваются улыбкой, которая обжигает мою щеку.

— Вау. — Большие пальцы очерчивают изгиб моей грудной клетки, слегка впиваясь, пока Хит отстраняется, чтобы окинуть меня одобрительным взглядом. — Ты действительно послушалась.

— Любопытство взяло верх. — Мои пальцы сжимаются по бокам, прежде чем коснуться темно-синего платья-футляра, на котором я наконец остановилась — на котором остановились девушки, я должна сказать, после того как заставили меня примерить каждую синюю вещь в моем гардеробе. И теперь я знаю, почему этот наряд был выбран. Проведя рукой по его груди, я тяну за воротник неприлично расстегнутой рубашки точно такого же оттенка, как мое платье. — Значит, мы та пара, да?

— Тебе повезло, что я тоже не надел платье. — Сверкнув глупой улыбкой, Хит наклоняется достаточно близко, чтобы полностью окутать меня запахом соли, моря и чего-то чисто его. — Это мне очень нравится, кстати.

— Хочешь, одолжу?

— Я могу сначала снять его с тебя?

Самые низменные, самые жалкие уголки моей психики визжат, совсем чуть-чуть.

— Тихо, мальчик.

— Не могу. — Он дергает за толстую бретельку, его большой палец царапает мою ключицу. — Ты выглядишь прекрасно.

— В отличие от обычно?

— Прими комплимент, ведьма.

— Вот это комплимент.

Хит смеется, качая головой, наклоняясь, чтобы снова поцеловать меня в щеку.

— Пошли. Давай я куплю тебе выпить.

Кивнув достаточно нетерпеливо, чтобы вытянуть из него еще один смешок, он берет меня за руку и проводит через толпу. Мы добираемся до бара, он встает позади меня, обнимая за талию, предплечья скрещены на моей грудной клетке, подбородок упирается в мое плечо, пока я перегибаюсь через липкую стойку, чтобы выкрикнуть безалкогольный заказ. Хит показывает два пальца, показывая, что хочет то же самое, и я начинаю говорить ему, что все в порядке, он может пить, если хочет, но теплые губы, скользящие по изгибу моей шеи, глушат слова.

Они путешествуют по моей коже, прокладывая маршрут от изгиба плеча до затылка. Пока пальцы убирают мои волосы, нос касается линии роста волос, вдох заставляет меня вздрогнуть, низкий стон и хриплое бормотание делают то же самое.

— Ты так чертовски хорошо пахнешь.

— Я обычно воняю? — начинаю я остроумно, но кряхтенье и усилившаяся хватка прерывают меня.

— Комплименты, — вздыхает он, его рот двигается к тому месту, где пульсирует моя жилка. — Нужно над ними поработать.

— Никто даже не слушает.

Хит напрягается. Его дыхание пропускает удар, прежде чем вырваться вздохом.

— Не смотри, но Бен смотрит.

— Он здесь? — Я начинаю поворачиваться, только чтобы зубы поймали мою мочку уха, поймав и мое дыхание тоже.

— Я сказал не смотреть.

— Я не на него смотрела. — Приподняв подбородок, я наклоняю голову, пока не нахожу теплый взгляд Хита. — Так это твой большой план? Одинаковые наряды?

— Думаю, ты недооцениваешь собственническую натуру своего бывшего. И нет. Не весь.

— Любопытство убивает меня.

Сухая улыбка. Предупреждающий щипок.

— Сегодня вышла статья. «Пловцы колледжа, за которыми стоит следить». Угадай, кто был в ней?

— Серьезно? — Я отстраняюсь немного дальше. Улыбаюсь чуть шире. — Хит, это потрясающе.

— Что более важно, — он быстро отметает мои комплименты — какая ирония. — Угадай, кого не было?

— А. — Я рискую взглянуть на своего бывшего. — Ты ему покажешь?

— Отправил ему ссылку примерно через сорок пять секунд после того, как она вышла.

— Зло.

— Спасибо.

— Значит, мы празднуем, пока он топит свое горе?

— Именно.

— Двойное зло.

Горячий гул ерошит мои волосы.

— Думаю, ты на меня влияешь.

Фыркнув, я хватаю бутылку содовой, которую наконец-то пододвигает мне занятой бармен, и поворачиваюсь в объятиях Хита.

— Что-нибудь еще? Подраздел этого этапа, может быть?

— Только один.

«Как странно, — думаю я, — что маленькие вещи, которые он делает перед поцелуем, уже кажутся знакомыми».

Я уже знаю его маленькие уловки и привычки, я уже могу их предвидеть. Прежде чем его руки даже двинутся, я знаю, что они поднимутся, чтобы обхватить мое лицо, что пальцы последуют за его контурами, как будто он запоминает каждую впадинку, каждую веснушку. Я знаю, что в свое время, в свое гребаное время, он использует эту хватку, чтобы притянуть меня ближе, держать меня в дюйме, прежде чем опустить свой рот к моему.

Я знаю, что он целует медленно, сладко и твердо, совершенно неторопливо, как будто поцелуй — это пункт назначения, а не просто часть пути. Я знаю, что ему нравится заканчивать, зажимая мою нижнюю губу между зубами, утягивая ее за собой, когда он отстраняется.

Я знаю, что совсем не хочу, чтобы он отстранялся.

Моя рука уже на полпути ко рту Хита, прежде чем я осознаю, что она движется. Горло сжато, я провожу большим пальцем по покрасневшему, припухшему контуру, слабо улыбаясь, когда подушечка становится розовой и слегка блестящей.

— Не совсем твой цвет.

Он смеется, качая головой, потирая рот.

— Эта дрянь щиплет.

— Это увеличивает объем.

— Это мазохизм.

— Извини.

Уголки этого пухлого рта опускаются — не совсем ровно, но и не улыбка.

— Оно того стоило.

«Как странно, — повторяет мой внутренний монолог, — что три небрежных слова могут быть самыми романтичными из всех, когда-либо сказанных мне».

Я прочищаю горло — прочищаю свой разум — от такой удручающей мысли.

— Нам стоит найти твоих друзей.

— Точно. — Хит моргает, отстраняясь дальше, проводя рукой по голове, прежде чем кивнуть в сторону кабинки, которую он освободил ранее. — Они здесь.

Его рука снова скользит в мою, он ведет меня к своим друзьям, которые улюлюкают и расступаются, чтобы освободить нам место. Мы оказываемся забитыми в углу кабинки, мое бедро прижато к бедру Хита, согретое его рукой. Кай зажимает меня с другой стороны, его бок прижат к моему, а голос вибрирует в моих гребаных костях, когда он перегибается через меня, чтобы крикнуть что-то Имани, которая развалилась на другой стороне кабинки. Все кричат, все громко, музыка и голоса, и звон стаканов, и, черт возьми, моя кожа зудит. Я вспоминаю, почему не хожу в бары, я дергаюсь и чувствую дискомфорт, и мое горло…

Рука на моем бедре слегка сжимает.

— Ты в порядке?

Я смотрю на нее, мысленно обводя контур всех этих маленьких татуировок, усеивающих загорелые костяшки пальцев.

— Здесь громко.

Хит придвигается ближе, и я внутренне стону, пока не понимаю, что он просто наклоняется, чтобы покопаться в заднем кармане. Снова отстраняясь, он протягивает руку, ладонью вверх, в центре которой лежит маленький кубик, крышку которого он большим пальцем открывает, обнажая набор берушей. Вытащив их, одной рукой он убирает мои волосы за уши, а другой вставляет мягкий силикон на место. Инстинктивный вздох облегчения вырывается из меня, когда пульсирующий шум внезапно стихает до тупой пульсации.

Пульсация в моей груди, однако, не так легко подавляется. Она становится только хуже, когда, мягко улыбнувшись, Хит поправляет мои волосы, дергая за одну длинную прядь.

— Лучше?

Сглотнув, я киваю.

Он мычит, довольный, сладкий, когда целует меня в щеку, прежде чем отступить. Как будто его никогда не прерывали, он возвращается к своему разговору.

Как будто оно никогда не стучало как следует, мое сердце находит новый ритм.

Народный принц.

Я слышала это прозвище раньше. Закатывала на него глаза. Никогда не понимала его, по-настоящему, кроме как в шутку, но теперь, когда Хит рассекает по «Солт Лейн», я могу его увидеть. Эта невидимая корона, небрежно сидящая на его коротко остриженных волосах, поблескивающая в тусклом верхнем свете, такая же яркая и сверкающая, как и личность, которая привлекает чертовски каждого человека здесь.

Подперев подбородок ладонью, я барабаню ногтями по бокалу с вином, наполовину полным остатками бутылки, которую девушки убедили меня разделить. Я не пьяна, я едва навеселе, но чувствую себя странно… под кайфом. Парящей. Расслабленной, хотя едва узнаю это чувство.

Я. Расслабленная в людном баре, потягивающая дешевое вино, социально вымотанная от болтовни с друзьями, которые начали называть себя «моими друзьями», охраняющая кабинку, пока все остальные пополняют запасы напитков, наблюдающая, как мой парень очаровывает все живое.

Интересно, есть ли в нем хоть капля грубости. Он улыбается всем, кто улыбается ему, разговаривает со всеми, кто говорит с ним, выглядит так, будто действительно слушает, будто ему действительно не все равно. Он оставляет Имани и Брендана у бара, чтобы потанцевать с Матильдой возле живой группы, приютившейся в углу, и когда какие-то девушки подходят поближе, мой желудок сжимается. Я жду, когда это станет немного больше, чем просто дружеским, когда руки начнут блуждать, когда эта улыбка станет скользкой, когда появятся все признаки, которые я отметала у Бена, потому что… ну, я на самом деле не знаю, почему. Я просто отрицала. Самоуверенность, может быть. Неверие в то, что он действительно мне изменит.

Я жду и жду и жду, но это никогда не происходит. Хит даже не прикасается к другой девушке. Господи, больше чем один раз я вижу, как его губы произносят мое имя, пока он тычет пальцем в мою сторону.

Мне ничего не остается, кроме как смеяться. Смотреть. Сидеть здесь со звездами в гребаных глазах, сгорая изнутри.

— Он тебе нравится.

Я перевожу взгляд на Кая, который плюхается в кабинку — и приносит с собой вонь сигарет, которые спортсмену D1 определенно не следует курить, — с приподнятыми бровями и слегка забавной улыбкой.

— Я обычно люблю людей, с которыми встречаюсь.

Из него вырывается шумный смех, когда его взгляд указывает на то место, где Бен с друзьями, где он хмурится, и хотя я вижу, как миллион острот проносится в голове Кая, ни одна не срывается с губ.

— Он тебе очень нравится.

— Это так шокирует?

— Немного. Не буду врать, сначала мы действительно думали, что это, типа, игра или что-то в этом роде. Ты мстишь Бену.

Мой желудок неприятно скручивается.

— Звучит мстительно.

— Если туфелька подходит, Золушка.

— Я, типа, пугало Коув-Колледжа или что-то в этом роде?

— Сирена, — напоминает он мне с подмигиванием. — Я просто хочу сказать, что рад, что это реально. Что ты смотришь на него так. Боже, он ждал достаточно долго.

— Ага, он выглядит действительно отчаявшимся в женском внимании.

— Ждал одной женщины.

Что-то странное скользит в моем животе — что-то зеленое.

— Что это должно означать?

Я не успеваю узнать — Хит появляется прежде, чем его лучший друг успевает выдать какие-либо пикантные подробности, и я забываю о том, что не осмелюсь назвать ревностью, потому что Хит, вся эта натура, прогоняет ее.

— Перестань сговариваться с моей девушкой, — требует он от друга, хотя эти красивые глаза остаются неподвижно устремленными на меня.

— Сговариваться? — Фыркнув, Кай подмигивает мне, обхватывая тяжелой, потной рукой мои плечи и сжимая. — Мы сближаемся. Да, Дэни?

Сдерживая гримасу, я осторожно зажимаю его запястье между большим и указательным пальцами и отдираю его от себя.

— Практически соединенные бедрами.

— Я чувствую любовь. — Хихикая, Хит упирается обеими ладонями в стол и наклоняется, пока мы не оказываемся на уровне глаз. — Иди потанцуй со мной.

Изобразив хмурый взгляд, я бросаю взгляд через каждое плечо, мыча с притворным удивлением, когда не нахожу никого поблизости.

— О. — Я снова смотрю на Хита, широко раскрыв глаза. — Ты говоришь со мной? Я думала, где-то прячется член твоего фан-клуба.

— Ха-ха. — Поцеловав зубы, он танцует пальцами по столешнице и хватает мою руку. — Давай, умница.

— Я не танцую, кариньо.

— Даже со мной?

Мои глаза закатываются в сторону от этого очаровательного надутого выражения, которое, боюсь, может обладать какой-то магической властью надо мной — и они просто случайно падают на другое надутое выражение, гораздо более раздраженное, как раз в тот момент, когда его обладатель проносится мимо нас.

И как раз в этот момент рождается идея.

— На самом деле. — Я отпускаю хватку Хита, только чтобы перехватить инициативу, сжимая его запястье, когда вылезаю из кабинки. — У меня есть идея получше.

Оставляя позади улюлюканье Кая, я тащу Хита по следам моего бывшего, в узкий, темный коридор, ведущий к курилке на заднем дворе. Свежий воздух все еще витает, дверь все еще качается, и, думаю, у нас есть около десяти минут, прежде чем Бен втопчется обратно.

И я трачу целых тридцать секунд, сомневаясь в своем плане.

— Это здесь ты меня соблазняешь?

Мои щеки краснеют. Хит чертовски воспламеняется.

— Так и есть, да?

— Ты сказал, что нам нужно повысить ставки, верно?

— Да.

— Мы хотим, чтобы он был безутешен, верно?

— Ага.

— Так что…

— Господи, Дэни, просто поцелуй меня уже.

Мои глаза сужаются.

— Ты поцелуй меня.

Его не нужно просить дважды. В мгновение ока он весь на мне. И на секунду я снова на пляже. Это та самая ночь, катализатор всего этого, и меня целует сам Хит, блядь, Бельфор. Но, в отличие от того поцелуя, этот не заканчивается почти так же внезапно, как начинается. Этот не начинается с крещендо, которое быстро затихает, и он не пьян и не глуп, и не небрежен.

Хит целует меня так, будто думал об этом всю ночь. Будто все, что он делает, — это представляет, как прижимается губами к моим, запутывается руками в моих волосах и зажимает меня у стены с таким энтузиазмом, от которого девушка дрожит. Мой рот открывается на вдохе, и его стон — не что иное, как явное облегчение, когда он пользуется моими приоткрытыми губами, скользит языком между ними, и я на мгновение безумно задаюсь вопросом, не был ли весь этот договор на самом деле организован какой-то обделенной, развратной частью меня, которая просто хотела снова поцеловаться с ним.

«Он просто делает вид, что это реально», — напоминаю я себе. Вот почему я целую его в ответ так же эмоционально. Мы просто посвящены в это. Чрезвычайно преданы нашим усилиям по нанесению Бену тяжелого психологического…

— О, блядь. — Он кусает меня за шею, прямо над пульсирующей жилкой, успокаивая укус влажным поцелуем. Я не знала, что мне это нравится. Господи, кого я обманываю? Я не знала, что мне нравится целоваться, и уж точно не так сильно. Он оставляет мой рот всего на секунду, и я скулю, я тяну его обратно, в жажде.

Его усмешка обжигает. Его лоб тоже, горит там, где касается моего.

— Пункт о поцелуях и прикосновениях все еще «где угодно»?

— Это то, что я сказала, разве нет?

— Просто проверяю, — хрипло бормочет он, вместе с слава богу, отчего мое дыхание перехватывает почти так же сильно, как и от очередного поцелуя.

Жесткий поцелуй. Уверенный поцелуй. Полная противоположность прикосновениям, которые остаются нерешительными, и легкими, и раздражающими.

— Давай, Бельфор. — Я покусываю его нижнюю губу. — Выкладывайся.

Что-то вроде рычания грохочет в его горле, а затем, черт возьми, он выкладывается. Он весь на мне, везде, покусывает мою линию челюсти и выемку горла и ключицу, скользит по моей груди, пока его зубы не цепляются за вырез моего платья. Глаза взлетают вверх, чтобы встретиться с моими, как будто он проверяет дальнейшее разрешение, которое я даю резким кивком.

А затем эти зубы впиваются в изгиб моей груди. Оставляя след.

Заявку.

Это кажется слишком чертовски хорошим, поэтому я закрываю глаза, пытаюсь взять себя в руки, но Хит берет в руки мое бедро и мою задницу, и внезапно моя нога обхватывает его талию, его бедро оказывается между моими, и я задыхаюсь от давления. Я задыхаюсь, когда оно поражает меня с ошеломляющей, влажной, горячей ясностью, насколько я возбуждена. Я задыхаюсь так громко, что это эхом отражается от гребаных стен.

Внезапно Хит отстраняется.

— Черт. — Его глаза зажмуриваются, голова качается, дыхание сбивается — мое дыхание тоже сбивается, мы дышим друг другу в рот. Мы все еще достаточно близки, чтобы дышать одним воздухом. — Черт, извини.

Я ничего не говорю. У меня нет слов, и я на самом деле не знаю, что сказать, когда мужчина извиняется за то, что поцеловал тебя. За то, что поцеловал так, что извинения точно не требуются. Может быть, мне стоит извиниться. Может, я сделала что-то не так. Может, что-то очень красноречивое должно было сорваться с моих приоткрытых губ, но думаю, мы никогда не узнаем, потому что чьи-то другие приоткрытые губы опередили меня.

— Какого хера?

Хит отстраняется от меня так резко, что практически оставляет в стене позади себя дыру в форме человека.

Я почти смеюсь. Нет, я смеюсь. Хотя я прижимаю костяшки пальцев к припухшим губам, чтобы сдержать звук, я не могу сдержать тихий смешок при виде моего фальшивого парня, покрасневшего до ярко-красного по причинам, не имеющим ничего общего с тем, где только что был его рот, и таращащегося, как рыба, на моего совершенно реального брата.

— Бельфор, — раздается низкое мурлыканье, такое же злое, как и гребаный блеск в глазах Себастьяна. — Веселишься?

Хит почти размывается от того, как сильно он качает головой.

— Нет.

Моя рука взлетает в слегка обиженном, вопрошающем жесте.

— Нет?

— Да. — Это бедное, испуганное оленье выражение ненадолго поворачивается ко мне, прежде чем поспешно вернуться к моему брату. — То есть, нет. Я был…

— Растлевал мою сестру в темном коридоре? — Себастьян цокает языком, как будто его чувства хоть сколько-нибудь деликатны. — Как не стыдно.

Поскольку Хит начинает синеть, я сжаливаюсь над ним.

— Хватит, Себ.

— Шучу. — Он поднимает руки, демонстрируя невинность, которой не обладает. — Растлевай сколько угодно. Боже, ей это нужно.

Я не даю ему удовольствия отреагировать.

— Что ты здесь делаешь?

— Что я здесь делаю? — Глаза широко раскрыты, Себастьян подходит ближе, чтобы накрутить прядь моих волос на указательный палец и дернуть. — Что ты здесь делаешь, моя маленькая затворница? Кроме как беременеешь?

Я отмахиваюсь от него с подавленным фырканьем.

— Я просто… ну, знаешь. Тусуюсь с друзьями.

— Disculpa[7]. — Себ изображает замешательство, но он совершенно честен в своем изображении мудака. На испанском он продолжает: — Думаю, есть языковой барьер. Повтори для меня?

— Иди на хер.

Его ухмылка чисто злая.

— Похоже, это работа Хита.

Моя улыбка — чистое предупреждение.

— Ты доведешь его до сердечного приступа.

— Карма, за тот обширный сеанс промывания глаз, который мне теперь нужен. — Он нежно бьет меня по подбородку, прежде чем перевести свое приторно-сладкое выражение на необычно бледного мужчину, который осторожно наблюдает за нами. — Расслабься, Бельфор. Я просто тебя разыгрываю. Не так, как она тебя разыгры…

— У тебя пять секунд, чтобы убраться отсюда, пока я тебя не убила.

Мои угрозы заставляют моего брата лишь хихикать, а мои попытки затолкать его обратно в бар лишь отбрасывают его обратно.

— Серьезно, Дэни. Что ты здесь делаешь?

— Серьезно, я здесь с друзьями. Хита упомянули в этой большой спортивной статье, так что мы празднуем.

— Ты не могла отпраздновать в постели?

— Себ.

— Я шучу. Господи. — Потеряв хотя бы часть этого саркастичного остроумия, он вскидывает подбородок в сторону Хита. — Поздравляю, чувак.

— Спасибо, — хрипит Хит, и я наслаждаюсь коротким, эгоистичным, необоснованным мгновением, наслаждаясь тем, как я выбила из колеи такого невозмутимого человека.

— Продолжайте. — Послав дурацкий воздушный поцелуй, заставивший меня застонать, Себастьян наконец дает нам пощаду и направляется к задней двери. Как только его пальцы касаются дерева, оно начинает поворачиваться внутрь.

И входит что-то другое, прямо из моих кошмаров.

Бен останавливается так внезапно, что дверь почти бьет его по лицу — я оплакиваю момент, когда он ее спасает. Схватившись за край с такой силой, что костяшки пальцев белеют, он раздувает ноздри, понимая, что втолкнулся в то, что, как я уверена, тоже является компанией из его кошмаров.

Ему никогда не нравился мой брат.

— О. — Брат в этом вопросе задыхается, звук быстро перерастает в смех — в хохот, в животный, брюшной, сертифицированный хохот. — О, это потрясающе.

Бен ничуть не повеселел.

— Что смешного?

— Я просто представляю, что было бы, если бы ты застал то, что застал я. — Этот хохот достигает ведьминских высот. — Черт. Нужно поработать над моим таймингом, да?

— Ради бога, Себ. — Ради бога, вселенная. — Basta, — шиплю я, толкая согнутого вдвое проклятия моего существования к черному выходу. — Вете. Пожалуйста.

Наконец, Себастьян исчезает, хотя я поставила бы все, что есть на моем банковском счете, на то, что он по ту сторону двери, прижав ухо к дереву.

Не то чтобы было что слышать. Просто много тяжелого дыхания. Не я, не Хит, просто Бен и его ярость, когда его крошечный пьяный мозг медленно складывает воедино то, на что он чуть не наткнулся.

Я думаю, именно засос на моей груди окончательно складывает кусочки пазла для него.

Его ноздри раздуваются достаточно широко, чтобы показать мозг. С возмущенным кряхтеньем Бен спотыкается в мою сторону, только чтобы быть перехваченным Хитом, который встает передо мной, загораживая меня от обзора, бормоча смутно угрожающее «Даже не думай».

Я слышу еще один разъяренный выдох. Более нетвердые шаги топают по коридору.

И, прямо перед тем, как мой бывший исчезает, достаточно небрежно прокашливается шлюха.

— Прошу прощения? — кто-то другой опережает меня в шипении.

Кто-то другой опережает меня, хлопнув по уничижительному среднему пальцу, который показывает Бен. Схватив его за плечо, Хит дергает его, заставляя остановиться, и мой пьяный бывший шатается, когда его трезвый фальшивый преемник заставляет его развернуться.

— Хочешь повторить?

Бен отмахивается от него, толкает обратно.

— Отвали, Бельфор.

— Эй. — Хит сжимает предплечье моего бывшего. — Извинись.

— Отсоси, — рычит Бен, вырываясь. — Боже, твоя девушка делала это достаточно раз.

Я фыркаю. Боже, это ложь. Как только я узнала, что он не особо любит отвечать взаимностью, мой рот закрылся для этой сделки. Но если он собирается играть грязно, то, эй, кто я такая, чтобы не присоединиться?

— Худшие пять секунд моей жизни, каждый раз.

Из Хита вырывается сдавленный звук. Он поворачивается ко мне как раз настолько, чтобы зафиксировать меня умоляющим взглядом.

— Детка, не смеши меня сейчас.

Я шепчу извинение, которого на самом деле не имею в виду, но все в порядке. Не у меня он на самом деле ищет извинений. Это Бен, на которого он смотрит свысока, Бен, в чью грудь он резко тычет, Бен, которому он снова приказывает: «Извинись. Прямо сейчас».

— Ладно, — рявкает Бен, но я была с этим парнем почти два года — я знаю, как он звучит, когда он мерзкий маленький проныра, и, Боже, он звучит именно так сейчас. — Извини, — начинает он, и я уже готова к прямо противоположному извинению, которое последует, — что я не бросил тебя раньше. И мне так жаль, — он переводит этот безумный взгляд на Хита, — что тебе теперь приходится терпеть это.

— Я тебя предупреждаю…

Я поднимаю руку, останавливая рыцарство Хита. Оно мне не нужно. Разбираться с Беном и его истериками — особенно хорошо отточенный мой навык.

— Знаешь, — тяну я, мое лицо идеально, бесконечно невозмутимо. — Однажды твои оскорбления могут действительно задеть.

— Однажды ты перестанешь быть злобной стервой.

— Не стала бы на это ставить.

— Шлюха, — бормочет он.

Притворно зевнув, я хватаю Хита за пояс, чтобы удержать это напряженное, практически вибрирующее тело от нападения.

— Действительно оригинально, Бенджамин.

— Ты отчаянная.

— Чтобы ты отвалил? Правда.

— Фригидная уродка.

Вот это заставляет меня вздрогнуть. Только немного. Я ловлю себя, и могу только молиться, чтобы Бен не заметил промаха. Поспешно отпустив Хита, я сжимаю руки в кулаки и сосредотачиваюсь на боли от ногтей, впивающихся в ладони, вместо панического стука за грудной клеткой.

— Тебе некого больше доставать? Может, свою нынешнюю девушку?

Рот Бена дергается, и я знаю, без сомнения, что мои молитвы остались без ответа.

— Знаешь что, да. Я пойду найду ее. Думаю, я отведу ее домой. Дам ей понять, что она стоит большего, чем быстрый трах в коридоре.

Не надо, — молю я про себя так близко к мольбе, как только могу. Не смей, блядь, делать это.

— Должен сказать, — тянет он, и я ненавижу его, ненавижу себя за то, что когда-либо была с кем-то, кто мог выглядеть таким довольным при моей неминуемой гребаной гибели. — Довольно приятно иметь девушку, которой не нужно душить меня, чтобы кончить.

Все мое тело вспыхивает.

— Заткнись.

— Что? — Голубые глаза расширяются, но они даже не пытаются выглядеть невинными. — Ты не хочешь, чтобы твой парень знал, что ты маленькая извращенка? Господи, чувак, та херня, которую она хотела с тобой делать…

Хруст костяшек пальцев, сталкивающихся с челюстью, заканчивает это предложение за него.

Мои костяшки пальцев. Его челюсть. Пострадавший хрящ, который я баюкаю, ругаясь. Твердая кость, которую Бен прижимает ладонью. Кончики пальцев, которые становятся кровавыми, когда находят губу, которую, должно быть, задел зуб в качестве побочного ущерба.

— Какого хера, Даниэла?

Сверхъяростной двуязычной ругани я не способна на настоящий ответ. Описать, каким подлым я его нахожу, как сильно ненавижу в этот момент, как он заслуживает гораздо большего, чем кулак в лицо. Я слишком зла, слишком унижена, и когда он снова открывает свой гребаный кровоточащий рот, мои глаза наполняются жгучими, разочарованными слезами.

— Что это было? — спрашивает, вопит и насмехается Бен одновременно. — Прелюдия? Ты уже возбуждена, детка?

С визгом я снова бросаюсь на него, почти умудряясь схватить его за рубашку, прежде чем рука обхватывает меня за талию и оттаскивает.

— Хватит, — мурлычет низкий голос в мое ухо, и мое горло сжимается от желчи, от гораздо большего, чем смущение. — Он не стоит того.

Он мертв, вот чего он стоит. Думаю, я действительно убью его. Я обещаю, на всех языках, которые знаю, что убью. И я, должно быть, выгляжу действительно невменяемой прямо сейчас, я должна звучать действительно серьезно, потому что, когда хватка, сдерживающая меня, усиливается, я клянусь, мой бывший бледнеет.

Настолько потерянная в чистой ярости, настолько занятая попыткой вырваться из сильных, тюремных объятий, я едва замечаю, как задняя дверь снова распахивается.

— Какого черта здесь происходит?

Как будто он может найти хоть каплю сочувствия у кого-либо в этом коридоре, Бен, блядь, ябедничает:

— Твоя сучья сестра только что на меня напала.

— Ты заслужил, — шипят три голоса в унисон, и я бы рассмеялась над сухой, непоколебимой уверенностью Себастьяна в мудачестве Бена, если бы не была так занята попытками подавить перевозбужденные рыдания.

Мой брат бросает на меня один взгляд и морщится.

— Ты понял, Бельфор?

Он понял. Он держит меня крепко; он держит меня практически в воздухе. Прежде чем я успеваю опомниться, Хит вытаскивает меня на задний двор, а затем через узкий переулок, который выбрасывает нас перед зданием, спрятанным за углом, скрытым от всех, кто задерживается на открытой площадке.

Как только мои ноги касаются земли, они пытаются повторить его шаги.

Тяжелые руки на моих плечах удерживают меня на месте.

— Не-а.

Я пытаюсь и не могу стряхнуть его — пытаюсь удержать отчаянную мольбу в своем тоне, и не могу и в этом.

— Мне нужно вернуться внутрь.

— Нет, не нужно.

— Я оставила там свой телефон.

— Знаешь, когда совершаешь убийство, наверное, не стоит его записывать.

На самом деле я думала о чем-то вроде блуждания по интернету, пока не найду ведьму, чтобы проклясть своего бывшего. В основном, я просто хочу забрать свои вещи и пойти домой.

— Отпусти меня.

Он отпускает — по крайней мере, физически. Однако это большое тело остается гребаным барьером, предотвращающим каждую мою попытку сбежать.

— Дэни, детка, тебе не понравится в тюрьме.

Я возмущенно фыркаю.

— Ага, ну, тебе там было бы хуже.

— Это не соревнование, дорогая. — Осмелившись отступить на целый дюйм, Хит хватает меня за запястья, щурясь на костяшки пальцев, которые я едва замечаю, что они пульсируют, пока он не кривится при виде них. — Ты в порядке?

Прямо так, с одного маленького вопроса, я перестаю быть в порядке. Гнев или адреналин, или что бы это ни было, что поддерживало меня на плаву, подпитывало мою борьбу, внезапно выливается из меня потоком.

Однако запах унижения остается идеально нетронутым.

Я не могу поверить, что Бен сделал это. Я не могу поверить, что после всего, что он уже со мной сделал, я все еще удивляюсь тем уровням, на которые он готов опуститься. Но то, что он только что сделал, что он сказал, как он это сказал, как он перекрутил это… блядь. Если я уже не была уверена, что никогда ничего для него не значила, что он никогда меня не любил, что он никогда меня даже не уважал, то теперь я уверена.

— Мне нужно убраться отсюда.

Хит лихорадочно, немного отчаянно кивает, выглядя так, будто вот-вот щелкнет каблуками в надежде телепортировать нас куда-нибудь еще. Он достает телефон, вероятно, чтобы написать кому-то о том, чтобы принести мой, но я краду его, засовываю обратно в его карман. Я могу прожить без него одну ночь — кроме того, единственный человек, который, вероятно, напишет мне, стоит передо мной. Нервно переминаясь с ноги на ногу, колеблясь мгновение, бормоча тихое «к черту», прежде чем обнять меня, крепко прижимая к себе.

— Я держу тебя.

— Ты можешь остаться, — слабо предлагаю я, на самом деле не имея этого в виду. Я не могу вспомнить ни одного случая в моей недавней жизни, когда я не радовалась перспективе остаться одной, но сейчас это заставляет меня дрожать.

И это должно быть действительно, действительно очевидно, потому что Хит даже не рассматривает эту идею. Он просто прижимает меня ближе, целует в висок и бормочет, что если он вернется внутрь, то, возможно, именно он совершит убийство.

И вот тогда я передумываю — я думаю, это самые романтичные слова, которые кто-либо когда-либо говорил мне.

Я не уверена, зачем Хит прикладывает палец к губам, провожая меня в свой тихий, темный дом, — я не произнесла ни слова с тех пор, как мы покинули бар. Я даже не смотрела на него. Я ничего не делала, кроме как шла на два шага позади него, пока он вел дорогу, мои руки крепко обхватывали меня за талию, унижение крепко обхватывало остальную часть меня.

Мне следовало просто пойти домой. Я могла бы. Я не думаю, что Хит остановил бы меня. Но я не пошла. Не могла. Не хотела. Не хотела чувствовать себя еще более одинокой, чем уже чувствовала, и эта редкость застала меня врасплох, я пошла на это без вопросов.

Вопрос. Вопросы. Я чувствую, как они зреют. Я знаю, что они у Хита, но он не позволяет им выплеснуться. Он оставляет меня в покое — то есть, пока мы не оказываемся на его кухне.

— Давай, «Малышка на миллион»[8]. — Он стучит костяшками пальцев по стойке, напоминая о боли в моих. — Забирайся.

Я начинаю подчиняться — я, должно быть, слишком медлю, потому что Хит решает поднять меня сам. Моя задница приземляется на ламинированное дерево, но он не отступает, не отпускает меня, его руки задерживаются на моих бедрах, остальная часть его тела — между моих разведенных бедер.

Он бормочет мое имя, явная просьба встретиться взглядом, которую я отклоняю. Он наклоняется, ища его сам, только чтобы внезапно остановиться — только чтобы его взгляд зацепился за что-то другое.

За постоянно темнеющий синяк, наполовину скрытый вырезом моего платья.

— Извини. — Он прочищает горло, отступая назад, исчезая лишь на те короткие мгновения, что ему нужно, чтобы нырнуть в морозилку, а затем он снова рядом, прижимая пакет с замороженным горошком к моим костяшкам пальцев, успокаивая боль холодом и мой маленький протестующий шип еще одним тихим извинением. — Увлекся.

— Правда? — хриплю я. — Едва заметила.

— Осторожно, Дэни. Я люблю вызовы.

Я морщусь от его тона, от той чувственной соблазнительности в нем, которую я не могу вынести прямо сейчас. Стряхнув его прикосновение, я поправляю платье, пока пятнистая кожа не скрыта.

— Все в порядке. Не моя главная проблема.

— Мне жаль.

— Ты ничего не сделал.

— Именно. — Сожаление заостряет его черты. — Он всегда так с тобой разговаривал?

— Нет. Это новое развитие.

Он не выглядит так, будто верит мне.

— Насколько новое?

— Я знаю, вы соперничаете с рождения или что-то в этом роде, но он был действительно мил со мной, когда я сюда переехала. Он был моим первым другом. Моим единственным другом. Он понимал меня. Знал, когда оставить меня в покое, соглашался оставить меня в покое, а потом он просто… не знаю. Устал. Заскучал.

— Ты самый скучный человек, которого я знаю.

Я не знаю, почему это чувство, которое должно быть таким сладким, заставляет обвинения моего бывшего звенеть в ушах, но это так.

— Что он сказал…

— Это не мое дело.

— Я не… я не делала ничего. Я спросила один раз, если… если мы можем попробовать кое-что. Он сказал «нет», я сказала «хорошо», и я больше никогда не поднимала эту тему. Но он поднимал. Думал, это смешно. Шутил и присылал мне гребаное порно для доминанток.

— Он незрелый кусок дерьма.

Я смотрю на свои руки, крутя кольцо, пока кожа под ним не начинает гореть.

— Я просто хотела попробовать что-то другое. Я думала, это может… исправить что-то.

— Что, по-твоему, сломано, Дэни?

Та часть моего мозга, которая отвечает за мое капризное либидо. Я, в целом. Мой мозг, очевидно, потому что…

— Я не знаю, почему я говорю об этом с тобой.

— Потому что я невероятно добр и доступен. — Хит сверкает мягкой ухмылкой. — Это не проблема. Ты думаешь, ты единственная студентка, которая хочет немного поэкспериментировать?

— Мне кажется, я единственная студентка, которой действительно все равно на секс.

— Могу гарантировать, что это не так. Дэни…

— Я устала. — Я не могу больше говорить об этом.

Долгий, резкий вздох ерошит мои волосы. Секунду спустя нежные пальцы гладят их, накручивая спутанные концы.

— Хорошо, — говорит он, но когда я пытаюсь спрыгнуть, он не дает мне. Он бормочет: — Еще одно, — прежде чем начать медленное приближение, и когда я не двигаюсь, он осторожно обнимает меня. Шепчет: — С тобой все в порядке, Даниэла. Абсолютно все.

Проглотив ком в горле, я выдыхаю правильно впервые за несколько часов. Медленно, пока мое тело впитывает тепло от него, напряжение в мышцах спадает. Дюйм за дюймом мои плечи расслабляются. Вес, лежащий на груди, постепенно становится легче, пока я не могу дышать, пока я действительно не чувствую Хита, прижатого ко мне, чувствую его сердцебиение, ровное и успокаивающее, и к тому времени, когда мое тело полностью отпускает и обмякает в нем, его сердцебиение идеально совпадает с моим собственным.

— Извини, — бормочет он через некоторое время. — Но я должен убедиться, что ты знаешь: если я когда-либо заставлю тебя чувствовать себя некомфортно, ты можешь мне сказать, хорошо? Я не буду злиться на тебя.

Ненадолго я думаю о том, что было раньше. До того, как нас прервали, до того, как Хит отстранился. Я чувствовала много всего. Я чувствую много всего, когда я рядом с Хитом. Сбивающие с толку, незнакомые, запутанные вещи, но дискомфорт никогда не входит в их число.

— Ты не причиняешь мне дискомфорт.

Он отстраняется, его рука поднимается, чтобы провести большим пальцем по моему лбу, словно он чувствует морщинку там, еще до того, как видит ее.

— Тогда почему такое лицо?

«Потому что ты не приносишь мне дискомфорта, — отвечаю я только в своей голове, не смея произнести это вслух. — И я не понимаю, почему».

— Что не так с моим лицом?

— Слишком красивое. Иногда больно смотреть. Как на солнце.

— Мое лицо причиняет физическую боль. Отлично.

— У тебя самый тяжелый случай избирательного слуха в истории человечества, ты знаешь это? — Он щиплет меня за подбородок. Встряхивает мою голову. — Ты снова вся нахмуренная.

— Это мое стандартное лицо, — заявляю я — лгу, и он видит это насквозь. — Это ничего. Я просто устала.

— Хочешь остаться на ночь?

— Ты можешь отвезти меня домой. — Если хочешь, я не добавляю словесно, но, каким-то образом, он все равно слышит это — он вздыхает так, будто невысказанные слова выводят его из себя.

Он повторяет вопрос, выделяя хочу в этом всем, и пока яркие глаза сверлят меня, та часть меня, которая запрограммирована ненавидеть быть неудобством, предполагать, что я всегда им являюсь, замолкает. Я замолкаю; я снова обмякаю, мой лоб ударяется о его ключицу.

— Можно мне остаться здесь, пожалуйста?

— Ну, раз ты так вежливо просишь… — Пальцы скользят по изгибам моего позвоночника, расправляются у его основания между двумя ямочками. — Конечно, можно. Всегда можно.

О, какое облегчение я нахожу в словах, которые даже не знала, что мне нужно услышать. Словах, которым я верю, хотя, вероятно, не должна, потому что безумно, на самом деле, думать, что я могу появиться здесь, в этом доме, в котором я была всего один раз раньше, в любое время, в любой ситуации, несмотря ни на что, и мужчина, которого я знаю всего меньше месяца, просто… впустит меня.

Знать это — почти клиническое безумие, но я знаю.

— Давай. — Направляя меня к краю стойки, он помогает мне спуститься, ведет из кухни в коридор, пока не толкает дверь знакомой спальни, и внезапно кроватный аспект этой договоренности доходит до меня. Одна кровать, которая, кажется, становится все меньше и меньше на моих глазах, чем дольше я ее разглядываю с порога.

— Я буду спать на полу.

Мой взгляд переключается на Хита, согнутого в поясе и роющегося в аккуратно сложенном белье у изножья его кровати. Он усиливается, приобретая слегка оскорбительную остроту.

— Это идиотизм.

— Опять эти милые слова.

— Боишься теперь делить со мной кровать?

— Бояться — не то слово, дорогая.

Я не фыркаю, а просто… выдыхаю. Громко. Не сбивчиво, не разочарованно и не раздраженно. Потому что это было бы драматично.

— Ты спишь на полу, когда другие девушки остаются на ночь?

— Забавно, что ты спросила. — Перекинув через плечо то, что выглядит как футболка и пара боксеров, Хит снова поворачивается ко мне. Снова приближается ко мне. Зажимает меня, пока я прижимаюсь спиной к дверному косяку, заставляя мою шею чертовски вытягиваться, чтобы встретить его возвышающийся взгляд. — Я не имею привычки приводить подружек на одну ночь в дом, который я делю с сестрой и ее пятилетней дочерью.

— Темные коридоры — твоя специальность?

— Нет. — Изгиб его рта опасен. Почти так же, как и этот низкий, дразнящий рокот. — Темные коридоры — твоя специальность.

— Я… — Мои щеки краснеют. У меня нет защиты. Это была я, технически, да?

— Эй. — Изгиб костяшки пальца приподнимает мой подбородок, прежде чем провести по линии моего плеча, вниз по руке, пока Хит не берет меня за руку, сжимая ее. — Я не жаловался.

То, что каждая девушка хочет услышать. «Ты поцеловала меня, и я не жаловался».

— Высокая похвала.

— Хочешь вместо этого что-то неприемлемое?

Я почти говорю «да» — я уверена, он видит, как это обдумывание проносится в моем мозгу, уверена, поэтому он ухмыляется, уверена, он открывает рот, чтобы подразнить меня, только чтобы передумать и цокнуть языком вместо.

— Давай, — говорит он снова, кивая в сторону приоткрытой двери ванной. — Хочешь в душ?

Я качаю головой, но он ведет меня в ванную. Он бросает мне одежду, которую я, наверное, одолжу, и я тихо смеюсь, когда разворачиваю футболку и вижу выцветшие белые буквы The Darkness. Ненадолго я рассматриваю возможность вернуться к разговору о сталкерстве — быстро забываю об этом, когда он опускается на корточки, роется под раковиной и извлекает то, что выглядит как контейнер для еды, аккуратно упакованный с…

Я хмурюсь. Хватаю контейнер, чтобы рассмотреть поближе. Подтверждаю, что я, на самом деле, смотрю на тайный запас знакомых продуктов. Мини-аналоги марок, которыми я пользуюсь постоянно. Не открытые, не использованные.

— Не все достал, — бормочет Хит — почти защищается. — Но это нормально, да?

— Нормально, — повторяю я хрипло, и это звучит неправильно. Как ложь, потому что это выходит далеко за рамки нормально. — Зачем ты все это купил?

— На всякий случай.

На всякий случай. Я беру мини-версию сыворотки, которую наношу каждую ночь, которая съедает больше моего бюджета, чем кажется разумным, и я почти смеюсь.

Бен даже зубную щетку мне не купил.

Хит потратил пятьдесят баксов на гребаную сыворотку на всякий случай.

«Спасибо» тоже звучит неправильно. Слишком бледно, слишком незначительно. Прижимая контейнер к груди, как редкий гребаный самоцвет, а не пластиковую коробку с косметикой, я прочищаю горло и пытаюсь снова.

— Ты не обязан спать на полу.

Это чудовищное проявление благодарности. Поистине ужасное, даже для меня.

И все же, Хит ухмыляется так, будто я предложила ему золотую медаль.

Как будто предложение — тоже своего рода редкий гребаный самоцвет.

Я просыпаюсь в не своей кровати, не в своей одежде, уютно устроившись под рукой мужчины, который мой только в самом нечестном, фантастическом смысле этого слова.

Кончик моего носа находится в дюйме от обнаженной, загорелой груди. Если бы я сдвинулась хоть немного, он коснулся бы хорошо развитой грудной мышцы, на которой красуется изящная, парящая медуза, которую мне внезапно захотелось обвести пальцем. Желание, которое, из-за остаточной дымки сна или остатков эмоционально насыщенной ночи, или просто из-за чистого мастерства татуировки, я не могу победить. Желание, которому я следую вниз по его торсу до того места, где замысловатые щупальца обвивают его ребра. Мой ноготь царапает чувствительное место, где кости натягивают кожу, и Хит дергается.

Я замираю.

Я пытаюсь отступить, притвориться спящей, но слишком поздно. Мое запястье уже взято в плен, притянуто к теплому рту, окутано сонным дыханием.

— Ну, это приятный способ проснуться.

Нахер мою жизнь.

Вырвав свою руку — и не чувствуя абсолютно ничего, когда Хит скулит, как бедный маленький щенок, лишенный внимания, — я выкатываюсь из кровати. Встав на дрожащие ноги, я хрипло произношу столь небрежное «Доброе утро», как будто ничего не случилось. Как будто я всегда просыпаюсь в его постели и ни в чьей-либо постели, кроме своей собственной.

Боже, ночь в прославленном доме братства, где Бен жил все наши студенческие годы, никогда не привлекала меня.

— Доброе утро. — Простыни шуршат. Еще один зевок эхом разносится по комнате. Почти против своей воли я оглядываюсь через плечо и вижу, как Хит лениво потягивается. При виде его всего взлохмаченного и сонного, я думаю о некоторых вещах, которые не столько слова, сколько теплые, пушистые звуки.

Вещи, которые быстро становятся нечистыми, когда он проводит рукой вниз по животу, засовывает ее под пояс и быстро поправляет очень бодрствующую часть своей анатомии.

Если я и ахаю, я не признаюсь.

Мне бы хотелось притвориться, что я не выбегаю из комнаты, но Хит не позволит мне этого сделать — его хриплый юмор следует за мной в ванную.

— Есть куда спешить, дорогая?

Схватив платье, которое я оставила разбросанным по стойке, я спешу переодеться из заимствованной пижамы.

— Ага.

Я не потрудилась закрыть за собой дверь, поэтому еще один сонный смех разносится громко и ясно.

— Куда?

«Куда-нибудь, где тебя нет», — отвечаю я только в своей голове. Повернувшись, чтобы получше рассмотреть заднюю часть платья в зеркале — и упорно избегая смотреть на остальную часть себя, потому что, не так уж и шокирующе, ночь, проведенная за выпивкой, дракой и полным унижением, не пошла мне на пользу, — я подавляю стон, пытаясь застегнуть молнию.

Мое молчание удостаивается вздоха. Шаги по половицам. Костяшки пальцев по дереву, прежде чем скрип петель. Тепло и океан и дрожь, когда Хит заполняет дверной проем. Скрестив руки, опираясь плечом о косяк, наклонив голову в дразнящей позе.

— Позавтракай со мной, — просит, требует и умоляет он одновременно. — Я делаю отличный омлет.

— Я в порядке.

— Бег не вызывает голод?

Я бросаю на него недовольный взгляд.

— Ха-ха.

Слабая улыбка изгибает его рот, он покидает свой пост. Я напрягаюсь, когда он находит новое место прямо позади меня, когда он крадет молнию из моих неуклюжих пальцев и берет ее в заложники.

— Почему, собственно, ты убегаешь?

— Сегодня день кардио.

Эта острота удостаивается цоканья и урчания молнии, движущейся в неправильном направлении. Я на мгновение забываю раздражаться из-за этого. Меня отвлекает ощущение длинных пальцев, раздвигающих мое платье еще шире, прежде чем широко распластаться по середине моей спины.

К тому времени, как я собираюсь достаточно, чтобы ткнуть локтем назад в супер вежливой просьбе о личном пространстве, моя молния целует основание моего позвоночника, и я опасно близка к полному выскальзыванию спереди.

Схватив провисающую ткань на груди, я поворачиваюсь, чтобы встретить Хита своим настоящим хмурым взглядом, а не просто его отражением.

— Какого хера?

— Это из-за прошлой ночи?

Под моей ладонью бешено колотится сердце.

— Что насчет прошлой ночи?

— У тебя на груди мой след от укуса, Даниэла. Немного поздно для застенчивости.

Мой взгляд опускается, нос морщится. Господи.

— Что, ты был голоден?

— Я воспользуюсь пятой поправкой. — Он смотрит на мою грудь, любуется ею, облизывает гребаные губы, я клянусь, целую минуту, прежде чем поднять глаза на меня. — Ты в порядке?

— Я немного беспокоюсь о тромбозе.

Он давится смехом над моим именем.

— Я имел в виду после прошлой ночи.

Самые упрямые части меня всплывают на поверхность и огрызаются:

— Почему бы мне не быть в порядке?

Его брови приподнимаются. Бросают вызов: «Ты действительно хочешь, чтобы я уточнил?»

Я сжимаю зубы. «Нет. Я действительно, очень не хочу».

— У меня болят костяшки пальцев, я все еще хочу убить своего бывшего, и, вероятно, я буду смущаться ближайшее десятилетие или около того, но я в порядке. Счастлив?

— Мог бы быть счастливее.

— Просвети меня.

— Останься на завтрак.

— Я выгляжу восприимчивой к эмоциональному шантажу?

— Ты выглядишь очень, очень красивой.

— Это из-за спутанных волос, отпечатка подушки или огромного синяка от рта, который тебя заводит?

— Полуобнаженность. Засос на втором месте, правда.

Я смеюсь. Боже, как ему это удается? Сделать каждый момент легким, поднять настроение, заставить забыть, как паршиво я могла бы себя чувствовать — заставить меня чувствовать себя виноватой и отчаянной, потому что, черт возьми, я бы хотела ответить тем же.

Переминаясь с ноги на ногу, я сжимаю платье немного крепче и вздыхаю.

— Я не люблю омлеты.

— Черт. — Хит задыхается, глаза расширяются. — Тогда предложение аннулируется.

— Иди на хер.

— Это обсуждается?

Так кратко, что это едва ли регистрируется как реальная мысль, перед моими глазами проносится чрезвычайно неуместный образ. Я на столе. Он на коленях перед ним.

— Знаешь, я действительно хочу, чтобы у тебя была бывшая…

— Чтобы ты могла ее побить?

Господи. Возможно, поэтому у него их и нет. Никто не может за ним угнаться — они просто самовозгораются, пытаясь.

— Чтобы я могла спросить, где, черт возьми, находится твоя кнопка «выкл».

— Это скорее, типа, занятие для третьего свидания.

Я стону, смеюсь, издаю звук, который не знаю, как описать. Я просто знаю, что грудь Хита очень теплая, когда мой лоб ударяется о нее — что его прикосновение такое же, когда оно скользит вниз по моему позвоночнику.

— Голый завтрак, с другой стороны, — бормочет он, играя с моим разорванным платьем, — определенно допустим после первого свидания.

— Отлично, — мурлычу я в ответ, и мурашки прорастают под моими губами. — Раздевайся.

Почему я удивлена, что он на самом деле двигается, как будто собирается стянуть свои спортивные штаны, я не знаю — бросить ему вызов — все равно что помахать костью перед собакой. Он мелькает дорожкой золотистых волос, которая, как я подозреваю, ведет к очень счастливому пункту назначения, прежде чем я успеваю остановить его руки.

— Если бы только прошлая ночь была свиданием.

Хит вздыхает.

— Если бы только.

Я дрожу, потому что мне холодно, говорю я себе. Не из-за низкого тембра и хриплой тоски, в которые я не совсем верю.

Эта теплая рука не спеша скользит вверх по моей спине, обхватывает мое плечо, сжимает, прежде чем отпустить меня так медленно, будто отклеить его кожу от моей стоит физических усилий. Так же неторопливо он выходит из ванной.

— Не торопись. Я буду на кухне.

— Полностью одетый, — кричу я ему вслед, зарабатывая ухмылку и подмигивание и, Господи, намеренную вспышку загорелой, мускулистой задницы, которая, как я подозреваю, могла бы стать целой загорелой, мускулистой задницей, если бы я не хлопнула дверью, загораживая обзор.

Я смотрю на светлое зерно слишком долго, чтобы считаться нормальным, прежде чем отвести взгляд, издавая низкий, смутно юмористический, отчасти болезненный смех. Я почти не представляю, что только что произошло. Как я перешла от панической попытки сбежать к «конечно, дорогой, я останусь на завтрак».

Я не зацикливаюсь на этом. Я боюсь, что мой мозг буквально взорвется, если я это сделаю. Пока что я смиряюсь с тем, что это просто одно из тех явлений. Необъяснимое. Неизбежное. Я просто должна… принять это.

Я фыркаю. Просто принять это.

Как будто я когда-либо делала это в своей жизни.

Приняв душ, намазавшись лосьоном и уходом, и завернувшись в полотенце, которое пахнет подозрительно похоже на стиральный порошок для чувствительной кожи, который я использую, я осторожно приоткрываю дверь ванной.

Часть меня ожидает найти Хита, нетерпеливо поджидающего с другой стороны, — часть меня разочарована, что его там нет. Вместо этого меня ждет свежая одежда, аккуратно разложенная на заправленной кровати. И хотя я, возможно, превысила пределы всего этого «не торопись» — для чего еще нужен горячий душ, если не для того, чтобы обдумать всю свою жизнь? — я не одеваюсь сразу.

Это может быть не мой первый раз в комнате Хита, но это мой первый раз наедине. Никаких наблюдающих глаз, чтобы сдерживать мои шпионские порывы. Закрытая дверь между мной и Хитом, и очень громкий, очень мрачный вокал, обеспечивающий прикрытие на случай, если я, ну, не знаю, врежусь в книжный шкаф в углу и сброшу трофей.

Или сотню.

Он использует одну из своих многочисленных первых наград как подставку для украшений, кожаные шнурки и серебряные цепочки намотаны на деревянную табличку. Самая тонкая, самая вертикальная из них уставлена кольцами всех оттенков металла. Одна служит импровизированной подставкой для книг, чтобы удерживать ряд пластинок на месте.

Это так… небрежно. Так «что, эта старая вещь?». Так не похоже на мою собственную победную коллекцию — я не полирую свои награды или что-то в этом роде, но они выставлены с аккуратной гордостью. Или с высокомерием, если смотреть глазами моего бывшего.

Это так в его стиле; так хорошо, и ему все равно.

Я отвожу взгляд, прежде чем разозлиться.

Я смотрю в другое место и нахожу… что-то другое.

Неправильной формы паутина из ниток и фотографий и маленьких сувениров, таких как билеты в кино и чеки, украшает кремовую краску одной стены. Так много лиц смотрят на меня, люди, которых я не узнаю, и люди, которых я узнаю; в основном, какая-то комбинация Хита и его четырех мушкетеров, хотя частое отсутствие Имани намекает мне на то, кто сделал большинство из них.

Осторожно, я провожу большим пальцем по фото всех пятерых, сбившихся в кучу на пляже, мокрых и улыбающихся. На другом они, кажется, на трибунах во время соревнований по плаванию; только Хит и Кай мокрые, но все улыбаются. Они улыбаются мне из кузова того бледно-голубого Бронко тоже, их ноги свешиваются через край, цветные доски для серфинга сложены позади..

Мое изучение внезапно обрывается. Рука зависает в дюйме от стены, я быстро оглядываюсь через плечо. Не видя Хита, я осторожно открепляю фотографию, на которой только один человек.

Я.

Хмурая, недовольная я.

Я помню, как Имани делала ее — яснее, я помню, как сильно не хотела, чтобы Имани ее делала. Это было в «Босых Джо» несколько дней назад, я ждала, пока Хит закончит работу, чтобы заставить его позаниматься, и вместо этого меня заставили социализироваться. Как мотыльки на пламя, его друзья появлялись один за другим, пока кабинка не заполнилась, я была окружена, и эта камера вспыхнула у меня перед лицом.

И вот я здесь. Вишу на стене спальни Хита, втиснутая между его самыми близкими и дорогими.

Боже, что мне с этим делать?

— Мне нравится эта.

— Господи. — В полпроклятия, полвскрика я отстраняюсь от высокого, твердого тела, внезапно оказавшегося прямо за мной. Когда жар поднимается по моей шее, я поспешно хватаюсь за узел полотенца, убеждаясь, что оно надежно. — Какого хера?

Сама невинность, Хит улыбается.

— Проверял, не утонула ли ты.

Я фыркаю, сжимая хватку немного крепче.

— Что, если бы я была голой?

Издав хриплый, тоскливый звук, он пригвождает меня к месту широкими, гребаными звездными глазами.

— Ты имеешь в виду, что, если бы мечты действительно сбывались?

Мой локоть нацелен на его ребра — округлая, мозолистая ладонь предотвращает попадание в цель. Другая обхватывает меня спереди, указательный палец с чернильным кинжалом и большой палец с крошечным, кривым сердечком щипают фотографию, воруя ее обратно.

— Моя, — игриво ворчит Хит, возвращая ее на место.

Уже не так игриво, я практически кричу:

— Я не рылась.

«Конечно, не рылась», — беззвучно насмехается его лицо — его рот гораздо менее тонок.

— Ты добралась до моего ящика с нижним бельем?

— Хм. — Я кривлюсь, изображая отвращение. — Пришлось принять еще один душ.

Естественно, Хит интерпретирует это в прямо противоположном смысле.

— Грязно.

— Это не…

— Завтрак ждет, дорогая, — перебивает он, прежде чем я успеваю его образумить, и выходит из комнаты, прежде чем я успеваю попытаться снова.

Я снова чертыхаюсь, подавляю еще один крик в ладони и быстро переодеваюсь. Подергав за растянутый вырез еще одной заимствованной футболки, я балансирую между желанием спросить, откуда, черт возьми, Хит купил такие исключительно мягкие спортивные штаны и почему, черт возьми, я фигурирую в этом гребаном алтаре дружбы, когда босиком захожу на кухню и мгновенно забываю и то, и другое при первом сильном запахе кофе и внезапном напоминании о том, что у меня небольшое похмелье.

И я голодна. Так голодна, что я, вероятно, съела бы омлет, но передо мной оказывается не он.

Решив, что у меня более чем небольшое похмелье, если тарелка с яичницей, тостами на закваске с авокадо и тыквенными семечками, горстью малины и целым очищенным апельсином вызывает у меня ком в горле, я начинаю заталкивать в себя еду, пока не совершаю что-то чудовищное, например, не плачу. Или не спрашиваю вселенную вслух, почему она дала мне настоящего парня, который ныл и стонал всякий раз, когда я не отказывалась от своих привычек в еде в пользу его, но фальшивого, который мог бы залезть ко мне в голову и загрузить мой обычный план питания.

Когда это оказывается особенно трудным вопросом, который я не могу себе позволить, я заменяю его другим.

— Твоя сестра дома?

Украв малину с моей тарелки, несмотря на его собственную огромную порцию, Хит качает головой.

— Она уже отвела Лайлу в библиотеку. Ребенок как ты.

Я трачу целую минуту, пытаясь придумать определение для себя, которое также уместно применить к пятилетнему ребенку.

— Умная, — заполняет пробел Хит, хлопая меня по запястью в мягком порицании. — Она маленький ботан.

— Ученый, — поправляю я.

— Гений.

Я краснею. Набиваю рот, чтобы не выдать ничего смущающего, отвожу взгляд, на случай, если он сделает что-то забавное — вижу ноутбук, покрытый знакомыми художественными наклейками, стоящий на стойке, и вспоминаю кое-что.

— Можно мне его одолжить?

Он кивает, называя пароль, когда я открываю его. Войдя в свой почтовый ящик, я нахожу черновик с тем набором переписанных заметок, и менее чем через минуту телефон Хита издает звук уведомления о входящем письме.

— Что это? — спрашивает он, но у меня такое чувство, что вопрос риторический — у меня такое чувство, что он точно знает, что это, потому что его лицо делает это, оно меняется и смягчается и становится слаще.

— Я распечатала копию, — говорю я ему, слова звучат хрипло. — Шрифт подходит? Я, э-э, погуглила, но если есть лучше…

— Он идеален. — Проглотив ком в горле, Хит смотрит на напечатанную версию моих заметок так, будто я предложила ему что-то в миллион раз более ценное. — Спасибо.

— Не за что.

— Это больше, чем просто «не за что».

— Это заметки, Хит. Не почка.

— Это действительно чертовски приятно, Дэни.

— Ладно, тебе не нужно звучать так удивленно.

— Я не удивлен. Я просто… — Хит вздыхает. Странно раздраженно, он проводит ладонью по коротко остриженной голове, качая ей, его выражение лица не совсем болезненное, но что-то близкое. — Спасибо, Даниэла.

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз кто-то благодарил меня так искренне. Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз я делала что-то, чтобы это заслужить. Я прихожу ни к чему.

— Ты уже это говорил.

— Я действительно так думаю. — Он так сильно этого хочет, что говорит это снова. Бормочет это против моего виска, после того как пододвинул мой табурет ближе и обнял меня за плечо. Оставляя его там, пока мы едим.

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз я наслаждалась едой так сильно.

Опять же, я не прихожу ни к чему.

— Я слышала, она его укусила.

Круг возмущенных вздохов эхом разносится по парковке. Если мои инстинкты уже не были на пределе, едва слышной подсказки о том, что я пыталась вырвать своему бывшему сонную артерию зубами, было бы достаточно.

— Игнорируй их, — бормочет Хит мне в линию роста волос, но это легче сказать, чем сделать. Они — обширная сущность. Они — почти все члены моей команды. Они кружат вокруг меня, как гребаные стервятники, убивая время, пока мы ждем необычно опаздывающего тренера на утреннюю тренировку, каркая о моей маленькой потасовке.

Он занимался своими делами, а я напала на него.

Я была агрессивна и кричала, но каким-то образом также покорна и плаксива.

Слова «жестокая», «ревнивая» и «истерика» — повторяющиеся нарушители, я собираюсь стать злодейкой. Господи, я никогда в жизни никого не била до прошлой ночи, но сейчас я в двух секундах от того, чтобы превратиться в Кэти, блядь, Тейлор.

— Все на меня смотрят.

— Ну, так бывает, когда ты такая чертовски красивая.

Не происходит со мной то, что за двадцать четыре часа мне раздали больше комплиментов, чем за всю мою жизнь, — это врезается в меня, как поезд.

— Ты не смешной.

— Я не шучу. — Ублюдок улыбается. Я слышу это; чувствую это на своем виске. — Они не имеют значения, Дэни.

— Что бы ни говорил всем Бен, это имеет значение.

— Почему?

— Потому что.

— Для гения ты не очень красноречива.

Я щипаю тыльную сторону руки, обхватывающей мое плечо, и Хит фыркает, утыкаясь подбородком в мою макушку.

— Просто знай, что на каждого плевальщика из HCU, который сейчас на тебя плюется, приходится, типа, пять студентов из Коув-Колледжа, устраивающих вечеринку в твою честь.

— Может, мне стоит перевестись.

— Опять мои мечты сбываются.

Я фыркаю от смеха. Его собственный скользит по моей шее, когда он опускает лицо на изгиб, глубоко вдыхает, отодвигает воротник заимствованной толстовки в сторону, как будто пытается забраться под нее. Другая рука смыкается на моей груди, все его тело обвивает меня, как утяжеленное одеяло. Было бы так легко обмякнуть в нем, позволить ему проглотить меня целиком, защитить. Я почти так и делаю.

А затем я слышу свое имя и слово «психопатка» в одном шепотке, и все мое тело сковывает, любой комфорт, который я могла чувствовать, быстро умирает.

Вздохнув, я поворачиваюсь, пока мой рот не находит изгиб пирсинга в его ухе.

— Где он вообще?

Хит вздрагивает.

— Роется в аптеке в поисках идеального тонального крема. Слышал, у него довольно приличный синяк.

Мой позвоночник выпрямляется — с интересом, не с удовлетворением. Очевидно.

Хит кивает. Определенно не удовлетворен ни в малейшей степени.

Я не упиваюсь насилием, и я не горжусь собой, но… ну. Это точно поднимает мне настроение. По крайней мере, немного. На ту единственную секунду, которую вселенная считает нужным мне подарить, а затем сбивает меня с ног — она призывает моего бывшего, шествующего через парковку, с синяком, конечно, но и с улыбкой.

С большой, самодовольной усмешкой, устремленной прямо на меня.

— Даниэла, — слышу я, но это не Бен — это наш тренер подзывает меня кивком головы. — На минуту, пожалуйста.

— Зловеще, — озвучивает Хит мое молчаливое беспокойство. — Нужна поддержка?

Внутри я нервно киваю. Однако внешне я качаю головой, вырываясь из своего человеческого смирительной рубашки и заставляя себя выйти из его магнитной орбиты, к вящему неудовольствию всего моего тела, вплоть до самых чертовых молекул. Тем не менее, я иду к тренеру, подняв подбородок, обхватив себя руками — плохая замена более сильным рукам.

Я пропускаю шаг, вдох и удар сердца в один миг, когда, еще до того, как я дохожу до него, тренер приказывает мне:

— Иди домой.

Я останавливаюсь так внезапно, словно невидимая стена внезапно преградила мне путь. Это чувствуется примерно так же, как если бы я врезалась во что-то достаточно твердое, чтобы выбить из меня дух. Я практически хриплю:

— Прошу прощения?

— Ты не присоединишься к нам на тренировке сегодня.

Я моргаю. Я повторяю вопрос с тихим смехом, с неуверенным хмурым взглядом, уверенная, что ослышалась.

— У нас политика нулевой терпимости к насилию, Даниэла.

— К… — Недоверие вырывается из меня, покрывая мою кожу горячим румянцем. — Ты, должно быть, шутишь.

— Я позволял тебе быть некомандным игроком, Дэни, но ты не стоишь выше правил. Ты не можешь бить своих товарищей по команде.

— Он…

— Мне все равно, что он сделал, — рявкает тренер, и это поражает меня этой странной, отрезвляющей ясностью, насколько это правда. Ему все равно. Я могла бы рассказать ему все, я могла бы детализировать весь разговор, каждый разговор, который у меня был с Беном с тех пор, как мы расстались, и это не имело бы значения. Ему было бы наплевать. — Эта враждебность, Дэни? Я устал от этого. У нас есть кодекс поведения. Ты нарушила его. Ты отстранена от команды на неделю…

— На неделю…

— Но если ты перестанешь пререкаться со мной прямо сейчас, ты сможешь присоединиться к нам на соревнованиях в эти выходные.

Мой рот открывается. Ничего не выходит. Не потому, что я внемлю его предупреждению, а потому что я искренне лишилась дара речи. И мыслей тоже. Бесчувственная, я бы хотела; много эмоций забивает мне горло, когда я смотрю, как мой тренер уходит, не сказав больше ни слова, без капли заботы, и загоняет остальную часть моей команды внутрь; моим прощальным подарком становятся смешки и самодовольные взгляды и полное отсутствие чего-либо, напоминающего сочувствие.

Я никогда в жизни не пропускала тренировки. Ни разу. Я не пропускаю ничего. Меня не отстраняют. Я, блядь, образец во всем, что я делаю. Я…

Я проглатываю ком. Прижимаю ладонь к основанию горла, как будто могу вытащить ком наружу, выбросить его. Провожу ногтями по груди, пока не нахожу свое беспорядочное, больное сердце, и на мгновение желаю, чтобы я могла вырвать и его тоже.

— Что случилось?

Мой резкий вдох причиняет боль. Мое смущение причиняет боль. Я чувствую себя чертовски маленькой, слишком маленькой, чтобы встретить взгляд Хита, поэтому я уклоняюсь от него. Моя голова низко опущена, пока мои нетвердые ноги несут меня к выходу с парковки, минуя машину.

— Куда ты?

Вопрос заставляет меня остановиться; я не знаю. Руки сжимаются и разжимаются по бокам, я пытаюсь думать — я пытаюсь еще больше не разрыдаться.

— Детка. — Теплые пальцы переплетаются с моими дергающимися. — Какого хера только что случилось?

Я шмыгаю носом. Свободной рукой я грубо провожу по глазам; я в ужасе, когда мои костяшки пальцев становятся мокрыми, и еще больше, когда мой голос срывается, когда я выплевываю:

— Он отстранил меня.

Хит застывает так сильно, что это почти пугающе. Я клянусь, он на мгновение выходит из строя, без выражения и безмолвный, и даже не дышит, я не думаю, пока его легкие не опустошаются с недоверчивым:

— Что?

— Бен рассказал тренеру о той ночи, и он отстранил меня.

— Ты сказала ему…

— Ему все равно.

Все еще держа меня за руку, Хит пытается развернуться, чтобы ворваться в бассейн.

— Я скажу ему, что это я ударил его.

Теперь моя очередь дергать его, чтобы остановить.

— Ему будет все равно.

— Как долго?

— Неделя. — Боже, моя грудь болит. — Но я могу плавать на соревнованиях.

— Не стоит. Проучи их.

Самые обиженные части меня рассматривают это. Они умоляют об этом, становятся алыми от радости, в то время как остальная часть меня алая от чистой ярости.

— Esas son mamadas.

— Это и есть дерьмо.

Я дергаюсь — из своей головы, прочь от настоящего, к Хиту.

— Ты говоришь по-испански?

— Claro que sí, — мурлычет он, как мудак. — Ты не знала?

— С чего бы мне это знать?

— Потому что я буквально говорил с тобой на испанском раньше.

Я хмурюсь, напрягая память и не находя ничего, кроме маленьких отрывков — guapa, linda и mi amor[9], — которые были брошены игриво, дразняще, с целью вызвать ревность, которые, как я думала, были пределом его знаний, и которые не делают испаноязычным. Что-то, на что я начинаю указывать, пока другой случай внезапно не приходит на ум.

Это было больше года назад, кажется. На соревнованиях. Бен только что проиграл свой заплыв довольно эффектно и хотел утешения, но я пыталась войти в зону, а он был мудаком — он назвал меня сукой, и я ушла. Я помню, как он кричал мне вслед, называя меня роботом. Я помню, как бормотала что-то бессвязное себе под нос, повторяя слова из книги, которую моя мама читала мне больше всего в детстве — «Маленький принц», видимо, запечатлелся во мне как источник комфорта или что-то в этом роде, потому что это то, к чему я всегда обращалась, когда мне нужно было успокоиться.

И я помню, что Хит был там. Появился из ниоткуда. Этот глубокий голос понизился, чтобы соответствовать моему бормотанию, когда он спросил:

— «Маленький принц»?

Я фыркнула. Рявкнула на него, велела отвалить со своей красивой задницей, не на английском, и в тот момент я не осознавала, что он понял. Смеялся. Острил: «Я знал, что ты думаешь, что я красивый», — на том же языке.

Сейчас понимаю.

— Я забыла об этом.

— Да, ну, мы установили, что я не особенно запоминаюсь тебе.

Я открываю рот, чтобы возразить — если у меня вообще есть аргумент, я не знаю, и я не узнаю, потому что Хит шикает на меня, обнимает, направляет обратно к своей машине.

— Я отвезу тебя домой.

Мое тело восстает при одной только мысли.

— Я не хочу домой.

— Тогда я отвезу тебя куда-нибудь еще.

— У тебя тренировка.

— Я пропущу ее.

— Я не хочу, чтобы ты ее пропускал.

— Ну, как однажды сказали The Rolling Stones…

Я не смеюсь. Я не улыбаюсь. У меня нет сил находить его хоть сколько-нибудь забавным — у меня нет сил не звучать так резко, когда я бурчу:

— Просто оставь меня в покое, Хит.

— Я не хочу.

— Это было о какой-то песне?

— Компромисс — я оставлю тебя в покое, если позволишь отвезти тебя туда, где ты хочешь быть одна.

Даже сквозь упрямую, разгневанную линзу, затуманивающую мои чувства, я признаю проигранную битву. Я бурчу, хмурюсь и немного надуваюсь, но уступаю.

— Ты можешь проводить меня до библиотеки. А потом ты идешь на тренировку.

— Есть, мэм. — Игриво он отдает мне честь. Сладко, он поднимает наши переплетенные пальцы к своим губам и целует тыльную сторону моей руки. — Они не заслуживают тебя, Дэни.

Я не знаю, что на это сказать. Я просто вздыхаю. Когда мы уходим от здания, где моя команда счастливо тренируется без меня, где они, блядь, празднуют мое отсутствие, я чувствую, что оставляю там частичку себя.

Я чувствую, что это не первый раз, когда я чувствую себя так.

Едва рассвело, когда я захлопываю свою входную дверь на следующее утро, с грандиозными планами пробежки до дерьмового общественного бассейна на другом конце города.

Он закрыт, с лета прошлого года и все такое, но я знаю, что дети постоянно перелезают через забор. Я никогда не слышала, чтобы кто-то подхватил какую-нибудь поедающую мозг амебу, плавая в едва обработанных, мутных глубинах; даже если бы я слышала, боюсь, я бы рискнула.

Может быть, они съели бы именно нужные части. Сделали бы меня командным игроком. Сделали бы меня менее враждебной.

Забавно, что, пока я вчера бездельничала и перелетала с лекции на лекцию, не впитывая ничего, а затем лежала на полу в гостиной и смотрела на трещины в потолке, отчаянно пытаясь успокоить поток эмоций, заставляющий мою кожу болеть, именно эти слова ранили меня больше всего. Не изгнание. Если я буду честна до конца — в редкие моменты, когда мне удается подавить свое разочарование достаточно, чтобы освободить место для связной мысли, — я понимаю, почему он отстранил меня.

Именно как это сделал тренер, что меня добивает. Я не заслужила, чтобы меня так грубо отчитали, так небрежно отмели. Бен должен был получить свою порцию дерьма.

Но нет. Только я. Потому что я — это я.

Выдохнув резко, я вытряхиваю плохое настроение из головы, прежде чем надеть наушники, включить плейлист с мягким роком на полную громкость и начать спускаться по улице в слишком быстром темпе, слишком рано, но, эй, кому какое дело, если я травмируюсь?

У меня есть целая гребаная неделя, чтобы восстановиться.

Я прохожу только половину одной песни, когда гудок пробивается сквозь музыку. Неоднократно. Неотступно, несмотря на то, как я упорно пытаюсь игнорировать бледно-голубой грузовик, который я притворяюсь, что не узнаю. В промежутке между песнями этот навязчивый гудок становится только громче, и я быстро теряю контроль над своим вспыхивающим темпераментом. Грубо сняв наушники, я едва сдерживаюсь, чтобы не пнуть «форд бронко», пытающийся заползти мне в задницу.

— Что?

Высунувшись из открытого окна со стороны водителя, Хит невинно улыбается.

— Доброе утро, любовь моя.

— Отвали.

— Это моя девочка. — Постукивая одной рукой по рулю в ритм песни Стили Дэна, он пытается подозвать меня изогнутым пальцем другой. — Давай, детка.

— Занята. Извини.

— Мне все равно. Извини. — Цокнув на меня языком, он хлопает по борту грузовика. — Залезай, или я затащу тебя.

Приподняв брови, я фыркаю.

— Попробуй.

Боже, он как будто ожидал, что я это скажу. Как будто он готов выпрыгнуть на тротуар, более подготовлен, чем я, чтобы уклониться от его хватких рук. Я моргаю, и меня уже усаживают на пассажирское сиденье. Пристегивают. Похлопывают по голове, как гребаного пса.

— Это было так сложно?

— Это похищение.

— Ага, — тянет мой похититель, усаживаясь за руль. — Ты точно оказала сопротивление.

Я фыркаю, но не могу поспорить, правда? Я могла бы просто забраться в машину, судя по тому, как мало я сопротивлялась. Как будто мое подсознание было более чем согласно следовать тому, что запланировал Хит.

— Куда мы едем?

Приподняв брови, Хит смотрит на меня, затем на доски для серфинга, сложенные в кузове его грузовика, и снова на меня.

— Как ты думаешь, дорогая?

— Я не занимаюсь серфингом.

— Пока.

Обмякнув с еще одним фырканьем, я пытаюсь найти другой путь отступления.

— Я правда не в настроении для компании.

— В отличие от всех остальных дней, когда ты умоляешь о ней.

— Хит.

Теперь он фыркает. Добродушно и дразняще, как обычно, но с ноткой чего-то более резкого под этим. Что-то близкое к разочарованию. Как будто его раздражает, что он вообще должен объяснять свое внезапное появление, как будто я должна была этого ожидать.

— Каким бы парнем я был, если бы позволил тебе страдать в полном одиночестве?

— Фальшивым.

Его смех не совсем такой. Его голос, чуть глубже, когда он поправляется:

— Каким бы другом я был?

Я опускаю взгляд, глядя на свои вертящиеся большие пальцы.

— У меня нет параметров, чтобы судить об этом, так что, думаю, ты свободен.

Тишина. Вздох. Теплая рука, скользящая между подголовником и моей шеей, большой палец, рисующий круги на моем пульсе.

— Я должен быть буквально дьяволом, чтобы позволить тебе плавать в этом бассейне. Ты подхватила бы, как минимум, пять заболеваний.

— Ага, ну, я — враждебная Уэнсдэй. Ничто не выживет.

Хватка на моем затылке усиливается. Едва заметно впиваясь. Не больно, но достаточно, чтобы… что-то.

— Твой тренер так сказал?

Я не подтверждаю и не опровергаю — Хит сам приходит к выводу.

Звук, который он издает, горек и звучит неправильно, исходя от него. Его хватка отступает, обе руки сжимают руль. — Эта гребаная команда и есть враждебная среда.

Моя собственная рука уже на полпути к покалывающему затылку, прежде чем я ловлю себя.

— Я не хочу об этом говорить.

— Хорошо. — Он сдается легко. Слишком легко. Резко, и я разрываюсь между подозрением и разочарованием — есть ли здесь какая-то скрытая мотивация, или ему просто плевать, чтобы настаивать? — когда он говорит: — Остальные встречают нас на пляже.

Если он замечает сомнительный взгляд, который я бросаю ему искоса, он не обращает на это внимания.

— Хорошо.

— Хочешь потренироваться?

Я представляю, как резвлюсь в темных, ледяных океанских водах, и подавляю дрожь.

— Пропущу.

— Ты? — Он драматично задыхается. — Пропускаешь плавание?

Молча я молю о внезапной способности повернуть время вспять. Я бы предпочла обсуждать свою дерьмовую команду, своего дерьмового тренера, что угодно другое дерьмовое в моей жизни, чем свое отвращение к большим, приливным морским водам.

— Я не люблю океан.

— Хорошо. Что ж. Нам придется расстаться.

Несмотря на внезапный приступ тревоги под ребрами, я умудряюсь фыркнуть.

— Ты боишься? — спрашивает он.

— Конечно, нет.

— Конечно, нет, — повторяет он, полуулыбаясь. — Тогда что это?

Фраза «молния не бьет в одно место дважды» приходит мне на ум, когда я рассматриваю возможность уйти от темы. Назовите это чутьем или здравым смыслом или, эй, может быть, я просто знаю Хита так же хорошо, как он утверждает, что знает меня, но что-то подсказывает мне, что он не позволит мне выкрутиться с двумя пропущенными темами в одной поездке на машине.

Поэтому, как будто это не имеет никакого значения, с пожиманием плечами и такой притворной небрежностью, от которой у меня болит голова — или, может быть, это от воспоминания о ужасном инциденте, — я небрежно признаюсь:

— Я чуть не утонула однажды. Попала в отбойное течение.

— Господи, Дэни, — говорит он, как будто это имеет значение, не пожимая плечами, определенно не небрежно и больше не улыбаясь. — Мне жаль, что это случилось.

— Это была не твоя вина. — Я констатирую очевидное. Нет, эта вина лежит на совершенно другом мужчине. На том, кого я не могу винить, потому что он сейчас всего лишь кости в земле. Но я не хочу говорить об этом, я не хочу говорить об этом, поэтому я переключаюсь и молюсь нахрен, чтобы он тоже последовал за мной. — Ты бы действительно расстался с девушкой, если бы ей не нравился океан?

Хит молчит так долго, что я почти думаю, он не позволит мне уйти. Что он не будет настаивать. А затем, в конце концов: — Ты бы встречалась с кем-то, кому не нравится плавать?

— Я не особо хочу встречаться с кем-то, точка.

Тишина. Оценивание. Разочарование, если бы я была достаточно смела, чтобы признать его.

— И что? — спрашиваю я через некоторое время. — Мы расстались?

Хит смеется. Громко и весело, не соответствуя той мягкой, честной улыбке, которую он носит. Ни даже более мягкому: — Ради тебя я сделаю исключение.

В ту же секунду, как мы въезжаем на покрытую песком парковку, соленый порыв ветра доносит не только запах океана, но и крик знакомого голоса.

— О, боже мой, — визжит Кай, как гребаная чайка, спрыгивая с капота машины, на котором сидел, и бросаясь к нам. — Это мой герой?

Хит бормочет имя друга в предупреждении, но это бесполезно. И не только Кая нужно отбивать; грузовик едва остановился, как моя дверь распахивается, и мою руку чуть не отрывают от тела с тем, с какой силой Имани тянет ее к себе, чтобы рассмотреть мои костяшки пальцев.

— Черт, — свистит она, локтем подталкивая Матильду, когда та подходит сзади, показывая рыжей и ее брату пятнистую кожу — остаточное доказательство моего жестокого нападения. — Ты действительно это сделала.

Отодвинув Брендана в сторону, чтобы получше рассмотреть, Кай тоже свистит, низко и впечатленно — он ухмыляется, чертовски хитро.

— Проверь ее зубы.

Я вырываю руку из-под их объятий, просто чтобы шлепнуть ею по голой груди, обнаженной наполовину надетым гидрокостюмом. Стряхнув Имани, я выпрыгиваю из грузовика, захлопывая за собой дверь с громким хлопком, подчеркивающим отрывистое:

— Я не кусала его.

— Но ты его ударила.

Ни единого слова не срывается с моих губ, пока я пробиваюсь через группу, чтобы присоединиться к Хиту, который поднимает пару досок из кузова грузовика, — ни единого слова, но Кай реагирует так, будто я достала телефон и включила высококачественное видео всего этого.

— О, боже мой, — снова улюлюкает он, и в следующее мгновение он уже обнимает меня со спины. Он обнимает меня. Он подпрыгивает вверх и вниз, и, следовательно, я тоже. — Твой барный счет оплачен мной до конца твоей жизни.

— Это вряд ли награда, — хихикает Матильда, оттаскивая Кая от меня и ухмыляясь необычно каменноликому Хиту, пока делает это. — Ведь это значит, она застряла с тобой до конца своей жизни.

Изображая сухой смех, Кай переносит свою привязанность на своего веснушчатого друга, и я трачу мгновение, будучи благодарной за то, что меня не подвергли гребаной хватке на голову, как Матильду, прежде чем прикосновение к моей руке привлекает мое внимание в сторону.

Голос низкий, лицо сочувствующе сморщено, Имани мягко похлопывает меня по плечу.

— Слышала об отстранении.

Я напрягаюсь, хотя не удивлена. Новости полностью облетели HCU еще до того, как я закончила свою первую лекцию дня. Ради бога, я клянусь, даже некоторые профессора странно на меня смотрели.

— Тот воздушный писатель, которого нанял Бен, был не особенно тонок, да?

— Он мудак. Твой тренер мудак. Вся твоя команда — целый мешок мудаков.

— Все в порядке.

Она не выглядит так, будто согласна, но отпускает это.

— Ты идешь на соревнования в субботу?

— Конечно.

— Мы тоже будем там, знаешь. Если захочешь сесть с нами.

— Я поищу вас. Если будет время.

— Найди его. Хит покажет отличное шоу, если будет знать, что ты в зрительном зале.

Мой рот изгибается против моей воли.

— Ты видела, как он плавает, раньше, да?

Я снова киваю. По крайней мере, это я помню. Один раз конкретно довольно живо. Потому что, Боже, я влипла, когда Бен, во всей своей ревнивой красе, фыркнул, что его соперник не так хорош, как он, а я, не подумав, так громко рассмеялась. А затем, думая очень ясно, хихикнула: «в твоих мечтах, может быть».

Он не разговаривал со мной неделю после этого.

Я почти уверена, что именно на той неделе он начал трахать Сьенну за моей спиной.

И в этом есть что-то ироничное, я думаю.

— Ты видела, как Хит занимается серфингом?

На этот раз я качаю головой.

— Ему, наверное, стыдно, — кричит Кай, одна рука вытянута за спиной, когда он застегивает молнию на гидрокостюме, — потому что он не так хорош, как я.

— Нужно же уступить тебе хоть что-то.

— Твой парень, белый рыцарь. — Весь заговорщицкий, Кай подталкивает меня. — Ты с нами?

Я едва качаю головой, прежде чем он стонет, откидывая голову назад с драмой.

— О, да ладно. Может, даже повеселишься, Эльза.

— Не называй ее так.

Когда кулак Хита врезается в плечо его лучшего друга слишком сильно, чтобы считаться дружеским, мне на ум приходит воспоминание. Я на какой-то вечеринке, на которую меня затащил Бен, и группа придурков из Коув-Колледжа напевает слова той песни из «Холодного сердца», когда я прохожу мимо. Хит бьет зачинщика в живот, приказывая ему заткнуться.

Холодной — вот как они меня называли.

Фригидной — назвал меня Бен.

Понимающе — вот как Хит смотрит на меня, как будто он помнит то же самое, и это вызывает привычную жилку разочарования, которая пульсирует и разрастается, и грозит переполниться. И пока мой любимый способ выпустить пар, несомненно, — погрузиться в воду, океан — не мой выбор.

Океан заставляет меня дрожать и ерзать, и я энергично качаю головой, хмуря брови, загибая кончики пальцев за край кузова грузовика и взбираясь на него.

— Я и здесь прекрасно посижу, Кики.

Переливы смеха разносятся по парковке, подхваченные ветром, так что они почти танцуют вокруг меня. Показав мне средний палец одной рукой, Кай поднимает свою доску другой и бежит к берегу. Брендан, вечно молчаливый интроверт, прощается со мной тем же кивком головы, который использовал как приветствие, прежде чем последовать за другом.

Однако Хит задерживается. Подходит ближе, пока мои колени не касаются гидрокостюма, который он натянул в какой-то момент во время болтовни. Загибает палец под мой подбородок и поднимает, направляя мое лицо туда, куда ему нужно, чтобы оставить поцелуй в уголке моего рта.

— Нормально?

Я киваю, сопротивляясь желанию оттолкнуть его руку, потому что мне не нравится, как мой разум замирает от этого прикосновения. Как часть этого разочарования уходит. Как я, блядь, жажду прильнуть к его прикосновению.

Глаза почти того же оттенка, что и там, где тусклое солнце ловит мелководье и делает его немного зеленым, ищут мое лицо долгую секунду, прежде чем Хит снова поднимается. Он выглядит так, будто хочет что-то сказать, но, должно быть, решает не говорить, это должно быть неважно, потому что без другого слова — с еще одним ерошением моих гребаных волос — он следует за мальчиками в воду.

Отказываясь смотреть на него, как какая-то жалкая романтическая героиня, я смотрю на свои качающиеся ноги, пока жду, что девушки сделают то же самое.

Я чертовски хмурюсь, когда вместо этого металл скрипит, когда два тела взбираются, чтобы сесть по обе стороны от меня.

— Вы, ребята, не занимаетесь серфингом?

Матильда мычит, устраиваясь поудобнее, веснушчатое плечо касается моего.

— Мы любим давать мальчикам возможность выпустить немного тестостерона, прежде чем мы войдем и покажем им, как надо.

— Именно, — соглашается Имани, вздрагивая, когда особенно сильный порыв ветра атакует нас. — Я не знаю, заметила ли ты, но Хит, типа, опасно соревновательный.

Услышав это, я хмурюсь. Внутренне, по крайней мере. Внешне я киваю так, как будто могу представить Хита опасным в любой форме. Как будто я могу представить его по-настоящему, действительно соревнующимся. Ага, он соревнуется. Ему нравится выигрывать. Очевидно, ему нравится соревноваться с Беном. Но это не, типа… важно. Не как у меня. Не как у многих других пловцов, как у большинства пловцов в моей команде и в его. У меня всегда было впечатление, что он делает это для удовольствия, а не потому что хочет быть лучшим или побить лучших.

— Точно.

— Кроме того, — Откинувшись на руки, Имани склоняет голову набок, глядя на воду, на три тела, быстро теряющихся в больших, синих волнах. — За этим забавно наблюдать.

В данный момент я тихо фыркаю. Я не могу представить, как может быть весело сидеть на холодном металле на холодной парковке и чувствовать себя еще холоднее, глядя на бушующие волны. Но чем дольше я слежу взглядом за досками, качающимися на горизонте, чем больше девушки рассказывают мне о разных трюках и правилах и миллионе других вещей, не имеющих никакого отношения к серфингу, тем меньше я думаю о чем-либо другом, кроме этого конкретного момента с этими конкретными людьми…

Ну, дерьмо. Я, кажется, с ними согласна.

Я провожу утро на пляже, день на лекциях, и большую часть вечера пытаюсь сделать домашнюю работу, пока Хит пытается меня отвлечь. Следующий день начинается с той же засады, с едой на вынос, масками для лица и «Как избавиться от парня за 10 дней» с приглушенным звуком, потому что упаси боже, чтобы кто-то действительно хотел смотреть, вместо того, чтобы болтать.

К четвергу я уже поняла его идею — занять Дэни так, чтобы она не думала о пропущенных тренировках. Отвлечь меня настолько, чтобы я забыла, что это самый долгий период без погружения в хлорированную воду с тех пор, как я начала плавать. Я просыпаюсь в пятницу утром в холодном, тревожном поту, потому что мне приснился сон.

Видение, на самом деле. Гребаное привидение моего отца, кричащее на меня из могилы, ругающее мою лень. Мою беспечность. Его разочарование ощутимо, оно все еще витает часами спустя, когда Хит появляется на моем пороге; оно должно быть довольно глубоким, потому что он хмурится еще до того, как я сажусь в машину.

— Ты можешь просто отвезти меня сегодня к бассейну, пожалуйста? — спрашиваю я, еще до того, как устроилась на пассажирском сиденье, до того, как он успевает выплюнуть какой-либо свой вопрос. Темное облако над моей головой, должно быть, хуже, чем я думала, потому что он соглашается без слов.

Включив радио на полную громкость в надежде, что это не даст мыслям проникнуть в мою голову, я опускаюсь на сиденье со вздохом и закрываю глаза. Секунду спустя они снова распахиваются.

Мой отец. Мой гребаный отец и его разочарованное лицо. Я думаю, могли бы пройти десятилетия, века, и я бы не забыла эту специфическую гримасу. Это довольно хреново, что я не могу вызвать его никаким другим образом. Что это мое единственное воспоминание о нем. Что все хорошее в нем просто… не забыто, но смутно, и в некотором роде бессмысленно, как мои редкие и разрозненные воспоминания о маме. Мои родители — просто сказки на ночь и назидание.

Черт, это депрессивно.

Когда этот знакомый зуд вспыхивает под кожей, меня осеняет, что мы с моими стрессовыми высыпаниями не виделись последнюю неделю. Они не появлялись ни разу. Я не была в стрессе. Я бы не осмелилась назвать свое настроение счастливым, но я была… в норме. Лучше, чем я могла быть, учитывая обстоятельства. Странная, тревожная мысль, которая заслуживает большего внимания, которую я действительно должна проанализировать более тщательно, которая могла бы…

Я вздрагиваю, когда рука перехватывает мое запястье; снова, от интенсивности хмурого взгляда, который я нахожу, взглянув в сторону; и в третий раз, когда Хит хрипло говорит:

— Ты кровоточишь.

Взглянув вниз, я проглатываю ком. И действительно, крошечные алые капли сочатся там, где впились мои ногти.

— О.

Его беспокойство настолько осязаемо, что я чувствую вкус, но он не высказывает его. Он только слегка сжимает мое запястье, прежде чем отпустить и выйти из грузовика. Только когда я молча следую за ним, как раз когда я собираюсь настоять на том, что мне не нужен спасатель, я понимаю, что мы не у общественного бассейна.

Нахмурившись, я вглядываюсь в боковой вход в плавательный комплекс Университета Хейвен-Коув.

— Почему мы здесь?

— Ты хотела бассейн.

— Меня изгнали, помнишь?

— От командной тренировки. Твоя команда… — он фыркает это слово, как будто это шутка, — ее не будет здесь еще час.

— У меня нет карточки.

Взмахом пальцев Хит достает свою собственную, прикладывая ее к электронному считывателю рядом с дверью. Когда она открывается со слышимым щелчком, он распахивает ее и драматично проводит рукой по воздуху.

— После вас, дорогая.

Запах хлора ударяет в меня, как только я вхожу. Он не успокаивает меня, как я думала, но, думаю, это просто свидетельство того, насколько темным и глубоко укоренившимся было мое настроение. Вместо того чтобы колебаться, что я чувствую или не чувствую, я сосредотачиваюсь на действиях, которые для меня как второй натуры. Бросаю спортивную сумку, снимаю обувь, сбрасываю одежду, обнажая купальник под ней. Я двигаюсь к бассейну, пальцы ног обхватывают край, когда я опускаюсь на корточки. Засунув шапочку под лямку купальника для сохранности, я наклоняюсь, чтобы намочить очки, брызнуть водой на лицо. Я уже смазала волосы кокосовым маслом ранее; мне просто нужно прикрепить две тугие косы к голове, прежде чем надеть шапочку, но я еще не встала, чтобы взять шпильки из сумки. Я остаюсь там, где есть. Спина округлена, предплечья опираются на мои напряженные бедра, я смотрю на воду и думаю… ну, я не совсем знаю, что я думаю. Что я чувствую. Что-то не так, но я не могу понять, что именно. Как будто мой мозг и мое тело переключили частоту, и я не в курсе нового канала.

Моя рука уже на полпути к груди, когда другая обхватывает ее.

Сидя на корточках рядом со мной, Хит тянет мою украденную конечность. Направляет меня сесть, опустив ноги в воду, мои очки забыты на плитке между нами.

— Зачем ты начала плавать?

Прежде чем я принимаю сознательное решение ответить, одна фраза срывается с моих губ.

— Мой отец был пловцом. Он был действительно хорош. Получил стипендию и все такое, но на втором курсе моя мама забеременела, и он бросил учебу, чтобы устроиться на работу. Перестал плавать. Пытался привлечь Себастьяна, но это никогда не получалось. Не так, как у меня.

Хит сидит с этим долгим мгновением, прежде чем снова открыть рот.

— В детстве я хотел быть морским биологом. Часто засиживался допоздна, читая журналы National Geographic, и вставал рано, чтобы посмотреть Discovery Channel перед школой. У меня была вечеринка в честь недели акул, типа, пять лет подряд. Я научился плавать на том пляже за моим домом. Научился там же серфить. Провел больше времени в детстве, плескаясь в волнах, чем на суше.

— И ты был статистом в «H₂O: Просто добавь воды», — саркастично тяну я, хотя в моей груди раздается отчетливый звон, когда он описывает самое нормальное детство, и я чувствую зависть. — У тебя есть цель?

— Я делал все это, потому что любил. Не потому, что кто-то другой любил. Так же, как я плаваю, потому что я люблю.

— Ты думаешь, я нет?

— Я думаю, ты любишь это иначе, чем я.

— И это что? Неправильно?

— По-другому, — подчеркивает он. — Просто интересно, знаешь ли ты, что есть другая сторона.

— Веселая сторона, — легко догадываюсь я, и что-то кислое скручивается в моем животе. — Потому что, если мне не весело, это преуменьшает все?

— Детка, я не это говорю.

— Тогда что ты говоришь?

— Я просто… Что бы ты делала, если бы не плавала?

— Была бы принцессой. Очевидно. Я просто получаю степень по антропологии для удовольствия.

— Нет, — он бросает на меня взгляд, его губы дрожат от того, как усердно он сдерживает веселье. — Я имею в виду, типа, повседневные, нормальные вещи, которые ты никогда не делаешь, потому что думаешь, что у тебя нет времени.

Я обижена на это «думаешь», но пропускаю мимо ушей.

— Я бы спала допоздна.

Хит изображает зевок.

— Скучно. Выбери что-то получше.

— Я не знаю. Посещала бы больше занятий.

— О, Даниэла.

— Ладно. Господи. Э-э, рисовала. Моя мама была художницей.

Его лицо смягчается.

— Что еще?

— Путешествовала. Никогда не была за пределами штата.

— Откуда ты сюда переехала?

Я называю место, где выросла, еще один прибрежный город далеко-далеко внизу, на другом конце штата, похожий, но не совсем… не знаю. Настоящий. Не открытка из Холмарка, ждущая, когда кто-то крикнет «Мотор!».

— Родители моей мамы переехали туда из Мексики, когда она была ребенком. После того как она забеременела, они с моим отцом вернулись обратно.

А после смерти отца Марисоль продержалась целых два года, прежде чем решила, что ей нужен свежий старт.

— А родители твоего отца?

— Англия. Он вырос там. Переехал сюда в колледж. — Я делаю паузу, не совсем улыбка искривляет мой рот. — Знаешь, он встретил Марисоль еще до того, как узнал мою маму. Он участвовал в одной из тех обменных программ в старшей школе. Поехал в Испанию и оказался в ее родном городе. Больше никогда ее не видел до тех пор, пока мама не умерла, и он не поехал на свадьбу старого друга и не вернулся с невестой.

Хит молчит долгое время, прежде чем спрашивает: — Как много прошло времени?

— Через вполне приличные четырнадцать месяцев. — Ком в горле жжет. Боже, я помню тот день, как будто он был вчера. Помню, как начала его, плача в подушку, умоляя Бога вернуть мою маму, и закончила с какой-то незнакомкой, носящей натянутую улыбку и слишком много духов, которая сказала мне, что я могу называть ее «мамочкой», если захочу.

В том юном, почти инстинктивном, свойственном большинству восьмилеток, возрасте, я была взволнована. Полна надежд. Мой отец снова начал улыбаться. Я думаю, сначала я ей нравилась, пока она не поняла, что иметь двух скорбящих детей, достаточно взрослых, чтобы помнить свою мать, и слишком старых для нее, чтобы легко занять ее место, было не так уж и радужно.

На этот раз Хит не знает, что сказать. Истинное достижение, но какой ценой?

Я прочищаю горло.

— Я бы напилась. По-настоящему, навязчиво напилась. Типа, с похмельем на три-пять рабочих дней.

— Вот это разговор. Продолжай.

— Я всегда хотела татуировку, — медленно признаюсь я, и, клянусь, эти глаза практически светятся. — Но по крайней мере две недели без плавания, чтобы она зажила…

— Ты бы высохла и умерла, я уверен.

— Я бы научилась готовить.

— Ты не умеешь готовить? В твоем-то возрасте?

Закатив глаза, я слегка толкаю его плечом. Он подталкивает меня в ответ, его тепло остается, когда его бок прижимается к моему.

— Я научу тебя, — обещает он, как будто действительно так думает. — Ты все еще хочешь поплавать, да?

Я моргаю, переводя взгляд на бассейн, который я просто… забыла. Как будто это не причина, по которой мы здесь.

— Точно.

Вскарабкавшись на ноги, я тянусь за очками, но Хит опережает меня. Зацепив их за запястье, пластик касается моей груди, когда он крадет и мою шапочку. Тыльная сторона его костяшек пальцев касается царапин от моих ногтей, и он цокает языком, и я едва успеваю осознать этот жест, как меня отвлекает другой. Тем, как он закрепляет мои косы шпильками, которые он, должно быть, стащил из моей сумки. Как он убирает мои волосы под шапочку. Как он надевает мне очки, поправляя их идеально, будто у него шестое чувство на мой комфорт.

Мое бормотание благодарности жалкое. Мои щеки горят. Кожа горячая, потому что он смотрит на меня не так, как смотрят на кого-то в шапочке и гребаных очках. Я бы рассмеялась, если бы этот взгляд не был таким… каким бы он ни был.

— Давай. — Он похлопывает меня по бедру. — Прими свою истинную форму.

При этом я действительно смеюсь. Сделав глубокий вдох, я ныряю.

Странно, это ощущается не так хорошо, как я думала.

День соревнований между Коув-колледжем и HCU начинается так же, как и любые другие соревнования — скорее всего, как и любые соревнования вообще.

Ранний подъем. Разминка. Легкая тренировка, которая больше помогает голове, чем телу. Овсянка на соевом молоке, банан с арахисовой пастой и немного карамельного протеинового порошка, который я действительно люблю, того, что заставляет меня ненавидеть еще больше ту безвкусную дрянь, которую мой отец заставлял меня есть. Чайная ложка соли — привычка, тоже оставшаяся от отца, от которой я так и не смогла избавиться. Кокосовая вода для электролитов.

Зеленый чай для тревоги.

Паоло Нутини гремит в наушниках, когда я выхожу из квартиры раньше, чем действительно нужно, купальник, который я не осмелилась бы назвать счастливым, спрятан под толстовкой и спортивными штанами, предстоящие гонки дня проносятся в моей голове, четки, которые когда-то принадлежали моей матери, а теперь живут на моей связке ключей, зажаты между пальцами — успокаивающий комфорт, а не религиозный инструмент.

Когда я сажусь в машину, день начинает отличаться — когда грубая рука захлопывает дверь со стороны водителя, как раз когда я открываю ее, вызывая у меня первый сердечный приступ.

С визгом, которым я не совсем горжусь, я разворачиваюсь, ключи рассекают воздух и чуть не вырывают кусок из очень красивого лица.

— Боже, дорогая. — Ленивая рука отражает мою атаку, еще более ленивый смех дразнит меня. — Это всего лишь я.

— Что ты здесь делаешь?

— Мы за тобой заехали.

— Мы? — спрашиваю я, примерно за миллисекунду до того, как получаю ответ.

Трудно не заметить ржавый старенький фургон «Фольксваген», который, думаю, когда-то был оранжевым, особенно когда водитель нажимает на гудок, будто еще не рассвело, а рыжая девушка свешивается из окна пассажира, энергично подзывая меня.

— Поехали, Фелпс.

— Она уже выпила три эспрессо, — предупреждает Хит, мягко подталкивая меня в спину, направляя к фургону. Громче, он дразняще укоряет: — Тише, Мэтти.

Пока она показывает Хиту средний палец, Матильда вся улыбается мне.

— Ты не получила мое сообщение?

Я даже не знала, что у нее есть мой номер.

— Извини. Я не проверяла.

Беззаботно, она отмахивается от моих извинений и большим пальцем указывает на открытую заднюю дверь с веселой командой залезать. Я не совсем морщу нос от заднего сиденья, уже занятого Бренданом и Имани, но, должно быть, делаю какое-то лицо, потому что тихий смех касается изгиба моего уха.

— Я уже пытался отмазать тебя от этого. Не вышло.

— Мы оставим тебя в покое, — зовет Имани, перегибаясь через Брендана, чтобы ухмыльнуться мне — ухмылка, которая слегка дрожит, когда бледные пальцы убирают ее косы с плеча, с лица. — Обещаем.

Хотя я сомневаюсь, я забираюсь в фургон со вздохом. Удивительно, но, когда я устраиваюсь с наушниками на ушах и закрытыми глазами, никто даже не пытается меня побеспокоить. Может быть, это как-то связано со стеной рыжеволосой, веснушчатой тишины рядом со мной, действующей как звуковой барьер, но похоже, кто-то нажал кнопку отключения звука на децибелах, которые обычно издает эта группа. Я не слышу ни звука всю дорогу, и когда легкое прикосновение к плечу заставляет меня открыть глаза, это только для того, чтобы подтвердить, что мы прибыли.

— Спасибо, — бормочу я, спуская наушники на шею, посылая полуулыбку Брендану и стараясь не выглядеть такой удивленной, когда он делает больше, чем просто отвечает на нее.

— Я такой же перед играми, — тихо говорит он мне. — Нужно войти в зону, да?

Настолько поглощенная попыткой мысленно подтвердить, действительно ли это первая реальная вещь, которую он когда-либо сказал мне, — или, по крайней мере, первое полное предложение, — я упускаю свой шанс спросить, что он имеет в виду под играми. Дверь фургона открывается с пронзительным визгом, и мое внимание переключается в другое место.

Всю неделю Хит разбрасывал такие тонкие намеки. Совершенно небрежные, совершенно случайные предложения немного повеселиться в эти выходные. Съездить в ту поездку, о которой я всегда мечтала. Прокатиться по побережью к какому-то месту для серфинга, которое они все любят.

Ненадолго, когда я узнаю половину лиц, которые выглядели такими довольными новостями о моем отстранении, я жалею, что не нашла в себе сил послать свою команду, пропустить соревнования, проучить всех. Посмотреть, как они будут радоваться моему отсутствию, когда это приведет к их поражению.

Но я не могла. Я даже не знаю, почему. Боль в животе, уходящая корнями глубоко в грудь, пульсирующая между лопатками, ясно дает понять, что я не хочу здесь находиться. Но я здесь. Здесь, я чувствую, что должна быть. Здесь, я стою прямо и вздергиваю подбородок, и молюсь, чтобы выглядеть хотя бы наполовину такой невозмутимой, такой уверенной, какой я отчаянно пытаюсь быть, когда направляюсь к месту проведения соревнований.

Только Хит следует за мной, остальные выкрикивают пожелания удачи и подбадривания уничтожить соперников нам вслед. Как будто он чувствует мой стресс, он сжимает мою руку в своей. Сжимает успокаивающе. Поднимает, чтобы поцеловать изгиб моих костяшек пальцев. Продолжает держать, пока мы оба регистрируемся, и почти перекрывает мне кровообращение, когда ведет меня к женской раздевалке.

Когда мы в футе от двери, а он все еще не отпустил меня, я тихо хихикаю.

— Ты идешь со мной, мамочка?

— Не искушай меня, — фыркает он. — Ты в порядке?

— Ага. Ты в порядке?

— Я ненавижу твою школу.

— Нет. — Я притворно задыхаюсь. — Что? С каких пор?

— Забавная девушка. — Прищуренные глаза противоречат приподнятому рту и искреннему предложению, которое он бормочет. — Я правда пойду с тобой туда.

— Как насчет того, чтобы я пошла с тобой в мужскую?

— Ах, да. Тогда меня отстранят за массовое убийство.

Закатив глаза, я заставляю его ухмыльнуться и вздохнуть, и поцеловать меня так быстро, так мимолетно, что я не осознаю, что его губы прижаты к моим, пока они не исчезают — пока он не уходит, отступая жесткими, неуклюжими шагами, как будто он заставляет себя уйти.

— Иди, пока я не передумал.

Я снова смеюсь.

— Иди. Я буду в порядке.

Он не верит мне. Я не верю себе. Но он идет, и я делаю глубокий вдох, прежде чем заставить себя войти в раздевалку.

Я знаю, что все замечают мое появление; я чувствую, как дюжина взглядов устремляется на меня. Мгновенно начинаются смешки, шепот и дискомфорт, но я выталкиваю все это из головы. Я говорю себе, что это просто часть рутины, фильтрация всего этого дерьма. Снова и снова я беззвучно повторяю три маленьких слова: «они не имеют значения».

Это помогает. Как прохладная волна, смывающая мой гнев.

Каким-то образом мне удается держать рот на замке и опущенную голову, и последнее меняется только тогда, когда я оказываюсь у бассейна — когда мое собственное имя привлекает мое внимание, выкрикнутое с трибун, где Имани машет рукой и показывает большой палец вверх. Рядом с ней Матильда заставляет меня хихикать, проводя пальцем по горлу, прежде чем перевернуть свой большой палец вниз. Брендан, зажатый между девушками, кивает и шепчет то, что, как я думаю, является пожеланием удачи.

Я все еще улыбаюсь, когда ныряю в воду.

Я улыбаюсь, когда вылезаю, и не потому, что выиграла — я смеюсь, когда бросаю взгляд на трибуны и вижу большой гребаный блестящий плакат с моим именем.

Я перестаю улыбаться, довольно резко, когда меня осеняет, что я не могу вспомнить, когда в последний раз заканчивала гонку и чувствовала себя хорошо.

— Вопрос, — размышляет Имани, через пару часов, когда у меня наконец есть время присоединиться к ним на трибунах. Ухмылка играет на ее pretty лице, она пересаживается так, что практически оказывается на коленях у Брендана — что-то, что, кажется, не особо их беспокоит, я не могу не заметить, — и похлопывает по освободившемуся месту рядом с собой. — Этот бассейн соленый?

Сев на скамейку, я перехожу от гримасы, когда холодный металл просачивается сквозь мои спортивные штаны и влажный купальник, к хмурому взгляду на ее вопрос.

— Нет?

— Правда? Ты не чувствуешь вкус слез своих соперников?

Застигнутая врасплох остротой, я фыркаю, натягивая капюшон на голову — защищая мокрые волосы от прохладного воздуха так же, как и скрывая свои розовые щеки.

— Серьезно, — вступает Матильда, наклоняясь вперед, чтобы выглянуть из-за брата-близнеца. — Зачем они вообще пытаются? Я бы буквально рассыпалась, если бы мне пришлось соревноваться с тобой.

Я отодвигаюсь и пожимаю плечами, встревоженная похвалой по какой-то причине. Не то чтобы я не слышала ничего подобного раньше — не то чтобы я не знаю, насколько я хороша. Просто это звучит… по-другому, когда исходит от девушек. Лучше. Не с горечью. Это заставляет мой желудок чувствовать себя странно, так что я быстро перевожу разговор в другое русло.

— Теперь очередь Хита, да?

Обе девушки подтверждают то, что я уже знаю. Когда я перепроверяла расписание сегодня утром, я мысленно отметила и его. Потому что это то, что делают девушки, верно? Они смотрят, как соревнуются их парни. Они хотят смотреть, и я бы солгала, если бы сказала, что не хочу, потому что мне нравится смотреть, как плавает Хит.

Мне нравится, что когда я замечаю его, выстраивающегося у края бассейна, загорелого, полуголого и все равно возмутительно привлекательного, даже в шапочке для плавания, с очками на шее, он уже смотрит на меня.

Мне нравится, что я настолько поглощена тем, чтобы ответить на его приветственный взмах, смотреть на то, как напрягаются его бицепсы, когда он тянется, задаваясь вопросом, означает ли эта самоуверенная улыбка, что он знает, что я делаю, что я даже не замечаю, как Бен кипит в дальнем конце шеренги. Пока не слышу смешок рядом со мной, и Имани тычет меня в бедро.

— Думаешь, вода начнет кипеть, когда он прыгнет?

Когда я смотрю на своего бывшего, я не могу удержаться от улыбки при виде хмурого выражения его тупого, изменяющего лица.

— Думаю, соленость этой воды снова будет поставлена под сомнение, когда он проиграет.

— Мне жаль его девушку, — бормочет Матильда, и я следую за ее взглядом к тому месту, где Сьенна прячется на боковой линии, грызя ноготь большого пальца, глядя на своего парня, который так очевидно смотрит на меня. — Он явно ее не пережил.

Я смеюсь над этим, качая головой.

— О, поверь мне, он пережил. Он просто не хочет, чтобы я пережила его.

— А ты? — тихо спрашивает голос, и мне требуется секунда, чтобы понять, что это был Брендан.

— Полностью, — отвечаю я без колебаний, на мгновение ошеломленная тем, каким облегчением является не врать о чем-то, предложить им эту одну, истинную вещь. — Честно говоря, я думаю, я пережила его уже некоторое время.

— Почему ты не бросила его?

— Так было проще.

— Это грустно.

Я пожимаю плечами, неловко переминаясь, благодарная, когда звучит сирена, сигнализирующая пловцам приготовиться. И с другой, они стартуют.

Я видела, как плавает Хит. Я знаю, что он хорош. Но я не осознавала, что всегда смотрела с определенной долей отстраненности до этого самого момента, когда каждый аспект моего внимания сфокусирован на нем, пока он летит по воде четкими, мощными гребками баттерфляя, оставляя всех остальных далеко позади.

Я снова ерзаю — по другим причинам на этот раз. Испытываю другой вид дискомфорта. Беспокойный вид. Тот, из-за которого мне хочется дать себе пощечину, тот, который, как я представляю, вызвал бы насмешки и улюлюканье и осуждение, потому что это, несомненно, немного странно — возбуждаться от водного мастерства мужчины.

Но вот я здесь. Заведена и взволнована видом моего фальшивого парня, разрезающего воду, как нож масло. Одержавшего победу так легко, что это чертовски неловко для всех остальных.

Все кончается быстро — слишком быстро, я с сожалением думаю, думаю, что могла бы смотреть на это вечно, — и когда мужчины вылезают из воды, я поворачиваюсь к остальным.

— Так выглядят люди, когда я их побеждаю?

Обе девушки разражаются смехом.

— Думаю, они выглядят даже хуже, на самом деле.

— Хм. — Ну, мне почти жаль.

Я снова поворачиваюсь вперед и мгновенно встречаюсь взглядом с Хитом. Слегка вздрогнув от неожиданности, я быстро беру себя в руки, поднимая руки достаточно высоко, чтобы он мог видеть мои маленькие аплодисменты.

Мой рот дергается, когда он кланяется. Мои щеки теплеют, когда он подмигивает. Мои глаза закатываются, когда он посылает мне гребаный воздушный поцелуй, но я улыбаюсь, черт возьми. Достаточно сильно, чтобы это причиняло боль.

А затем моя вечная хмурость возвращается на место, когда рука сжимает мой затылок и поворачивает его в сторону, где группа пловцов из моего дивизиона занимает место на трибунах, хмурясь, когда их взгляды перебегают между мной и Хитом.

— Вот как они выглядят.

— Хм, — говорю я снова, выпрямляя позвоночник, немного… не уверенная. — Жаль их.

Я не вижу его снова до моего последнего события дня (и его тоже). Мы оба разминаемся у бассейна, он со своей командой, я более чем на расстоянии броска камня от своей, потому что моя команда состоит из парня, с которым я едва говорила, девушки, которая трахала моего парня, пока он еще был моим парнем, и самого бывшего парня.

Я игнорирую их, пока растягиваюсь, но пронзительные взгляды на другом конце бассейна не так легко игнорировать.

У Хита своя растяжка, но он не делает ее. По крайней мере, три разных человека пытаются с ним заговорить, но он не делает и этого. Он просто смотрит на меня. Проводит этими глазами по каждому дюйму моего тела, задерживаясь на моих голых ногах, голых плечах, голых руках.

Я склоняю голову набок, сужая глаза, а он просто ухмыляется. Невозмутимо. Не стыдясь своего осмотра. И, черт возьми, если он собирается это делать, полагаю, у меня есть на это полное право.

«Это нелепо», — все, что я могу думать. Абсолютно нелепо, потому что никто не должен так выглядеть. Скульптурный торс, сильные плечи, каждый дюйм его подтянут и отточен и силен. И татуировки. Господи, татуировки. Одно бедро полностью покрыто сложной работой, лонгхорн на другом, маленькие татуировки разбросаны по икрам и рукам, эта медуза, охватывающая одну твердую грудную мышцу и перекидывающаяся через плечо, и еще один рисунок, приютившийся среди определенных линий его правой косой мышцы. Я видела их раньше, конечно, но никогда не замечала. Не с каким-либо реальным интересом. Теперь же я хочу быть намного ближе, я готова к тщательному изучению, расшифровке того, что представляет собой каждая тату.

Когда до меня доходит, что мой взгляд задержался слишком долго на татуировке, выглядывающей из-под пояса его плавок, мне приходится отвести взгляд. Качая головой, пытаясь вытряхнуть его из головы, но он вроде как застрял. Как и это странное, всепоглощающее желание произвести впечатление. Сделать даже лучше, чем обычно. Выиграть, но не просто потому что я хочу его победить.

Я хочу показать себя перед ним.

Я мысленно хватаю эту нелепую мысль обеими руками и душу, когда настоящие руки ложатся мне на плечи. Я вздрагиваю от неожиданности, и не знаю, что думать о том, как мгновенно расслабляюсь, когда оглядываюсь и вижу Хита прямо за мной, всего в паре дюймов между нами, тепло его тела просачивается в меня. Я еще менее уверена в мурашках, которые появляются, когда его большие пальцы впиваются в уставшие мышцы между лопатками, успокаивая боли долгого дня, и дрожи, которая щекочет мой позвоночник, когда его губы касаются моей мочки уха.

— Как ты себя чувствуешь, детка?

Наблюдательные глаза обжигают бок моего лица, но не так сильно, как мозолистые кончики пальцев обжигают кожу, по которой они скользят.

— Нормально.

— Слышал, ты сегодня всех убивала.

— Очевидно.

Хриплый смех согревает изгиб моей шеи, и что-то пульсирует в моем нижнем животе.

— Жаль, что я пропустил.

— Ничего особенного не было.

— Позволю себе не согласиться.

— Откуда ты знаешь? Ты не смотрел.

— Потому что это была ты.

Все мое тело обмякает. Я думаю, если бы я не поймала себя вовремя, я бы превратилась в лужу на полу. Так и есть, я не чувствую себя стойкой, когда откидываю плечи назад, пока это подавляющее прикосновение не исчезает.

— Уходи сейчас, — я небрежно машу пальцами и молюсь, чтобы не выглядеть так же глупо, как чувствую себя. — Ты отвлекаешь меня.

Еще один смех касается моего плеча — теплые, улыбающиеся губы тоже.

— Есть, мэм.

Добросовестно, он начинает уходить, оставляя меня удивляться тому, как легко это было. Установить границу и увидеть, как ее уважают. Попросить то, что я хотела, и получить это без чувства вины.

— Хит? — Я обнаруживаю, что окликаю его, прежде чем он уходит слишком далеко.

Он мгновенно останавливается, быстро оглядываясь через одно широкое плечо.

Я сглатываю.

— Ты сам был довольно особенным.

Идеально белые зубы сверкают.

— Спасибо, детка.

Что-то горячее скручивается у основания моего позвоночника.

— Но я лучше.

Его смех заполняет всю комнату. — О, я знаю.

— Ты… — Я делаю паузу, склоняю голову набок, полушутя, полуспрашивая: — Ты будешь злиться, когда я одержу победу?

Эта улыбка исчезает. Головой, качая, он проводит ладонью по короткой стрижке, а затем, секунду спустя, эта ладонь ложится на мое бедро. Он закрывает расстояние между нами в буквальном смысле в мгновение ока, так внезапно, что я инстинктивно делаю шаг назад. Но я никуда не ухожу, он не позволяет, его кончики пальцев загибаются под тугую резинку моего купальника, удерживая меня на месте, заставляя дрожать.

— Нет, Даниэла, — говорит он, твердо и глубоко, и непоколебимо. — Я не буду злиться, когда ты меня победишь.

Я снова сглатываю, нахожу это намного сложнее, чем минуту назад.

— Уверен?

— Любой с половиной мозга был бы возбужден тем, насколько ты хороша. А у меня мозг целый.

Я клянусь, что слышу отчетливый стук моей челюсти о плитку.

Я уверена, что ярко-красная, уверена, что видимо дрожу, когда он щелкает резинкой моего купальника по чувствительной коже в изгибе моей тазовой кости, уверена, что схожу с ума, потому что, когда он уходит в последний раз, мне хочется бежать за ним, как нуждающемуся щенку.

Я не бегу. Я остаюсь там, где есть. Я сжимаю руки в кулаки, мысленно даю себе пощечину и требую, чтобы мой здравый смысл вернулся ко мне.

— Ты такая гребаная идиотка, ты знаешь это?

Ага.

Это сработает.

Со вздохом я упираюсь руками в бока и натягиваю на лицо свое лучшее, скучающее выражение.

— Разговариваешь сам с собой, Бен?

Мой бывший хмурится. А затем морщится, потому что, полагаю, такое свирепое выражение тянет синяк на его скуле и крошечную трещинку на верхней губе.

— Ты видишь, что он делает, да?

Боже, я не могу дождаться, чтобы это услышать.

— Просвети меня.

— Он отвлекает тебя, Дэни.

Обвинение попадает в цель.

— Я не отвлекаюсь.

— Да, отвлекаешься, и ты облажаешься в гонке.

Я фыркаю от наглости, смеясь над тем, насколько он нелеп.

— Он хочет выиграть, — усмехается гребаный дьявол на моем плече.

— Тогда он выиграет, и это будет не из-за меня.

— Ты бредишь.

— Ты на одно оскорбление от утопления.

Ноздри Бена раздуваются, но меня спасает от продолжения его истерики свисток, не оставляющий ему выбора, кроме как топать к стартовым тумбам, потому что он лидер в нашей эстафете.

Сьенна выстраивается позади него. Она пытается заговорить с ним, но он просто игнорирует ее — я трачу долю секунды, чтобы пожалеть ее, прежде чем воображаемые алые буквы, читающиеся как «трахала моего парня», вспыхивают над ее головой. Третья в нашей эстафете, я не спеша занимаю свое место в шеренге, оставляя здоровое расстояние, чтобы слепая ярость, которую я считаю синонимом дуэта передо мной, уступила место моей концентрации.

Почти встала на место. Она трескается на секунду, пропуская крошечную щепотку снисхождения, которая направляет мой взгляд в сторону. На Хита, первого в своей шеренге, уже не улыбающегося. Сосредоточенного. Он опускается в бассейн, готовый к старту в этом непобедимом плавании на спине, и хотя мой пронзительный взгляд, должно быть, довольно близок к осязаемому, он не смотрит в мою сторону. Он полностью сосредоточен.

Любой с половиной мозга был бы возбужден тем, насколько ты хороша.

Я сглатываю.

Ага, я понимаю это.

В островерхой черной шляпе, небрежно сидящей на ее голове, Имани прижимает длинное черное платье к груди и оценивает себя в зеркале напротив.

— Это слишком лениво, да?

Я пожимаю плечами. Понятия не имею. Я не авторитет в вопросе подходящих костюмов на Хэллоуин; почти каждый праздник в моем детстве я носила одни и те же кошачьи уши и называла это костюмом. Традиция, которая, как быстро становится ясно, в этом году не пройдет.

Проведя пальцами по одной из многочисленных вешалок в этом магазине, все из которых забиты до отказа костюмами всех видов, я выуживаю развевающийся плащ с высоким воротником.

— Если ведьма слишком ленива, то, полагаю, вампир тоже?

Вздохнув, Имани бросает свою неудовлетворительную добычу.

— Нашла что-нибудь?

— Нет. — Не то чтобы я действительно искала. Я не совсем понимаю, зачем нам вообще наряжаться, но я уже совершила ошибку, усомнившись, действительно ли это необходимо. Оказывается, Хэллоуин не только для детей. И, по словам Имани, крайне важно, чтобы к этому случаю были должным образом, страшно принаряжены — по словам Имани, это самый важный праздник в году, и я думаю, что если бы я посмела не присоединиться к ним в том таинственном мероприятии, которое она еще не до конца описала, последствия могли бы быть ужасными.

Неуклюже взмахнув в воздухе хлипким пенопластовым мечом, она подходит к моему боку.

— Хочешь переночевать у меня после?

Неудивительно, что моя первая мысль — нет.

Как ни странно, первое желание отказаться быстро проходит. Его сменяет что-то странно нуждающееся. Я никогда не была из тех, кто боится что-то упустить, но когда я представляю, как сижу одна в своей квартире, пока празднества продолжаются без меня, я начинаю понимать, что такое страх упущенной возможности — FOMO[10].

— Э-э, да. Если можно.

— Более чем. — Она дарит мне теплую улыбку, подталкивая меня. — Хочешь кого-нибудь пригласить с нами?

С опозданием я понимаю, что, вероятно, говорю «нет» слишком быстро.

Слишком небрежно, Имани настаивает:

— Совсем никого?

— Нет.

— Правда?

— Продолжай, — тяну я с некоторой собственной преувеличенной небрежностью, как будто эта линия допроса не заставляет мой желудок болеть. — Есть еще как минимум три способа назвать меня одиноким неудачником.

Стройные пальцы касаются изгиба моего плеча.

— Эй, у меня есть достоверные сведения, что у тебя есть как минимум пять друзей.

— О, да? — задумчиво мурлычу я, отвлекаясь на костюм гориллы, который пахнет так, будто его действительно содрали с гориллы. — Кто?

Наступает тишина. Когда я смотрю на Имани, я вижу, что ее брови высоко подняты, а выражение лица искажено какой-то комбинацией жалости, веселья и «нууу».

Слегка покраснев, я отвожу взгляд.

— О. Точно.

Она, и ее друзья. Нууу, действительно.

С очередным мягким толчком она обходит вешалку, пока мы не оказываемся лицом к лицу.

— Можно задать тебе один вопрос, который, возможно, прозвучит очень дерьмово и осуждающе, но мне просто любопытно?

Нерешительно, вопреки здравому смыслу, я киваю.

— Почему у тебя нет других друзей?

Вопрос бьет меня под дых — и еще больше осознание того, что никто никогда раньше меня об этом не спрашивал. Я не думаю, что кто-то вообще когда-либо об этом думал. Это просто… принимается как данность. Как будто ответ очевиден. Всегда есть это перед почему, и это никогда не вопрос, никогда не сомнение.

— Я не очень дружелюбный человек.

— О, чушь.

— Я просто… не очень хороша в отношениях. В разговорах с людьми. Мне не особо нравится разговаривать с людьми. Плюс, у меня едва есть время, чтобы, типа, быть живой, так что я не думаю, что у меня бы отлично получалось поддерживать дружбу.

— У тебя отлично получается прямо сейчас.

Я начинаю улыбаться, только чтобы остановиться, когда вспоминаю, что мы на самом деле не друзья, не так ли? Она подруга Хита. Они все подруги Хита. Я просто временное дополнение. Когда все это дело с фальшивыми отношениями придет к своему неизбежному концу, я снова останусь одна.

«Хорошо, — заставляю себя думать я. — Все вернется на круги своя».

В попытке отвлечься от этого удивительно отрезвляющего осознания, я поднимаю синеклетчатое платье, упакованное в прозрачный пластиковый пакет.

— А как насчет этого?

С драматическим вздохом Имани выхватывает костюм Дороти прямо из моих рук, и я клянусь, над ее головой загорается лампочка. Громко объявив его идеальным, она направляется к кассе, бросая комментарий о том, что у Матильды есть идеальная пара красных туфель, чтобы одолжить ей, о том, как ее подруга была бы идеальной Глиндой — «ты можешь быть Эльфабой», — практически визжит она, и я очень усердно работаю, чтобы мое лицо не показывало, насколько мне не нравится это предложение.

Потому что у меня есть смутное подозрение, что если я не уйду из этого магазина с собственным костюмом, эта ведьминская шляпа найдет путь в мою квартиру. Я возобновляю свои поиски с удесятеренной энергией. Я клянусь, я перерыла почти все в магазине, прежде чем что-то привлекло мое внимание.

Задумчиво наклонив голову, я беру одинокую заколку в виде морской звезды из огромной кучи случайных аксессуаров. Малейшее движение взгляда, и стопка трафаретов внезапно становится очевидной. Схватив один, я подзываю Имани и показываю свои скудные находки, надеясь, что она поймет, куда я клоню, и ей это понравится.

Я получаю еще один визг как энергичное одобрение.

Я думала, что библиотека Университета Хейвен-Коув действительно обеспечит некоторое подобие покоя и уединения.

О, как я ошибалась.

Развалившись в кресле с поджатыми к груди коленями, открытым учебником на бедрах и маркером, занесенным над нужным абзацем, я внезапно погружаюсь во тьму.

Я даже не вздрагиваю — я узнаю аромат, разливающийся вокруг меня, еще до того, как голос мурлычет: — У меня с тобой счеты, юная леди.

Отодвинув пару мозолистых рук от своего лица, я откидываю голову назад и изображаю обеспокоенный хмурый взгляд.

— Это какой-то вид прелюдии?

Я клянусь, щеки Хита розовеют.

— Нет.

— Эй, — защелкивая маркер, я поднимаю руки. — Я вряд ли буду осуждать тебя за твои сексуальные предпочтения.

Медленно, Хит опускается на корточки рядом со мной, его предплечья сложены на подлокотнике моего кресла, голова наклонена под озорным углом.

— Хочешь поговорить о сексуальных предпочтениях, детка?

К сожалению, я определенно краснею намного сильнее. В любом случае.

— Ты упомянул счеты?

Я буквально вижу, как грязная шутка проносится в его мозгу.

— Хит.

Он вздыхает, но щадит меня. Он дергает меня за хвостик, прежде чем подняться и обойти вокруг, чтобы встать передо мной, возвышаясь надо мной, заставляя грязную гребаную шутку проноситься в моем собственном мозгу.

Длинные пальцы подергиваются там, где они покоятся на стройных бедрах, но, опять же, Хит дает мне передышку.

— Слышал, ты ходила за костюмами на Хэллоуин.

Произнесено как обвинение, но я не вижу преступления.

— Ага?

— Ты не посоветовалась со мной.

Посоветоваться? Как будто мне нужно его разрешение? Мои глаза сужаются.

— Я бы посоветовала тебе очень тщательно выбирать следующие слова, молодой человек.

Костяшки пальцев белеют, Хит сглатывает.

— Хм. Может, это и есть одно из моих сексуальных…

— О боже мой, Хит.

Опять он проявляет ко мне немного милосердия, и я задаюсь вопросом, не является ли это для него каким-то рекордом самоконтроля.

— Я думал, мы могли бы быть в паре, — говорит он мне, почти ноя. — Ну, знаешь, парный костюм.

Я едва сдерживаю дрожь.

— Думаю, я морально против этого.

— Вау. — Господи, если бы я не знала лучше, я бы подумала, что он выглядит действительно обиженным. — Ты когда-нибудь была в паре с Беном?

— Боже, нет. — Я никогда не наряжалась с ним вообще. Как ни странно, ни одно из его предложений — включая, но не ограничиваясь, шлюха-медсестра, шлюха-монахиня или, по иронии судьбы, шлюха Глинда Добрая Волшебница — никогда меня не привлекало.

Умеренно утешенный, хмурый взгляд Хита слегка уменьшается, но это возмущенное надутые губы остаются.

Я закатываю глаза — и мне приходится так чертовски стараться, чтобы не улыбнуться.

— Я уверена, что Кики составил бы тебе компанию, если бы ты попросил по-хорошему.

С преувеличенным фырканьем Хит садится на низкий столик передо мной.

— Ну и? Что ты взяла?

— Я тебе не скажу. — Я смеюсь, вытягиваясь, чтобы пихнуть его ногой. — Ты, наверное, придешь в том же самом.

— Не пришел бы, — ворчит он. Поймав мою ногу-нарушительницу, он держит ее в заложниках на своих коленях, пальцы сомкнуты вокруг моей лодыжки, большой палец касается выступающей косточки. — Мне даже подсказки не дашь?

— Нет. — Это вряд ли революционный костюм, и он слишком умен для подсказки. Плюс, Хэллоуин, типа, через две недели; он может подождать. — Терпение, кариньо.

Он снова вздыхает, но на этот раз звук довольный. Его глаза на мгновение закрываются, тяжелые веки, когда они снова фиксируются на мне.

— Вот это определенно одно из них.

Мне требуется слишком много секунд, чтобы понять, что мы снова вернулись к теме сексуальных предпочтений. Когда я понимаю, я давлюсь следующим вдохом, вдавливая пятку в его бедро, пока он не отпускает меня.

— Ты отвлекаешь меня. — Я пинаю его по голени, быстро отступая, прежде чем он снова поймает меня. — Убирайся отсюда, пока кто-нибудь не увидел. Это вражеская территория, знаешь ли.

Его насмешливый смех эхом разносится по пустой библиотеке.

— Я чувствую дрожь в коленях, Дэни.

— Я занята.

— Боже, женщина. Я прихожу сюда, чтобы поблагодарить тебя за всю твою мудрость, и получаю такой ответ?

— Что?

Он быстро возится с телефоном. Когда он показывает мне экран, открыт студенческий портал Коув-Колледжа.

— Получил результаты тренировочного эссе, которое я отправил на прошлой неделе.

Более заинтересованная, чем имею право, я выхватываю его телефон, чтобы получше рассмотреть маленькое окошко с его именем и оценкой.

— Хит, — почти визжу я, слишком громко для библиотеки. — Это четверка!

Он улыбается.

— Это четверка, детка.

Маленький взволнованный звук, который я не осмелюсь назвать хихиканьем, вырывается из меня. Я восклицаю его имя снова. Я практически подпрыгиваю на месте. Это тренировочное эссе, ради бога, которое не имеет никакого отношения к его итоговой оценке, но я бросаюсь на него, как будто он только что выиграл гребаный золотой слиток.

— Я так горжусь тобой.

Без колебаний он обнимает меня, что-то вроде удовлетворения согревает кожу моей шеи, где он прижимается.

— Это все ты, правда.

— Заткнись. — Я щипаю кусочек поясницы, обнаженный его задратой рубашкой — я ненадолго сожалею о том, что наше текущее положение не позволяет мне заглянуть под загорелую, мускулистую кожу. — Ты написал его.

— Используя твои заметки.

— О боже мой. — Застонав, я отстраняюсь. Я клянусь, я действительно намеревалась мягко встряхнуть его, чтобы он пришел в себя, — каким-то образом я оказываюсь, обхватив его лицо ладонями. — Перестань. Ты хорошо поработал. Позволь девушке гордиться своим парнем.

Красивые глаза моргают и расширяются.

— Фальшивым, — спешу я выплюнуть, исправить. — Фальшивым парнем.

— Точно. — Что-то вспыхивает на его лице, исчезает, прежде чем я успеваю расшифровать, забывается, когда он поворачивается, чтобы поцеловать мою ладонь. — Спасибо, Даниэла.

Я сглатываю, мой взгляд зафиксирован на месте, где его губы касаются моей кожи.

— Пожалуйста.

— Я кое-что тебе принес. — Едва покидая мою хватку, он тянется за своей сумкой. Секунда слепого шуршания спустя, что-то болтается на периферии моего зрения. — Ну, сделал тебе кое-что, технически.

Повернув голову, я вдыхаю слишком резко. Боже, мне стыдно за то, как осторожно я беру маленький предмет, как благоговейно мой большой палец проводит по гладкому краю миниатюрной доски для серфинга василькового цвета, как громко я смеюсь над крошечными буквами, вырезанными на носу и заключенными в кривое сердечко.

— Смерть?

— Дэни и Хит, — сообщает он мне, как будто это очевидно.

Я снова смеюсь. Я в восторге. Я не думаю, что когда-либо была в таком восторге от чего-либо. Я улыбаюсь, как неудачница, хватая ключи и, используя цепочку, продетую в хвост между двумя крошечными плавниками, креплю ее к связке.

— Ты действительно это сделал?

— Я человек различных талантов.

Галлюцинирую ли я эту хитрую, соблазнительную нотку в его тоне? Вероятно. Вся эта улыбка делает меня совершенно глупой.

— Я не могу дождаться, чтобы увидеть, что ты принесешь мне, когда сдашь этот предмет.

— Полноразмерную, — обещает он, и я даже не успеваю углубиться в этот маленький кусочек информации, потому что внезапно понимаю, что моя рука все еще на его лице. Потому что я чувствую напряжение его мышц, когда его рот изгибается вверх, чувствую эту ямочку, чувствую, как его голова становится немного тяжелее. — Но это на самом деле для кое-чего другого.

— Для чего?

— Ты забыла о нашей месячной годовщине? Я ранен.

— Прошел месяц? Правда?

— Время летит, когда веселишься, да? — Он целует меня снова, на этот раз запястье, прежде чем встать. — Ты сегодня чем-то занята?

Упав на мои колени, моя рука чувствует себя очень теплой, когда она сжимается в кулак. Играя с моим маленьким подарком, я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз что-то заставляло меня чувствовать себя такой пушистой — я не могу вспомнить, чтобы когда-либо чувствовала себя такой гребаной пушистой.

— У меня тренировка.

— После?

Я качаю головой.

— Неправильно. Мы ужинаем. У меня дома.

— Разве нам не следует, типа, куда-нибудь выйти? Чтобы нас видели?

— Ты хочешь выйти?

— Нет.

С самодовольным маленьким движением бровей он повторяет:

— У меня. Мы сделаем фото. Интернет растворится от зависти.

Я опускаю голову, пряча слишком широкую улыбку.

— Ты готовишь?

Его рот изгибается. — На самом деле…

Внезапный крик прерывает его. Крики, я должна сказать. Много их. Целая суматоха, доносящаяся откуда-то из-за стеллажей.

— Это тот, о ком я думаю?

Сморщив нос, я ухмыляюсь. Боже, я бы узнала неодобрительный тон Бена где угодно — пронзительный визг Сьенны тоже довольно узнаваем. Их ссора, с другой стороны, не так ясна. Но даже несмотря на то, что я не могу точно расслышать, что они говорят, не нужно быть гением, чтобы понять яростную суть.

— Черт. — Хит издает короткий свист. — Это не звучит хорошо.

— Звучит неплохо для меня.

Он качает головой, цокая языком.

— Упиваешься их страданиями. Как тебе не стыдно.

— О, тебе будет стыдно смотреть на меня, когда они расстанутся.

— Ты на это надеешься?

Его нахмуренный лоб заставляет меня замереть.

— Конечно, надеюсь.

Этот хмурый взгляд становится еще суровее. Господи, лучше бы мне никогда не позволять сорваться с языка, что иногда, время от времени, я надеюсь, что они, блядь, умрут. Мирно, конечно, типа, во сне или что-то в этом роде, но все же.

— Ты забыл, что в глубине души я горькая ведьма?

— Не могу забыть то, чего никогда не думал, — поправляет он, так плавно, так честно. — Просто иногда забываю, что он тебе небезразличен.

— Был небезразличен, — поправляю я, морща нос. — Уже нет. Жалею, что вообще это чувствовала.

Хит не выглядит так, будто верит мне. Он выглядит… обеспокоенным, почти. Он так доблестно пытается это скрыть, что я делаю вид, что не замечаю.

Горячее дыхание касается моей шеи, приказывая мне двигаться: — Сильнее.

Фыркнув достаточно сильно, чтобы сдвинуть свободные волосы с лица, я действительно вкладываю всю свою силу в плавные, методичные движения.

Татуированные пальцы в кольцах убирают мои волосы назад, дергают за хвостик моей косы.

— Слишком сильно.

— Тогда сделай это сам, — огрызаюсь я через плечо, и низкий смех покрывает мою кожу мурашками.

Хит переходит от моей спины к моему боку, скрестив руки, опираясь на кухонный остров. С мальчишеской, глупой улыбкой он опускает руку в открытый пакет с мукой на стойке и щелкает по мне запачканными белым кончиками пальцев.

— Тогда это была бы не ты, учащаяся готовить, не так ли?

Безучастно, я рассматриваю возможность запустить весь еще не промешанный шар теста ему в голову.

— Вот почему у тебя никогда не было девушки, — ворчу я, и не в первый раз за последний час. — Потому что ты приглашаешь женщин на ужин, а потом заставляешь их его готовить.

— Эй, детка, это твой список желаний.

— Это не список желаний. — Это даже не список. Это были просто… мысли. Случайные идеи, выманенные им, теперь используемые им для его собственной гребаной выгоды.

Пока я усердно работаю над совершенствованием своего теста — моей третьей партии, потому что я уже сделала пасту, а моя первая чесночно-розмариновая фокачча… ну, я утверждаю, что Хит подставил меня, дав мне сахар вместо соли нарочно, — он неторопливо потягивает вино. Время от времени помешивает простой томатный соус, пузырящийся на плите. Инструктирует меня так, будто он сам гребаная Бэрфут Контесса. Признаюсь, мой собственный бокал с вином регулярно наполняется. Конечно, каждая грязная тарелка, которую я создаю, тут же моется. Да, на нас обоих фартуки, одинаковые гребаные фартуки, два испачканных лоскута ткани с напечатанными командами «Поцелуй повара». И я клянусь, что когда я убрала свою пасту в кладовку, чтобы она отдохнула, я заметила подозрительную масляную миску под пленкой, которая определенно может быть какой-то запасной, но все же. Я чувствую себя обязанной отметить: — Это очень старомодная картина.

Когда он опрокидывает мерло, Хит смеется над краем своего бокала.

— Ага, я практически пещерный человек. Мужчина учит женщину готовить. Угу.

Я толкаю его локтем, сдерживая улыбку. Я сдерживаю улыбки с тех пор, как обнаружила гребаное кулинарное шоу, ждущее меня, аккуратно разложенные ингредиенты и чертов мирепуа — сказанное на очень жалком французском акценте, я должна отметить — уже пассерующееся. Потому что, несмотря на все мое ворчание, мне нравится. Готовка и вино, и перепалка, саундтрек, который Хит, не колеблясь, сообщил мне, был мучительно подобран, — я могу признать, что мне это нравится.

А вот то, насколько сильно — это как раз и проблема.

«Это свидание», — сказала я раньше, даже не подумав об этом, и, черт возьми, именно так это и чувствуется. Здесь нет никакой мотивации. Некого ревновать. Нечего учить. Это просто мы. Тусуемся. Вдвоем.

Это интимно — вот моя настоящая проблема. Даже когда я заканчиваю с хлебом, и Хит уносит его отдыхать, и мы переходим к приготовлению фрикаделек. Я, блядь, массирую сырое мясо пальцами, воняющими чесноком, Хит смеется над гримасами, которые я корчу, я пинаю его по голеням, мы на самом деле даже не встречаемся, и в моем мозгу завелся глупый маленький паразит, думающий «хи-хи. Как романтично.»

Это не свидание, но это лучшее свидание, на котором я когда-либо была — вот в чем корень проблемы. И довольно отрезвляющая мысль тоже. Что-то, что я буду снова и снова пережевывать, как только останусь одна.

— Итак, — Хит подтягивается, чтобы сесть на стойку. — Как прошел твой день, дорогая?

Я позволяю жадному глотку вина говорить за меня.

— Твоя команда тебя достает?

Если достает — синоним холодного плеча, то да. Много. Но я бы предпочла не вдаваться в это, так что я пожимаю плечами. Как только его рот снова открывается, я зажимаю его ладонью.

— Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

Стон согревает мою ладонь, но Хит кивает. Укусив меня достаточно сильно, чтобы я отдернула руку с проклятием, он перехватывает мою кисть и успокаивающе гладит отпечаток его гребаных клыков.

— Ладно. Спроси меня, как прошел мой день.

Подавив закатывание глаз, я подчиняюсь.

— Как прошел твой день?

Бледная бровь изгибается ожидающе.

На этот раз я не сдерживаю ничего.

— Дорогой.

Его вздох такой довольный, что у меня болит живот.

— Мой день прошел нормально.

— Просто нормально?

— Хм. Паршиво, когда быть студентом колледжа означает, что тебе действительно нужно ходить на пары, да?

— Это лучшая часть моего дня.

— Мой маленький чудик, — мягко мурлычет он, очевидно шутя, но это все равно задевает больное место.

Я вырываю свою руку, сжимая ее в кулак за спиной, в то время как другая сжимает бокал с вином так сильно, что я почти ожидаю, что ножка сломается.

— Упаси боже, я вкалывала, чтобы получить стипендию, и на самом деле хочу ее сохранить, ага?

— Ого, детка. — Хит бросается ко мне, прежде чем я успеваю сделать даже два шага, притягивая меня обратно и зажимая между своими разведенными бедрами. — Я шутил.

— Мне нравится школа, — огрызаюсь я, защищаюсь; я так привыкла это делать, это происходит естественно. — Тебе нравится выходить в океан и надеяться, что ты не утонешь. Но я тут чудик?

— Ты не чудик. Мне жаль. Мне не стоило этого говорить.

Скрестив руки, я опускаю подбородок к груди и молчу.

— Есть ли что-то в тебе, — тихо говорит он, осторожно, — что Бен не разорвал на части?

Я резко вдыхаю. Господи, это несправедливо, как он может не только видеть меня насквозь, но и залезть нахрен ко мне в голову и перебрать мои мысли, пока не найдет именно то, что хочет знать.

— Он раздражался, — тихо начинаю я, и, клянусь, он буквально вытягивает из меня слова, — когда я не хотела, типа, расслабляться и тусить в межсезонье. Когда я хотела остаться дома и учиться вместо этого. Всегда спрашивал, зачем я вообще учусь, если у меня есть плавание, как будто он не мог понять, что мне просто нравится это делать. Иногда я думаю, что мне это нравится даже больше, чем плавание, потому что это не кажется таким тяжелым. Я просто хороша в этом. Как ты хорош в…

— Во всем?

Безучастно, я выглядываю из-под ресниц.

— В том, чтобы быть эгоистичным мудаком.

Хит стукается лбом о мой.

— Все, что я только что слышал, это хорош и мудак.

Я компенсирую смешок, который вырывается против моей воли, вонзив костяшки пальцев ему в солнечное сплетение. Я пытаюсь оттолкнуться от него, подальше от него, но эти мускулистые бедра сжимаются, удерживая меня точно там, где я есть.

— Я думал, у тебя спортивная стипендия.

— А я думала, ты знаешь все, — парирую я. — Нет. Академическая.

Его пальцы танцуют по моей руке, загибаются под мой подбородок.

— Мой маленький гений.

Похвала заставляет меня покраснеть. Выжигает из меня всю дерзость. Инстинктивная защита, сковывающая меня, постепенно спадает, и по мере того, как стальной стержень в моем позвоночнике тает, мое тело тоже тает. Я бы хотела винить в этом вино, но я бы солгала. Это не алкоголь делает меня пьяной, а искренние извинения и сладкая похвала. Такая новизна, и это кружит мне голову.

Когда моя щека находит твердую плоскость его груди, его прикосновение скользит к моему затылку. Спускается вниз по позвоночнику к самому основанию, где ныряет под пояс моих штанов, чтобы коснуться голой кожи.

— Я просто не понимаю этого, Дэни, — бормочет он против моей макушки. — Почему ты оставалась с ним так долго.

Я предлагаю то же жалкое оправдание, что и его друзьям.

— Так было проще.

— Чем?

— Расстаться, — мой язык работает по своему желанию, выдавая секреты. — Быть одной.

Его сердце бьется под моей щекой. Быстрое стаккато, такой контраст с его гладким, рокочущим: — Ты одинока, Даниэла?

— Мне нравится быть одной.

— Не то, о чем я спросил.

Я не то чтобы знаю ответ. Я знаю, что это сложно. И я знаю, что когда я отстраняюсь достаточно, чтобы взглянуть на него, чтобы встретить взгляд, уже устремленный на меня, я говорю правду, когда говорю: — Не сейчас.

— Хорошо. — Пальцы скользят под мою рубашку и прокладывают медленный путь к изгибу моей грудной клетки, тупые ногти щекочут мои бока. — Я заставляю тебя чувствовать себя некомфортно?

— Я не думаю, что кто-либо когда-либо заставлял меня чувствовать себя более комфортно, — признаюсь я. Потому что это правда, и я думаю, он заслуживает знать это.

Хриплый звук грохочет глубоко в его груди.

— Что?

— Ничего. Просто… думаю.

— О чем?

Его взгляд устремляется на мой рот. Он сглатывает.

— О темных коридорах.

Мое дыхание перехватывает.

— О.

С лазерной точностью он наблюдает за неровным вздыманием и опусканием моей груди. Он касается ее, его ладонь прижимается между моими ключицами, пальцы широко расставлены.

— У меня есть теория.

«Оставь это при себе», — призывает мой здравый смысл. Каждая другая часть меня отвечает низким «Продолжай».

Его мычание — раздражающий отказ.

— Ты испугаешься.

— Не поднимай тем, Бельфор, если ты недостаточно смел, чтобы довести до конца.

— Ты знаешь, сколько раз я видел, как Бен целовал тебя?

— Учитывая твои сталкерские наклонности, я скажу: много.

Он кряхтит.

— Я видел Бена, — повторяет он, подчеркивая, — целующим тебя. Это никогда не была ты, целующая его.

Мои щеки краснеют, и его большой палец проводит по одной из них, как будто он пытается стереть этот багровый след.

— Этого попросту не случалось.

— Это едва ли случалось. И ты никогда не целовала его так, как целуешь меня.

— Я никогда не устраивала представление.

— Вот видишь, я так не думаю. Я не думаю — нет, я знаю, с тобой все в порядке. Не в тебе проблема.

— Значит, мое подсознание было настолько отвращено Беном, что саботировало мое либидо? Это твоя теория?

— Просто говорю, что оно не казалось очень саботированным со мной.

— Звучит как эгоистичная теория.

— Я бы назвал это желанием.

— Чего именно ты желаешь?

Он снова смотрит на мой рот — я уже смотрю на его. Он владеет всем моим вниманием, является центром моих мыслей. Я бы хотела винить в этом вино, я бы хотела винить что угодно, кроме простого человеческого желания, но я хочу этот рот.

Я думаю, если бы не звук хлопнувшей входной двери, я могла бы взять его.

Вместо этого, когда двойные женские голоса выкрикивают приветствия, я пытаюсь, как могу, убраться подальше от этого рта. Но, опять же, Хит не позволяет мне уйти.

— Твоя сестра подумает, что мы чем-то занимались, — протестую я, пытаясь вывернуться, бросая панический взгляд на дверной проем, ожидая, когда звуки того, как Сэйлор и Лайла снимают верхнюю одежду, станут звуками их шагов по коридору.

Хит кряхтит, его руки тисками на моих бедрах.

— Она будет знать, что мы чем-то занимались, если ты не прикроешь меня.

— Мы не были… — Мой рот захлопывается так быстро, что зубы стучат. Прежде чем я успеваю остановиться, я смотрю вниз. Ненадолго. Едва. Достаточно, чтобы увидеть выпуклость, топорщащую его спортивные штаны, а затем я смотрю буквально куда угодно кроме.

Потолок получает довольно здоровую дозу моего внимания, когда Хит хрипло смеется.

— Мое либидо тоже ничего не саботировало, Уильямс. Не когда дело касается тебя.

Больная маленькая ниточка удовлетворения превращает меня в размазню — она умирает болезненной смертью в тот момент, когда Сэйлор входит на кухню, с понимающим изгибом рта, руками, лежащими на плечах дочери, удерживая ее.

— Мы не помешали?

Возможно, мое писклявое «нет» было бы более убедительным, если бы оно не конкурировало с огромной самодовольной ухмылкой. Когда я щипаю его за сгиб локтя, Хит трезвеет.

— Дэни хочет, чтобы вы знали, что мы ничего не делали.

Молча я умоляю землю разверзнуться и поглотить меня. Чуть громче, я шиплю: — Я ненавижу тебя.

Поджав губы, чтобы сдержать улыбку, он чмокает меня в щеку. Возможно, немного по-детски, я стираю поцелуй. Определенно немного злобно, я отстраняюсь достаточно, чтобы паника вспыхнула в этих глазах цвета морского стекла, но это только для того, чтобы я могла развернуться, чтобы послать маленькую улыбку Лайле, пока она вырывается из хватки матери и скользит к нам.

Любопытно наклонив голову, ребенок одаривает нас уровнем понимания, намного превышающим ее годы.

— Дядя Хит, почему твоя девушка тебя ненавидит?

Руки, крепко обнимающие меня за талию, игриво сжимаются.

— Это ее язык любви.

— Дядя Хит, почему твоя девушка такая красная?

— Она просто переполнена любовью.

Пятилетняя выглядит сомневающейся.

— Это потому что вы целовались?

Я задыхаюсь.

— Господи, Лала. — Приглушив смешок о мое ухо, Хит качает головой на племянницу. — Ты ее убьешь.

— Как…

— Ладно. — Прокашлявшись, чтобы скрыть собственный смех, Сэйлор снова хватает дочь и выводит из комнаты. — Пойдем, малышка. Время купаться.

Пока Хит обещает им остатки еды, я едва сдерживаюсь, чтобы не умолять их остаться. Потому что они уходят, и мое смущение от того, что нас застали, уходит с ними — мое смущение от того, что нас застали почти делающими, остается. Что я почти сделала.

Прочистив горло, я осторожно отдираю Хита от себя. На этот раз он отпускает меня. Физически, по крайней мере. Я отхожу от него на безопасное расстояние, даже не глядя на него, и все же этот низкий, небрежный, хриплый голос заставляет меня встать по стойке смирно.

— Если захочешь когда-нибудь проверить эту теорию.

Я задерживаю дыхание.

— Проверь ее со мной.

Мои легкие сдуваются с громким, озадаченным звуком.

— Что ты с этого имеешь?

— Как ты думаешь?

Я думаю о многом. О глупых вещах. О самонадеянных, невозможных вещах, которые являются нелепыми представлениями по сравнению с очень очевидной реальностью.

— Переплюнуть Бена действительно тебя заводит, да?

Его улыбка колеблется. Я почти думаю, что могла ошибиться — я могла бы ошибиться в других смыслах.

А затем он кивает.

— Именно.

Девушки визжат, когда видят меня.

Поморщившись, я благодарю свое прошлое «я» за то, что заранее завершила свой костюм парой берушей.

— Хит умрет, — объявляет Матильда, перебегая через свою кухню, вино неуклюже плещется через край очень полной кружки — внезапно то едва внятное «заходи», которое мне только что прокричали через входную дверь, обретает смысл.

Потому что, поскольку я решила, что эта ночь будет долгой, напряженной и социально истощающей, я отказалась от их приглашения собираться вместе. Очевидно, я пропустила какое-то неотъемлемое время для выпивки и пререкания, которые, как я полагаю, возникли, когда Матильда решила не быть Глиндой. На ней нет ни капли розового, но есть много обнаженного тела, открытого ее костюмом — пикси? Лесное божество? Что-то крылатое и цветочное и почти голое, что заставляет меня чувствовать себя намного лучше в том, что я сама так скудно одета.

Взволнованно подпрыгивая, Матильда Пьяная Фея подчеркивает, по-видимому, неминуемую кончину своего друга.

— Он буквально умрет, Дэни.

— Хм. Подходяще для случая, думаю. — Полуулыбаясь, я тереблю лямки своего… ну, я бы не назвала это топом. Скорее бюстгальтером, украшенным бисером и ракушками, которые свисают вниз и пересекают мой живот, который в остальном полностью обнажен низкой, струящейся юбкой, спадающей до икр. Все выполнено в оттенках синего, зеленого и перламутрового фиолетового, как и мерцающие чешуйки, которые я кропотливо нарисовала на своем лице, шее и ребрах, используя тот трафарет.

Для такого маленького количества, это много. Я не совсем знала, как далеко мне нужно зайти. Насколько я должна посвятить себя воплощению одного из тех прозвищ — быть сиреной на эту ночь.

Играя с одной из кос, в которые я заплела передние пряди волос, я стараюсь не кривиться.

— Я не выгляжу нелепо?

— О, выглядишь. Но, типа, в шикарном смысле. — Имани загибает длинный красный ноготь, помахивая камерой, зажатой в другой руке. — Иди сюда. Мне нужно это увековечить.

Я стону, но подхожу к ней. Черт, я тоже хочу это увековечить. Конечно, я выгляжу нелепо, но не потому что плохо. Просто немного чересчур. Я уверена, что выгляжу очень горячо. Я также очень уверена, что, куда бы мы ни пошли, мне будет очень холодно, но, эй. Такова жизнь. Я выживу.

Я открываю рот, чтобы спросить, куда именно мы идем, поскольку никто не предоставил мне никаких подробностей, кроме того факта, что мы идем на вечеринку, но новые голоса и тяжелые шаги прерывают меня.

— Подождите, — кричит Матильда парням, и шаги внезапно прекращаются. Бросившись к своей сумочке, разбросанной по стойке, она достает телефон. — Я хочу это записать.

Имани согласно мычит, ее камера тоже наготове.

— Хорошая идея.

Сдерживая желание пригнуться и спрятаться за стойкой, я довольствуюсь тем, что закрываю глаза на успокаивающий удар.

— Вы, ребята, такие драматичные.

— Нет, мы нет. Ты просто такая горячая.

Свистнув в знак согласия, Матильда кричит парням, чтобы они входили.

Вопреки всеобщему мнению, Хит не бросает на меня взгляд и не умирает мгновенно. Однако он… дает сбой или что-то в этом роде. Он заходит последним за нашим трезвым назначенным водителем на вечер и не совсем трезвым Каем, и пока Брендан предлагает сдержанные комплименты всем трем девушкам — хотя они произнесены, глядя прямо на Имани — и последний свистит пронзительно, достаточно, чтобы пробить барабанные перепонки, Хит не говорит ничего. Он застывает в дверях, широко раскрыв глаза и уставившись прямо на меня.

— Ты кого изображаешь? — дразню я, с любопытством рассматривая бейсболку, надетую задом наперед, футболку оверсайз, надетую поверх мешковатой футболки с длинным рукавом, такие же свободные спортивные штаны и поношенные кроссовки.

Он все еще ничего не говорит. Он приходит в себя только когда Кай хлопает его по затылку.

— Сделай ей комплимент уже, мудак, или я сделаю это. Откровенно.

Хит кашляет, давится, как будто возвращается к сознанию после периода катарсиса.

— Извини. Кажется, я только что умер на секунду.

Девушки хихикают.

Буквально спотыкаясь, Хит направляется ко мне. Его руки находят мои бедра, только чтобы немедленно отступить, только чтобы он зашипел, как будто моя голая кожа его обожгла, только чтобы он так же быстро вернул свою хватку.

— Господи, Дэни.

Он пьян. Не, типа, очень пьян, но по крайней мере навеселе. Ни за что на свете он бы не смотрел на меня так, с такой откровенной страстью, если бы полностью контролировал свои способности.

«Он делал это прошлой ночью, — с большим удовольствием напоминает мне мое сознание. — И это чувствовалось так же хорошо, как и сейчас, не так ли?»

Я вышвыриваю эту мысль из головы, прежде чем она успевает засесть. Прежде чем она разрастается до чрезмерной, и я порчу себе эту ночь, еще до того, как она началась.

Нацепив на лицо свою лучшую попытку непринужденной улыбки, я обвиваю руками шею Хита.

— Тише, мальчик.

Он издает собачий скулеж, от которого я смеюсь. Его руки двигаются, ложатся на мою поясницу, опасно близко к тому, чтобы коснуться другой части моег тела.

— Ты выглядишь…

Его пауза длится слишком долго, и я нетерпеливо цокаю языком.

— Продолжай.

— Не могу. — Два больших пальца впиваются в обе ямочки в моей пояснице. — Сломался.

Боже, мне это слишком нравится.

— Может, Кай сможет тебе помочь.

— Кай может умереть.

Я фыркаю, подушечки пальцев царапают короткие, щетинистые волосы, прежде чем коснуться плотной ткани.

— Серьезно, — я отстраняюсь, чтобы еще раз осмотреть его наряд. — Ты кто?

— Серьезно, — вздыхает он, как будто обижен, что я не знаю. — Ты никогда не смотрела «Шаг вперед»?

Смутный звон раздается в моей далекой памяти.

— О. Ты тот горячий танцор?

— Да, я горячий. Спасибо, Дэни. — Хит похлопывает меня по ягодице. — Мы добавим марафон фильмов в твой список.

— Пикантно. — Матильда игриво вскидывает брови, раздавая напитки, и порицает всех за то, что они не на ее уровне. — Где вы, ребята, были?

— Нигде, — хором слишком быстро отвечают трое парней, обмениваясь взглядами, которые заставляют нас, девушек, хмуриться друг на друга.

— Ну, это было правдоподобно, — тянет Имани. — Попробуйте еще раз.

Пока Твидлди и Твидл-гребаный-дам уставились в потолок, Брендан бормочет через край своей кружки.

— У нас было кое-что.

— Например, что? Закидали яйцами дом? — шутит Матильда.

Никто из парней не смеется.

— О боже мой. Вы закидывали яйцами дом? Вам двенадцать?

Какой-то внутренний сигнал тревоги, похороненный глубоко во мне, начинает выть. Шестое чувство на херню.

— Чей дом?

Никто не отвечает — каждый из них прилагает действительно заметные усилия, чтобы не смотреть на меня.

Я изучаю Хита. Этот взгляд, устремленный вниз. Челюсть, сжатая так крепко. Мышцы шеи под моей ладонью, твердые как камень. Сама картина вины.

— Это был дом Бена, да?

— Мы воспользуемся пятой поправкой.

— Какого хера? — фыркает Матильда, ее крылья беспорядочно хлопают, когда она опускает руки на бедра. — И вы нас не пригласили?

— Это было преступление на почве страсти, — настаивает Кай.

— Очень спонтанное, — добавляет Брендан в поддержку утверждения друга.

Глядя мне прямо в глаза, Хит торжественно кивает.

— Совсем не предумышленное преступление.

Наступает пауза в молчании. А затем Имани, медленно и саркастично, начинает хлопать.

— И «Оскар» за худшую игру в истории получают…

Сверкнув тремя одинаковыми средними пальцами, парни игнорируют ее. Каждый из них сосредоточен на мне, оценивая мою реакцию, ожидая ее.

Я думаю, у каждого из них случается крошечный, маленький сердечный приступ от полного шока, когда я улыбаюсь.

— Я думаю, это, возможно, самая приятная вещь, которую кто-либо когда-либо делал для меня.

— Детка, это невероятно грустно.

Моя голова падает набок, когда я вздыхаю.

— Зачем тебе портить это?

— Я сказал «грустно»? Я имел в виду «сексуально».

— Хм.

Мои глаза закатываются, и, Боже, все лицо Хита загорается. Он облизывает гребаные губы, и у меня должна быть сила воли бога, чтобы не приподняться на цыпочки и не прижаться ртом к его рту, просто для глупого, эгоистичного удовольствия. Даже не для вида. Ни для кого, кроме себя. Просто потому что я хочу.

— Эй. — Резко прочищенное горло привлекает мое внимание в сторону, к Каю, который машет вопрошающей рукой между ним и Бренданом. — Мы тоже это сделали. Где наш поцелуй?

Хит буквально рычит. Преданность это нашему маленькому соглашению или настоящая, искренняя ревность, я не могу точно сказать. У меня нет времени зацикливаться, потому что он целует меня, крепко, с полуоткрытыми глазами, в упор глядя на хихикающего лучшего друга.

— Угомонитесь, вы двое. — Рука, которая не принадлежит Хиту, хлопает меня по заднице — судя по тому, как он вздрагивает, я почти уверена, что Имани дает шлепок и ему. Она бросает нам обоим подмигивание через плечо, направляясь в коридор, красные каблуки цокают по плиточному полу. — Нас ждет кэнди-круиз.

Пока все остальные улюлюкают и кричат от восторга, я хмурюсь.

— Серьезно?

— Ты знаешь Бэй-Авеню? Ту улицу, где, типа, половина Коув-Колледжа живет?

Мой нос морщится, когда это название вызывает особенно раздражающий звонок в моей памяти. Коув-Колледж, и одна маленькая захватчица из Университета Хейвен-Коув.

— Ага.

— Каждый год они устраивают свою версию кэнди-круиза.

— Дай угадаю, они раздают не конфеты?

— Зависит от твоего определения конфет, — мурлычет Кай.

— Обычно это дешевые желешки с водкой. В каждом доме свой вкус, ты заходишь, берешь порцию, переходишь к следующему месту, выбираешь свою любимую вечеринку, ну, ты поняла.

Я не понимаю, но улавливаю суть — я скрещиваю пальцы и молюсь, чтобы это был не совсем тот ад, который я себе представляю.

Теплая рука сжимает мою.

— Мы можем уйти, если станет слишком напряженно.

Я смотрю на Хита краем глаза.

— Ты мой парень или нянька?

Дразняще мыча, он наклоняется для быстрого, целомудренного поцелуя, который кажется слишком естественным для моего же блага.

— Первое. Слава богу.

— Я была неправа, — мурлычет Матильда мне на ухо, пока мы бредем по Фрат — извините, Бэй-Авеню. Сцепившись локтями, она игриво толкает меня бедром. — Хит не умрет. Он кого-нибудь убьет.

Оторвав свой заинтригованный взгляд от пары впереди — серьезно, никто другой не замечает чего-то между Имани и Бренданом? — я устало вздыхаю, оглядываясь через плечо на пару, замыкающую нашу группу. Как и пять минут назад, я нахожу нехарактерный хмурый взгляд, искажающий лицо Хита.

— В чем его проблема?

— Человечество. С акцентом на «человек».

— Что?

Взмахом руки Матильда привлекает мое внимание к ватаге братанов на другой стороне улицы, идущих параллельно с нами, смотрящих на нас. Мое настроение мгновенно портится, мое лицо искажается, чтобы соответствовать лицу человека, крадущегося на несколько шагов позади меня. Ага, мне тоже не нравится этот вид человечества.

Навязчивые, свистящие, типа «я выкрикиваю непристойные комментарии женщинам, и это определенно заставляет их хотеть переспать со мной».

— Что? — снова спрашиваю я. — Один из них похвалил упругость его задницы?

— Нет, один похвалил твою. — Ее локоть касается моих ребер. — Он ревнует, Дэни.

— О, нет, нет.

— О, да, да.

— Он не такой.

Звук «ха» разносится громко и почти насмешливо.

— Он на сто процентов такой. Ты шутишь? Господи, даже когда ты была с Беном…

Ее рот захлопывается.

Мой открывается, чтобы болезненно заинтригованно разинуть рот.

— Что?

Матильда моргает.

— А?

— Когда я была с Беном… что?

Крылышки, прикрепленные к ее спине, трепещут, когда она неловко ерзает.

— Я сказала это?

— Э-э, да.

— Ну. — Она нервно хихикает, небрежно взмахивая рукой в воздухе. — Я пьяна.

— Матильда.

— О, смотри. — Высвободившись из моей хватки, она энергично жестикулирует в сторону ближайшего дома. — Последняя остановка. Мы на месте.

— Эй…

Визгнув что-то невразумительное, она бежит через дорогу. Как, блядь, сломя голову. Она буквально сбегает от разговора, оставляя меня разинуть рот. Я все еще там, все еще разеваю рот, когда остальные следуют за ней, и Хит догоняет меня.

— Если ты уставилась на этих парней, я могу действительно сорваться.

— Боже, ты так хорошо меня знаешь. Я обожаю мерзких братанов. Думаешь, тощий снова назовет меня мамаситой, если я вежливо попрошу?

— Он что?

— Я шучу. — Совсем нет. — Я смотрела на Матильду.

— Неожиданный поворот.

Я бью его по груди полунежно.

— Она сказала что-то странное.

— Обычное для нее дело.

— Когда я была с Беном…

Хит шипит. Он буквально, блядь, шипит и крестится, и я думаю, что если бы я попыталась снова заговорить о своем бывшем, он притворился бы, что падает в обморок, как пораженная, оскорбленная девица.

— Со всеми вами что-то глубоко не так, вы знаете это?

Зубы игриво ловят кончик моего носа, заставляя его сморщиться.

— Поэтому мы такие веселые.

Мое закатывание глаз заставляет его улыбнуться, поцеловать меня, а затем обхватить мою руку своей и потянуть за остальными. Его хватка усиливается, когда мы переходим улицу, и его выражение тоже, глаза сужаются, когда мы приближаемся к той группе парней.

— Наслаждаешься? — бормочет он, не глядя на меня, слишком занятый, воссоздавая гребаный вестерн.

— Ага, — отвечаю я с меньшим энтузиазмом, чем заслуживает ситуация, потому что мне на самом деле было весело. Толпа многочисленна, и на этой улице есть какой-то странный барьер, который задерживает звук и тепло и усиливает и то, и другое, и несмотря на то, как сильно я пытаюсь забыть о содержании сахара в желе, оно никогда полностью не уходит из головы. Но…

Я в компании. Я с друзьями. С людьми, которые знают меня и все равно любят. Людьми, которые включают меня так, будто я не просто подруга их друга. Людьми, которые видят моего бывшего на расстоянии и визжат «отказано, подонок», прежде чем он успевает подойти ко мне на десять футов. У меня никогда раньше этого не было. Мне это очень, очень нравится.

Мне также очень, очень нравится, когда кости в моей руке целы, так что, крякнув, я высвобождаюсь из сдавливающей хватки Хита и зацепляю пальцы за его пояс.

— Они тебя действительно достают, да?

— Они тебя не достают?

— Это не мой первый день в качестве женщины, Хит.

Он кряхтит, сверля взглядом объекты своего раздражения, когда они направляются внутрь, практически пенясь от злости, и двигается, чтобы последовать за ними.

Крепко дернув за его пояс, я принимаю мудрое решение направить его в другое место.

— Если один из нас будет драться с кем-то каждый раз, когда мы выходим, — начинаю я, переходя через передний двор к боковой калитке, — у нас сформируется определенная репутация.

Хит ворчливо смеется, отодвигая меня в сторону, когда я недостаточно высока, чтобы дотянуться до засова с другой стороны. Когда задвижка скользит, я толкаю калитку и веду Хита на относительно пустой задний двор, но это не наш конечный пункт назначения.

Я продолжаю идти, Хит послушно следует, все к самому дальнему концу огромного двора, пока мы не достигаем хозяйственной постройки размером с большинство настоящих домов.

— Это здесь ты меня убьешь, да?

Я фыркаю. Приподнявшись на цыпочки, я тянусь к цветочному горшку, висящему у входа, нащупывая в грязи, пока мои пальцы не смыкаются вокруг ключа.

— Ты знаешь, кому принадлежит этот дом?

— Кому-то, живущему в избыточном богатстве?

— Ну, да, — признаю я, хотя это не мой аргумент. Когда я толкаю двойные двери, я не осмеливаюсь включить свет, но довольно легко понять, где мы находимся в любом случае — едкий запах аммиака выдает нас. — Летти Сент-Джеймс. Капитан команды по плаванию Университета Хейвен-Коув.

Владелица собственного олимпийского бассейна, благодаря своему собственному папочке Варбаку.

Впечатленный свист эхом отражается от плоской воды, отскакивая от высокого потолка и застекленных стен.

— Зачем мы здесь?

— Нахождение рядом с водой всегда меня успокаивает. Думала, это может подействовать и на тебя.

— Морская вода, — шутливо поправляет он, но мягкая улыбка, которую он мне посылает, благодарна. — Ты здесь была раньше?

— Однажды. — На первом курсе, сразу после того, как я попала в команду. До того, как Летти узнала, что я лучше нее. На первых же соревнованиях, в которых мы плыли, я разгромила ее рекорды, и, шокирующе, меня больше никогда сюда не приглашали.

— Хочешь зайти?

Я смеюсь.

Он не шутит.

— Давай, сирена. Ты для этого одета.

— Я не могу плавать в этом.

— Тогда сними его.

— Прошу прощения?

— Эй, я просто пытаюсь расширить твой кругозор здесь. Помнишь? Вещи, которые ты никогда не делала из-за плавания?

— Ага, я не помню, чтобы «купание голышом» было в списке.

— Хм. Должно быть, было в моем.

Я толкаю его с фырканьем.

Он ловит себя как раз вовремя, чтобы избежать падения в бассейн полностью одетым — то, что он вскоре исправляет. Его кепка снимается, его верхняя одежда снимается, а его спортивные штаны собираются у его ног к тому времени, как я наконец беру себя в руки.

Боже, эти пресс кубики отвлекают.

Когда он начинает теребить свой пояс, я визжу его имя. Он поднимает руки со вздохом.

— Ладно. Полуголое купание.

— Веселись.

— Пожалуйста. Очень прошу. Ради меня?

Я фыркаю.

— Я куплю тебе что-нибудь красивое.

Еще один фырк, хотя на этот раз немного менее колкий.

— Я буду с тобой соревноваться.

Мой интерес заметно слышен. Медленно переминаясь с ноги на ногу, я задумчиво мычу.

— Двести метров?

— Ты пытаешься меня убить? — Он фыркает. — Сто.

— И я получу что-то красивое.

— Договорились. — Он скрепляет это рукопожатием, а затем он исчезает, несясь к дальнему концу бассейна, как будто если я задержусь слишком долго, я передумаю.

В чем я немного сомневаюсь. Я тянусь за спину, и мои пальцы зависают над застежкой бюстгальтера, колеблясь.

— О, да ладно, — кричит Хит, вскидывая руки. — У нас договор.

— У меня, э-э, ничего нет под этим.

— Надень мою футболку.

«И проиграть, потому что мокрая избыточная ткань будет меня сдерживать?» Этот соревновательный маленький дьявол на моем плече восстает.

Это просто грудь. Соски. Грудные мышцы. У Хита они тоже есть, большие развитые, которые он постоянно показывает, которые, честно говоря, довольно хорошо заполнили бы мой бюстгальтер. Это не проблема.

«Ты не стесняешься», — напоминаю я себе.

— Отвернись.

— Ты знаешь мой рот…

Я затыкаю его хмурым взглядом и особенно вульгарным жестом. С подмигиванием он поворачивается — он даже закрывает глаза, зарабатывая еще один средний палец, который он, должно быть, чувствует, потому что смеется.

Быстро, пока я не начала переосмысливать, я расстегиваю бюстгальтер и позволяю ткани упасть. Выбираюсь из юбки и направляюсь к дальнему концу бассейна, сбрасывая туфли на ходу.

— Знаешь, — начинает он снова, тем же дразнящим тоном, когда я занимаю место рядом с ним и даю ему «все нотово», чтобы повернуться. Он поворачивается лицом вперед, прежде чем открыть глаза, даже не глядя на меня, но я клянусь, что все равно чувствую на себе его взгляд.

— У меня действительно хорошее периферическое зрение.

— Победи меня, и, возможно, тебе достанется немного полного обзора.

Я клянусь, я слышу, как он давится.

Приготовившись нырнуть, я ухмыляюсь.

— Готов?

На периферии я наблюдаю, как он встряхивается, прежде чем занять ту же позицию.

— Детка, ты, блядь, в деле.

Я на полпути через свой первый заплыв, когда понимаю, что рядом со мной наблюдается явный недостаток избыточных брызг, — я достигаю стены и поворачиваюсь, и внезапно останавливаюсь, когда осознаю, что рядом со мной наблюдается явный недостаток мужчины.

— Прошу прощения? — кричу я, барахтаясь на одной стороне бассейна, пока Хит ухмыляется мне с другой. — Мне обещали гонку!

— Извини, — кричит он в ответ, выглядя совсем не виноватым, развалившись у края бассейна. — Отвлекся.

— На что?

— На тебя. Ты слишком чертовски талантлива. За тобой нужно наблюдать.

— Мне нужно брать плату, если ты будешь так таращиться.

— Отсюда я ничего хорошего не вижу.

— Все во мне хорошее.

Он не спорит. Оттолкнувшись от стены, он ныряет под воду, проплывая половину длины бассейна, прежде чем вынырнуть за воздухом. Неторопливым брассом он продолжает приближаться.

Я сопротивляюсь желанию отступить. Чем ближе Хит, тем усерднее моим конечностям приходится работать, чтобы удержать меня на плаву. Я пловчиха D1, ради бога, и я едва могу разбить поверхность, все, кроме подбородка и выше, погружено в воду.

Покачиваясь всего в паре футов от меня, он смотрит на меня так, будто на виду гораздо больше, чем просто мое лицо.

— Ты пытаешься поджечь меня или что-то в этом роде?

— Я пытаюсь не смотреть на твою грудь.

Хорошо, что он этого не делает, иначе он мог бы заметить, как внезапно затвердели мои соски.

— Ты смотрел на них раньше.

Как он любит указывать, они были у него во рту.

— О, постоянно, — он находит так мало стыда в признании этого, что я не могу удержаться от смеха. — Думай обо всех случаях, когда ты меня замечала, и умножай это на, типа, десять.

— Извращенец, — обвиняю я.

— Мужчина, — поправляет он.

Я склоняю голову набок.

— Разница есть?

— Ха-ха.

Толстое предплечье рассекает воду, создавая настоящую приливную волну, которая почти топит меня. Я отплевываюсь от проклятий и вытираю хлор с глаз, когда воздух… меняется. Нагревается. Я нагреваюсь, от кончиков ушей до пальцев ног, и особенно изгиба моих бедер, где руки под водой внезапно зависают. Еще до того, как я открываю глаза, я знаю, насколько близко я найду Хита — не совсем в западне, но неизбежно все же.

— Это так ты обычно подкатываешь к женщинам?

Широко раскрытые глаза моргают в жалкой попытке невинности.

— Другие женщины существуют?

Боже, я ненавижу, как сильно это заставляет меня улыбаться.

— Мило.

Под водой, короткие ногти царапают нижнюю часть моей грудной клетки. Едва касаясь, но моя спина выгибается.

— Я предпочитаю мужественно-красивого, но спасибо.

— Ты принимаешь все за комплимент, да?

— Я беру все, что могу получить от тебя.

«Это не грязно, — упрекаю я то, что должно быть моим ошибочным гипоталамусом. — Ты не можешь сделать это грязным».

— Ты снова это делаешь.

Я едва могу сглотнуть.

— Делаю что?

Большой палец проводит под моим глазом. Он не говорит этого, но я слышу это в любом случае: «Ты выглядишь так, будто хочешь меня поцеловать».

Мои губы приоткрываются, но отрицание не выходит наружу.

Мягкое давление направляет меня через воду, пока моя спина не касается стены бассейна. Пока Хит опирается одной рукой о край, я опираюсь своей о его грудь. Пальцы сжаты, ногти впиваются в кожу.

— Даниэла.

— Хит.

— Я сейчас тебя поцелую.

— Почему?

— Потому что я очень, очень хочу.

Я повторяю:

— Почему?

Он стонет, его лоб падает на мою ключицу, и я клянусь, я чувствую, как его язык касается моей кожи.

— Я понимаю, что ответ «потому что я хочу» неприемлем?

— Это слишком сложно.

— Это просто поцелуй, дорогая.

— Нет, не просто.

Он не спорит — он также не отступает.

— Десять секунд, Даниэла. Приготовься или убирайся.

Я не делаю ни того, ни другого. Я не двигаюсь. Я цепляюсь за край бассейна, как морской желудь, напряженная и едва дышащая, и совершенно не готовая к тому, что, как я отлично знаю, произойдет, к тому, чему я позволяю случиться. Добровольно.

Более чем.

Позже, когда я оглянусь на этот момент, если я вообще осмелюсь, я, возможно, просто признаю, что это я уничтожаю последний дюйм пространства между нами и целую его.

Это то же самое, что и всегда. Всегда. Как будто это обычное явление, как будто я уже привыкла к этому. Это грязно и немного безумно, как будто мы оба не совсем уверены, что это повторится, как будто мы оба не хотим, чтобы это было так. Мы целуемся так, будто каждый одинаково уверен, что другой может понять, что это монументально плохая идея, и передумать можно в любую минуту. Мы отчаянны, и это так, блядь, хорошо.

Когда его зубы впиваются в мою нижнюю губу, Хит хватает меня за задницу. Он поддерживает изгиб моей шеи, покрывая влажными поцелуями противоположный склон. Я не борюсь с ним, я, блядь, поощряю его, мои чертовы ноги обхватывают его талию, и все же я тяжело дышу: — Это не очень по-дружески.

— Кто сказал?

Так верно. Так. Верно. Плюс, откуда бы мне знать? У меня нет друзей. Я не дружелюбна. Может быть, друзья целуют друг друга в шею все время. Может быть, петтинг — просто обязательное условие дружбы. Может быть, именно так ты и должна себя чувствовать, обнимая своего друга — может быть, ты должна обнимать своего друга в первую очередь.

— О, Боже. — Он ласкает особенно чувствительное место, и я дрожу. Мои ноги сжимаются, притягивая его немного ближе, и, Боже, он твердый. Он такой, блядь, твердый. Твердый и идеально расположенный между моими бедрами под идеальным углом, касаясь именно того места. — Черт, Хит.

Со стоном, от которого я дрожу, он снова берет мой рот, наши языки грубо сплетаются. Пока мои ногти оставляют следы на его плечах, его кончики пальцев оставляют синяки на моих ягодицах, когда он направляет мои бедра в безумные вращения, которые он встречает нетерпеливыми толчками своих собственных.

Мне нужно остановиться. Мне нужно застыть. Все мое тело пульсирует, моя кожа болит, и если он продолжит тереться об меня так…

Оргазм настигает меня, прежде чем я даже осознаю, что это то ощущение, к которому я стремительно несусь. Задушенный стон вырывается из моего горла, я теряю способность делать что-либо, кроме как извиваться и дышать, и кончать.

Только когда мое тело обмякает, я осознаю, что Хит полностью застыл. Только когда туман удовольствия рассеивается, я замечаю его отвисшую челюсть, выражение оленя в свете фар.

— Ты только что…

— Нет. — Покраснев так сильно, что я удивлена, что вода вокруг меня не начинает пузыриться, я изо всех сил пытаюсь найти опору на стене позади меня, неуклюже подтягиваясь и вылезая. — Ничего не случилось.

Хит произносит мое имя и ничего больше. Он не делает ни малейшего движения, чтобы последовать за мной. Каждая часть его застыла, кроме его глаз; они следят за мной, пока я использую его футболку, чтобы грубо вытереться. Внимательно. Напряженно. Осязаемо и слишком.

Я огрызаюсь:

— Что?

— Ничего, — лжет он, сжалившись надо мной. Или, может быть, он чувствует, что если бы он даже подумал о том, чтобы пошутить, Боже, я бы на самом деле его утопила.

Черт, я могла бы утопиться сама. Это… блядь, у меня и унижения появился довольно обширный репертуар после последних нескольких месяцев, но это должно занять первое место. Кончить на парня, которого я умоляла притворяться моим парнем, после всего нескольких минут едва достигнутой третьей базы.

Я бы рассмеялась над жестоким чувством юмора вселенной, если бы не была на грани гребаных слез.

Опустившись на корточки рядом с нашими вещами, моя рука дрожит, когда я беру бюстгальтер из кучи.

— Тогда вылезай и одевайся.

— Я, э-э, не могу прямо сейчас.

— Почему нет?

— Потому что я в одном неправильном движении от того, чтобы кончить в свои боксеры, как гребаный подросток.

Я замираю. Моя одежда падает на землю, когда моя хватка слабеет, все мое тело слабеет. Он…

Я сглатываю. Провожу по невероятно сухим губам. Медленно поворачиваюсь к нему и тихо хриплю:

— Правда?

Лицо искажено гримасой, он кивает.

Мышцы в моем нижнем животе сжимаются.

— Ты… — Не спрашивай, Дэни. Не спрашивай. — Ты хотел?

Не колеблясь, он кивает.

«Не надо», — снова приказываю я себе, но на этот раз я говорю не со своим ртом. Я говорю со своим мозгом. Своим глупым, гормональным мозгом, думающим глупые, гормональные вещи. Развлекающим глупые, гормональные фантазии. Выдумывающим глупые, гормональные идеи.

Например, что, если бы мы не остановились. Что, если бы я не вылезла из бассейна. Что, если бы я…

Я встаю. Хит почти сразу опускает взгляд, и что-то вроде страдания мелькает на его лице. Мои ноги дрожат, когда я подхожу к нему и снова опускаюсь на корточки у бассейна, и мой голос тоже не совсем тверд:

— Ты все еще хочешь?

Его дыхание перехватывает.

— Можно мне?

Я покачиваюсь, садясь, свесив ноги в воду, прохладная вода — желанный бальзам для моей перегретой плоти.

— Честность за честность.

«Это заставит тебя чувствовать себя лучше, — говорю я себе. — Все будет ровно. Чаши весов уравновесятся.

Вот почему ты хочешь, чтобы это произошло».

Хит повторяет мои слова под нос, странным тоном, как будто он не может поверить, что говорит их, или что я сказала.

Я на самом деле не знаю, чего ожидаю. Если я просто… предложила что-то, или если он собирается взять дело в свои руки.

Я бы рассмеялась над своей игрой слов, если бы не была так занята, пытаясь вспомнить, как дышать, когда он именно это и делает.

Мой обзор искажен водой, но я уверена, что образ его руки, скользящей в боксеры, будет четко запечатлен в моем мозгу до конца моей жизни. Я не вижу самых интимных деталей, но мышцы, работающие в его бицепсе, вены, вздувающиеся под кожей, когда он… и его лицо… и его рука на моем бедре, отчаянно впивающаяся в мою кожу…

Блядь.

Я ерзаю, и его хватка усиливается. Он раздвигает мои ноги. Смотрит на пространство между ними, которое болит еще сильнее под его лихорадочным взглядом.

— Пожалуйста, позволь мне коснуться тебя.

— Я не думаю, что это хорошая идея.

Он издает разочарованный стон. Его щека падает на мое бедро. Дыхание окутывает мою кожу, тяжелые веки трепещут, и, Господи, я не думаю, что мне нужно, чтобы он касался меня. Я думаю, я могу дойти и сама.

Я рассуждаю, что для меня нормально трогать его. Это безопасно. Но мои пальцы скользят по его затылку, и его стон не кажется безопасным. Я клянусь, он вибрирует до самых моих костей, когда он зарывается всем лицом в мое бедро, оставаясь так целых пять секунд, прежде чем он поднимает подбородок, чтобы снова взглянуть на меня.

Моя рука скользит к его затылку, обвивает плечо, касается его шеи. Я чувствую его пульс, его частое дыхание, как он прижимается к моему прикосновению, поворачиваясь к моей ладони, так что моя рука обхватывает его горло, так что я…

Моя первая мысль — что он смеется надо мной. Но, нет, его глаза такие яркие, он так громко стонет, он извивается под водой, заставляя поверхность рябить от того, как сильно он трахает свою руку.

Моя хватка усиливается, и остальное длится недолго. Он продолжает недолго, и он винит меня. Он повторяет мое имя, обвиняя меня в том, что я свожу его с ума, он впивается зубами в мое бедро и наказывает меня за неудобство, он благодарит меня, проводя языком по пути вверх до складки моего таза, где он падает, стонет, дрожит, обессиленный.

Долгое время он не двигается. Он тяжело дышит, приходя в себя, нежно прижимаясь ко мне и бормоча то, чего я не слышу — или, скорее, что я не понимаю, потому что семья пчел внезапно обосновалась у меня в ушах, и они не перестают жужжать.

Его голова падает набок. Он смотрит на меня, просто смотрит, это все, что он делает, но все мое тело содрогается, потому что, пока я в одном неправильном движении от развала, он — сама безмятежность. Он не паникует. Для него это обычное дело. Для него случайная близость не проблема; я слышала истории из раздевалок.

— Черт, — выдыхает он усталый смех. — Это было…

— Эксперимент, — перебиваю я. Это первое, что приходит на ум. Он сам это сказал — колледж для экспериментов. Это отличное оправдание. Это единственное, что я могу пропустить мимо чистой паники, подступающей к горлу. Это, и: — Проверка теории.

— Точно. — Его зубы скрипят, когда челюсть сжимается. — Результаты?

— Неубедительные.

— Точно, — говорит он снова. — Дэни…

— Мы можем не делать этого? — умоляю я, мой голос становится хриплым, когда настоящий ужас снова подступает к горлу. — Мы можем просто… можем притвориться, что этого никогда не было?

Он пытается так сильно это скрыть, сохранить бесстрастное лицо, но тем не менее, вспышка боли, которая эхом отражается на его лице, кричит.

— Что?

— Я просто… — Я борюсь за правильные слова. — Мне кажется, мы только что сделали то, что нельзя отменить, и это изменит все, а мне очень нравится то, как все сейчас.

Вода рябит, когда он отталкивается от меня. Мурашки спешат покрыть мою кожу, когда он отпускает. На ужасную секунду я уверена, что он разозлился; я хватаюсь за край бассейна достаточно сильно, чтобы было больно, готовясь к тому, что он обрушит на меня холодные, бессердечные обвинения, которые я слышала уже не раз.

Когда он этого не делает, я разочарована — не в нем, а в себе, за то, что забыла, на долю секунды, что Хит хороший. Хит добрый. Хит улыбается — немного бледно, немного сдержанно, но тепло, — и так легко кивает.

— Ничего не изменилось, — хрипит он, и облегчение заставляет все мое тело обмякнуть. — Ничего не случилось.

— Сегодня вечером ты немного промокла, да?

В середине того, как я провожу очередной ватным диском по фальшивой чешуе, размазывающейся по моей коже, я замираю. Собравшись, я отрываю взгляд от своего отражения в маленьком зеркальце, которое держу в нескольких дюймах от лица, и поднимаю подбородок в сторону мужчины, развалившегося на полу спальни Имани рядом со мной.

— Что?

— Твои волосы. — Кай тянется ко мне, накручивая все еще влажную прядь вокруг пальца и дергая. — Ты ходила купаться?

— О. Э-э. Да.

Это буквально ощутимо — сдвиг от легкого любопытства к гораздо более сильному, озорному интересу.

— Как ты думаешь, что я имел в виду?

Хотя мой рот закрыт, я боюсь, что мои горящие щеки выдают меня.

К счастью, вмешательство спасает меня от допроса.

Костяшки пальцев стучат в дверь за секунду до того, как Брендан просовывает голову, его костюм Чаки исчез, сменившись пижамой, хотя фальшивая кровь все еще пятнает его рыжие волосы.

— Хит здесь?

— Сказал, что ему нужно домой, — отвечает Имани из ванной, крича, чтобы ее было слышно сквозь шум воды.

Голубые глаза опускаются к клетчатому платью, брошенному на пол. Брендан сглатывает. С резким кивком он исчезает, оставляя меня с кислым привкусом вины на языке.

Я не знала, что Хит ушел. Мы все пришли сюда вместе; я думала, он тоже останется на ночь. Я смирилась с бессонной, тревожной ночью, потраченной на бесконечные размышления и избегание его взгляда — что, вероятно, все равно произойдет. Без последней части, но с добавленным знанием, что я прогнала его от его друзей.

— Ссора влюбленных?

Мое покачивание головой медленное и совсем не убедительное.

— Ты…

— Оставь ее в покое, Кай. — Выйдя из ванной, закутанная в шелковый халат, Имани пинает своего любопытного друга, проходя мимо него по пути к гардеробу. — Иди займись делом. Хочу большую гавайскую пиццу на моем пороге к тому времени, как я оденусь.

Хотя он давится от ее выбора, Кай послушно поднимается на ноги. Выходя за дверь, он не забывает бросить мне взгляд, обещающий, что «это еще не конец».

— И вегетарианскую для Дэни, — кричит Имани ему вслед, согнувшись в поясе, натягивая пару боксеров. — С легким сыром.

У меня не получается настоять на том, что я не голодна — или поразиться странной, простой прелести того, что кто-то знает мой гребаный заказ пиццы. Быстро натянув футболку, Имани садится напротив меня, скрестив ноги.

— Ладно. — Она хлопает в ладоши, прежде чем сложить их на коленях. — Выкладывай. Что случилось?

Слишком быстро я выпаливаю:

— Ничего.

Приподняв брови, Имани фыркает.

— Знаешь, это не твое дело.

— Не мое, — соглашается она. — Но я думаю, тебе стоит мне рассказать.

Ее рука ложится на мое колено, и я клянусь, она вырывает борьбу прямо из моего тела. Хрипло выдохнув, я закрываю зеркальце, все еще сжатое в руке, со щелчком, мои пальцы смыкаются вокруг него.

— Я… — Я начинаю и замолкаю, и пытаюсь снова. — Мне нравится Хит.

Вздох Имани — нежная насмешка, почти не насмешка.

— Я знаю, детка, — выходит искренне, мягко. — У меня есть глаза.

Я фыркаю, разочарованная. Она не понимает, она не знает, она думает, что я настоящая девушка, признающаяся в чувствах к настоящему парню, она думает, что мне позволено иметь чувства, она думает, что я просто живу и испытываю чувства к людям.

— Я имею в виду… это не… Это не чувствуется правильно, — я плохо пытаюсь объяснить. — Это слишком.

Сочувствие отмечает мягкие линии на ее лице.

— О, Дэни.

Когда мои пальцы поднимаются, чтобы почесать зудящую кожу, мой взгляд падает на пол.

— И сегодня вечером мы, э-э, немного пошалили.

— Он… он сделал что-то, чего ты не хотела?

— Нет. Боже, нет. Я, э-э, хотела этого. — Мои уши горят так сильно, что у них звенит в ушах. — Я очень этого хотела. Мне понравилось.

— Это хорошо, — почти спрашивает она. — Так и должно быть.

— Я знаю, но не для меня. Не всегда, не обычно. Мне это не интересно.

Мягкое «ааа» заставляет мой живот болеть.

— Это тебя напугало.

Едва заметно я киваю.

Половицы скрипят под ней, Имани придвигается ближе, пока наши колени не соприкасаются. Прочищенное горло — очевидное требование, и когда я неохотно поднимаю взгляд, я понимаю, что ошиблась. Это не симпатия на ее лице — это сопереживание.

— Я тоже такая, — признается она, без капли стыда, терзающего меня. — Не могу кончить с незнакомцами, не могу расслабиться. Это хорошо только с кем-то, кого я действительно знаю. — Имани смотрит вниз, наблюдая за своими пальцами, играющими с подолом футболки, слабая улыбка искривляет, как хмурый взгляд. — С кем-то, кто мне небезразличен.

«Как Брендан?» — почти спрашиваю я, но не осмеливаюсь. Что бы там ни было между ними, я не должна в это лезть — я позволяю себе, всего на секунду, задуматься о том, что я хочу.

А затем я переключаюсь.

— Я думаю, — медленно говорю я, — это то же самое и для меня. Отчасти.

— С Беном, — начинает Имани, и одно лишь упоминание этого имени заставляет нас обеих поморщиться. — Каково это было?

— Хорошо сначала, — говорю я, и я имею в виду это. Потому что это было хорошо, начало отношений между мной и ним. Не всегда было плохо. — Потом нормально. Потом… — Я замолкаю, надеясь, что взмах руки станет адекватной заменой правильным словам. — Он часто… — Заставлял тебя чувствовать, что это твоя вина? — правильно предполагает Имани. — Это было не так. Я бы сказала, что это ничья вина, однако у меня есть странное инстинктивное желание винить Бена буквально во всем.

Я фыркаю — Боже, я разделяю это желание.

— Ты говорила с Хитом об этом?

— Немного.

— И?

«С тобой все в порядке, Даниэла, — эхом разносится в моем черепе. — Ничего».

Я представляю его прошлой ночью, вспоминаю благоговение в его глазах, когда он смотрел на меня снизу вверх, беспорядочную дрожь его пульса под моими кончиками пальцев. Покраснев, я поджимаю колени к груди и прячусь за ними.

— Ты была права. Он действительно хороший парень.

— Ага. — Гордость растягивает ее рот в широкой улыбке. — Мэтти и я хорошо его натренировали.

На долю секунды я чувствую эту странную почти-грусть снова, когда меня поражает, что могло бы быть. Когда я представляю, каково это — иметь друзей, с которыми вы выросли, друзей, которых вы не помните, не знали; каково было бы иметь этих друзей, конкретно.

— Я не хотела его прогонять сегодня вечером.

— Ты не несешь ответственности за вещи, которые он делает по своей воле, Дэни. Он хотел дать тебе пространство, так что он дал. Просто.

«Просто», — утверждает она, но мне так не кажется.

— Я просто чувствую себя виноватой.

— Что ж, перестань. — Она игриво наказывает меня ударом по голени. — Он большой мальчик. Он может пережить одну ночь в одиночестве. Хотя, — ее рот кривится, на мгновение становясь злым. — Думаю, у него есть довольно хорошие воспоминания, чтобы составить ему компанию, да?

Я давлюсь шокированным, скандальным криком ее имени.

Она только шире улыбается.

— Долгая ночь впереди у него, держу пари.

Мои руки закрывают лицо, скрывая мой унизительный румянец, заглушая сдавленный смех.

— Заткнись.

— Завтра он будет выглядеть как Попай.

Я смеюсь так сильно, что у меня болит живот. Опустив руки, я перекладываю вес, чтобы освободить подушку, зажатую подо мной, и использовать ее как оружие, а не как мягкое сиденье.

Визгнув, Имани отбивает мою атаку. Ей требуется секунда, чтобы схватить свою собственную подушку и ответить, нанося сильный удар по моей грудной клетке, который я возвращаю.

— Разве ты не должна быть голой для этого?

Остановившись, мы обе поворачиваемся к дверному проему — мы обе закатываем глаза на Кая, который прислонился к дверному косяку, игриво вскидывая брови.

С возмущенными звуками мы запускаем в него подушки. Он легко их ловит, прежде чем бросить обратно, насмешливо ха-ха при попадании нам обеим в лицо.

— Твои итальянские мерзости здесь, — кричит он, исчезая, его шаги уносят его вниз по коридору, — и у вас пять секунд, прежде чем я скормлю их крысам.

Вскочив на ноги, Имани предлагает ему сделать с ними кое-что более вульгарное. Когда она тянет меня за собой, я кривлюсь.

— У вас есть крысы?

Она качает головой, фыркая. — У нашего соседа есть свора чихуахуа.

— А. — Я хихикаю, быстро трезвея, когда Имани собирается выйти из комнаты. — Эй. — Я хватаю ее, нежно останавливая. — Спасибо. За то, что выслушала.

Не пропуская ни секунды, она обнимает меня за плечи и крепко сжимает.

— Спасибо, что рассказала.

Я довольно резко просыпаюсь, когда кто-то незваный и бесцеремонный садится на меня.

— Доброе утро, — пропевает Кай, явно не обеспокоенный моим кряхтеньем и свирепым хмурым взглядом, который один полуоткрытый глаз бросает на него. Наклонив ко мне глубокую пластиковую миску, он встряхивает ее, так что завернутые в обертку конфеты внутри шуршат. — Хочешь?

Мой нос буквально морщится.

— Это… — Я тянусь за телефоном, лежащим на журнальном столике экраном вниз, и проверяю время, — одиннадцать?

— Это вопрос?

Нет, это аномалия. Я естественно ранняя пташка, всегда ей была. Не помню, когда в последний раз спала до одиннадцати. Я не думаю, что когда-либо спала до одиннадцати. Я знаю, у меня была поздняя ночь — как люди, которые проводят почти каждую свободную минуту вместе, все еще могут найти о чем поговорить в два часа ночи, я никогда не пойму, — но все же. Спать почти до полудня?

Как будто под моей задницей зажгли огонь, я сбрасываю Кая и выкарабкиваюсь с дивана, который служил мне кроватью прошлой ночью. У меня, возможно, и нет ничего, что мне действительно нужно было бы делать сегодня, ни пар, ни тренировок, но я никогда не трачу утро вот так просто. Я проплываю пару кругов или бегаю, или учусь, я нахожу что-то продуктивное, я никогда не делаю ничего.

— Боже, женщина. — Схватив меня за запястье, Кай тянет меня обратно. — Перестань двигаться. Меня тошнит.

— Думаю, это от «Тутси Ролла», который ты ешь на завтрак.

— Не будь смешной. — Он фыркает. — На завтрак у меня были «Твиззлеры».

Я на сто процентов уверена, что выражение моего лица — чистый ужас. Примерно так, как Кай смотрел на меня прошлой ночью, когда обнаружил мой, по-видимому, преступный недостаток сладкоежек — батончики «Mounds» были исключением, что заставило его пересмотреть нашу дружбу.

Фыркнув, он толкает меня локтем.

— Хит на кухне, готовит настоящий завтрак. Строго протеиновый порошок и яичные белки.

Я щелкаю его по лбу, снова вставая, показывая язык, наклоняясь, чтобы украсть батончик «Snickers» просто чтобы разозлить его. Настолько занятая хихиканьем над детским возмущением, которое следует за мной из комнаты, я уже на кухне к тому времени, когда осознаю, что сказал Кай.

Я уже замираю при виде Хита, стоящего у плиты.

Молчаливая и неподвижная, я смотрю. Почти против своей гребаной воли, как будто это какой-то врожденный, не подлежащий обсуждению инстинкт, я таращусь на серую компрессионную футболку, облегающую его верхнюю часть тела, идеально демонстрирующую каждое мускульное сокращение, когда он помешивает что-то на сковороде и покачивается под тихую музыку. Он подпевает, и я вздрагиваю, когда слышу не слова, а грязную похвалу, которую он шептал мне на бедро прошлой ночью. Одна рука поднимается, и его бицепс напрягается, и я вспоминаю, как каждая вена, сухожилие и мышца прыгали в мучительном удовольствии. Когда он чешет затылок, его тело дергается в том, что я узнаю как гримасу, только когда замечаю тонкие красные царапины на его затылке.

Маленькие полумесяцы, которые, если мне придется гадать, имеют ту же ширину и толщину, что и мои ногти.

«Поговори с ним снова, — тихо призывала меня Имани, прежде чем мы легли спать прошлой ночью, когда слишком много пиццы тяжело лежало в моем желудке, усталость и комфорт давили на остальную часть меня. — Поверь мне, тебе станет намного лучше».

Я, возможно, согласилась прошлой ночью. Я, возможно, даже думала позвонить ему, прежде чем лечь спать — это могла быть последняя мысль в моей голове, прежде чем я провалилась в сон.

Прошлой ночью я не была трусихой. Очевидно, сейчас я определенно ею являюсь.

Резкий сквозняк привлекает мое внимание к открытой раздвижной двери. Секунду спустя я выскальзываю наружу, дрожа, когда зима доказывает, что действительно наступила. Зловещие облака приносят мелкий дождь, который грозит стать более сильным, и моя заимствованная пижама дает очень мало защиты, но холод приятен. Успокаивающ. Проясняет разум.

Не настолько, чтобы я поняла, что прятаться под дождем абсолютно жалко, но достаточно, чтобы умерить тревожную сыпь, уже начавшую буйствовать.

Машинально почесывая грудь, я осматриваю двор в поисках чего-нибудь уединенного, где можно собраться с мыслями — я отказываюсь называть это местом для пряток. Почти сразу мой взгляд цепляется за что-то подходящее, и босиком я направляюсь через траву к гамаку, натянутому между двумя деревьями. Одно грушевое, одно яблоневое, гордость и радость Матильды, смутно припоминаю, что мне говорили.

Редкие ветки не дают много укрытия, веревки обтрепаны, а ткань постоянно отсыревает, но когда я неуклюже закатываюсь в хлопковый кокон, я вздыхаю с облегчением. Я устраиваюсь в центре, и избыток материала поднимается высоко по обе стороны от меня, создавая импровизированные стены, которые блокируют все, кроме хмурого неба надо мной.

При других обстоятельствах мне бы это понравилось; показалось бы умиротворяющим. Но, прямо сейчас, мой мечущийся ум не позволяет этого. Мое облегчение длится недолго. Я могу быть маленькой трусихой только на короткое время.

Мне просто нужно несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Придумать, что я скажу. Как правильно передать эти глупые маленькие чувства. Мою симпатию. Потому что это все, верно? Симпатия. Замешательство, на самом деле, в его самой базовой форме. Я просто не привыкла к тому, чтобы ко мне относились так, как Хит относится ко мне, и это трахает мне мозг. Я трахаю свой собственный гребаный мозг. Я…

— Доброе утро.

— Господи. — Когда мое маленькое убежище опасно раскачивается, я хмурюсь на лицо, внезапно загораживающее обзор. — Все. Тебе точно нужен колокольчик.

Хит хихикает, звук более сдержанный, чем должен быть. Никаких наводящих на размышления замечаний не срывается с его губ — только тихий маленький вздох. — Должен сказать, — размышляет он, пальцы обхватывают гамак, когда он опускается на корточки, натягивая материал вниз, и движение заставляет меня перекатиться на бок, перекатиться ближе к нему. — Я не фанат этого ускользания.

Вместо того чтобы отрицать, я просто пожимаю плечами.

— Как ты? — выходит неестественно, осторожно, слишком официально, и мне это не нравится, и как же я лицемерна, да? Учитывая, что его осторожность рождена только моей паникой. — Спала нормально?

Я снова пожимаю плечами.

— Ты?

Он качает головой.

Долгая ночь впереди у него, держу пари.

Сами по себе мои бедра крепко сжимаются. Гребаная Имани.

Хит любопытно склоняет голову.

— Что?

— Ничего, — хриплю я.

Тихо цокнув языком, Хит касается моего виска.

— Впусти меня.

— Нет. — Я облизываю губы, и его взгляд падает, чтобы наблюдать. — Это для твоего же блага. Ты бы рухнул как лист.

С усталым вздохом он встает.

Как раз когда я задаюсь вопросом, достаточно ли одной плохой ночи, чтобы он наконец достиг предела своей терпимости ко мне, гамак резко дергается, когда Хит, блядь, бросается в него. Я ругаюсь, когда меня почти выбрасывает на травяную смерть, и снова, когда моя удобная поза становится гораздо более тесной. — Прошу прощения, — кряхчу я, когда необычно большая нога подходит слишком близко к тому, чтобы ударить меня по лицу. — Я могу вам помочь?

— Да, пододвинувшись немного. — Хит двигается слишком энергично, чуть не опрокидывая наше шаткое сиденье. — Господи, как тебе было так удобно? Это ужасно.

— Ну, я не делила его с тобой.

— Прибереги все это презрение для спальни, детка.

Мое ерзанье внезапно прекращается.

Как будто предчувствуя попытку сбежать, длинные пальцы смыкаются вокруг моей лодыжки.

— Гладкий переход, да?

— Как наждачная бумага.

Его смех такой же хриплый.

Одно последнее движение, и он тоже замирает, свернувшись на боку лицом ко мне, изгибы и контуры его тела идеально подстраиваются под мои.

— Гипотетически, — начинает он тихо, его рука забирается под манжету заимствованных пижамных штанов, чтобы рисовать бессмысленные узоры на моей икре. — Если бы я переспал с девушкой прошлой ночью…

— Хит…

— И, — он перебивает меня, его голос тверд, в то время как его глаза отбрасывают мягкую мольбу, — она хочет сделать вид, что этого никогда не было, что мне делать?

— Сделать вид, что этого никогда не было, вероятно.

— Вероятно. Дело в том, что я не очень хороший актер. Но эта девушка…

— Что насчет нее?

— Ну, я, очевидно, расстроил ее прошлой ночью, и мне это не очень нравится. И если я расстрою ее еще больше, если она решит, что с нее хватит, и оставит меня в пыли… ну, дерьмо, Дэни, я думаю, я бы просто умер.

Закатив глаза, я вдавливаю колено в живот, прижатый к нему.

— Немного драматично.

— Ты не встречала эту девушку.

— Она звучит как та еще катастрофа.

— Никто не идеален.

Я щипаю тонкую кожу над его лодыжкой. Осторожно, я перекатываюсь на спину, потому что так намного легче говорить с небом, чем с ним.

— Может быть, она напугана.

— О, она определенно напугана.

— Может быть, — продолжаю я с фырканьем, — эта девушка не часто шалит. Никогда.

— Она не шалит.

— Ты хочешь вести этот разговор сам? Раз ты знаешь все ответы?

Наступает тишина. Ободряющее сжатие даруется моей лодыжке.

— Может быть, ты и она уже в очень запутанных отношениях. Может быть, она немного, или очень запаниковала, потому что… ну, может быть, в последнее время все было действительно хорошо, но у этих вещей есть срок годности, и она боится заходить в это глубже, чем уже зашла, потому что она уже почти уверена, что это будет чертовски больно, когда это закончится.

— Только потому что у всего есть конец, не значит, что это заканчивается. Даже если мы не встречаемся, Дэни, мы все равно будем друзьями.

«Если, — мой мозг смутно улавливает, — не когда».

— Правда?

— Ты не можешь честно думать, что все, что произошло за последний месяц, было для выгоды Бена.

— Очевидно, нет, — ворчу я, хмурясь. — Для его вреда.

— О, глупая, прекрасная женщина. — Хит стонет. Слышен шорох, когда он проводит обеими руками по голове и лицу. Гамак снова качается, когда он полусадится, достаточно, чтобы нависнуть надо мной. — Очень мало из того, что мы делаем, связано с Беном. Прошлая ночь — во главе этого списка, кстати, если это тебе пришло в голову.

Я отвожу взгляд, немного стыдясь того, что это действительно пришло мне в голову.

— У нас есть договор.

— Да, есть, но у нас также есть отношения. Дружба, — уточняет он, почти как будто поправляет себя, как будто ему нужно напоминание. — Мне нравится быть рядом с тобой, Даниэла. Ты мне нравишься. Ты всегда мне нравилась.

Мое сердце подпрыгивает.

— Что?

При моем неверии Хит качает головой.

— Да ладно, Дэни. Ты не думаешь, что, если бы не Бен, мы были бы друзьями уже давно?

Именно так я падаю обратно на землю. Друзьями. Точно. Молча я смеюсь над собой за то, что на мгновение предположила что-то другое.

— Я никогда об этом не думала.

— Я думал. Много. И я думаю, что мы бы были, — он колеблется на долю секунды, заставляя меня подумать, что он собирался сказать что-то другое, кроме «лучшими гребаными друзьями».

Я не могу себе этого представить. Не потому что это так невообразимо — Боже, это почти слишком легко представить, — а потому что это больно. Это чертовски больно думать, что если бы я просто осталась одна, моя жизнь могла бы быть немного лучше. Немного легче. Немного дружелюбнее.

— Почему?

Его улыбка достаточно сладка, чтобы у меня заболели зубы.

— Потому что мы ими стали, не так ли?

— Я имею в виду, — мне каким-то образом удается поправиться вокруг внезапного комка в горле, — почему я тебе нравлюсь?

Его лицо искажается так, будто вопрос ставит его в тупик.

— Почему бы и нет?

— Люди не любят меня.

— Люди не понимают тебя.

— А ты понимаешь?

— Боже, нет. — Он криво улыбается. — Но мне нравится вызов.

Мой взгляд падает на его горло, когда грубое сглатывание царапает мое собственное.

— Это был вызов прошлой ночью?

— Нет. Черт, Дэни, нет.

Чистая паника, питающая его отрицание, заставляет мои губы дернуться.

— Значит, я легкодоступна.

— Нет… — Его яростный отказ обрывается. Его глаза сужаются, фокусируются на тонком изгибе моего рта. — Ты, блядь, издеваешься надо мной?

— Возможно.

— Нелюдимая, — моя задница, между прочим, он чуть не хлопает по ней, но промахивается и попадает по изгибу моего бедра. — Хватит. Ты сбиваешь меня с толку. Прошлая ночь… — Длинные пальцы обхватывают мою икру и сжимают. — Это случилось. Я не думаю, что мы должны притворяться, что этого не было, потому что это не было плохо, хорошо? Мы не сделали ничего плохого, нечего стыдиться или смущаться. Мы просто повеселились.

Веселье. Точно. Именно. Мы повеселились. Мне было весело. Мне понравилось, прежде чем моя голова вмешалась. Боже, он делает это таким легким. Таким нормальным. Что, полагаю, так и есть. Мы вряд ли первые друзья, которые когда-либо шалили в пьяную ночь, верно? Я, наверное, не первая, с кем он…

Нет. Не буду об этом думать.

Следуя за поглаживанием мозолистого большого пальца вдоль моего ахиллова сухожилия, я хриплю:

— Ага.

— Это было… — Его движения на мгновение прерываются, когда он прочищает горло. — Хорошо? Для тебя?

Мои щеки краснеют, когда я киваю.

— Ага?

— Господи, тебе нужна гребаная поэма? Ты был там. Ты видел.

Я жду, когда его выражение лица станет самодовольным. Того чистого мужского удовлетворения, которое парни получают, когда делают минимум. Вместо этого я получаю противоположное. Розовые щеки и опущенный взгляд, и рука, которая не совсем тверда, когда она проводит по коротко остриженной голове, и улыбка, которую я бы не осмелилась назвать застенчивой, но, черт возьми, это вроде как она выглядит.

— Хорошо, — хрипит он. — Значит, мы в порядке?

— Мы в порядке, — подтверждаю я, и я не могу поверить, что это правда. В основном. Мне определенно стало лучше.

Кривой мизинец тянется ко мне.

— Обещаешь?

Смеясь, я обхватываю своим мизинцем его.

— Обещаю.

Я провожу много времени, перебирая в памяти, в поисках других маленьких моментов, которые я, должно быть, упустила. Забыла, потому что сочла их неважными в то время — потому что сочла Хита неважным.

Ты всегда мне нравилась.

Моя нижняя губа уже искусан до крови, я без остановки щелкаю колпачком ручки по почти пустой странице своего блокнота. Я просматриваю скудные записи и тихо смеюсь. Вместо заметок, которые я должна была делать для лекции, я уже больше чем наполовину прослушала, я написала список. Жалкий, ничтожный список. Те немногие случаи, которые я могу припомнить, и которые ясно давали понять, что Хит не просто рассматривал меня как угрюмую девушку своего заклятого врага. Что он взаимодействовал со мной не с единственной целью взбесить кого-то другого.

Инцидент с «Маленьким принцем» возглавляет список. Я была одна. Никто не был свидетелем нашего разговора. Боже, я пряталась, не так ли? Забилась за здание после того, как выскользнула через служебный выход. Ему пришлось бы активно искать, чтобы найти меня. У него не было причины говорить со мной, кроме как потому, что ему просто, блядь, хотелось.

Я могу вспомнить по крайней мере полдюжины случаев, когда он обменивался колкостями с Беном, но смотрел на меня — и еще несколько, когда он просто смотрел на меня, просто беззаботно смотрел, как будто имел на это полное право и все время в мире.

Он знает, что я пью. Он знает, что я люблю есть. Он знал, что нужно взять беруши на вечернюю прогулку. В ту ночь на пляже, в самую первую ночь, он принес мне ром, и он знал, что я не могу не захотеть его.

«Бассейн» выгравирован крошечными, едва различимыми буквами. Потому что это не считается. Ласки в бассейне пару недель назад дают примерно ноль представления о том, как он относился ко мне в течение последних пары лет. Все, что произошло после, правда; как он относился ко мне, все, что он мне сказал… ну, это дружба, не так ли?

А затем есть первый курс. Сборная вечеринка-знакомство для потенциальных новичков команд по плаванию Коув-Колледжа и HCU, и коротко стриженный блондин, который улыбался достаточно ярко, чтобы ослепить девушку, был первым человеком, который меня поприветствовал. На моих первых соревнованиях он показал мне большой палец вверх из другого конца комнаты — теперь, когда я действительно думаю об этом, я даже не знаю, зачем он там был. Мы не соревновались против Коув-Колледжа.

Для любого другого это было бы очевидно. Для меня это даже не было замечено, и, черт возьми, это грустно. Все это время кто-то был на моей стороне, кто-то хотел меня, а я даже нахрен не видела.

Но мне не поможет зацикливаться на этом. Я определенно не должна зацикливаться на этом сейчас. Я должна слушать профессора, делать заметки так же усердно, как и остальная часть моей группы, сосредоточиться.

Убрав волосы за уши, я расправляю плечи и решаю сделать именно это. Но в ту же секунду, как моя ручка касается бумаги, внезапный толчок моего стула отправляет чернильный наконечник в полет. Цокнув языком на перекошенную черную линию, прорезающую горизонтальный путь по моей странице, я бросаю взгляд на ноги, закинутые на спинку сиденья рядом со мной.

Я не утруждаю себя тем, чтобы обернуться. Я уже потратила полтора часа, думая о мужчине — я не собираюсь тратить лишнюю минуту, чтобы отчитать какого-то мудака в ряду позади меня, которому внезапно понадобилась подставка для ног.

Я, однако, трачу пару секунд, чтобы перевернуть на чистую страницу с чуть большей энергией, чем необходимо. Я также убеждаюсь, что мое фырканье особенно громкое. И, возможно, возможно, я чешу затылок средним пальцем. Но после этого я снова сосредотачиваюсь на профессоре, которая обсуждает… Блядь. Понятия не имею.

Занятая прокликиванием слайдов лекции на ноутбуке, пока не нахожу тот, который соответствует бормотанию профессора, я почти не замечаю скрипа дерева, когда эти вторгшиеся ноги падают.

Я определенно замечаю руку, которая вместо этого сжимает спинку моего стула.

Не оборачиваясь, я шиплю: — Не заинтересована.

— Черт возьми. — Мой быстрый отказ удостаивается шепчущего хриплого смеха — мои брови хмурятся от слегка искаженной знакомости этого звука. — У тебя есть парень или что-то в этом роде?

— Ага. Большой. Очень страшный.

— Я не страшный.

На долю секунды я замираю. Достаточно долго, чтобы бормотание «не может быть» пробилось в мир, а затем я резко поворачиваюсь, вздрагивая, не потому что нахожу буквально последнего человека, который должен быть здесь, развалившегося позади меня, а как последняя попытка избежать воспоминания, которое обрушивается на меня, как метафизический кулак.

Можно мне? Пожалуйста. Черт, Даниэла.

Проходит долгое мгновение, прежде чем мне удается взять себя в руки, и я знаю, что это было слишком долгое мгновение. Слишком очевидное мгновение; всего в дюйме от моего лица ухмылка Хита превращает меня в стекло. Заставляет чувствовать себя совершенно прозрачной, как будто он может видеть все, каждое последнее мерзкое воспоминание.

— Какого хера? — Я молюсь, чтобы не звучать так же хрипло, как думаю, бросая взгляд на дремлющего профессора, которая, по-видимому, не замечает захватчика, вторгшегося в ее класс, и замечая нескольких студентов, которые проявляют чувство, абсолютно противоположное невнимательности, к их едва скрываемому неудовольствию.

— Как ты сюда попал?

— Это университет, детка. Не тюрьма. — На периферии я вижу, как поднимается рука. Мозолистые кончики пальцев касаются нижней части моего подбородка, закрывая мой разинутый рот. — Собирай свои вещи. Мы вроде как в цейтноте.

Я перевожу взгляд с Хита на профессора и обратно.

— Я вроде как в середине чего-то.

— О, пожалуйста. Как будто ты слушала. — Наклоняясь еще ближе, он шепчет: — Что ты пишешь?

Покраснев, я спешу захлопнуть блокнот.

— Ничего.

Он складывает предплечья на тонком краю моего стула, подбородок опирается на них.

— Мне показалось, я видел свое имя.

— Мне показалось, мы уже говорили о том, что тебе нужны очки.

— Хм. — Уголки его рта приподняты, он перемещает подбородок на ладонь одной руки. — Вопрос. Что, черт возьми, означает ацефал?

Я моргаю.

— Как долго ты здесь?

Он моргает в ответ.

— Достаточно долго, чтобы получить степень по антропологии.

— Это урок социологии.

Его рука пренебрежительно машет.

— Одно и то же.

Мой внутренний ботан визжит внутри. Немного снаружи тоже.

— Это не…

— Я не мешаю?

Вздрогнув снова, я поворачиваю виноватую гримасу к своему профессору, энергично качая головой.

— Мне очень жаль.

— Очень жаль, — вторит Хит, даже не пытаясь звучать так, будто он это имеет в виду. Он встает, и если бы все в аудитории уже не смотрели на нас, то сейчас бы точно смотрели. — Но у нас на самом деле чрезвычайная ситуация. — Схватив мой ноутбук одной рукой, он обхватывает мой затылок другой и рывком поднимает меня на ноги. Как котенка, схваченного за шкирку, меня выводят из ряда и толкают вверх по ступенькам к выходу. — Так что еще раз извиняюсь.

Прежде чем я успеваю опомниться, я в коридоре. Бегу по нему. Пропускаю пару, возможно, впервые в своей жизни, бормоча что-то парню, который заставляет меня это делать.

— Я буквально убью тебя.

— Позже. Мы сейчас заняты.

— Я была занята. Теперь меня похищают. Опять.

— Ага, и ты все еще не научилась сопротивляться.

Черт возьми. Когда я начала держать его за руку? Вырвав свою, я внезапно останавливаюсь.

Хит стонет. Его голова откидывается назад, когда он медленно поворачивается, прежде чем склониться набок.

— Я упоминал, что мы спешим?

Едва сдерживаясь от того, чтобы не топнуть ногой, как капризный ребенок, я скрещиваю руки на груди.

— Куда мы идем?

— Мы встречаемся с остальными у гавани.

— Зачем?

— Это сюрприз.

— Какой сюрприз?

— Веселый.

Шокирующе, я ему не верю.

— Это то, что, ты знаешь, я возненавижу, поэтому ты не скажешь мне, что это, пока мы на самом деле это не сделаем?

Его улыбка не колеблется.

— Это то, что заставит тебя пойти со мной прямо сейчас.

— Мне можно подсказку?

— Я уже дал тебе одну. Догоняй, дорогая.

— Хит, у меня пара.

— У тебя была пара. Ты вряд ли вернешься туда, да?

Мои губы сжимаются.

— Дело не в этом. У меня нет на это времени.

— Ну, найди, моя…

— О боже мой, хватит этих милых прозвищ.

Внезапно Хит выпрямляется.

— Даниэла, — тянет он. — Мэм. Пойдем со мной, пожалуйста?

Подавив вздох поражения, я отвожу взгляд от надутого рта, который я на мгновение, непроизвольно, рассматриваю как заманчивый. Мне не следует идти с ним. Я должна проявить твердость. Этот маленький трюк был недопустим, я не могу поощрять такое поведение — о боже мой, я звучу как моя мачеха.

И этой мысли достаточно, чтобы я уступила. Отчасти.

— Я не пропущу сегодняшнюю тренировку.

— О, моя… — он обрывает себя, прежде чем «тыквочка», или «сладкая», или гребаный «пупсик» может вырваться, криво ухмыляясь. — Я бы никогда так с тобой не поступил.

Гавань Хейвен-Коув удивительно оживлена, учитывая постоянную морось и прохладу ноября. Дрожа, когда ветер щиплет кожу, которую моя толстовка и джинсы не скрывают, я неохотно бреду по пирсу — резкий контраст с мужчиной, практически скачущим вприпрыжку впереди меня.

— На будущее, — ворчу я, когда Хит наконец замечает мой неторопливый темп и замедляется, чтобы соответствовать ему. — Это не моя версия веселого сюрприза.

— Принято к сведению. — Рука ложится мне на плечи, сдерживая очередную дрожь своей тяжелой теплотой. — Я оставил для тебя на лодке дополнительные слои.

Отвлеченная этим милым жестом, я делаю еще пару шагов, прежде чем внезапно остановиться.

— Лодке?

Над криком чаек и низким воем корпусов, покачивающихся на волнующейся воде, раздается хихиканье, возвещающее о том, что я не ошиблась; я остановилась именно там, где должна, рядом с небольшим судном, на темно-синем корпусе которого белыми курсивными буквами выделяется название An Gráinne Mhaol. Согнувшись над одним из кнехтов на пирсе, искусно развязывая узел, Матильда ухмыляется мне.

— Гавань тебя ни на какую мысль не навела?

Мои средние пальцы дергаются, но я держу их при себе. В конце концов, он прав. Честно говоря, что я думала, мы делаем?

Как я все еще удивляюсь, когда Хит легко запрыгивает на борт и протягивает мне руку помощи?

Мои руки остаются в задних карманах.

— Знаешь, я думаю, что я действительно против того, чтобы угнать лодку.

— Мы не угоняем ее. — Матильда снова хихикает, выпрямляясь. Легко перешагивая через зазор между пирсом и лодкой, она протягивает руку, идеально балансируя, совсем не обращая внимания на легкую качку. — Она наша. Наш отец проводит туры по наблюдению за китами.

С опаской поглядывая на этот зазор, я ворчу:

— Он не проводит тур сегодня?

— Нет. Мы проводим.

Мы — это не только мы трое, я наконец замечаю. Сгрудившись на кормовой палубе, я вижу не только Кая, но и полдюжины незнакомых лиц. Туристы, если мне придется гадать, все укутанные в спасательные жилеты поверх теплой одежды. Я щурюсь сквозь тонированные стекла кабины и почти различаю Брендана за штурвалом, Имани рядом с ним. Пока последняя возбужденно машет, первый запускает двигатель.

— Это бесплатный труд или мне заплатят?

— Даниэла. — Улыбка Матильды становится острее, а ее протянутая рука становится меньше предложением и больше угрозой. — Залезай на борт, пожалуйста. Мы опаздываем.

Следовательно, я не вижу сходней. Следовательно, мне приходится рискнуть очень быстрым купанием, чтобы подняться на борт. Что я и делаю, потому что что еще мне, черт возьми, делать? Отказаться и смотреть, как они уплывают, помахать им, как гребаный сухарь?

Нет, я беру руку Матильды и делаю этот чертов прыжок, и я хрипло выдыхаю, когда переоцениваю этот прыжок ровно настолько, чтобы врезаться в Хита достаточно сильно, чтобы он стукнулся спиной о каюту у него за спиной.

— Господи, детка. — Руки, обхватившие мою талию, слегка сжимают. — Мы на публике.

Не впечатленная, я надавливаю на его запястья, пока он не отпускает меня.

— Ты вытащил меня с пары, чтобы пойти наблюдать за китами?

Я пытаюсь отступить, но Матильда обхватывает меня за плечи и толкает обратно к Хиту, освобождая место, чтобы проскользнуть мимо.

— Мне не нравится твой тон, — кричит она, направляясь к носу, чтобы делать бог знает что, но что бы это ни было, это должно означать, что мы готовы отплыть, потому что она показывает два больших пальца вверх своему брату.

Когда лодка отходит от пирса и качка усиливается, Хит берет меня за руку и ведет к кормовой палубе, где собрались все. Он останавливается, чтобы выкрикнуть приветствия и быстрое представление, которое определенно не выставляет меня в лучшем свете, учитывая, что мы движемся, ветер действительно усилился, и мне уже было холодно, так что теперь я замерзаю, и я не произвожу лучшего впечатления в лучшие времена, не говоря уже о том, когда я дрожу, и раздражена, и на гребаной лодке без уважительной причины.

Я вздыхаю с облегчением, когда Хит загоняет меня внутрь кабины. Он указывает на обитое подушками сиденье, и я сажусь, выдавливая приветствие Имани и Брендану. Мои уши уже зудят от холода, я прикрываю их ладонями, хмурясь и надуваясь и бормоча проклятия, — пока не замечаю свое хмурое, надутое, бормочущее отражение в окне напротив и мысленно не даю себе пощечину.

Боже. Неудивительно, что мне потребовался двадцать один год, чтобы найти каких-то гребаных друзей. Святая гребаная зануда.

Когда Хит протягивает мне комок одежды, я изо всех сил стараюсь нацепить на лицо безмятежную улыбку. Я стараюсь звучать вежливо, а не язвительно, когда благодарю его. Мой благодарный вздох не притворный, правда — я бы искренне поцеловала каждого на этой гребанной лодке, когда натягиваю водонепроницаемую куртку, шерстяную шапку и перчатки. Хит даже обматывает шарф вокруг моей шеи, заправляя его в воротник куртки и натягивая мягкую ткань высоко, а шапку низко, покрывая практически каждый дюйм видимой кожи.

Протянув руку, чтобы схватить один из спасательных жилетов, свисающих с потолка, он надевает его на меня. Когда он надевает свой собственный, он отступает на шаг и окидывает меня внимательным взглядом, прежде чем удовлетворенно кивнуть.

— Счастлива?

Я тереблю шарф, пока мой рот не освобождается.

— Еще не решила.

Хит смеется. Обхватив мой затылок, он притягивает меня к себе, чтобы поцеловать переносицу; привязанность, которую я едва успеваю осознать, прежде чем он выводит меня обратно на палубу.

Я ничего не знаю о китах, и не могу сказать, что это горит желанием, поэтому, когда Матильда собирает группу и начинает информационную речь, а Кай и Хит выступают в роли ее ассистентов, я отхожу в сторону.

Осторожно, я подхожу к перилам. Пальцы крепко обхватывают верхнюю перекладину металла, я вглядываюсь в бурлящую воду. Мой желудок сжимается. Боже, люди действительно думают, что это весело?

— Я не позволю тебе упасть, — мурлычет теплый голос, и теплые руки обхватывают мои бицепсы. — Обещаю.

Я поворачиваюсь достаточно, чтобы мужчина, нависающий позади меня, почувствовал всю силу моего сухого, невпечатленного выражения.

— Я просто думаю, что это забавно: я говорю «я ненавижу океан», а ты слышишь «давай отправимся на лодке».

— Ты сказала, что ненавидишь плавать в океане. Мы не плаваем. — Хит сжимает меня, игриво подмигивая. — Сегодня. Я заставлю тебя туда войти в конце концов.

— Звучит угрожающе. Ты забыл о том, что я чуть не утонула?

— Я бы никогда не позволил тебе утонуть.

— Ладно, Аквамен.

— Ты бы никогда не позволила себе утонуть.

— Значит, я Аквамен?

— Нет. Я просто думаю, — он передразнивает мой тон, — что если бы ты начала тонуть, вес твоего собственного провала утащил бы тебя раньше, чем вода. Смерть от гордости.

Господи. Это должно быть хорошо? Потому что я не уверена.

Обхватив одной рукой мою, Хит зацепляет другую за пряжку моего спасательного жилета.

— Я провожу тебе экспозиционную терапию, — мурлычет он. — Решил, что трудно бояться, когда тебе весело.

— Ты думал, мне будет весело?

Горячий стон согревает мою макушку.

— Я на самом деле думал, что тебе может понравиться. Знаешь, когда мы наконец выйдем в море.

Проглотив легкий укол вины, я снова устремляю взгляд в море.

— Мне не не нравится это.

— Ты ненавидишь это.

— Я не использовала это слово. Даже в мыслях.

Со смеющимся стоном он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку, и я не знаю, почему это заставляет меня фыркать, почему я думаю о том, чтобы чуть-чуть сдвинуться, пока его губы не коснутся моих губ вместо чего-либо еще.

— Ты простишь меня, если мы увидим косаток.

— О, прощу, да?

— Ага. Они тебе понравятся. Напоминают мне о тебе.

Мой выдох — что-то между смешком и фырканьем.

— Я напоминаю тебе о ките?

— Нет. — Эта гребаная улыбка обжигает участок кожи прямо у моего глаза. — Технически, они дельфины.

— Разве они не, типа, поедают органы других животных?

— Именно. Ты не видишь сходства?

С недоверчивым выражением лица я снова поворачиваюсь к нему.

— Почему так много женщин в этом городе в тебя влюблены, я никогда не пойму.

«Лгунья», — протестует мой предательский мозг.

— Лгунья, — передразнивает меня ухмыляющийся рот Хита.

«Лгунья», — я нахожу в себе достаточно смелости, всего одну крошечную щепотку, чтобы тихо признать это по своей собственной воле.

Мы не видим косаток.

Очарование выныривающих серых китов как-то омрачается визгом туристов, скрытой угрозой морской болезни и тем фактом, что я не чувствую своего лица.

Но мне не нужно его чувствовать, чтобы знать, что я улыбаюсь.

— Признай, — бормочет Хит в мое ухо, его пальцы крепко сжаты вокруг моих, где они сжимают перила. — Я был прав.

Я ничего не признаю. За исключением:

— Это приятно.

И он соглашается, согревая бок моего лица своим собственным.

— Ага. Так и есть.

— Он все еще смотрит?

— А? — Когда мужчина, целующий меня до потери пульса, отстраняется, я быстро моргаю, немного ошеломленная. Взглядом зацепившись за припухшие губы, за крошечную темную веснушку чуть левее центра верхней губы, мне требуется три попытки, чтобы вообще понять, что он шевелит губами, и еще пара, чтобы разобрать хоть одно слово.

— О. — Взглянув в направлении, куда Хит незаметно кивает, я сглатываю при виде своего бывшего, точно там же, где он был десять минут назад, все еще сверлящего меня взглядом. При напоминании о том, что у всех этих поцелуев была цель, я слегка сникаю. — Ага.

Высвободив левую руку из-под моей задницы, Хит засовывает ее под мою толстовку, чтобы коснуться моей поясницы. Другой рукой он обхватывает мой хвостик, спасая его от хлещущего прибрежного ветра.

— Ты в порядке?

Я киваю.

— Просто, э-э, думаю о завтрашних соревнованиях.

— Черт. Значит, это была не моя лучшая работа, да?

Я опускаю взгляд, пряча румянец, покусывая нижнюю губу, чтобы остановить возражение, готовое сорваться. Как обычно, его «работа» просто прекрасна. Идеально отвлекает. Слишком отвлекает. До такой степени, что я совершенно забыла, что он целовал меня не просто так. Забываю, что еще не так давно мы въехали на пляжную парковку и нашли там Бена с его приятелями, уже застегивающих гидрокостюмы, что создало идеальную возможность для того, чтобы отомстить ему, чем я, по идее, и должна быть одержима.

Но это не казалось идеальным. Хит улыбнулся мне так же, как улыбался слишком много раз, чтобы сосчитать, с этим хитрым блеском в глазах, с местью, написанной на лице, и вместо сотен других чувств, которые я обычно испытываю под пристальным взглядом Хита, меня накрыла ошеломляющая волна отвращения.

Оставив гидрокостюм на талии, он одной рукой поднял меня на борт своего грузовика. Я обхватила ногами его талию, руками — его шею, и поцеловала его, и прежде чем его фирменная анестезия смыла мой здравый смысл, это просто казалось… неправильным. Наигранным. Что нелепо, я знаю, потому что все это наигранно. Это не первый раз, когда мы целуемся напоказ.

Это первый раз, когда это кажется таким… очевидным. Это первый раз, когда это меня беспокоит.

Я не виню ту ночь. Тот случай в бассейне. Я отказываюсь это делать. Я не стану той девушкой, которая разваливается на части от одного-единственного настоящего опыта с Хитом, блядь, Бельфором. Я могу позволить себе, чтобы он мне нравился, хорошо, но я не могу позволить себе влюбиться в него. Не всерьёз. Это всё разрушит. Всё… ну, как я сказала Хиту, мне очень нравится то, как всё сейчас. Я не хочу ничего менять; и, блядь, я точно не хочу быть той, кто всё это меняет и разрушает.

Я просто в странном настроении, наверное. Увидеть Бена, когда я не ожидала, возможно, в последнем месте, где я ожидала, просто выбило меня из колеи. Должны были быть просто я и Хит, тусуемся, как друзья, я вычитываю первый черновик его итогового эссе, пока он резвится в волнах. Я не была готова ко всей этой фальшивой песне и пляске отношений, и это моя проблема.

Гребаный Бен.

Спрыгнув с грузовика, я бросаю злой взгляд в его сторону.

— Зачем он вообще здесь?

Хит хихикает, просовывая руки в длинные рукава гидрокостюма. Поворачиваясь, он жестом просит меня застегнуть молнию.

— Хм. Я не знаю. Что могло внезапно привить твоему бывшему любовь к серфингу?

Решив не указывать на то, что он может застегнуть свою собственную, черт возьми, молнию, я хватаю длинный шнур, прикрепленный к бегунку, и тяну его вверх, заправляя и закрепляя липучку у основания его затылка.

— Думаешь, это вопрос эго?

— Думаю, что большая часть существования Бена — это вопрос эго, — острит Хит, снова поворачиваясь ко мне, и я не спорю. — Это, однако, думаю, вопрос ревности.

Я фыркаю, скрестив руки, прислонившись к его грузовику, наблюдая, как он достает доску такого светлого оттенка синего, что она почти белая. Его любимую.

— Думаешь, он завидует твоим крутым навыкам?

— Пожалуйста, никогда больше не говори «крутым».

Мои глаза закатываются.

— Он завидует нам, Дэни. Я почти уверен, что это его попытка вернуть тебя.

— Ну, это просто глупо. Как попытка опозориться и утонуть может вернуть меня?

— У тебя есть идеи получше? Я уверен, он будет рад их услышать.

Я делаю вид, что думаю об этом, — мне не нравится, что с каждой секундой челюсть Хита становится все более напряженной.

— Построить машину времени, — наконец тяну я, прежде чем коренные зубы начнут трескаться. — Чтобы он мог вернуться и решить не совать свой член в другое место.

Как ни странно, это напряжение никуда не девается.

— Думаешь, ты все еще была бы с ним?

На этот вопрос мне, к сожалению, не нужно размышлять.

— Да, думаю. Не потому что я любила его так сильно или была счастлива, а потому что… не знаю. Мне было удобно.

— Удобно, — повторяет он, голос такой же напряженный, как и все остальное в нем. — Не любовь?

— Я не знаю. Я думала, что да. Но если то, что я чувствовала к нему, было любовью, то… ну, я не совсем понимаю, о чем все так поэтично говорят. Весьма невпечатляюще. И если он действительно любил меня, если это то, каково это… — Я снова замолкаю, не уверенная, как объяснить, что даже если меня трудно любить, мой партнер не должен был, блядь, говорить мне об этом, без того, чтобы это звучало так жалко.

Долгое мгновение он просто смотрит на меня. Нахмуренный лоб, сжимающий доску для серфинга до побелевших костяшек. Губы приоткрываются, слова начинают выходить, но у меня такое чувство, что «Хочешь подождать здесь?» — это не то, что он собирался сказать на самом деле.

— Я оставлю окно приоткрытым.

— Как для собаки, — мурлычу я, только дразня. Пассажирское сиденье его грузовика или продуваемый всеми ветрами ледяной пляж? Хм. Трудный выбор. — Как мило.

Он шлепает меня по заднице, когда я забираюсь внутрь, и ждет, пока я устроюсь, прежде чем закрыть дверь с игривым стуком. Наклонившись в открытое окно, он целует меня, быстрый чмок, который едва ли что-то значит, но кажется более реальным, чем то обладание, в котором мы только что участвовали.

— Будь ко мне помягче, — говорит он, кивая на распечатанную рукопись, лежащую на приборной панели, с красной ручкой сверху. — В бардачке есть закуски.

Он целует меня снова, как будто не может удержаться.

— Дай дымовой сигнал, если заскучаешь.

Я обещаю, что дам. В боковом зеркале я смотрю, как Хит направляется обратно к кузову грузовика за своей доской. Его позвоночник напрягается, когда Бен появляется в поле зрения, в сопровождении пары парней из нашей команды, от которых разит неприятностями. Все, что происходит, — это легкое столкновение плечами, «случайное» скольжение доски, так что хвост ударяет Хита по боку, и Хит просто отмахивается со смехом, но я уже наполовину высунулась из окна, крича вслед своему бывшему: — Какого хера с тобой не так?

— Не стоит, Дэни.

Я фыркаю, опуская локоть на крышу грузовика, опираясь ладонью о раму окна. На этот раз я на уровне глаз с Хитом.

— Ну, ты стоишь того.

— Я имел в виду, он не стоит. Я знаю, что я стою. Но спасибо за поддержку, дорогая.

Мягкое о вырывается из меня. Покусывая внутреннюю сторону щеки, я забираюсь обратно в грузовик.

— Уходи сейчас.

Он делает это снова. Наклоняется для третьего целомудренного поцелуя, и без единой живой души вокруг. Он посылает мне еще один, когда бежит по пляжу, и я опускаюсь низко на сиденье, положив ноги на приборную панель, подбородок прижат к груди, прячась на случай, если его длинный список талантов включает способность видеть смущенные выражения через заляпанные дождем ветровые стекла с расстояния в милю. Или телепатию. Потому что, Боже, в моей голове сейчас бродит несколько мыслей.

Мне приходится напомнить себе, довольно сурово, что это не моя настоящая жизнь. Это не моя новая норма, и я не хочу, чтобы это было так. Я не хочу. Мне бы стало скучно. Раздраженно, скорее всего. Очарование бы прошло, как только перестало быть чем-то новым и блестящим. Это приятно, пока что.

Пока что должно быть достаточно.

Низкий свист пронзает мою концентрацию и заставляет меня чертыхаться, когда я случайно вычеркиваю вполне хорошее предложение красной ручкой, зажатой между пальцами.

— Черт. — Моя голова резко поворачивается в сторону как раз вовремя, чтобы заметить группу парней в машине, припаркованной на пару мест дальше, морщащихся. — Это выглядело плохо.

Я сажусь немного прямее.

— Что выглядело?

Один из них указывает в море.

— Вылет.

Пара органов в моей груди одновременно перестают работать на секунду.

— Вы знаете, кто?

Парни пожимают плечами.

Чертыхаясь, я снова наполовину высовываюсь из открытого окна, щурясь вдаль в поисках нужной доски. Я нахожу ее, но у меня нет времени на облегчение, потому что Хита на ней нет.

Мне требуется самая долгая секунда в моей жизни, чтобы найти его. Барахтающегося в волнах на полную длину его поводка, не плывущего к доске вообще, и я не могу сказать, потому что он дурачится или потому что он ранен.

Я ныряю обратно. Черт. Черт.

Грузовик скрипит от того, с какой силой я толкаю дверь.

— Черт, — повторяю я вслух, спеша через парковку. Черные ботинки, которые я надела сегодня утром, потому что не думала, что поездка на пляж на самом деле будет означать пребывание на пляже, увязают в песке, замедляя меня, но я продолжаю идти.

К тому времени, как я добираюсь до берега, Хит уже достаточно близко, чтобы подтвердить отсутствие недостающих конечностей или чрезмерного кровотечения. Он оказывается в пределах слышимости, и я не слышу никакого кашля или задыхания, или болезненных звуков — только смех.

— Что ты собиралась делать? — Доска под мышкой, Хит криво ухмыляется. — Плыть и спасать меня?

Я вздрагиваю, неожиданно задетая этим дразнящим замечанием. Может быть, потому что группа, идущая за ним, слышит и хихикает. Поцеловав зубы, я скрещиваю руки и ворчу:

— Ты в порядке?

— С его драматичной задницей все в порядке, — отвечает за него кто-то. Какая-то девушка. Красивая, закатывающая глаза, занимающаяся серфингом девушка, танцующая в волнах и откидывающая свои длинные волосы, как гребаная русалка. Я не знаю ее, я даже не знаю, знает ли ее Хит, но я чертовски хорошо знаю, как она на него смотрит — с насмешливыми гребаными сердцами в глазах. — Твоя девушка не выносит небольшого падения с доски, да?

— Она не занимается серфингом.

Девушка издает звук, от которого мои инстинкты пробуждаются.

— И ты это терпишь? Черт, я бы не стала.

— Он тебя спрашивал?

Хит смеется, произнося мое имя. Обхватив мой хвостик кулаком, он тянет.

— Коготки, детка.

Я игнорирую его, мой взгляд устремлен на гребаную Мерлилу, и она возвращает мне одолжение, пока один из парней в ее компании не привлекает ее внимание.

— Кто это?

— Хейзел? — Хит скорее спрашивает, чем отвечает. — Думаю? Не знаю. Кажется, она в моей группе по маркетингу.

Он думает. Ага, конечно. Если девушка выглядит так, и она в твоей группе, ты нахрен знаешь ее имя.

— Мы иногда вместе занимаемся серфингом, — добавляет он, и мне очень, очень не нравится, как это маленькое признание заставляет меня чувствовать. Так же, как и гребаное замечание Хейзел. Мерзко, некомпетентно и ничтожно.

И иррационально, по-видимому. И импульсивно тоже. Без моего разрешения мой рот спрашивает:

— У тебя есть запасной гидрокостюм в грузовике, да?

— Да, — медленно произносит он. — Мне стоит знать, зачем ты спрашиваешь?

— Я только что добавила кое-что новое в свой список. Я хочу научиться серфингу.

— Я не уверен насчет этого.

— Что, думаешь, я не смогу?

— О, я почти уверен, что ты можешь все.

Я улыбаюсь, всего на секунду. Убираю волосы за пылающие уши, как какая-то застенчивая дурочка, и отвожу взгляд — как раз в сторону Сёрферши Барби, и мгновенно прихожу в себя.

— Ты бы научил меня, да? Если бы мы действительно встречались?

— Да, — неохотно признает он.

Господи, его нерешительность бьет по нерву. Особенно безумному, подпитываемому ревностью, на которую я не имею права, и чем бы еще ни было не так со мной сегодня.

— Мы можем целоваться в темных углах и врать твоим друзьям и заниматься этим в гребаным бассейне, но это твоя граница? Это твой предел?

— Ты только что сказала «заниматься этим»?

— Это не суть.

— «Заниматься этим» всегда должно быть сутью, — шутит Хит, но это приглушенно, звучит плоско, так же криво, как и эта не совсем улыбка. Оценивая меня долгим взглядом, он вздыхает. А затем, не отказывая в моей просьбе и не соглашаясь на нее, он опускается на корточки. — Дэни, дорогая, я не собираюсь выводить новичка в такой день.

Хотя я не могу отличить облегчение от разочарования, я могу различить свое замешательство.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, когда он начинает расшнуровывать мои ботинки. Рука на моей икре направляет мою ногу вверх, и я упираюсь ладонями в его плечи, пока он снимает мою обувь. Он делает то же самое с другой ногой, а затем бросает обе ботинки дальше по песку, оставляя меня в одних носках.

Крошечная искра жара проносится во мне, когда, все еще держа меня за икру, он поднимает подбородок, чтобы озарить меня сверкающими глазами и ухмылкой Чеширского кота.

— Я должен тебе гонку, помнишь?

Мой живот сжимается — я помню, что мы делали после того, как он проиграл в прошлый раз.

Хит переводит дыхание, как будто он тоже думает об этом. Когда он встает, в его выражении нет страсти. Только эта улыбка, яркая и ободряющая, и такая чертовски легкая. Протянув руку, он призывно шевелит пальцами.

Как будто ныряя головой в бушующие волны — это была моя собственная идея, вспышка паники ударяет меня в грудь.

— Я хотела заниматься серфингом. А не плавать.

— Хороший учитель убеждается, что его ученики умеют плавать, прежде чем бросать их в глубокий колодец.

— Я умею…

— В океане, Дэни.

Я провожу языком по зубам. Не совсем хмурясь, но что-то близкое — сначала на Хита, затем на его любимый океан. Я могла бы передумать. Он бы позволил мне; он смотрит на меня так, будто ожидает этого, будто надеется, что я передумаю.

По этой причине я не передумываю.

Игнорируя десятифунтовый груз, тяжело лежащий на моей диафрагме, я поворачиваюсь к Хиту, чтобы потребовать тот гидрокостюм, и замираю, обнаружив его ближе, чем я ожидала. Всего в дюйме от меня, его дыхание обжигает мой лоб, прежде чем он опускается до уровня моих глаз.

— Помни, — бормочет он, его взгляд перебегает с одного моего глаза на другой, — это ты жаловалась на мои границы.

— Чт… Хит.

В мгновение ока меня подхватывают, сильная рука обхватывает мою поясницу и поднимает. В следующее мгновение я в воде, настолько шокированная внезапным ледяным потоком, что мне требуется минута, чтобы даже возмутиться. К тому времени, как я начинаю визжать, барахтаться и задыхаться, мы по пояс в воде.

Я так занята визгом, барахтаньем и задыханием, что просто… забываю паниковать. Промокшая до нитки и дрожащая, и хлещущая по каждой части Хита, до которой могу дотянуться, у меня есть место только для убийственных намерений.

— Сука, — вою я, ударяя ладонями по широким, непоколебимым плечам. — Какого хера? Моя одежда.

— Что? — Пряча свое гребаное удовольствие за невинной улыбкой, Хит опускает меня на пару дюймов. — Я подумал, раз ты так возмущалась из-за купания голышом, я попробую противоположное.

— Я убью тебя.

— Оно того стоило. Неплохо, да?

Я на мгновение прекращаю свою атаку. Я примерно в четырех секундах от переохлаждения, мой любимый свитер, вероятно, испорчен, и я уверена, что целая ватага людей смеется над зрелищем, которое мы представляем, но…

Это как будто шок выбил тревогу из моей груди. Белая вода катится к нам, но она не выглядит такой… внушительной. Не с Хитом, который держит меня крепко.

Я сглатываю.

— Неплохо.

— Спорю, ей это нравится.

Хотя я отлично знаю, что она — это я, я не поднимаю взгляда — хотя мои товарищи по команде правы, я не даю им удовольствия узнать, насколько мне это нравится, когда крики эхом разносятся по раздевалке.

Новички. Вы должны выплескивать свои романтические обиды в подсобке или на задней парковке, которую используют только сотрудники. Все знают, что здесь все слышно.

Ну, очевидно, не все. Сьенна и Бен, видимо, не получили уведомление. Либо они не понимают, что один слой шкафчиков, отделяющий их от остальной команды, не такая уж и звуконепроницаемая преграда, либо они слишком разъярены друг на друга, чтобы заботиться об этом.

Он опоздал забрать ее сегодня утром. Не принес ей завтрак. Она слишком громко включила радио по дороге сюда. Она слишком много говорила и размывала его концентрацию. Он плохо начал нашу эстафету. Ее гребки были несинхронны. Он сделал то, она сделала это, они оба, блядь, отстой, но вы не слышите, чтобы я поднимала шум, а я была той, кто на своих плечах вытащила этих бездельников к победе.

— Какого хера с тобой творится? — слышу я, как Бен выплевывает.

О, Боже, помоги ему, если он использовал этот тон со мной, — мельком думаю я, прежде чем понимаю, что, на самом деле, он использовал. Все время, блядь. И, как Сьенна сейчас, я просто стояла и позволяла ему. Но я помню, что находила его гнев смутно забавным — Сьенна определенно нет.

— Мы выиграли, — указывает Бен, и это вызывает у Сьенны злобный смех, звук, так не сочетающийся с этой хорошенькой блондинистой внешностью.

— Из-за нее, да?

Я чувствую, как каждый взгляд в комнате устремляется на меня.

— Какое это имеет отношение к чему-либо?

Ага, — мысленно соглашаюсь я с Беном, и вся вселенная содрогается. Какое я имею к этому отношение?

— Я видела, как ты на нее смотрел.

— Ты звучишь безумно, Сьенна.

Каждая женщина в комнате шипит сквозь зубы.

— Хорошая работа, Даниэла, — раздается пародия на голос Бена. Мне нужно бороться с желанием рассмеяться только на секунду — его вскоре сменяют полдюжины обвинительных взглядов, как будто никто не видел, как я упорно игнорировала слова, которые бросал в меня мой бывший. — Что это было, а?

— Я просто был вежлив.

Тот сдавленный смех наконец вырывается. Я не могу удержаться. Бен. Вежлив. Я снова хихикаю.

— Мы команда, Сьенна, — добавляет он, и, Боже, это снисхождение заставляет даже мою кожу ползти. Это заставляет Сьенну издавать забавный звук. За ним следует звенящий, металлический стук, и, если мне придется гадать, я бы сказала, что Бен только что очень интимно познакомился со шкафчиком, благодаря последнему дополнению к длинному списку женщин, которых он разозлил.

Он громко ругается. Мгновение спустя, краем глаза, я вижу, как он топает в поле зрения, как недовольный ребенок. Мне не нужно видеть его полностью, чтобы знать, что он красный, практически пускает пену изо рта. Я слышу его пыхтение и сопение, чувствую, как хмурый взгляд проходит сквозь меня, а затем дверь с грохотом ударяется о стену, возвещая о его выходе.

Вслед за этим раздаются всхлипывания Сьенны, вскоре заглушаемые мягкими, скорбными воркованиями. Пока все спешат к ней, я встаю и поворачиваюсь спиной, давая себе свободу закатить глаза, пока они суетятся и хлопочут, и предлагают беспочвенные, смутные заверения, что все будет хорошо, что они созданы друг для друга.

Драма раздражает меня. Вызывает во мне горечь, потому что никто никогда не суетился из-за меня. Я могла бы стоять перед ними, реветь в три ручья, и никто бы не обратил ни малейшего внимания. Мы не друзья, но мы команда. Между нами должно быть что-то, какая-то связь, не так ли?

Почему у меня этого нет? Почему мне понадобился фальшивый парень и шанс с его гребаными друзьями, чтобы найти хоть какое-то подобие этого?

Настолько потерянная в своей горечи, я не замечаю, как комната пустеет, пока в ней не остаюсь только я и еще один человек. Кто-то, кому, по-видимому, недостаточно внимания от всех остальных, поэтому она чувствует необходимость требовать моего.

— Даниэла?

Я не оборачиваюсь. Я не выпрямляюсь, согнувшись над спортивной сумкой, запихивая в нее мокрое полотенце. Я не удостаиваю голос, который узнаю, и человека, которому он принадлежит, ничем большим, чем энергией, необходимой, чтобы рявкнуть холодное «Нет».

Женщина, которая трахала моего парня за моей спиной, на самом деле осмеливается вздыхать на меня.

— Я просто хочу поговорить.

— А мне просто насрать.

— Пожалуйста, Дэни. Пять минут, это все, что я хочу.

Я повторяюсь, но это, кажется, не проникает в эту копну светлых волос.

Решительные шаги приближаются. Рука на моем плече делает ее невозможной для игнорирования. Шокированное выражение лица заставляет меня, блядь, смеяться, когда я тут же отмахиваюсь от нее, прежде чем повернуться к ней по своей воле.

— Почему сейчас, а? Почему ты хочешь поговорить со мной сейчас? Почему тебя внезапно поразило сожаление, когда прошло уже несколько месяцев? Это потому что тебе на самом деле стыдно, или потому что ты чувствуешь себя гребаной идиоткой, потому что все уже пошло по пизде?

— Мне действительно стыдно, но…, — спорит она, она может спорить хоть весь день, я никогда ей не поверю. Потому что виноватые люди не следуют за своими признаниями вины с «Но».

Я фыркаю.

— Я не хотела причинить тебе боль, — продолжает Сьенна, хлопая этими большими голубыми глазами, как будто я восприимчива к такой херне. — Это просто… сердце хочет того, чего хочет, знаешь? Ты понимаешь это, да?

О, она, должно быть, шутит.

— Забавно, нет. Не понимаю.

— Но это сработало в твою пользу. Ты теперь с Хитом.

— Ты не можешь приписывать это себе. Ты не можешь облегчить свою совесть, потому что я в итоге оказалась счастлива, а ты получила короткий конец гребаной палки.

— Господи, Дэни, я пытаюсь извиниться.

— Это смешно, учитывая, что я на самом деле не слышала, чтобы с твоих губ сорвалось «прости», да?

— Я…

— Нет, Сьенна. Нет. Мне все равно. Я не хочу это слышать. Я не собираюсь быть бальзамом для твоей виноватой души, я не твое покаяние. Я — ничто для тебя, и ты — ничто для меня.

— Ну, очевидно, тебе не все равно, иначе ты бы не злилась.

— Мне не все равно на то, что ты сделала. Мне не все равно, что ты меня унизила, и ты продолжала это делать, и тебе это тоже нравилось. Мне не все равно, что все врали и тайком пробирались, и смеялись надо мной. Мне не все равно, что я потратила два года своей жизни на неудачника. Но мне все равно, что это была ты. Ты мне безразлична.

— Тебе не кажется, что ты немного необоснованна? Мы даже не были друзьями.

Моя голова опускается, качая, пока я хихикаю. Вот оно. Ее оправдание. Мы не были друзьями, так что это не имеет значения. Мы с Беном не были счастливы, так что это не имеет значения. Их сердца, блядь, соединились, или что-то в этом роде, так что я не имею значения.

Может быть, они правы. Может быть, это необоснованно, может быть, я драматична, может быть, мне стоит закрыть на это глаза, забыть, избавиться от того затянувшегося привкуса предательства, который вспыхивает каждый раз, когда мне приходится находиться с ними в одной комнате, с кем-либо, кто знал о них и помогал им скрывать это.

Или, может быть, я могу чувствовать, как, блядь, я хочу, насчет монументально дерьмовой вещи, которая случилась со мной.

Перекинув сумку через плечо, я крепко сжимаю лямку обеими руками, глядя Сьенне прямо в глаза.

— Я никогда ничего тебе не делала. Я не придиралась к тебе и не выделяла, и не относилась к тебе иначе, чем к любому другому. Ага, мы не были друзьями, но я никогда ничего тебе не делала. А ты сделала со мной самую худшую вещь, а затем, когда все сделали меня злодейкой, ты позволила этому случиться.

По крайней мере, у нее хватает приличия вздрогнуть.

У меня, с другой стороны, не хватает той порядочности, которая, вероятно, помешала бы мне столкнуться с ней, когда я прохожу мимо, — и бросить кое-что немного дерьмовое через плечо на выходе.

— Если ты действительно хочешь загладить свою вину, скажи своему парню, чтобы он оставил меня в покое.

Я задерживаюсь ровно настолько, чтобы знать, что комментарий попал в цель именно так, как я и задумывала, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

Со стоном, исходящим из моих самых костей, я провожу руками по голове, прежде чем сцепить их в замок на затылке. Обращая лицо к высокому потолку, я снова стону. Молча я спрашиваю вселенную, планирует ли она когда-нибудь дать мне хотя бы один выходной от своих проделок.

Вселенная смеется, прямо перед тем, как последний голос, который я когда-либо хотела услышать, звеняще произносит мое имя.

У Марисоль Кастро Уильямс много имен.

Вдова. Мачеха.

Ужасающая.

Не визуально. Визуально она что угодно, но не это. Стройная и гибкая, и загорелая, с яркими зелеными глазами и длинными, роскошными волосами, и той эфирной красотой, которая заставляет головы поворачиваться, солнце сиять и птиц, блядь, щебетать, которая не поблекла ни на йоту с возрастом.

Она не моя версия ужаса. Она не угрюмая, не хмурая и не злая. Нет, ее ужас специфичен. Ее ужас обычно распространяется только на пару целей.

На ее пасынка, иногда.

На ее падчерицу, почти всегда.

— Мари, — выдавливаю я, чувствуя, как сжимаюсь по крайней мере на дюйм. — Что ты здесь делаешь?

Она фыркает, уже оскорбленная.

— Ты не отвечала на мои звонки, так что мне пришлось тебя выследить. Твой брат сказал, что у тебя сегодня соревнования.

Боже, боюсь, что еще мог сказать мой брат.

— Ты смотрела?

Сморщенный нос отвечает на этот вопрос раньше, чем она.

— Я застала конец твоей последней гонки.

И… ничего. Никаких поздравлений. Никакого «хорошая работа». Только плотно сжатые губы и взаимный дискомфорт.

— Я подумала, мы могли бы сходить на ужин.

У меня планы, — вертится на языке, но это никогда не получает шанса сорваться.

Эмфатическое, вздрагивающее «Мари» перебивает меня. Прямо перед тем, как мой буквальный кошмар разворачивается прямо у меня на глазах.

Выпрямившись и ухмыляясь, Бен подходит к моей мачехе и обнимает ее, она, не колеблясь, отвечает. Она восклицает и воркует, и щиплет его за гребаные щеки, отмечая его красоту, вдруг начиная достаточно заботиться о плавании, чтобы комментировать его мастерство.

— Пойдем поужинаем с нами, — настаивает она, обвивая его руку и прижимая к себе с большим энтузиазмом, чем когда-либо проявляла ко мне. — Мы можем пойти в то место, куда ходили в прошлом месяце.

На мгновение я выхожу из строя. Я убеждаю себя, что, должно быть, набрала в уши половину воды из бассейна, что весь этот хлор прожег дыру в моих барабанных перепонках и исказил мой слух — должно быть, так и есть, потому что я не могла услышать то, что, как мне кажется, я только что слышала.

Но когда я прокашливаю недоверчивое «Вы ходили вместе в прошлом месяце?», и моя мачеха, и мой бывший кивают.

Марисоль, блядь, хихикает.

— Я вижу твоего парня чаще, чем тебя.

Отчетливый звон раздается откуда-то из моего мозга.

Мои глаза зажмуриваются; вид этой херни физически болезнен. Вслепую, я направляю свое недоверие в сторону Бена.

— Ты, блядь, псих?

— Даниэла.

Я снова заставляю себя открыть глаза, если только для того, чтобы сбежать было намного легче.

— Мне нужно переодеться, — заявляю я, несмотря на то, что совершенно очевидно уже сделала это.

— Дэни… — Бен укоряет, и, о, как ему повезло, что я слишком устала от этого разговора, чтобы разобраться с ним так, как он заслуживает.

— Отведи его на ужин, — бросаю я Марисоль, поворачиваясь обратно к раздевалкам. — Мне все равно. Но если ты это сделаешь, я не приду.

Произнесенное на выдохе произнесение моего имени, с которым я так интимно знакома, следует за мной, когда я врываюсь обратно в раздевалку. Я толкаю дверь, я, блядь, смею Сьенну все еще быть здесь, смею кого-либо сейчас ко мне пристать, и я немного разочарована, когда она пуста. Намного более облегчена, что никого нет рядом, чтобы услышать мой бессвязный крик, увидеть, как я запускаю сумку через комнату и пинаю шкафчик.

Или, по крайней мере, я так думаю.

— Что тебе сделал этот шкафчик, чемпионка?

На мгновение я убеждена, что хлор добрался и до моего мозга. Он сгноил ту часть, которая отвечает за восприятие реальности, и укрепил ту, которая вызывает галлюцинации, потому что, опять же, я так не убеждена, что происходящее на самом деле сейчас здесь и со мной.

Хита нет на моих соревнованиях. Хит на своих собственных соревнованиях.

Но вот Хит стоит, вот он улыбается, вот он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку, а я уклоняюсь, чтобы избежать его.

— Конечно, — выдыхаю я с безрадостным смехом, потому что, о Боже, разве это не идеально? — Конечно, ты здесь.

Я схожу с ума. Балансирую на краю. Держусь на волоске. Так что, естественно, какая-то потусторонняя сила потребовала его присутствия. Как всегда.

— Конечно, я здесь, — повторяет он, но без капли горечи. — Ты в порядке?

— Почему? — Я отвечаю на его вопрос своим, прежде чем покачать головой, выскользнуть из его хватки и продолжить свой путь. — На самом деле, знаешь что, я не могу сейчас разговаривать.

С недовольным звуком он догоняет меня и снова хватает. Пальцы переплетаются с моими, он тянет, несмотря на мои стоны протеста, пока мы не оказываемся в относительном уединении пустеющих трибун.

— Что случилось?

— Ничего.

— Попробуй еще раз. Правду на этот раз.

Вздохнув, я чешу зудящий участок горячей кожи, быстро распространяющийся по моей груди.

— Тебя здесь не должно быть.

— Ага, я понимаю. Что я не понимаю, так это почему. Ты серьезно злишься, что я пропустил свои соревнования, чтобы поддержать тебя?

Я покусываю внутреннюю сторону щеки.

— Немного.

— Но это еще не все, да?

— Моя мачеха здесь.

— И это плохо?

— Это не плохо. Это просто… — Я снова вздыхаю. — Это сложно.

Хит понимающе мычит, одна рука поднимается, чтобы убрать выбившуюся прядь влажных волос за мое ухо.

— Расскажешь мне за ужином?

— Не могу. — Я отбиваю его руку. — Она хочет пригласить меня.

Может быть. Если она не решит пригласить Бена вместо меня. Что более вероятно, чем альтернатива.

— Хорошо.

Резко кивнув, я бормочу «пока» и ухожу, и он позволяет мне.

Он следует за мной.

Я хмуро смотрю на него через плечо.

— Что ты делаешь?

— Ухожу?

Когда панический жар в моей груди вспыхивает, я поворачиваюсь и останавливаю его рукой.

— Я не хочу, чтобы она тебя видела.

Его выражение лица резко меняется.

— Ты не хочешь, чтобы я встретился с ней?

— Очевидно, нет. — Хмурясь, я рассматриваю его собственный сморщенный лоб, наклоненную голову, его слегка… обиженное? Разочарованное? Не совсем правильное выражение. — С чего бы мне этого хотеть?

Неправильно сказано. Неправильно, неправильно, неправильно.

Хит сжимает губы, отступая на шаг.

— Точно. Ага. Зачем.

— Хит, она даже не знает, что я бросила Бена. Она уже будет пилить меня из-за этого, и я не могу подкинуть ей еще и тебя. Не тогда, когда мне придется объяснять и этот разрыв через пару месяцев.

— Точно, — повторяет он. — Я понимаю.

Я не думаю, что он понимает. Ему определенно это не нравится. Настолько близко к угрюмости, насколько он способен, он резко кивает и снова отступает.

— Круто. Без проблем.

— Хит, — говорю я, и ничего не следует за этим. Я не могу взять свои слова обратно, я не буду ему врать, и я не собираюсь извиняться за то, что сказала правду. — Я действительно не знаю, что я говорю не так. Это не так уж важно, да?

— Ты права. Это не так.

— Ладно. — Неловко я переминаюсь с ноги на ногу. — Мне нужно идти.

— Ладно, — вторит он. — Увидимся позже?

Немного напряжения уходит из меня. Он не может быть таким злым, да, если хочет увидеть меня позже? — Да, пожалуйста.

Два слова, и он переходит от напряженного и прищуренного к маслянисто-мягкому.

— Ладно, — говорит он снова, уже без прежней резкости. — Ты была чертовски невероятна, кстати.

— Я знаю. — Я колеблюсь, прежде чем бормочу огромное «к черту». Приподнявшись на несколько дюймов, чтобы оказаться на уровне его глаз, я целую уголок его рта. Еще один на его настоящий рот — импульс, больше чем активное решение. — Спасибо, что пришел.

А затем, потому что у меня есть дела поважнее, чтобы приберечь свою храбрость на сегодня, я удираю, блядь, как заяц.

Шокирующе, Марисоль все еще ждет, когда я выхожу из раздевалки, нетерпеливая и без Бена, и хотя мысль о том, что они, блядь, сговариваются, вызывает у меня сухой рвотный рефлекс, я очень быстро начинаю думать, что это был бы гораздо более терпимый вариант.

В течение пяти минут после того, как мы усаживаемся в ресторане, для которого я совершенно не одета, моя мачеха начинает составлять тщательный, безжалостный список всего, что во мне не так.

Мне нужна стрижка. Несколько мелированных прядей тоже были бы неплохи. Мои веснушки, по-видимому, выходят из-под контроля — знаю ли я, что мне нужно носить солнцезащитный крем каждый день, не только когда солнечно? Мой купальник был невыгодным, мои плечи выглядят устрашающе широкими, и, о, сладкий Иисус, даже не смей смотреть на плачевное состояние моих ногтей.

Это настолько безжалостно, так бесконечно, что к тому времени, как тема переключается на ту, которой я боялась больше всего, я почти рада.

Почти.

— Честно говоря, — хихикает Марисоль над краем своего бокала с водой, закатив глаза к небу. — Бедный Бен, да? Ты могла бы приложить для него немного усилий.

Переход идеален, но я колеблюсь. Я, блядь, боюсь того, что может вылететь из ее рта, если она узнает, что единственная вещь, которая ей во мне нравится, теперь устарела. Но затем я думаю о том, что произойдет, если она узнает сама, и я боюсь этой реакции гораздо больше.

Быстро, как будто срываю пластырь, я выпаливаю:

— Мы расстались.

Я клянусь, она задыхается.

— Что? — Ее рука дрожит, когда она ставит свой бокал, прежде чем прижать ладонь к груди, как будто новости разбили ее гребаное сердце. — Когда?

— Несколько месяцев назад.

— Даниэла, — укоряет она тихо, с цоканьем. — Ты никогда мне ничего не рассказываешь.

— Извини, Мари, — извиняюсь я, и я действительно пытаюсь быть искренней, потому что она всегда может сказать, когда я не искренна. Она всегда ворчала по поводу оскорбительности ложных сожалений, утверждала, что я оскорбляю их, что она предпочла бы вообще не слышать извинений.

Интересно, разделяла бы я это мнение, если бы она когда-либо передо мной извинялась.

— Что ты сделала?

Я почти смеюсь. Конечно, она предположит, что разрыв был моей виной. Моей ошибкой. Она любила Бена — или, по крайней мере, она так думает. Она любила идеального, вежливого версию него, которым он становился рядом с ней. Зятя ее мечты, чтобы компенсировать падчерицу ее кошмаров. Боже, я не думаю, что она бы даже поверила мне, если бы я сказала ей, что он изменил, а если бы и поверила, то, вероятно, предположила бы, что я подтолкнула его к этому.

— Я ничего не делала. Мы просто расстались.

— Ты можешь это исправить?

— Я не хочу.

Долгий, огорченный вздох поражает тот уголок моего сердца, где обитает та надоедливая, постоянная вина, зарезервированная специально для разочарования ребенка в родителе.

— Это как-то связано с тем другим мальчиком?

— С каким другим мальчиком?

— Эль кальво. С… — она снова вздыхает, — татуировками.

Значит, она его видела. Отлично.

— Он не лысый. — Я выплевываю ненужную защиту и автоматически жалею об этом, когда ее лицо еще больше морщится. — И это не имело к нему никакого отношения.

— Но ты с ним встречаешься?

Я колеблюсь. Я обдумываю возможность солгать — или сказать правду, я полагаю, в зависимости от того, как на это посмотреть. В конце концов, по какой-то гребаной причине, я решаю кивнуть.

— Ну и? Ты собираешься рассказать мне о нем?

Я сглатываю. Рассеянно тереблю заусенец на большом пальце. Мысленно перебираю все, что знаю о том другом мальчике, и задаюсь вопросом, почему, именно, маленький голосок в глубине моей головы паникует при мысли о том, что он побледнеет в сравнении с кем-либо еще.

— Его зовут Хит.

— Вау, Даниэла, — размышляет Марисоль, ее потускневший акцент оживает, когда ее голос становится гуще от сарказма. — У меня такое чувство, что я уже знаю его.

— Я не знаю, что ты хочешь, чтобы я сказала.

— Я хочу, чтобы ты привела его на ужин завтра.

Я давлюсь ничем, кроме следующего вдоха. И легкой панической атакой.

— Я не могу завтра.

— Тогда на следующей неделе.

— Мари, я не…

— Это не было предложением, Даниэла. — Улыбаясь так обманчиво-сладко, она поднимает свой бокал в тосте. — Среда. В восемь. Никаких отговорок.

Среда. Восемь вечера.

Время моей гребаной смерти.

Калитка в белом штакетнике скрипит, когда я осторожно открываю ее, мое тело напряжено, как будто я ожидаю, что кто-то прогонит меня с территории в любую минуту.

— Привет? — зову я неуверенно, оглядывая тихий задний двор. — Хит?

— Он в мастерской.

— Господи. — Сумка, свисающая с моего плеча, описывает полукруг и врезается в мой живот, выбивая воздух, когда я поворачиваюсь к маленькой девочке, которую я не заметила, сидящей среди цветочных клумб, копающейся в земле с парой игрушечных динозавров. — Лайла, — кашляю я. — Привет. Я тебя не видела.

Большие глаза, того же отчетливого цвета, что и у ее мамы и дяди, молча моргают на меня.

Неловко переминаясь, я изо всех сил пытаюсь изобразить солнечную улыбку.

— Э-э, Хит сказал мне, что я могу войти.

Хорошенькие светлые кудри подпрыгивают, когда Лайла наклоняет голову набок.

— Вы идете на свидание?

— Нет. — Я похлопываю по сумке, нагруженной книгами. — Мы занимаемся.

— Скучно.

Нет, не скучно, — почти спорю я, только сдерживаясь, чтобы не защитить свою любовь к учебе перед гребаной пятилеткой.

— Ты сказала, он в мастерской?

Лайла кивает и указывает на слегка обветшалый сарай в глубине двора, утопающий в плюще и окруженный аккуратными, усыпанными цветами кустарниками.

— Спасибо. — С неловким маленьким взмахом я начинаю уходить, только чтобы споткнуться от команды преувеличенного кашля.

— Мне нравится твоя прическа.

— О. — Я провожу рукой по французской косе, следующей по изгибу моего позвоночника до середины спины. — Спасибо. Мне нравится твое платье.

Розовые щеки делают ямочки, когда она бормочет свою благодарность, маленькие пальчики играют с подолом платья точно такого же оттенка, как астра, растущая на клумбе, где она стоит на коленях. Грязь пятнает ткань, пятнает ее ноги и руки тоже, и когда я хмурюсь на маленькие дырочки, разбросанные вокруг нее, я замечаю, что грязь и под ее ногтями.

— Что ты делаешь?

— Ищу кости.

Мои брови взлетают вверх.

— Кости?

Лайла энергично кивает, пускаясь в тараторящую тираду о музейной выставке, на которую ее дядя Кики водил ее в прошлые выходные, глаза круглые, как блюдца, от восторга, когда она подробно описывает окаменелости, которые он ей показал, и хотя я чувствую настоятельную необходимость выведать подробности о том, какие именно отношения, черт возьми, у Кая и ее матери, другой проблеск интереса доминирует.

— Знаешь, — я решаю подойти ближе, моя сумка падает на землю с глухим стуком, когда я медленно опускаюсь на корточки, предплечья сложены чуть выше колен, — я изучаю кости.

Каким-то образом эти глаза расширяются еще больше.

— Правда?

— Вроде того. Иногда. Ты когда-нибудь слышала о судебной антропологии?

Ее молодое, непонимающее лицо заставляет меня захотеть дать себе пощечину.

Да, Даниэла. В детских садах теперь преподают судебную антропологию. Тупица.

— Это изучение людей. Всего о людях. И я, э-э, узнаю об их костях тоже. Как определять всякое о них.

Лайла садится немного прямее.

— Что за всякое?

— Например, сколько им было лет. Откуда они были. Как они, — я морщусь, когда следующее слово срывается с моих губ, прежде чем я действительно обдумываю это, — умерли.

— Ничего себе.

— Ага. Ничего себе.

— Это круто.

— Это круто. Действительно круто.

Я, с другой стороны, совсем не крута. Я — антипод крутости. Потому что круто — это определенно не раздуваться от гордости, когда крошечный человек, которому еще нет десяти, интересуется моей областью знаний. Или, я полагаю, сидеть на земле, скрестив ноги, просеивая осадок, в котором я почти на сто процентов уверена, что нет ничего похожего на окаменелости, но меня это не особо волнует, потому что…

— Вот ты где, — зовет голос, спустя я не знаю сколько времени — достаточно долго, чтобы грязь заползла под мои ногти и испортила мои джинсы. Переведя взгляд с пластикового велоцираптора, которым Лайла так любезно позволила мне пользоваться в качестве импровизированной лопатки, я борюсь с желанием прикрыть глаза от самой солнечной улыбки. — Нашла предложение получше?

Моя собственная улыбка не двигается. Я не думаю, что она сдвинулась бы, даже если бы я попыталась.

— Очевидно.

С заинтригованным маленьким мычанием Хит протягивает мне руку.

— Извини, Лала. Моя очередь.

— Мы заняты, — стонет маленькая девочка, хмурясь.

— Слишком плохо. — Татуированные пальцы настойчиво шевелятся. — Она моя.

— Но…

— Может быть, — перебиваю я, способная предвидеть назревающую истерику, даже с моим ограниченным опытом общения с детьми, — мы могли бы как-нибудь сходить на пляж? Поискать те аммониты, о которых я рассказывала?

— Когда?

Я смотрю на Хита — за разрешением, я полагаю, которое получаю. Странный, мягкий взгляд и странный, медленный кивок, как будто он не может поверить в то, на что соглашается.

— В следующие выходные? Если мама разрешит.

Хмурый взгляд исчезает, Лайла вскакивает на ноги.

— Я сейчас же спрошу у нее.

Она исчезает, прежде чем я успеваю отменить предложение. Чего я бы не сделала. Лайла мне нравится. После одного разговора я думаю, что она нравится мне больше, чем кто-либо моего возраста.

«Ну, — указывает мой мозг, когда мой взгляд переключается на ее дядю. — Почти кто-либо».

Протянутая рука Хита все еще висит между нами, и когда я беру ее, он использует другую, чтобы поднять меня.

— Аммониты?

Отряхнув грязь с задницы, я пожимаю плечами.

— Я ходила на пару по палеонтологии в прошлом году.

Он снова одаривает меня этим странным взглядом, наклоняясь, чтобы поднять мою сумку рукой, которая все еще крепко держит мою, прежде чем повести меня через двор.

— Что?

— Ничего. — Его лицо становится равнодушным, прежде чем озариться одной из тех фирменных ухмылок, чистым нахальством. — Просто не знал, что иметь умную девушку будет так горячо.

— Это тебя заводит? Раскопки динозавров?

— Я не знаю. — Он сжимает мою руку, нежно покачивая в узком коридоре пространства между нами. — В чем ты одета на раскопках?

Я фыркаю, высвобождаясь, чтобы оттолкнуть его.

Он толкает меня обратно — прямо через открытый дверной проем в ту самую неуловимую мастерскую, о существовании которой я не знала до каких-то двадцати минут назад.

Низкий, впечатленный свист вырывается у меня, когда мой взгляд обегает комнату, рассматривая полные стойки, занимающие каждую свободную стену.

— В бухте еще остались доски для серфинга?

Хит смеется. Мои корни щипают, когда он дергает меня за косу. Половицы под моими ногами скрипят, когда он бросает мою сумку, напоминая мне, зачем я здесь.

— Это не похоже на занятия, Хит.

— Очень проницательно. — Он игриво щипает меня за подбородок, рука на пояснице направляет меня через пространство к рабочему столу на противоположной стороне комнаты. — Я просто заканчиваю кое-что.

Я моргаю, глядя на доску для серфинга, прислоненную к деревянному столу.

— Ты заканчиваешь это?

— Ага.

— Ты сделал это?

Хит кивает, и я клянусь, его цвет лица становится слегка розовым.

— Ты сделал доску для серфинга?

— Я сделал несколько. — Он неопределенно жестикулирует в сторону пространства, и я думаю, что, возможно, действительно ахаю.

— Все эти?

— Ну, не все, — поправляет он, но я уже достаточно хорошо его знаю, и даже если бы я не знала, я узнаю ложную скромность, когда слышу ее.

С разинутым ртом я двигаюсь к ближайшей стене, кончиками пальцев касаясь одной из, должно быть, пятидесяти различных досок. Как я не знала об этом? Боже, я самая худшая подруга за то, что не знала об этом.

— Ого.

— Перестань. Ты заставляешь меня краснеть, — саркастично тянет он, как будто он не становится розовым прямо у меня на глазах. Обойдя незаконченную доску, он подходит к другому столу и берет какой-то инструмент, прежде чем похлопать по пустому месту на деревянной поверхности. — Десять минут. Двадцать, от силы. Может быть, даже быстрее, если поможешь мне.

— Быстрее? — фыркаю я. — Мне кажется, это должно быть уже ясно, но я понятия не имею, как делать доску для серфинга.

— Но ты умеешь рисовать, да?

— Не совсем. Немного.

— Для меня достаточно.

Он подзывает меня, и хотя я неохотно иду к нему, столь же любопытна, сколь и нервна.

— Что я делаю?

Наклонившись, чтобы достать что-то из-под верстака, он вытаскивает банку с кистями и множество красочных баночек.

— Что-нибудь красивое.

— Хотелось бы конкретики.

— Что хочешь.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Что, если я все испорчу?

— Не испортишь. — Он подталкивает меня. — Давай. Моя горячая репетиторша дала мне всего двадцать минут, чтобы закончить.

Я начинаю с того, что кропотливо, методично набрасываю карандашом рисунок на носовой части доски. Я решаю нарисовать разросшиеся лианы с цветами, отчасти потому, что это самое простое, что я могу придумать, и немного потому, что надеюсь, Хит скривится от девчачьего узора.

Мне следовало бы знать лучше; мне никогда не следовало сомневаться в его твердой хватке на своей мужественности — вряд ли ее можно победить парой гребаных ромашек.

И, как оказалось, рисунок не такой уж и простой. К тому времени, как я набираюсь смелости даже намочить гребаную кисть, я уже достаточно сильно сосредоточена, чтобы вспотеть.

Более нервная, чем следовало бы, я хватаю самую тонкую кисть, выбирая темно-синий оттенок, который будет хорошо смотреться на светло-голубом фоне остальной доски. И пока Хит шлифует другой конец, я очень, очень стараюсь сосредоточиться на чистых, плавных мазках.

Но игнорировать работающего мужчину гораздо, гораздо труднее.

Нахмурившись в концентрации, Хит работает с практичными, методичными движениями. Мастерская наполняется шорохом грубой бумаги о… ну, о том, из чего делают доски для серфинга, создавая мелодию, своего рода. Ту, что направляет время моего дыхания, скользит по моей коже, как что-то материальное, заставляя каждый тонкий волосок встать дыбом.

Я не осознаю, что покусываю нижнюю губу, пока металлический привкус крови не заполняет мой рот. Я не осознаю, что ерзаю, пока кожа на внутренней стороне моих бедер не начинает гореть от постоянного трения, и я сознательно не заставляю себя замереть. И я не совсем понимаю, что смотрю, пока не осознаю, с внезапной, как пощечина по лицу, ясностью, что я не столько смотрю, сколько пялюсь. Глазею. Я бы сказала любуюсь, если бы была романтиком. Но, Боже, я не романтик.

Боже, в моих мыслях нет ничего достойного восхищения, когда они роятся в моем мозгу, как надоедливые, настойчивые мошки.

Может быть, мой бывший прав. Может быть, я извращенка. Нет, на самом деле, не может быть никаких «может быть» — я должна быть, потому что только извращенка может, с полной серьезностью, испытывать желание укусить мужчину. Неоднократно. Тщательно. Вонзить зубы в предплечья, обнаженные закатанными рукавами. В щедрую порцию бедра, обнаженную шортами с поистине извращенным внутренним швом. В выступающий V-образный мускул, который он обнажает, когда тянется руками над головой, разминая позвоночник от сгорбленной позы.

Когда знающие глаза останавливаются на мне, я понимаю, что попалась, на долю секунды позже, чем следовало бы.

Я опускаю голову так быстро, что у меня хрустит шея. Молясь, чтобы нескольких свободных прядей волн, обрамляющих мое лицо, было достаточно, чтобы скрыть мой бушующий румянец, я молюсь еще сильнее, чтобы он не выпустил саркастический комментарий, который я уже почти слышу.

Проходит самая долгая минута в моей жизни, прежде чем этот нежный шорох снова раздается. Как раз когда я вздыхаю с облегчением, его собственное дыхание перехватывает, и он вдыхает, как будто собирается что-то сказать.

Прежде чем он успевает, я выпаливаю:

— Мы ужинаем с моей мачехой завтра.

На мгновение мастерская снова затихает.

— Мы ужинаем?

— Она потребовала.

— А.

— Но я могу вытащить тебя из этого. — В обмен на маленький кусочек моей рассудительности.

— Спасибо большое.

При толстом слое сарказма, покрывающего его слова, я хмурюсь.

— Что не так?

— Ты действительно не хочешь, чтобы я встретился с ней, да?

— Нет, Хит, не хочу. Почему это так плохо?

— Потому что… — Он фыркает, недоверчиво. — Я не понимаю почему.

— Потому что, — передразниваю я его фырканье. — Это сложно, хорошо? Наши отношения сложны, и я просто не хочу страдать от этих сложностей в присутствии зрителей.

— Я не зритель, Дэни. Я твой… — Он проводит языком по зубам. — Друг. Я твой друг. И, хочешь верь, хочешь нет, я кое-что знаю о сложных отношениях. Я не буду тебя осуждать.

— Это не… — Я снова фыркаю, разочарованная, когда обрываю свою ложь, потому что это именно то, что я чувствую. Именно этого я и боюсь. Он увидит, что моя собственная мачеха едва меня выносит, и начнет задаваться вопросом, почему он вообще пытается. — Она просто… выводит меня из себя. Это не проблема. Я буду в порядке. Сама.

Хит выглядит скептически. Он выглядит обиженным, лицо все сморщено, пока он вяло возвращается к шлифовке, и пока я пытаюсь снова сосредоточиться на рисовании, у меня, опять же, получается не очень хорошо.

— Ты злишься на меня?

Хит вздыхает.

— Нет.

Я не верю ему.

— Прости.

— Блядь. — Качая головой, он бросает наждачную бумагу, праздные руки сжимают край верстака. — Когда ты так делаешь, это заставляет меня хотеть ударить Бена в лицо сильнее, чем обычно.

— Что я делаю?

— Ты такая чертовски интересная, ты знаешь? Самый злой угодник в мире. Ты ненавидишь людей, но ненавидишь разочаровывать их еще больше. Ты злишься на всех, но ненавидишь, когда люди, которые тебе небезразличны, злятся на тебя.

Мои костяшки пальцев белеют от того, как сильно я сжимаю кисть в руке.

— И ты думаешь, что это вина Бена?

— Я думаю, он причинил гораздо больше вреда, чем ты готова признать. Заставил тебя думать, что его проблемы — на самом деле твои. Злился на тебя за чертовы пустяки, и теперь мы не можем провести разговор, чтобы ты не думала, что я сделаю то же самое.

Мой следующий вздох — побежденная дрожь. Боже, я ненавижу, что он прав. Я ненавижу, что он неправ, в некотором смысле, потому что, на самом деле, ущерб начался задолго до Бена, с совершенно другого мужчины, и мой бывший только усугубил существующую рану. Я ненавижу, что из всех людей именно Хит улавливает это — что он единственный понимает.

— Слушай, — начинает Хит, устало вздыхая снова. — Мне все равно — ну, нет. На самом деле, мне не все равно, что ты не хочешь, чтобы мы встретились. Но мне не все равно, что я буду рядом с тобой. Поддерживать тебя. Может быть, сделать это немного менее напряженным.

Мой взгляд падает на мой незаконченный арт-проект. Ради бога. Как, черт возьми, я могу с этим спорить?

— Хорошо, — тихо соглашаюсь я. — Ты можешь прийти.

— Ты уверена?

— Нет.

Его улыбка осязаема, даже прежде чем он прижимает ее к моему виску.

— Все будет хорошо. Обещаю.

Мой желудок сжимается.

Каким-то образом я знаю, что это будет первое обещание, которое он когда-либо нарушит.

— Ты опаздываешь, — ворчу я, распахивая входную дверь квартиры своей мачехи примерно через одну миллисекунду после того, как костяшки пальцев касаются ее.

— Привет и тебе, моя дорогая. — Врываясь внутрь, Хит целует меня в щеку, цветы, которые он несет в руках, щекочут мой живот. — Это на минуту позже.

— Что и есть опоздание. — Я снова ворчу. — Что это?

— Это цветы, Даниэла. Для твоей мачехи.

Я ворчу в третий раз. Отлично. Не могу дождаться, чтобы услышать, как Марисоль превратит георгины в мой недостаток. Плохая дочь. Почему ты не принесла мне цветы?

Я вздрагиваю, когда большой палец разглаживает кожу между моими бровями, доблестная попытка разгладить морщины, которая заканчивается неудачей — которая только делает их хуже. Как и осторожное: — Ты в порядке?

Я провела в присутствии своей мачехи, защищаемая только братом, целый час. Конечно, я не в порядке.

— Нормально. Можем побыстрее покончить с этим?

— Эй. — Хит ловит меня за запястье, прежде чем я успеваю направиться в коридор. Татуированные пальцы дергают за подол глупого, красивого платья, которое я надела по глупым, мелким причинам. — Ты прекрасно выглядишь.

Я шмыгаю носом — а затем шмыгаю снова, когда улавливаю запах чего-то незнакомого, чего-то отчетливо не-Хитовского.

— Ты надушился.

— Упаси боже, я действительно хочу произвести впечатление на свою тещу.

— Мне нужно напомнить тебе, что это фальшивка?

— Нет, Даниэла. Я прекрасно знаю. Что не так?

— Ничего.

— Дэни.

Я бросаю на него взгляд.

Он бросает на меня один. Мягкий и любопытный, и такой же обеспокоенный, как и повторное:

— Ты в порядке?

— Просто прекрасно.

— Ты нервничаешь?

— Нет. — Я фыркаю. Нервы требуют определенной степени невежества, блаженного неведения, неуверенности в том, что должно произойти. Я же точно знаю, чем закончится этот ужин. Ну, я знаю, что будет один из двух исходов.

Она полюбит его, и это сделает мою жизнь невыносимой в ближайшем будущем, когда наш уговор неизбежно закончится. Или она возненавидит его, и это сделает мою жизнь невыносимой прямо сейчас.

— Давай. — Я отмахиваюсь от его руки и дергаю головой в сторону коридора. — Она ждет.

Он снова останавливает меня.

— Эй.

— Господи, что?

Большой и указательный пальцы сжимают мой подбородок, удерживая на месте, пока глаза держат мои в плену, цвета морской зелени на темно-карих.

— Ты очень хорошо выглядишь, Даниэла.

— Ты уже говорил это.

— Не был уверен, что ты меня слышала.

— Она не слушает.

Рука Хита внезапно падает, когда моя голова поворачивается к другому концу коридора, к дверному проему кухни, который минуту назад был пуст, но сейчас точно нет.

— Никогда не слушала, — размышляет моя мачеха, сетует и упрекает одновременно. — Если только кто-то не говорит о плавании, конечно.

— Марисоль. — Как будто стальной стержень заменил мой позвоночник, я стою по стойке смирно, прочищая горло. — Это Хит. Хит, это моя мачеха.

Сверкнув этой улыбкой, Хит вручает ей свой цветочный подарок, приветствуя Марисоль с энтузиазмом, и либо полностью игнорирует, либо намеренно не замечает, как она натянуто принимает его. Узкую улыбку. Сухой тон, которым она настаивает, чтобы он звал ее Мари.

Он не зовет.

Мудрый мальчик.

Однако он обхватывает пальцами мои и держит крепко, пока почти тащит меня по коридору однокомнатного дома, в котором моя мачеха живет с тех пор, как мы сюда переехали, но я никогда — я сразу пошла в общежитие, прежде чем нашла свою студию. Это не дом для меня — это определенно не чувствуется как дом, и я задаюсь вопросом, чувствует ли это Хит тоже.

Если и чувствует, он не показывает этого. Этот солнечный фасад не колеблется ни на йоту, и он только расширяется, когда мы входим на кухню, и Себ окликает его с восторгом.

Хит отпускает мою руку, чтобы насладиться братским объятием, и я активно борюсь с желанием снова схватить его, протиснуться в это объятие и в разговор, который последует, потому что эти двое, занятые друг другом, оставляют меня свободной. Уязвимой. Восприимчивой к материнской атаке в виде пальцев, обхватывающих мое предплечье и сжимающих, в виде не такого уж тихого испанского, напетого мне на ухо с акцентом того, кто вырос, говоря на другом диалекте, чем тот, который знаю я.

— Es muy guapo[11].

— Basta[12].

— ¿Qué? Я не могу сказать, что твой парень красивый?

— Перестань.

— Слишком красив для тебя. — Локоть вонзается мне в ребра. — Везучая девочка.

— Soy el afortunado[13].

Марисоль взвизгивает, ее широко раскрытые глаза перебегают на Хита.

— Дэни не сказала мне, что ты говоришь по-испански.

Я ворчу:

— Дэни пыталась.

Хит смеется.

— Я провел последние несколько лет, занимаясь серфингом в Саюлите.

Мы с Себастьяном обмениваемся взглядами. Конечно.

— Дэни сказала мне, что ты из Севильи, — добавляет Хит, и пока Марисоль сияет при упоминании о своем испанском родном городе, мой брат закатывает глаза и шепчет «подлиза».

Подойдя на шаг ближе, Себ наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо.

— Ты заставила его учиться перед этим?

— Нет. — Я не говорила ему ничего о Мари — я не знаю, как, черт возьми, он это знает.

— Как ты перешла от пьяного марафона к знакомству с матерью за пару месяцев?

— Я же говорила, я обаятельная.

— Как медведь гризли сразу после спячки.

Мой локоть уже на полпути к животу брата, когда громкое прочищенное горло, чрезмерно громкое и исключительно настойчивое.

— Держи, Хит, — мурлычет наша мачеха, ее приторный тон резко контрастирует со взглядом, который она бросает на нас. — Раз ты единственный, кто голоден.

Как два непослушных ребенка, мы с Себастьяном виновато улыбаемся, пробираясь к новым лучшим друзьям у кухонной стойки. Мой рот быстро становится ровным, однако, когда я замечаю огромную тарелку еды Хита, и сдерживаемый стон сотрясает мои кости.

— Тебе не обязательно есть все это.

— Даниэла. — Марисоль цокает. — Он растущий организм.

Растущий спортсмен, который, как и я, предпочитает не нагружаться жирной едой за день до тяжелой тренировки. Боже, это как будто она специально выбрала самые вредные продукты.

— Мы говорили об этом, Мари. Мы в сезоне.

Фыркнув, она отмахивается от меня.

— Все в порядке. — Коснувшись моего локтя, Хит улыбается, направляясь к кухонному столу.

— Нет, не в порядке. — Она делает это каждый год. Каждый гребаный год. Прошло уже, что, десять лет с тех пор, как я изменила свой рацион, когда начинается сезон плавания, чтобы максимизировать свои результаты, и она все еще не может этого понять.

— Такая напряженная. — Марисоль снова цокает. Передавая мне тарелку, наваленную так же высоко, она качает головой и присоединяется к Хиту за столом, направляя его на одно место, прежде чем опуститься на соседнее. — Как ты с ней справляешься?

Озадаченный звук срывается с губ Хита.

— Справляюсь с ней?

Марисоль пренебрежительно машет рукой.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Нет, я не думаю…

Взяв пример с моей мачехи, я преувеличенно кашляю. Оставь это, — беззвучно говорю я, и хотя Хит морщится, он слушается.

Облегченно вздыхая, я избегаю его взгляда, сосредотачиваясь на том, чтобы ковырять еду в тарелке, как будто я действительно могу ее съесть.

Проходит рекордные шестьдесят секунд, прежде чем Марисоль цокает языком.

— Я приготовила это для тебя, Даниэла.

— Я знаю.

— Ты не собираешься снова делать это, да?

Мой позвоночник чуть не ломается от того, как резко я застываю.

— Нет.

— Ты помнишь, что случилось в прошлый раз, да? Ты выглядела ужасно. Вся костлявая.

Это не смешно, но я ловлю себя на том, что сдерживаю подобие смеха. Это ее беспокоит. Не мое здоровье. Не мое благополучие. Мои гребаные кости, выступающие слишком заметно, было слишком некрасиво для нее — вот что она помнит. — У меня завтра тренировка. Я не могу съесть все это.

— Кто сказал? Твой отец?

Вилка Себастьяна с грохотом падает на стол.

— Марисоль. Какого хера?

— Не ругайся на меня. — Она укоряет. — Я лгу? Что я говорю не так?

«Что я говорю не так?» Разве я не задавала этот вопрос раньше? Боже, разве я не задавала его только на днях, когда Хит был так озадачен тем, почему я не хотела, чтобы он был свидетелем чего-то подобного? Это то, как я заставляю людей чувствовать себя, когда они страдают от моей социальной неуклюжести?

Черт. Какая ужасная мысль.

Даже если бы я хотела, я не могу сейчас есть.

Под столом нога касается моей. Тошнотворная желчь обжигает мое горло, когда я заставляю себя поднять взгляд, вздрагивая, когда он встречается с разъяренным. Проведя языком по зубам, Хит дергает головой в сторону двери. Я качаю своей. Уход только усугубит ситуацию.

Яркие, суженные глаза переключаются на мою мачеху, и кончик моей ноги в носке врезается в голень Хита, еще одно качание головы запрещает ему открывать рот. Это не поможет. Это ничего не изменит. Ничего не изменится.

Когда-нибудь я вырасту и перестану надеяться на обратное.

Мы едем в неловком, тошнотворном молчании ровно настолько, чтобы выехать из района моей мачехи, прежде чем Хит останавливается.

Мы на окраине города. Темно. Холодно. До дома идти далеко. Я даже не хочу идти домой, но все равно рассматриваю эту возможность. Все, что угодно, лишь бы сбежать от этого… этого. Это выходит за рамки описания. Я выхожу за рамки описания, я так много всего сейчас, что нет подходящего слова, чтобы охватить все это. «Унижение» даже не начинает передавать суть.

Как будто мужчина за рулем слышит мои мысли, замок на пассажирской двери внезапно срабатывает.

— Дэни, — начинает он, и я вздрагиваю. — Мне так жаль.

Прижавшись достаточно близко к двери, чтобы чувствовать холод, просачивающийся снаружи, я тру сухие, зудящие глаза костяшками пальцев.

— За что?

— Я должен был что-то сказать. Я просто не хотел делать хуже.

— Это не твоя ответственность.

— Ага, моя. Я твой — Мы друзья. Это было не нормально, Дэни. То, как она с тобой разговаривает, это не нормально.

— Она просто такая.

— Это не делает это…

— Нормальным? — заканчиваю я за него грубо. — Я знаю. Я знаю, Хит. Но у меня нет роскоши быть разборчивой, когда дело касается членов семьи. У меня никого нет, и я едва вижу ее в любом случае, так что это не имеет значения.

— Конечно, имеет значение, Даниэла. То, что она сказала…

— Не надо, — обрываю я с одинаковой резкостью и мольбой.

На этот раз он игнорирует меня.

— У тебя было расстройство пищевого поведения?

— Нет, — резко поправляю я. — У меня были нездоровые привычки в еде. Есть разница. Мой отец держал меня на довольно строгой диете некоторое время. Это вызвало у меня некоторые проблемы, но я справилась.

Возможно, это преуменьшение, но, черт возьми, я не хочу вдаваться в подробности. Это не совсем то, что я жажду пережить заново. Это было темное пятно, рожденное моим внезапным входом в период полового созревания, моим весом, естественно увеличивающимся, и некоторые части тела округлялись — что, по мнению отца, было вредно для моей зарождающейся карьеры. Все совершенно неизбежно, благодаря генетике, но, Боже, это не помешало ему пытаться это исправить.

Это был худший заплыв в моей жизни. Худшее, что я когда-либо чувствовала в своей жизни. Я была вялой и слабой и медленной, и я ненавидела это. Это был единственный раз, когда я могу вспомнить, что чувствовала, будто моя мачеха была на моей стороне.

Воспоминание немного омрачено тем, что ее недовольство в основном заключалось в том, как ужасно я выглядела, но, эй. На безрыбье и рак рыба.

— Я справилась, — твердо повторяю я — напоминаю себе так же, как и кому-либо еще. — Теперь я в порядке, клянусь. Я ходила на терапию, и я наняла диетолога, и мне не нужен фальшивый парень, чтобы анализировать меня тоже, хорошо?

— Эй, я твой настоящий друг, Дэни, и мне, блядь, не все равно на тебя, и только потому что тебе стало лучше, не значит, что кому-то нормально бросать тебе это в лицо. Семья или нет, это пиздец.

— Я знаю, — снова говорю я, но это даже не звучит как настоящие слова.

— Это пиздец, что ты позволила ей.

— Эй…

— Я не закончил, — перебивает он меня, твердо и строго, и так гребано серьезно. — Никто в этом мире не имеет права разговаривать с тобой так.

— Она помогла вырастить меня, Хит.

— Это был ее выбор. Ты не выбирала терять своих родителей, но она выбрала быть твоей. И если она сожалеет об этом, то это ее крест, а не твой. Это ее потеря, и это такая гребаная потеря, ты слышишь меня? Господи, Дэни, я скорблю о двадцати годах, когда не знал тебя. Ты не заслуживаешь, чтобы на тебя смотрели свысока. Ни твоя мачеха, ни твой тренер, ни ты сама…

Я вздрагиваю.

— Хит…

— И не Бен.

— Что Бен имеет к этому отношение?

— Ко всему, Дэни. Ты позволяла ему относиться к себе как к дерьму — не смотри на меня так, детка, ты знаешь, что позволяла, ты сама это говорила — потому что так было проще. Потому что ты была одинока. Потому что ты думала, что у тебя никого нет.

— Не было ничего подобного, Хит. У меня никого не было.

— Ну, теперь есть. Есть люди, которым ты небезразлична. Люди, которые бы сошли с ума, если бы слышали это сегодня вечером. Я схожу с ума. Я чувствую себя безумным, потому что не понимаю, как ты, ты, можешь просто сидеть и терпеть это. Ты… ты такая охрененно замечательная, дорогая. Любой, кто относится к тебе иначе, не заслуживает тебя.

Я… таращусь. Хит тяжело дышит, он дышит гневом, а я просто таращусь на него молча, потому что, хотя я более чем знакома с тем, когда люди злятся на меня, кто-то злится за меня — это совершенно новое. Я не знаю, что с этим делать. Как это переварить. Как облегчить это, сделать лучше, и, Боже, как я хочу это сделать.

Грубо сглотнув, я преодолеваю разрыв между нами, моя рука нерешительно находит его затылок. Сжимает. Предлагает утешение и находит его в десять раз больше, когда он обмякает в моем прикосновении. Я не знаю, что сказать, кроме «Спасибо».

Я не думаю, что этого достаточно, но сейчас он позволяет этому быть. Он придвигается, пока его рот не находит нежную кожу моего запястья, горячее дыхание согревает мои вены.

— Пожалуйста, не проси меня оставить тебя одну сейчас. Я не могу.

Честно говоря, в этот раз я не могу представить ничего хуже. Мой мизинец отбивает задумчивый ритм по изящной татуировке за его ухом, я провожу большим пальцем по коротко остриженным светлым волосам, пытаясь понять, чего именно я хочу сейчас.

Я думаю, что удивляю нас обоих, выпаливая:

— Мне нужно выпить.

Осматривая шумную, оживленную сцену перед собой, я хмурюсь.

— Они знают, что сегодня будний день?

Хит смеется, ничуть не озадаченный огромным количеством студентов, выливающихся из двухэтажного дома на лужайку, усеянную одноразовыми стаканчиками и спотыкающимися телами. Хотя, почему бы ему смущаться? Он привык к этому.

Сцепив свои пальцы с моими, он начинает тянуть меня вниз по гравийной подъездной дорожке, у которой мы стоим.

— Ты знаешь, что ты восьмидесятилетняя старуха, запертая в горячем молодом теле, да?

— У меня горячее молодое тело? Ага.

Что-то между стоном и смехом вырывается из него.

— Ты уверена насчет этого?

— Не могу сказать, что уверена. Ты уверен?

— О, я ждал этого годами.

— Эй, я думала, мы теперь друзья. Ты не должен наслаждаться моим неизбежным остракизмом.

— Я должен возбуждаться, когда ты используешь действительно сложные слова?

С сухим смехом, от которого болит горло, я вырываю свою руку из его и отталкиваю его.

— Прекрати.

Вздохнув, как будто такое приказание почти непреодолимо, он снова берет меня за руку и тянет.

— Давай. Все уже внутри.

Точно. Внутри. Вечеринка. Отвлечение. Вот что мне нужно. Большое, большое отвлечение. Мне нужна сенсорная перегрузка, пока в моем сознании буквально не останется места, чтобы думать о своей мачехе. Пока не останется места для мыслей вообще.

Настроившись против очень большой части меня, которая категорически не согласна с этим планом, я ускоряюсь, так что теперь я тащу Хита внутрь.

Тепло тела ударяет меня, как пощечина. Запах алкоголя заставляет мой нос морщиться, музыка заставляет все мое лицо сморщиваться, заставляет меня хотеть закрыть уши, заставляет все мое тело вибрировать, но я приветствую это ощущение. Принимаю его. Ныряю в хаос, проталкиваясь сквозь колышущуюся толпу, не зная, куда иду, но, эй, для этого и нужен мужчина у меня на хвосте.

Похлопывание по плечу заставляет меня повернуться к нему — и внезапно осознать, насколько близко он находится. Прилипший к моей спине, собственническая рука на моем бедре. Другая отпускает мою руку, поднимается, чтобы оттолкнуть какого-то парня с дороги, прежде чем указать, где, как я полагаю, находятся его друзья, а затем опускается на мое другое бедро. Он держит меня близко, пробиваясь через толпу, как какой-то телохранитель, и сравнение заставляет меня хихикать, потому что, честно говоря, это все равно что дать золотистому ретриверу работу ротвейлера.

— Ты здесь!

Даже сквозь шум я узнаю радостный тон Матильды за секунду до того, как одно из многих тел, окружающих нас, сдвигается, и рыжая появляется в поле зрения. Рука протягивается сквозь толпу, идеально ухоженные пальцы обхватывают мой бицепс, и с рывком я прорываюсь во внутренний круг.

Послав остальным напряженную улыбку, я позволяю Матильде вести меня — и Хита тоже, учитывая, что его хватка не ослабевает, — чтобы встать рядом с ней, морщась от ее улыбки, потому что, черт возьми, она такая яркая, что болит глаза.

— Как все прошло?

И вот оно, мое сердце. Тоже болит.

— Она любит его больше, чем меня.

Все смеются, как будто я пошутила, и я не утруждаю себя поправкой.

— Будешь пить?

— Нет, я здесь ради атмосферы.

Имани хихикает. Взмахом запястья материализуется напиток, и когда она передает его, она предлагает и шот, оба из которых я принимаю.

Последний исчезает в мгновение ока, и пока я намереваюсь быстро расправиться с ромом с колой, рот, щекочущий мою мочку уха, заставляет меня замереть.

— Завтра тренировка?

Я отмахиваюсь от Хита, другой рукой поднося напиток к губам.

— Я буду в порядке.

— Это, — Матильда держит еще один шот, — акт гуманизма. Она просто выравнивает игровое поле, чтобы ее товарищи по команде могли проигрывать ей немного меньше, а не много.

— Именно. — Принимая тот, что она мне предлагает, я звоню нашими стаканами. — Я проявляю доброту.

Хит мягко сжимает мое бедро.

— Тебе не идет.

Откинув голову назад, я надуваюсь на него.

— Ой, детка.

Когда это сверхозабоченное выражение никуда не исчезает, я вздыхаю и разворачиваюсь, приподнимаясь на цыпочки, и, черт возьми, эти напитки крепкие. Такие крепкие, что я слегка покачиваюсь, и, наклоняясь вперед, чтобы сохранить равновесие, я оказываюсь прижатой лбом ко лбу Хита. Тихо, только для него, я бормочу: — Твои обязанности парня ограничиваются ППП, знаешь. Чрезмерная забота о моем благополучии не обязательна.

— Я актер-методист.

Фыркнув, я опускаюсь на пятки.

— Попробуй играть так, будто хочешь, чтобы я здесь была.

— Мне не нужно играть.

— Тогда перестань портить мне веселье.

Драматический выдох скользит по моему лицу, когда ладони скользят вверх-вниз по моим бицепсам.

— Ладно.

— И, — добавляю я, выпаливая это скорее, когда его прикосновение ускользает, и он начинает отступать, когда меня настигает внезапная вспышка прошлых вечеринок. Я одна, ищу своего парня, кого-нибудь, с кем можно поговорить, и не нахожу никого. — Не оставляй меня одну.

В мгновение ока вся эта озабоченность исчезает. Еще одно моргание, и он снова рядом, настолько близко, насколько это возможно. Мы практически прижаты друг к другу спереди. Наши мизинцы сцеплены и зависли в миллиметре от его губ, так близко, что я чувствую, как он дышит:

— Обещаю, что не оставлю.

Что-то внутри меня, что-то глубоко запрятанное и дремлющее, слегка дрожит.

— Однако. — Хит дергает, и я врезаюсь в него. — Это значит, что тебе придется танцевать со мной.

— Только через мой труп, кариньо.

Опустив веки до половины, довольный маленький звук грохочет в его груди. Его улыбка расцветает еще ярче. Рука, все еще сцепленная с моей, поднимается, притягивая меня на цыпочки, направляя одну руку вокруг его шеи, затем другую, пока его руки обвивают мою талию. Его ладони ложатся на мою поясницу.

— Мне очень нравится, когда ты так меня называешь.

— Я немедленно перестану это делать.

Хит издает смех, и это как гребаное оружие звуковой волны, как какая-то манипулятивная звуковая волна, которая заставляет меня улыбаться против моей воли, не позволяя остановиться.

Что-то щелкает слева от меня, и я даже не замечаю звук, пока он не раздается полдюжины раз.

— Извините. — Выглядя ничуть не виноватой, Имани держит свою камеру наготове и пожимает плечами. — Не могла удержаться. Вы милые.

— Я же говорил. — Хит похлопывает меня по ягодице. — Пришли мне их.

Имани отдает честь, а затем она уходит, бродя по толпе, щелкая на ходу, совершенно не обращая внимания на высокого рыжего мужчину, который бродит за ней. Я смотрю на Хита, интересуюсь, замечает ли он преследование Брендана, только чтобы обнаружить, что его взгляд неотрывно устремлен на меня.

У меня такое чувство, что он никогда не отрывался.

— Давай, — бормочет он, его любимая команда, дающая мне ложное чувство выбора, потому что я не столько иду, сколько он усиливает свою хватку на моей талии, поднимает меня над землей и, блядь, несет на импровизированный танцпол против моей воли, несмотря на мои протесты.

Протесты.

Какие протесты, Даниэла?

Я визжу, я смеюсь, я выкрикиваю его имя, но я на самом деле никогда не говорю «опусти меня», не так ли? Мои ноги раскачиваются, пока он кружит нас, задевая множество людей, которые тоже не особо протестуют — им все равно, они слишком пьяны или под кайфом, или счастливы, чтобы обращать внимание на хихикающую девушку и глупого улыбающегося парня, который подбрасывает ее, как тряпичную куклу.

Нет, пока Хит твердо удерживает меня на весу и танцует за нас обоих, я на самом деле не пытаюсь, чтобы меня опустили. Если что, я цепляюсь. Я сцепляю пальцы в замок на затылке Хита, и моя собственная голова запрокидывается назад, когда я хохочу в потолок, я смеюсь так сильно, что у меня, блядь, болит живот, и я даже не знаю, что, черт возьми, так смешно.

Я не знаю, какая песня играет. Я не знаю подавляющего большинства потных тел, пульсирующих вокруг меня. Я не знаю, что в стаканчике, который Имани и Матильда по очереди наполняют.

Впервые в жизни я не знаю.

И мне все равно.

Я танцую, пока не становлюсь потной и запыхавшейся, и измотанной так, как никогда раньше. И я пью, пока большая часть моих чувств не становится благословенно онемевшей, но я пью не достаточно. Я не напиваюсь до беспамятства. Я все еще очень контролирую свои способности, все еще так обжигающе осознаю мимолетные поцелуи и блуждающие руки, и яркие, теплые глаза, которые почти не отрывались от меня всю ночь.

И это очень большая проблема.

Мне требуется некоторое время, чтобы понять это. Понять этот гул под кожей и беспокойство, терзающее мои конечности, и тупую боль в нижней части живота. Сначала я думаю, что это опьянение, затем я задаюсь вопросом, не больна ли я, а затем начинаю размышлять, не является ли это тем, что значит быть счастливой. Если Хит, танцующий со мной и только со мной, делает меня счастливой. Если его единственная цель на вечер, по-видимому, — выманить у меня смех за смехом, делает меня счастливой. Если его большие руки и их собственническая хватка на моих бедрах, если его пальцы настолько длинны, что почти сходятся на середине моей спины, просто делают меня счастливой.

Я забилась в самый темный угол гостиной, которая принадлежит кому-то, чье имя я даже не знаю, моя спина плотно прижата к груди кого-то, кого я, определенно, знаю, когда мне наконец удается подобрать имя для чувства, которое я едва знаю.

Я возбуждена. Несомненно, необратимо возбуждена. Я могла бы винить в этом спертый воздух здесь, пропитанный гормонами. Я могла бы винить девушек тоже, их крики, их намеки и чмокающие звуки, и их настойчивое утверждение, что я та-а-ак получу свое сегодня вечером. Я могла бы винить близость, трение, так много трения.

Но я бы лгала. Потому что это все работает, но не только это. Виною всему рука, обхватившая мою талию, крепко держащая меня, обеспечивающая мне безопасность. Мизинец, все еще сцепленный с моим собственным. Это горячее дыхание, которое касается моих щек, моего лба, изгиба моей шеи и контуров моего рта.

Но больше всего виновно внимание. Непоколебимое, полное внимание. Ощущение, что это место могло бы загореться, а Хит даже не заметил бы, потому что он так сосредоточен на мне. Он смотрит на меня так же, как смотрел всю ночь, и мне жарко, и я дрожу, и меня, блядь, это заводит, и я активно борюсь с желанием заставить его исправить это.

Я не понимаю. Я действительно, блядь, не понимаю. Почему? Почему он? Я была с Беном годами, и я никогда… ну, я была, но это… это было не так. Я не чувствовала себя так, такой отчаянной.

Затылок покалывает, когда мои волосы убирают, и теплый ветерок танцует на моей коже — теплый вдох.

— Ты в порядке?

Нет. Мое сердце бьется слишком быстро, моя кожа слишком чувствительна, и каждое мое движение напоминает мне, что между моих бедер влажно, и кулак держит мои волосы в заложниках, и это не помогает.

— Мне нужен воздух, — хриплю я над пульсирующей музыкой, впервые за несколько часов выходя из его орбиты.

Это длится недолго. Я не слышу его — я едва слышу что-либо из-за крови, пульсирующей в ушах, — но я чувствую, как он следует за мной к раздвижным задним дверям, ведущим на задний двор. Я чувствую, как он следует за мной наружу, чувствую, как он тащится по траве к кучке шезлонгов, приютившихся в темном дальнем конце, и как раз перед тем, как я падаю в один из них, я чувствую, как он останавливает меня.

Я чувствую много всего, когда он опускается в один из них, расставляет ноги и похлопывает по бедру.

Мой взгляд обегает двор. Я хмурюсь, когда подтверждаю, что мы относительно одни, за исключением нескольких человек, прислонившихся к задней стене дома и курящих.

— Никто не смотрит на нас.

Его улыбка едва колеблется, но я замечаю. Так же, как я замечаю, как его рука сжимается и разжимается, прежде чем он постукивает костяшками пальцев по ноге.

— Я знаю. Просто посиди со мной.

Я вытираю вспотевшие ладони о юбку. Мою очень короткую, очень облегающую джинсовую мини-юбку, которая едва скрывает мокрое доказательство той возбужденной маленькой тайны, которую я предпочла бы не раскрывать так сокрушительно.

— Я постою.

Хиту этот вариант совсем не нравится. Я не понимаю, почему, я не спрашиваю — мой язык внезапно заплетается во рту, когда он наклоняется вперед и сжимает заднюю часть моих бедер, чуть выше сгиба колен, и направляет меня между своих ног. Достаточно нежно, но твердо. Как будто если я собираюсь стоять, то должна стоять именно здесь.

— Не сработало, да?

— Что?

— Ты вся напряжена. Все еще думаешь о том, что было раньше?

Я качаю головой. Боже, я забыла, что там было раньше, что тот случай с моей мачехой вообще был. Разве это не чертовски ужасно? Что невероятно дерьмовая встреча, ужин, который чуть не довел меня до слез, может просто исчезнуть из-за небольшого мужского внимания?

Разве это не просто чертовски ужасающе?

— Я думаю, — признается Хит. — Я должен был что-то сказать. Я подвел тебя.

Нет, — молча поправляю я себя. Не из-за небольшого мужского внимания. Потому что кто-то достаточно заботился, чтобы помочь мне почувствовать себя лучше.

— Ты не подвел меня. — Я обещаю. Черт возьми, мне нравится, что ему так не все равно. Это заставляет меня хотеть зарыться в его гребаную грудную клетку, увидеть это большое сердце, чтобы просто понять, как оно так хорошо бьется. Заставляет меня хотеть поцеловать его нахмуренные черты, и в моем слегка пьяном состоянии я не могу найти причину не сделать этого.

Но когда мои руки находят его плечи, мой взгляд находит что-то другое.

— О, нахер.

— Что?

— Некоторые друзья Бена только что вошли. — Когда он поворачивается, чтобы посмотреть, я крепче сжимаю его плечи, удерживая его взгляд на себе. Последнее, что мне нужно, — это случайный взгляд или провокационное выражение лица, чтобы начать соревнование по измерению членов. — Не смотри.

— Ты видишь его?

Я всматриваюсь в новую толпу немного пристальнее, щурясь против темноты, борясь с тонкой пеленой алкоголя, музыки и сенсорной гребаной перегрузки.

— Не могу сказать.

Хит кряхтит.

— Может быть, нам, э-э, стоит что-то сделать. Фаза… — Четыре? Пять? Я уже потеряла счет. Честно говоря, я забыла, что они вообще были.

Я думаю, Хит тоже забыл.

— Есть что-нибудь на уме?

Я поджимаю губы, думая. Краем глаза я замечаю вспышку движения — парень и девушка, взявшись за руки, спотыкаясь, поднимаются по лестнице.

— Мы могли бы подняться наверх.

Хит моргает. Повторяет:

— Мы могли бы подняться наверх.

— Ага.

— И что делать, Даниэла?

— Ну, мы бы ничего не делали. Но, э-э, люди бы думали, что мы… ну, знаешь. Делаем то, что пары делают на вечеринках наверху.

— Почему, дорогая, что бы это могло бы быть?

Мои щеки нагреваются, когда мои глаза сужаются.

— Ты знаешь.

— Я хороший, приличный мальчик, — утверждает он, дразнит. — Объясни мне.

Глядя на маленькую усмешку, которую он плохо скрывает, неповиновение пульсирует в моих венах. Он хочет дразнить меня? Хорошо. В игру могут играть двое. Я тоже могу дразнить. Неужели я не справлюсь.

Низко мыча, я позволяю своим рукам блуждать. Я провожу ими по твердым грудным мышцам, по широким плечам и обратно, засовывая под эту неприлично расстегнутую рубашку, так что я касаюсь голой кожи. Постукивая по веснушкам, усеивающим его ключицы, я наклоняюсь на уровень глаз и сверкаю своей собственной маленькой дрянной усмешкой.

— Они трахаются, Хит. Люди бы думали, что мы трахаемся.

Под моей ладонью его сердце пропускает удар. На пару дюймов выше моих пальцев его горло драматично дергается.

— И ты бы была не против?

— Почему бы я была против? — спрашиваю я, нарочито туманно, моя бравада усиливается текилой и упрямством. — Это просто секс. Гипотетический секс, конечно.

— Точно. — Он снова сглатывает. Обхватывает пальцами мои запястья. Обнаруживает влажные, липкие ладони.

Моя голова склоняется набок.

— Это заставляет тебя нервничать.

— Не совсем то слово, которое я бы использовал.

— Тогда подбери слово получше.

— Даниэла.

— Что?

— Хватит. Пожалуйста.

— Ты начал.

— А теперь я заканчиваю.

— Почему?

— Дэни. Детка.

Когда я не меньше сбита с толку тем, что я могу описать только как муку, омрачающую его взгляд, он издает хриплый звук.

С вдохом, который не менее прерывист, он нежно обхватывает пальцами мое запястье. Двигаясь медленно, давая мне каждую возможность остановить его, он ведет мою руку вниз и вниз, и вниз, пока она не достигает нужного места.

Что-то твердое пульсирует под моими костяшками, и мои легкие внезапно перестают работать.

— О.

— Ага. — Он отпускает меня, прочищая горло. — Извини.

Моя рука никуда не уходит.

И мой хмурый взгляд тоже.

Извини? Ему жаль? Он… смущен, почти. Не стыдится, но застенчив. Очарователен.

Совершенно не подозревая о том, как сильно этот сладкий, розовый румянец успокаивает тревогу, бурлящую в моем животе.

Это не только я, — празднует крошечный, робкий голосок в глубине моей головы. Он тоже это чувствует.

Он тоже не может перехватить дыхание. Он не двигается, когда я двигаюсь, когда я забираюсь к нему на колени, как будто имею на это полное право, как будто я постоянно так сажусь на него верхом. Он спрашивает, тихо и почти неуверенно:

— Что ты делаешь?

— Снова проверяю ту теорию, — предлагаю я, то же оправдание, что и в прошлый раз. Как одеяло для кого-то, кто так безумно выбит из колеи. — Результаты были неубедительными, помнишь?

Его дыхание снова перехватывает. Его сердце бьется в бешеном ритме, который, как я представляю, если бы я прижала руку к своей груди, идеально совпал бы с моим собственным.

— Здесь?

Я киваю. Здесь я чувствую себя смелой. Я слишком боюсь идти куда-либо еще, боюсь, что испугаю себя.

— Это нормально?

— Это нормально? — повторяет он, он смеется. Он откидывает голову назад, качая ею, пока он, блядь, хихикает в небо. Когда он снова смотрит на меня, он абсолютно серьезен. — Ты действительно понятия не имеешь, да?

— Понятия не имею о…

Губы, грубые и отчаянные, внезапно прижимаются к моим, и я забываю, что вообще говорила, — я черт возьми забываю свое собственное имя, когда Хит стирает слово нормально из моего словаря. Он глотает мои вздохи, мои мысли, мое сознание, пока я не становлюсь ничем иным, как лужей тепла в моем животе и покрытой мурашками кожей, которую он так благоговейно ласкает. Он целует меня так, будто это единственное, для чего он был создан, и, Боже, я надеюсь, что отвечаю взаимностью.

— Блядь, Даниэла. — Он кусает мою нижнюю губу, как будто злится на нее. Грубо так, что у меня сжимаются бедра, он задирает мою юбку и сжимает мою голую задницу, шлепая по одной ягодице, как будто это тоже его злит. — Ты должна сказать мне остановиться, детка.

Одно лишь предложение заставляет мой желудок сжаться. Я сжимаю его так сильно, что мои ногти оставляют полумесяцы на его плечах.

— Я не хочу, чтобы ты останавливался.

Его стон так же осязаем, так же возбуждает, как и мозолистые пальцы, впивающиеся в мою плоть. Щелкнув резинкой моих трусиков, он проглатывает мой стон.

— Чего ты хочешь?

Я думаю, это довольно очевидно. Мои трусики промокли, и я знаю, что он знает об этом, потому что, когда его кончики пальцев касаются влажной ткани, он издает нечестивый гребаный звук. Он использует мои волосы, чтобы направить меня назад, чтобы дать себе лучший обзор, и он толкает бедрами вверх, прижимая твердую выпуклость, топорщащую его джинсы, ко мне, пока мои глаза не закатываются к затылку.

Три толчка. Это все, что я получаю, прежде чем он дергает меня за волосы достаточно сильно, чтобы привлечь мое внимание. Безмолвное требование. И оно подтверждается для меня, внезапно, что я, на самом деле, не сломана. Что с моим либидо все в порядке, что никогда не было ничего плохого, что это был какой-то другой фактор, который был не так. Потому что сейчас есть очень мало вещей, которые я бы не сделала, чтобы удовлетворить его. Я даже признаю это. — Я очень, очень хочу, чтобы ты довел меня.

Хит застывает. Когда его голова качается, она откидывается назад, чтобы он мог выругаться в небо. Он ругает меня. Почти невнятно, он бормочет, что я буду его гребаной смертью.

— Что я бы сделал, — хрипит он мне в ухо, следуя за изгибом моей задницы, пока не находит край моих трусиков, — так это бы хотел сейчас оказаться ртом на тебе.

Мои легкие буквально рассыпаются. Я уверена, что какими бы ни были эти вещи, я бы сделала гораздо, гораздо худшие.

— Но мы не можем сделать это здесь. — Он разочаровывает меня только на долю секунды. В следующее мгновение он отодвигает мои трусики в сторону и заставляет меня ахнуть от легких, дразнящих прикосновений. — У нас нет времени. Я не могу ждать. Эта киска тоже не может, да?

— Я не могу.

Он не заставляет меня ждать. Легко, слышно, он скользит двумя пальцами внутрь меня. Ровно настолько, чтобы растянуть, чтобы довести до безумия, чтобы вытеснить воздух из моего тела и заменить его белым, горячим напряжением.

— Это нормально, дорогая?

В ту же секунду, как я качаю головой, он замирает. Со стоном я толкаю бедрами, пытаясь заставить его возобновить действия.

— Недостаточно.

Его выдох — чистое облегчение и дразнящее обещание. Он придвигается, обхватывая рукой меня спереди, а затем снова скользит внутрь меня, два пальца до самых костяшек, пока его большой палец находит мой клитор и разжигает этот распухший жар.

— В прошлый раз было слишком быстро. Ты не успела насладиться этим. Я не успел насладиться тобой. Медленно, дорогая. Как сейчас. Используй меня. Умница.

Я дрожу. Это так хорошо, я забываю, где мы, что мы лишь едва наедине. Хит напоминает мне, когда я стону слишком громко, он шикает на меня с нежным рокотом, он направляет мое лицо к изгибу своей шеи, где я заглушаю свои непристойные звуки, где я кусаю.

Ругаясь и стоня, и, блядь, скуля, он говорит мне, что мог бы кончить от одного этого. Я почти требую, чтобы он это доказал. Я начинаю поощрять это, отстраняясь достаточно, чтобы просунуть руку между нашими телами и коснуться его через джинсы.

А затем я совершаю ошибку, поднимая взгляд.

Мое тело сжимается, сжимаясь вокруг пальцев Хита. Я не совсем уверена, что это — очередная горячая волна удовольствия, которая взвинчивает мою внутреннюю температуру, или столь же обжигающий прилив паники.

— Хит.

Он кряхтит, довольный. Он поворачивает руку именно так, и я закусываю губу достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус крови.

— Хит.

Зубы впиваются в мою шею, и о боже мой.

— Бен.

Эти безумные, идеальные движения внезапно прекращаются, и я чуть не разражаюсь слезами. Медленно Хит отстраняется.

— Что ты сказал?

Имя другого мужчины, — с опозданием понимаю я с гримасой.

— Нет. Не так, я… — Господи, я едва могу дышать. — Бен здесь.

— Где?

Мой взгляд устремляется вперед. Находит моего бывшего снова, присоединившегося к своим друзьям — уже смотрящего на меня.

— Он тебя видел?

Я киваю.

— Он знает?

Проглотив ком, я оцениваю своего бывшего. Отвисшую челюсть и сморщенный лоб, суженные глаза, которые смотрят на меня, которые должны замечать, как я двигаюсь, которые должны узнавать это. Даже на расстоянии, напряженный, яростный изгиб его черт легко различим. Когда я снова киваю, это так же неуверенно, как и все остальное во мне.

— Что он знает, Дэни? Что я внутри тебя? Что ты заливаешь мою руку? Что тебе это на самом деле нравится? Что если бы я попросил по-хорошему, ты бы позволила мне трахнуть тебя, прямо здесь, прямо сейчас?

Стон обжигает мое горло. По своей воле мои бедра снова начинают двигаться, и, блядь, это приводит его в ярость.

— Больше ничего не нужно, да? Только я. Кто-то, кто знает, что, черт возьми, делает. Кто-то, кто знает тебя. Душой, сердцем, и, блядь, телом.

Я кончаю с задушенным звуком, впиваясь ногтями в затылок моего не-парня, глядя на моего бывшего парня, но даже не видя его.

Я вижу черноту. Звезды. Боже, на мгновение. Я говорю «Боже», я говорю это много раз, Боже и Хит и так много ругательств на всех языках, которые я знаю, и, возможно, даже на некоторых, которых я не знаю. Я говорю на гребаных языках, я уверена, я потеряла рассудок от удовольствия, я — само удовольствие.

На то, что кажется вечностью, я извиваюсь и подпрыгиваю, и кричу, и Хит нежно ведет меня через это все. Он говорит на своем языке, за исключением того, что его буквален, он проходится по моему пульсу, вниз по моей шее, везде, где он только может достать. Он бормочет свои слова, слова, которые звучат как мое имя, и снова мое гребаное имя, и я думаю, я могла бы кончить снова и снова, и снова, от одного этого, даже если бы его пальцы не двигались внутри меня.

Он останавливается только тогда, когда я умоляю его. Когда я разваливаюсь, и мокрые, соленые слезы, обжигающие дорожку по моим щекам, обжигают его шею, когда я прячу там лицо. Он выскальзывает из меня, заставляя меня заскулить — с облегчением или раздражением, я не совсем уверена, хотя я склоняюсь к последнему, несмотря на то, что это мое настояние заставило его сделать это в первую очередь — и пока его влажная рука сжимает мое бедро, другая легко касается длины моего позвоночника успокаивающе.

Когда мое тело наконец успокаивается, когда я наконец возвращаюсь в свое физическое тело, я издаю довольный, улыбающийся звук.

Я улыбаюсь. Я не могу перестать улыбаться. Боже, это было так реально. Мне не пришлось заставлять себя, я не была поглощена самосознанием, я была просто здесь. Наслаждалась собой ради себя, а не ради кого-то другого.

Я смеюсь на этот раз. Смеюсь, запыхавшись, отстраняясь, чтобы одарить Хита своей улыбкой, открывая рот, чтобы поблагодарить его или поцеловать или, черт возьми, предложить сделать это…

— Теория подтверждена?

И именно так я немного падаю обратно на землю — лицо Хита тянет меня вниз. Его напряженное выражение, лишенное всего того удовольствия, или потребности, или отчаяния, которые искажали его всего мгновение назад.

Внезапно я сажусь прямо — внезапно я вспоминаю, где сижу. Я вспоминаю, как я сижу, когда взгляд Хита падает на мои колени и становится чисто черным, бирюзовые радужки уступают место зрачкам, и я вскакиваю и дергаю юбку в более скромное положение.

Хит не торопится вставать. Он поправляет себя с гримасой, и мои щеки горят.

— Мне стоит…

С легким покачиванием головы Хит берет меня за руку свободной от той, что только что была внутри меня. Той… ну, в общем… Мы возвращаемся внутрь, и когда мы проходим мимо Бена и его орды, Хит засовывает эту гребаного руку, эти блестящие пальцы, между своих губ и облизывает их, блядь, начисто. Он даже не смотрит на моего бывшего, но все блять знают, что эта усмешка предназначена только для него.

Моя киска, блядь, пульсирует.

Он ведет меня в ближайшую ванную, запирая за нами дверь, и всевозможные части моего тела приходят в возбуждение. Я предполагаю, что в планах еще кое-что. Я позабочусь об этой невероятно очевидной, невероятно отвлекающей выпуклости, топорщащей его джинсы, и, возможно, он позаботится обо мне еще немного.

Мне бы этого хотелось. Мне бы очень, очень хотелось. Я открываю рот, чтобы предложить это, попросить это, быстро и резко, и прагматично, и совсем не с чем-то, имеющим отношение к мечтательному блеску, танцующему в моих глазах, — на самом деле, я виню это в затуманенном зеркале ванной и дерьмовом верхнем освещении.

Хит открывает рот первым.

— Нам не стоило этого делать.

Мой желудок сворачивается в узел.

Мое выражение лица тоже, но он этого не видит. Он сгорбился над раковиной, моет руки, плескает воду в лицо, смывая любые доказательства меня.

— Это было неправильно.

Мои колени подкашиваются. Мое отражение качается, и я не могу сказать, из-за моего расплывающегося зрения или внезапного приступа неустойчивости, или из-за того и другого.

— Это было неправильно?

Он кряхтит. Он не смотрит на меня. Пальцы сжаты на краю раковины, он сверлит взглядом дно.

На несколько мимолетных секунд я позволяю своей боли закипеть. Я позволяю ей распространиться по моему телу, согнуть мои плечи и позвоночник, и собраться в задней части горла, в уголках глаз, в яме моего живота, которая не более пяти гребаных минут назад сводилась от чистого, незнакомого удовольствия. Я позволяю себе… черт возьми, я позволяю себе горевать. Я оплакиваю первый вкус секса, который наконец-то показался чем-то большим, чем просто неуклюжее столкновение частей тела.

Но к тому времени, как он поднимает взгляд, я тоже смотрю в ответ.

Он произносит мое имя, а я не говорю ни слова. Я не издаю ни звука, не предлагаю никакого признания того, что, как он скорее всего не знает, это было абсолютно худшим из всего на свете, что он мог сказать. Потому что тогда бы он этого не сказал. Он поворачивается, но я уже отпираю дверь и выскальзываю в коридор.

Если он говорит что-то еще, это тонет в музыке. Я бы все равно не остановилась, чтобы услышать это. Я направляюсь прямиком на кухню. Я хватаю первый попавшийся алкогольный напиток и делаю глоток прямо из горлышка.

И когда он обжигающим огнем устремляется к моему желудку, я прикрываю рот свободной рукой и тоже немного кричу.

Я не уверена, как, собственно, я оказываюсь на вершине сомнительно устойчивого стола с бутылкой напитка неизвестного происхождения в одной руке и рукой Имани в другой, — я просто знаю, что это происходит.

Я знаю, что в любую минуту я, вероятно, рухну на пол в кучу из запутанных конечностей и сломанной мебели, но если что-то хорошее и вышло из этой ночи, так это мое удобное новое умение не позволять себе, блядь, ни о чем волноваться. Своевременный новый навык, потому что представьте, если бы мне было не все равно сейчас; представьте, если бы я танцевала на столе, окруженная незнакомцами, которые изо всех сил пытаются заглянуть мне под юбку, все еще немного возбужденная от тех неправильных оргазмов, и мне было бы не все равно.

— Даниэла Уильямс, — кричит Имани мне в ухо, ее бедро ударяется о мое в такт музыке, решительный член комитета танцующих на столах, не заботящихся ни о чем; компания из трех человек, включая кивающую головой рыжую с другой стороны. — Я так рада, что у Хита наконец-то выросли яйца.

Я смеюсь. Понятия не имею, что это значит. Я не хочу знать. Я отлично справлялась с тем, чтобы не думать о Хите.

Если «отлично» было синонимом «хреново».

Семантика.

Важно то, что я успешно избегала его большую часть… ну, сколько бы времени ни потребовалось, чтобы так напиться. Я давно не проверяла время. Я, кажется, потеряла телефон. И понятия не имею, где мои ключи, но, опять же, не важно. Совсем нет. Я не знаю, где и Хит, и это действительно важно.

Это стоит еще одного глотка… текилы. Я думаю. Я не могу сказать; мои вкусовые рецепторы так же пьяны, как и остальная часть меня.

Немного проливается мимо рта и стекает по шее. Я вытираю ее, когда что-то касается моей ноги. Я крепче сжимаю горлышко бутылки, готовясь использовать ее как оружие, если какой-нибудь пьяный мудак попытается приставать. Или, что еще хуже, если это Бен дергает меня за подол юбки. Или еще хуже, если это Хит.

Хмурясь, я опускаю взгляд.

Мой вздох облегчения почти достаточно громкий, чтобы его услышали сквозь ужасный техношум.

Я не знаю мужчину, ухмыляющегося снизу. Или, может быть, знаю — он смотрит на меня так, будто знает меня. И он выглядит слегка обиженным, когда я опускаюсь на корточки и бормочу:

— Я тебя знаю?

Это скользкое выражение на мгновение колеблется, но, возможно, незнакомец быстро приходит в себя.

— Это Райан.

Я тупо смотрю на него.

— Ничего не говорит.

— Я в команде Хита.

При звуке его имени я морщусь. Делаю еще один глоток алкоголя и не морщусь вообще, когда он обжигает горло, потому что, на самом деле, он уже не так сильно жжет. Признак того, что мне достаточно, конечно, если бы я была в состоянии это заметить.

— Точно.

Я вспоминаю сейчас. Он был там в тот день, в первый день, на первой тренировке, на которую мы с Хитом пришли вместе, держась за руки. Он представился, и он смотрел на меня так же, как смотрит сейчас. С этим блеском, этим оттенком интереса. Тем, который Хит всегда…

Нет.

Плохая Дэни.

Уперевшись ладонями в стол, Райан наклоняется, чтобы крикнуть мне в ухо:

— Ты хорошо выглядишь там.

Я смеюсь. Забавно, как я могу так много смеяться с такой большой болью в груди. Хихикая, как будто у меня нет забот, я протягиваю неуклюжую руку, опасно покачиваясь на мгновение, прежде чем найти теплое, твердое плечо, чтобы опереться.

— Спасибо, Рон.

— Райан.

— Точно. — Я опрокидываю еще один глоток. — Я могу тебе чем-то помочь?

— Хочешь спуститься и потанцевать со мной?

— Нет, — отвечаю я так легко, слишком легко, и это заставляет меня замереть. Может быть, мне стоит. Может быть, именно это мне и нужно; мужчина, который не мой бывший парень или мой фальшивый парень, или даже друг, просто парень. Бессмысленные, неважные танцы с кем-то, у кого нет возможности разбить мне сердце.

Эта мысль отрезвляет меня. Ненадолго, и только настолько, чтобы крошечная крупица здравого смысла смогла пробраться сквозь мой мягкий, пьяный защитный слой и напомнить мне, что мужчина — это никогда то, что мне нужно. Танцы с девушками намного веселее, и я начинаю возвращаться к этому, начинаю выпрямляться, только чтобы весь этот алкоголь внезапно настиг меня.

Прилив крови заставляет меня покачнуться. Когда моя рука соскальзывает с плеча Райана, остальная часть меня соскальзывает со стола с визгом. К счастью, меня ловят до того, как мое лицо интимно знакомится с полом.

К несчастью, мое лицо интимно знакомится с кое-чем другим. С кем-то другим. С карими глазами. Не с голубыми, не с зелеными, и не с комбинацией из двух.

Я закрываю глаза на мгновение, чтобы глубоко вздохнуть, и мое лицо морщится, когда незнакомый запах наполняет мои легкие. Они снова открываются, и я понимаю, насколько близко мое падение поднесло меня к Райану, и я отшатываюсь. Я замечаю, как крепко его руки сжимают голую кожу выше моего пояса, и я сбиваю их, дрожа от этого совершенно бессмысленного чувства неправильности.

— Не трогай меня, — огрызаюсь я, что нелепо. Он только что спас меня от знакомства с тем, что делает пол под моими нетвердыми ногами таким липким. Он помогал мне, а не лапал меня.

Так почему я такая раздраженная?

— Извини. — Райан поднимает руки, совершенно невинный, он не сделал ничего плохого, но я чувствую себя виноватой. Он протягивает одну руку, приглашение, и, черт возьми, это тоже кажется неправильным.

Против моей воли, мой мозг представляет, как столы переворачиваются. Хит слишком пьян, слишком пристает к кому-то другому, слишком близко, танцует.

Мой желудок сворачивается.

Сморщившись от беспокойства, Райан делает шаг вперед.

— Ты в порядке?

Я отступаю на шаг, чуть не споткнувшись о собственные ноги.

— Выпить, — бормочу я так красноречиво, встряхивая бутылку, которую сжимаю, морщась, когда много жидкости плещется внутри, лжет: — Нужна новая.

— Я принесу тебе.

— Нет, — тянет другой голос. — Я не думаю, что ты это сделаешь.

Медленно, я поворачиваюсь. Задираю шею. Встречаю темный взгляд глубоко недовольного мужчины, сверлящего того, что позади меня.

Я сглатываю.

— Я ничего не делала.

Со сжатой челюстью Хит кряхтит.

— Время идти.

Позже, завтра, когда я вернусь в свое тело и вспомню этот инцидент, я уверена, что сгорю со стыда при воспоминании о том, как высунула язык, как непослушный ребенок.

— Уже поздно, Дэни. Завтра тренировка. Тебе нужно проспаться.

Помоги мне, Боже. Я делаю это снова. Мой средний палец тоже появляется.

— Ты пожалеешь об этом утром.

Я хихикаю и поднимаю свой напиток в насмешливом тосте, прежде чем поднести к губам, бормоча над краем:

— Тогда, думаю, мы будем подходящей парой, да?

— Ладно. — Рука выхватывает бутылку, прежде чем она касается губ. — Хватит. Я отвожу тебя домой.

Со стоном я отворачиваюсь от Хита и затем я кружусь, приступ головокружения заставляет меня споткнуться, но, по крайней мере, мое спотыкание приводит меня на кухню, подальше от большей части толпы и к достойной замене моей украденной, возможно, текиле.

Но в ту же секунду, как мои пальцы смыкаются вокруг банки пива, ее выхватывают у меня.

— Господи, — фыркаю я, бросая хмурый взгляд на своего гребаного сталкера. — Отвали. Ты что, — я хихикаю, — мой парень?

Если бы я была трезва, я бы заметила, как все лицо Хита омрачается. Я бы увидела единственную секунду отчаяния, прежде чем он поспешно прикрывает его сжатыми зубами и искривленным ртом, и вздохом:

— Даниэла.

Его раздражение оглушительно. Провокационно. Оно тычет меня во все неправильные места, напоминает мне о всех неправильных вещах, заставляет думать о другом мужчине, который пилил меня по тем же поводам, тем же гребаным тоном.

— Ты знаешь, я однажды плавала на соревнованиях с воспаленным зубом мудрости?

— Зачем тебе это?

— Мой отец сказал, что стоматологи для победителей.

Полные губы приоткрываются. Я смотрю на эту веснушку на его губе, пока она растягивается и тянется, пока его рот искажается в уродливом шоке, пока он повторяет дышащее:

— Даниэла.

Я ухмыляюсь.

— Шучу.

— Шутишь?

Нет, но это не имеет значения. Я победила. Мой зуб вырвали на следующий день, и как только я пришла в себя достаточно, чтобы вернуться в воду, я вернулась. Я не хотела говорить ему этого, правда. Я не хочу говорить ему вообще ничего, но мой гребаный рот не перестает двигаться.

— Когда мне было тринадцать, у меня была ангина, и я не могла пойти на тренировку, но мой отец заставил меня плавать круги в бассейне на нашем заднем дворе в любом случае. Я думаю, это было через год после того — до того? Не могу вспомнить. В любом случае. Наш бассейн сломался, поэтому мы делали упражнения в океане, и… — Воспоминание совсем не забавное, но я обнаруживаю, что хихикаю. — Я действительно думала, что утону. Но я не утонула. А потом, когда мне было шестнадцать, я выиграла чемпионат штата на следующий день после похорон отца, так что я думаю, я могу справиться с похмельем.

Его лицо снова поникает. Третье тихое произнесение моего имени заставляет меня покачнуться на ногах, заставляет мою грудь, блядь, болеть, но я пересиливаю это.

— Я пойду домой, когда буду готова пойти домой, хорошо, Хит? Так что отойди, — я прижимаю ладонь к его груди и толкаю, — от меня.

Он не двигает ни мускулом. Он как кирпичная стена, и особенность кирпичных стен в том, что когда ты врезаешься в одну, страдаешь ты. Я та, кто в итоге отлетает назад. Я, по сути, толкаю себя сама. Я спотыкаюсь о собственные ноги, и когда падаю, я хихикаю над абсурдностью всего этого.

Я все еще хихикаю, когда мое плечо ударяется о край стойки достаточно сильно, чтобы искра боли действительно проникла сквозь толстый слой алкоголя, затуманивающего мои чувства, и когда плитка ушибает мою задницу — я внезапно останавливаюсь, когда пытаюсь встать, и перенос веса на левую сторону посылает такую интенсивную боль, исходящую из глубины моего плеча, что это почти отрезвляет.

Почти.

— Господи, Дэни. — Прежде чем я успеваю возразить, Хит поднимает меня на ноги. — Ты в порядке?

Бесцельно покачиваясь, я встряхиваюсь и игнорирую то, как что-то кажется очень неправильным, — я стряхиваю его, но это тоже не кажется правильным.

— Что я только что сказала, Хит?

Он не заставляет меня повторять. Руки вверх, он отступает. Он оставляет меня в покое.

Я не задерживаюсь достаточно долго, чтобы он передумал.

Мое левое колено кровоточит, и я не уверена, как это случилось.

Может быть, когда Кай закружил меня слишком энергично на импровизированном танцполе в гостиной, и я врезалась в неудачно поставленный журнальный столик. Или когда Хит наконец преуспел в том, чтобы вытащить мою шаткую задницу на улицу, и я очень близко познакомилась с гравием, прорезающим тропинку через передний газон. Я смутно помню, как морщилась, когда спотыкалась на ступеньках своего жилого комплекса, но помню, как смеялась тоже, так что, на самом деле, моя травма не может быть такой уж плохой.

Однако, судя по лицу Хита, я могу не пережить эту ночь.

Согнувшись передо мной, он изучает мою поврежденную кожу с напряженной концентрацией, одной рукой поддерживая заднюю часть моего колена, а другой стирая засохшую кровь и частицы мусора антисептической салфеткой.

— Ампутация неизбежна? — тяну я, или, по крайней мере, пытаюсь тянуть. Я не уверена, что это выходит связно — я почти уверена, что это не более чем мешанина слогов.

Зато мое вскрикнувшее ой — совершенно отчетливо.

Хит бормочет извинение, мозолистый большой палец проводит по внешней стороне моего колена, пока он приклеивает пластырь. Его рот — нежный изгиб вверх, он опирается ладонями на бедра и тихо вздыхает.

— Что мне с тобой делать, а?

Пальцы сжаты на моих простынях, я облизываю губы. У меня есть идея. Много идей. Ужасных идей. Неправильных идей.

Внутренне я даю себе пощечину. Сильно.

Внешне, я огрызаюсь:

— Лучше оставить меня в покое.

— Не могу. Обещал на мизинце.

— Ну, я освобождаю тебя от обещания.

— Думаю, это требует ампутации.

Фыркнув от смеха, я забываю на долю секунды, что злюсь на него. Я наклоняюсь вперед по инерции, чтобы поцеловать его по инерции, по глупой, пьяной инерции, и я глупая, пьяная растерянность, когда он отстраняется. Как отстраняется. Как встает и отступает на шаг, и поднимает руки, как будто предвидит необходимость держать меня на расстоянии.

— Я не целую тебя в таком состоянии.

Конечно. С чего бы ему? Рядом никого нет. Мой бывший не смотрит. Это неправильно.

— Ага. Извини. — Выдавив из себя еще один смех, который, как я молюсь, мог бы быть истолкован как беззаботный, я пытаюсь встать. Естественно, поскольку гравитация и я не общались несколько часов, я сильно качаюсь, и эти проклятые инстинкты снова проявляются. Заставляют меня опереться на твердую грудь, кончики пальцев скользят по мягкой ткани, лоб чувствует эту мягкость, когда он падает на твердую грудину с глухим стуком.

Я отдыхаю там секунду. Всего на секунду. Глупую, снисходительную секунду. Вдыхаю глупый, снисходительный глоток пота, пива и Хита.

Я выдыхаю, и я беру себя, блядь, в руки.

Оттолкнувшись от него сильнее, чем необходимо, я качаю головой и мысленно встряхиваю остальную часть себя.

— Ладно. Можешь идти.

— Думаю, мне стоит остаться.

— Я думаю, я не хочу, чтобы ты оставался.

— Дэни, я знаю, что ты злишься…

— Я не злюсь. — Я расстроена.

— Ты расстроена.

Вылези из моей головы.

— Почему я должна быть расстроена, Хит?

Его рот открывается.

Ответ не выходит.

Кто-нибудь когда-нибудь так много смеялся над чем-то настолько болезненно несмешным?

— Точно, — снова говорю я. — Именно. Adios.

Небрежно взмахнув обеими руками, я делаю один шаг к ванной, но быстро отказываюсь от любых стремлений смыть с себя всю эту липкую ночь, потому что поскользнуться и разбить голову было бы так лучшим способом закончить ее. Вместо этого я сажусь. Я падаю на спину, намереваясь забраться под одеяло и отключиться, но твердые пальцы сжимают мои запястья и рывком поднимают меня обратно.

— Сначала переоденься.

Я бормочу что-то невразумительное даже для меня. Я думаю, что слова «так точно, капитан, да, сэр и ладно, папочка» где-то в этой мешанине; я думаю, что завтра, если я вспомню это — когда я вспомню это, потому что вселенная никогда не была бы так добра, чтобы позволить мне забыть, — я добавлю это в список причин, по которым мне стоит просто отправиться на тот свет.

Еще один рывок — и гримаса, потому что, черт возьми, что я сделала со своим плечом? — и я на ногах. Я не видела, чтобы он рылся в моих ящиках, но он, должно быть, делал это, потому что одна из моих футболок перекинута через его плечо, самая мягкая и самая просторная, и я надуваю губы, когда благодарность согревает меня.

Я как кукла, когда он раздевает меня, напряженная и беспомощная. Он идеальный гребаный джентльмен, глаза полузакрыты и целомудренно отведены в сторону.

Ради бога. Он щекотал мою гребаный шейку матки пару часов назад, но упаси боже, чтобы он увидел мою грудь.

— Ты пьяна, Даниэла.

Я моргаю. Я сказала это вслух. Конечно. Убейте меня. — Ты пьян.

— Тогда ты все, что идет после пьяной.

— Это было в моем списке. — Я бы напилась, — сказала я ему, что кажется целой вечностью назад. По-настоящему, определенно напилась.

— Я знаю, детка.

Мягким толчком он сажает меня на кровать, но, все еще, он не позволяет мне свернуться калачиком, он не позволит забытию забрать меня пока. Вместо этого он подвергает меня худшему виду пытки — заботе. Вниманию. Он подпитывает эти нелепые, пьяные грезы. Он убеждает меня в вещах, которые не могут быть правдой. Он действительно заставляет меня думать, что все, что между нами, не фальшиво, что это больше, чем дружба, что это больше, чем симпатия — он заставляет меня забыть доказательства, подтверждающие обратное.

Он собирает мои туалетные принадлежности, он делает мой вечерний уход, и мое сердце болит так сильно, что я почти ожидаю, что оно остановится.

Он медленно, методично втирает увлажняющий крем в мою шею и ключицы, когда мое горло начинает болеть. Когда слова начинают пробиваться вверх, и отказываются быть проглоченными, как бы я ни старалась.

— Я сделала что-то не так? — хриплю я, шепча и будучи абсолютно жалкой, мой трусливый взгляд устремлен на ямочку на его подбородке. — Раньше? Это поэтому ты…

— О, дорогая. — Мизинец обхватывает мой. — Обещаю, ты не сделала.

Я смотрю на наши переплетенные пальцы, не мигая, пока мое зрение не затуманивается.

— Тогда почему ты не захотел меня?

— Дорогая, — это все, что он говорит.

Он не объясняет. Он заканчивает мой уход в тишине, а затем откидывает одеяло и укладывает меня под него. Он укутывает меня, и он отступает. Я закрываю глаза, чтобы не видеть, как он уходит. Я держу их закрытыми, морщинка появляется между моих бровей, когда вместо отступающих шагов я слышу скрип пружин матраса, чувствую, как он опускается рядом с моим бедром.

— Ты была расстроена. Мы оба пили. Я зашел слишком далеко.

— Точно. Потому что ты забрался ко мне на колени.

— Это было плохое время, Дэни. Неправильный мотив. Заставить Бена ревновать…

— Точно. Вот что это было, — я хотела бы спросить, но как-то оказывается, что утверждаю.

— Вот что это было, — жестко вторит Хит, и, Боже, это звучит так, будто он сомневается в этом. Я ненадолго задумываюсь о том, чтобы открыть глаза, чтобы оценить его выражение лица, чтобы подтвердить, не является ли это моим собственным пьяным, желаемым мышлением. Вместо этого я закрываю их крепче; позволяю себе притвориться, ненадолго, что это так же сбивает с толку его, как и меня. — Извини, Даниэла. Я не… я думал, ты согласишься. Я не хотел тебя расстраивать.

Мой голос отказывает мне, так что я просто киваю.

Теплый вес опускается на изгиб моей талии. Медленно, он движется вверх, пока не становится нежным прикосновением пальцев к моей скуле, поглаживанием большого пальца по изгибу моего уха. Он убирает волосы с моего лица, он благоговейно гладит их, он бормочет слова, которые я не могу разобрать, но они мягкие и теплые, и, каким-то образом, я знаю, что они сладкие. Они как колыбельная, убаюкивающая меня. Они становятся немного длиннее, становятся более отчетливыми, так что я могу разобрать, как он шепчет:

— Тебе никогда не придется беспокоиться о том, что я не захочу тебя.

И еще:

— Если бы ты знала, как сильно…

И тихое, дрожащее «Останься», которое исходит не от него.

Я засыпаю, так и не узнав, остался ли он.

На полу моей спальни спит мужчина, и я понятия не имею, как он там оказался.

Господи, я понятия не имею, как я здесь оказалась. В своей кровати, в своей пижаме, с волосами, собранными в пучок, и в замешательстве от явного отсутствия того зудящего дискомфорта, который испытываешь после ночи, проведенной в туши.

Мой пульс отбивает недовольный ритм за висками, когда я перекатываюсь на спину со стоном, мой желудок солидарно бурлит, моя раскрасневшаяся кожа вскрикивает от облегчения, когда я выбиваюсь из-под одеяла и чувствую прохладный воздух, просачивающийся из окна, которое кто-то догадался приоткрыть прошлой ночью.

Проглотив желчь, щекочущую заднюю стенку горла при малейшем движении, я свешиваю ногу с края кровати и бесцеремонно пинаю комок мускулов, распластанный по моим половицам.

— Эй.

Комок стонет.

— Хит. — Я пинаю немного сильнее. — Проснись.

Быстрее, чем должен быть способен полуспящий мужчина, мой гость перекатывается на спину и хватает мою ногу-нарушительницу, сильные пальцы сжимают мою лодыжку, пока сонные глаза одаривают меня недовольным взглядом.

— Перестань пинать меня.

Я пытаюсь вырваться, только чтобы его хватка усилилась — я смотрю, как его большой палец гладит тонкие косточки моей лодыжки, и от этого моя голова болит еще сильнее. Я перевожу взгляд на тот тяжелый взгляд, устремленный на меня. — Почему ты на полу?

— Ради моего душевного спокойствия.

Я хмурюсь.

— Что?

— Неважно. — Сжав еще раз, Хит отпускает меня и выпрямляется, запах его вторгается в мои чувства, когда его верхняя часть тела падает на мою кровать. — Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно.

Он приподнимает голову достаточно, чтобы сверкнуть ухмылкой.

— Так и выглядишь.

Фыркнув так, что у меня начинает пульсировать голова, я щелкаю его по лбу.

— Заткнись.

Низкий смешок на мгновение успокаивает все мои боли. Снова перебравшись, Хит с трудом поднимается на ноги, только чтобы заставить мой матрас прогнуться, когда он садится рядом со мной. Я снова хмурюсь, глядя на него сквозь прищуренные глаза, дежавю щекочет задворки моего бедного, похмельного разума.

Мы сидели так прошлой ночью, кажется. Или как-то похоже. Я, свернувшаяся в жалкий клубок, он, нависающий надо мной. Он… он гладил меня по волосам, кажется. Сказал что-то, от чего мне стало тепло, но это не имеет смысла, потому что за моей грудной клеткой застрял странный, горький комок, и я не знаю, как он там оказался.

— Что случилось прошлой ночью?

Уставшие глаза щурятся в уголках.

— Ты не помнишь?

— Я помню много алкоголя и плохие танцы, и как Кай пытался танцевать румбу, а потом я вырубилась. — Я выпрямляюсь с громким стоном и провожу дрожащей рукой по лицу. — Почему? Что-то случилось?

Эти зеленые глаза внезапно находят что-то чрезвычайно интересное на моем изголовье.

— Нет.

Ложь. Большая, жирная ложь. Что-то случилось, и он не хочет, чтобы я знала, а если он не хочет, чтобы я знала, значит, это было…

Ох.

О, Боже. О, Господи блядь.

Это возвращается ко мне, как пощечина. Не забытое воспоминание, а подавленное. Глубоко, глубоко подавленное, похороненное под смертельной дозой унижения и чужого сожаления.

«Что он знает, Дэни?

Нам не стоило этого делать».

Я не целую тебя в таком состоянии.

Лицо красное-красное, я быстро отвожу взгляд. Моя гримаса перерастает в хмурый взгляд, когда мой взгляд падает на красную, покрытую коркой кожу.

— Что случилось с моим коленом?

— Ты споткнулась на лестнице.

Конечно, споткнулась.

— Отлично.

Хит опускается на локоть, чтобы нежно погладить изгиб моего колена, и вот оно снова. Это надоедливое дежавю.

— Болит?

— Нет. — Я со всей возможной небрежностью отодвигаюсь от его досягаемости. — Должно быть, вернулись поздно, раз ты заснул здесь.

— Ты попросила меня остаться.

— О. — Блядь. Я надеялась, что неправильно это помню. Но, нет, вся эта неловкая ситуация — действительно моя собственная вина. Отлично. Фантастика.

Боже, мне никогда больше нельзя пить.

Желудок бурлит при одной мысли об алкоголе, я сглатываю, прежде чем заставить себя встать с кровати. Я игнорирую волну тошноты, накатывающую на меня, игнорирую мужчину, который зевает и потягивается, и лениво встает, только чтобы сесть на край моей кровати, игнорирую все, что не является верхним левым ящиком моего комода и множеством купальников внутри него.

— Что ты делаешь?

Вытащив простой черный слитный купальник, я машу им в воздухе с кряхтеньем.

— Собираюсь.

— Куда?

— На тренировку.

— Ты серьезно идешь?

Я полуоборачиваюсь, чтобы одарить его сморщенным взглядом.

— Ты серьезно удивлен?

— Дэни, ты можешь взять один выходной утром.

— Нет, не могу.

— Да, можешь.

— Может, ты можешь.

— О, да ладно. Ты знаешь, что ты лучше меня.

— Я знаю. — Сложив спортивный костюм через плечо, я захлопываю ящик бедром и начинаю перебирать туалетные принадлежности, разбросанные по поверхности. — Потому что я не беру выходные утром. Ты настолько хорош сам по себе.

— Это генетический дар.

Я фыркаю, эта фирменная саркастичность раздражает меня сегодня утром.

— Это одна тренировка, — настаивает он, и, черт возьми, если это не задевает меня тоже. — Это не так уж серьезно.

— Для тебя, может быть. — Моя кожа натягивается, когда я собираю волосы в слишком тугой хвост, и я виню последовавшую головную боль за то, что мой следующий вопрос выходит таким колким. — Для тебя вообще что-то серьезно?

Медленно садясь, Хит моргает.

— Ого.

— Что? Это просто вопрос.

— Довольно острый вопрос.

— Ага, ну, я такая. Острая.

— Что с тобой не так?

— Со мной ничего не так.

— Это из-за вчерашнего? — осторожно спрашивает он, и все мое тело напрягается.

Я лишь слегка расслабляюсь, когда он уточняет:

— Твоей мачехи?

И я снова напрягаюсь, когда он добавляет: — Того, что ты рассказала мне об отце?

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Ты рассказала мне кое-какую херню, Дэни.

— Это не было херней, Хит, — огрызаюсь я, инстинкт заставляет меня защищать отца. Защищать себя. — Это была тяжелая работа.

— Нет, не была.

Я фыркаю злой, противный звук.

— Откуда тебе знать?

Слегка вздрогнув, Хит морщится.

— Ты думаешь, я не работаю усердно?

— Я думаю, ты не работаешь усердно достаточно.

— Почему? Потому что я не ставлю плавание выше всего остального в своей жизни? Выше своего счастья? Выше своего здоровья? Потому что, упаси боже, у меня на самом деле есть жизнь?

— Иди на хер. Я ставлю плавание на первое место, потому что должна. Я должна работать, чтобы быть лучшей. У меня нет всего этого данного Богом таланта, этого генетического гребаного дара, или роскоши просто растрачивать его впустую, и это бесит, что ты это и делаешь. Это оскорбительно, и это гребаное пренебрежение — не уважать то, что ты можешь делать, то, что я делаю. Есть люди, которые убили бы за твой талант. Я бы убила за него. Я бы убила тебя.

— Я не верю в это. Я не верю ни единому слову, которое только что слетело с твоих губ. Ты ставишь плавание на первое место, потому что кто-то сказал тебе, что ты должна. Ты плаваешь, потому что кто-то другой хотел, чтобы ты плавала. Кто-то другой ставил плавание выше тебя, и теперь это все, что ты умеешь делать.

— Ты ничего не знаешь о моем отце.

— Я знаю то, что ты мне рассказала.

— Я была пьяна.

— Но ты не лгала, не так ли?

Мой вдох — это резкая, болезненная дрожь. Такая же оборонительная, как и руки, которыми я обхватываю себя, подбородок, который я вздергиваю, закатывание глаз, которое я сопровождаю страдальческим вздохом.

— Ладно, Хит, ты победил. Он был хреновым отцом с хреновыми родительскими навыками и еще более хреновыми методами тренировок, но он был моим отцом. Все, что он делал, было только потому, что он хотел, чтобы я стала лучше.

— Он должен был хотеть, чтобы ты была счастлива, Дэни.

Он говорит это так спокойно, так ровно, без единой обвинительной ноты, просто чистая, грустная честность, но я вздыбливаюсь, как будто он только что плюнул на могилу отца. Как будто он плюнул на меня.

— Ты не имеешь права так о нем говорить.

— Я не имею права заботиться о тебе?

— Это… — Разочарование оставляет меня с фырканьем, моя кожа покалывает, когда я провожу руками по волосам. — Я знаю, хорошо? Я знаю, что это была не просто тяжелая работа, я знала, что это не так, и я знаю, что это было не нормально, но он мертв, Хит. Что ты хочешь, чтобы я сделала? Откопать его и заставить заплатить? Провести остаток жизни, обижаясь на него? Потому что это не ранит его, Хит, это ранит меня. Это заставляет меня чувствовать себя виноватой, потому что он отдал свою жизнь плаванию так же, как и я. Он не пропустил ни одних соревнований, он тратил каждую свободную секунду, тренируя меня, он взял кредит, чтобы мы могли переехать в другой школьный округ, потому что там была лучшая команда по плаванию. Он дал мне все, что мне было нужно для успеха, и я должна ненавидеть его за то, что он не спросил для начала?

— Это не то, что я говорю, дорогая. Я просто… ты не обязана ему остатком своей жизни.

«Разве нет? — шепчет тихий, молодой голосок в глубине моей головы, дрожащий и неуверенный. — Разве я не должна ему хотя бы немного?»

— Мне нужно идти.

— Ты хочешь?

Я не отвечаю. У меня нет ответа. Я просто повторяюсь, и я запираюсь в ванной, и к тому времени, как я выхожу, Хита нет.

Я не уверена, что это говорит обо мне, что я расстроена, что он действительно ушел.

Часами позже я вылетаю из бассейна под напевающую тему из «Челюстей» мелодию у меня за спиной.

Пока остальная часть моей команды хихикает, я игнорирую их всех, неспособная даже вызвать уничтожающий взгляд, чтобы бросить через больное плечо. Или, скорее, я вполне способна, я просто боюсь, что могу сделать что-то похуже, чем просто взгляд. Что-то убийственное. Что-то, чтобы облегчить неослабевающее разочарование, пульсирующее под моей кожей, гребаное унижение, которое возникает вслед за самой дерьмовой тренировкой в моей жизни.

— Какого черта с тобой сегодня? — прокричал мой тренер, и не один раз, и я бы хотела, чтобы ответом было мое похмелье. Я бы хотела, чтобы мои плохие результаты и вялые гребки были связаны с пульсирующей головной болью и чувствительным желудком и гребаном покалыванием в плече, которое не проходит, как бы упорно я его ни игнорировала.

Я бы хотела больше всего на свете, чтобы это не было из-за парня. Глупого гребаного парня, зарывшегося в каждую щель моего мозга, отвлекающего меня именно так, как мой бывший утверждал, что он будет, и, черт возьми, это было так, будто Бен знал. Он точно знал, что происходит у меня в голове, и все его косые усмешки и самодовольные фырканья и едва слышное «я же говорил» заставляли меня хотеть разбить его голову о плитку бассейна.

Даже сейчас, когда тренировка закончена, он все еще здесь, он все еще у меня на хвосте, он на шаг позади меня, его ладонь упирается в распахивающуюся дверь, чтобы помешать мне захлопнуть ее у него перед носом.

— Вау. — Я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, не замедляю шаг, но все равно чувствую, как его взгляд скользит по мне. — Тяжелая ночь?

Горло слишком сжато, чтобы выдавить слова, я надеюсь, что мой средний палец скажет все, что я не могу.

— Оу, детка. — Бен темно смеется, бегом догоняя мои длинные шаги и вставая у меня на пути. — Не злись на меня. Я не тот, кто продержал тебя всю ночь.

Я не могу выразить словами, что никто меня нигде не держал, что моя поздняя, пьяная ночь была полностью моей собственной заслугой, что это даже не причина, по которой я сегодня в таком раздрае, и я бы не стала, даже если бы могла. У меня нет энергии, не говоря уже о том, чтобы тратить ее на Бена. Даже простое игнорирование его истощает меня, все мое тело содрогается, когда я меняю направление, спеша к безопасности своей машины, прежде чем меня настигнет срыв, который, я чувствую, наступает мне на пятки.

Но сегодня не мой день. Вселенная не мой друг — она просто должна была поставить еще одно препятствие на моем пути, и все мое тело цепенеет, когда мой взгляд падает на команду по плаванию Коув-Колледжа.

— Вот и она, — кричит Кай с игривым подпрыгиванием. На полпути сальсы, он протягивает руку, загибая два пальца в приглашении присоединиться к его маленькому танцу — воссоздать прошлую ночь, вспоминаю я с униженным румянцем.

Конечность опускается, как и его улыбка, когда я полностью игнорирую его.

Я игнорирую их всех, каждого члена команды, потому что каждый из них выкрикивает какое-то приветствие. Как будто одна ночь, проведенная на вечеринке по соседству, внезапно делает нас лучшими друзьями. Осязаемое замешательство пятнает воздух, когда я не отвечаю им, и я не понимаю, почему они ожидали чего-то другого, почему им не все равно.

Я не понимаю, почему Хит не воспринимает мое бурное молчание как намек, почему он не может сказать, что я не в настроении, почему я должна очень ясно, очень прямо заявить: — Не разговаривай со мной сейчас, — чтобы он, блядь, понял.

Рука, которая была в дюйме от того, чтобы коснуться моего бицепса, застывает на полпути. Я ухожу, прежде чем она успевает опуститься, оставляя позади «ууууу» и «аааа» и вопросы о проблемах в раю. Я не оборачиваюсь, я держу взгляд направленным вперед, мудрый выбор, обернувшийся ужасной ошибкой, потому что Бен внезапно оказывается впереди, Бен прислоняется к своей машине, припаркованной рядом с моей, Бен смотрит и ухмыляется и в восторге, но это лучше, чем Хит, ошеломленный, сбитый с толку и раненый.

Но что было бы лучше всего, правда, так это не видеть ни одного из них. Не быть рядом ни с одним из них. Не быть ни с кем.

Мои дрожащие руки роняют ключи от машины. Я ругаюсь и кряхчу, и дергаю за заевшую дверь своей старой машины так сильно, что почти падаю на задницу. Поправившись в последний момент, я бросаюсь за руль, прекрасно осознавая, что позорю себя. Я только добавляю к своему собственному унижению, и я расстроена и раздражена, и расстроена.

Черт, я расстроена. Вчера я была недостаточно хороша для своей мачехи, и сегодня я была недостаточно хороша для своего тренера или своей команды, или, черт возьми, своего отца, и прошлой ночью я была недостаточно хороша для Хита, и я ненавижу, что это так меня расстраивает. Я ненавижу, что где-то в моем мозгу перепутались провода — я позволила им перепутаться. Я позволила себе расстроиться, хотя знаю гораздо лучше.

Сжав руль до побелевших костяшек, я прижимаю лоб к пластиковой обшивке, закрывая глаза, пытаясь выровнять дыхание, только оно становится хуже, тоньше, дрожащим, когда я шмыгаю носом и жидкость просачивается из глаз.

Я вздрагиваю, когда дверь открывается, вздрагиваю, когда узнаю захватчика по запаху, вздрагиваю, когда рука нежно касается моего плеча, и снова, когда я отрывисто говорю: — Оставь меня в покое.

— Не могу.

— Попробуй.

— Мой комплекс героя не позволяет мне оставлять красивых девушек плакать в одиночестве на парковках.

— Тогда только страшных?

— Таких не бывает. — Костяшки пальцев скользят вниз по моему позвоночнику, и я не уверена, отстраняюсь ли я от прикосновения, потому что не выношу его, или потому что оно мне слишком нравится. — Плохая тренировка?

Моя хватка становится еще крепче.

— Очень плохая.

— Мне жаль.

Должно быть жаль. Это все твоя вина.

— Слушай, — начинаю я, делая паузу, когда мой голос срывается. — Я правда не в настроении быть твоей девушкой сейчас, так что, может быть, ты мог бы сделать мне одолжение и оставить меня в покое.

Я не хочу, чтобы это звучало так мерзко. В моей голове это звучит как отчаянная мольба, но вслух это звучит… жестоко. Беспричинно. Как удар в живот.

Должно быть, это чувствуется именно так, судя по резкому, свистящему вдоху.

Прикосновение Хита исчезает. Оно обхватывает дверной косяк, металл скрипит от того, как сильно он сжимает его. Он прочищает горло, и мне интересно, не прокашливает ли он что-то свое. Если он так же способен быть грубым, как я, но он просто лучше умеет держать язык за зубами.

— Позже тогда. Я приду.

— Я не…

— Ты слышала вопрос?

Мой рот захлопывается.

— Нужно поговорить с тобой, Дэни.

Удивительно, но это зловещее заявление мало что меняет.

— О чем?

— Ни о чем плохом, — обещает он, легко предугадывая, что именно туда в первую очередь прыгает мой разум. — Ты не думаешь, что нам нужно поговорить?

— Я думаю, мы достаточно поговорили сегодня утром. И если это о прошлой ночи…

— О ней.

— Тогда я уже все слышала. Правда не нужно слышать это снова.

— Это совершенно новая информация. Честное скаутское.

— Ты действительно был бойскаутом, да?

— Орлом, дорогая.

Конечно. Вздохнув, я позволяю голове откинуться набок, мой висок пульсирует о костяшки пальцев, пока мои глаза пульсируют от этого открытого лица. Он ничего не делает, чтобы скрыть свою боль. Это разочарование, рисующее его черты жесткими линиями, я чувствую так же ясно, как свое собственное. Его отчаяние я не могу отделить от своего собственного.

— Извини, — тихо говорю я, мой взгляд устремлен на ямочку, которая появляется на мгновение. — Что сорвалась.

Его улыбка бледна. Формальна. Мимолетна; он едва успевает ее показать, прежде чем лишает меня этого зрелища. Быстро, почти торопливо, он поднимается из моего поля зрения.

— Увидимся позже. — Он прощается со мной, постукивая костяшками пальцев по крыше моей машины, прежде чем отступить и закрыть мою дверь.

Не глядя на меня, он удаляется почти бегом.

«Ничего плохого», — поклялся он.

В этот раз я не доверяю ему.

Я топчусь в центре своей квартиры, мой взгляд мечется между сообщением, обещающим скорое прибытие, и моей закрытой входной дверью, когда, наконец, звенит дверной звонок.

Под украденной толстовкой Коув-Колледжа мой живот сжимается. Трепет посылает целую гребаную стаю бабочек в бешеный полет.

«Ничего плохого», — напоминаю я себе в сотый раз. Цепляясь за эти два слова, я изо всех сил стараюсь верить им, пока мой мозг доблестно пытается убедить меня в обратном, и я натягиваю на лицо свою лучшую попытку непринужденной улыбки.

Пустая трата энергии, учитывая, что, когда я открываю входную дверь, на другой стороне оказывается не Хит.

Без единой мысли, не говоря уже о второй, я пытаюсь захлопнуть ее снова. Когда сильная рука упирается в дерево и предотвращает это, я рявкаю:

— Какого хера ты здесь делаешь?

Бен улыбается. Как, на самом деле. Он не усмехается и не ухмыляется, и не сверлит взглядом, он просто улыбается. Обычно. Искренне. Настолько искренне, как тихое:

— Проверяю, как ты.

Я моргаю. Хмурюсь. Внутренне ругаю себя за то, что была такой идиоткой, чтобы думать, что в Бене есть хоть что-то искреннее. Даже если, прямо сейчас, он выглядит поразительно похожим на того парня, который мне когда-то, давным-давно, действительно, блядь, нравился.

— Что бы это ни было, у меня нет на это времени.

— Я пришел извиниться.

Я не могу сдержаться — я смеюсь вслух. Вместо того чтобы ущипнуть себя, я отвожу больное плечо назад, пока проклятая боль не стреляет, и, убедившись, что мне это не снится, я смеюсь снова.

— И что же вызвало это внезапное извинение?

Его лицо омрачается — вина омрачает его.

— Дай угадаю. — Я скрещиваю руки на груди, опираясь бедром о дверной косяк. — Вы с Сьенной расстались.

Тонкие губы плотно сжимаются. Конечно. Как же предсказуемо.

— Убирайся отсюда, Бен.

— Да ладно, Дэни. — Он толкает дверь, выигрывая еще дюйм. — Мне жаль.

Я бросаю весь свой гребаный вес на нее, но это бесполезно. Он опирается предплечьем о дерево и засовывает свою гребаную ногу, и даже когда я пинаю его по лодыжке, он не отступает.

— Мне все равно.

— Да, все равно. Я знаю, что все равно.

— Ты осознаешь это дерьмово.

— Я знаю, что нам было хорошо вместе.

Смех — недостаточно сильное слово для уровня веселья, которое вырывается из меня.

— Ты бредишь, и я теперь с Хитом.

— Правда? Я видел, как вы ссорились сегодня.

— Ты трахал другого человека, пока мы были вместе. Думаю, нам с ним позволена небольшая ссора.

— Я знаю, что он тебе на самом деле не нравится.

— Нравится, — настаиваю я, и в глубине души, под чистым гневом, застилающим мне глаза, я осознаю, как сильно я это имею в виду.

— Нет. Ты делаешь это, его, только чтобы отомстить мне, я знаю это.

— Убирайся, Бен.

— Ты хочешь услышать, что я ревную? Хорошо. Я ревную. Я ненавижу, что ты с ним.

— Я…

— Дэни. — Влажные руки поднимаются, чтобы коснуться моего лица. — Я люблю тебя. Пожалуйста, детка. Дай мне еще один шанс.

Всего на секунду я рассматриваю эту идею. Я пытаюсь представить, как даю ему еще один шанс. Прощаю его. Люблю его.

Эта концепция полностью ускользает от меня; это непостижимо, это нелепо. Я только что провела последние несколько месяцев, получая бесконечно лучшее обращение от мужчины, который на самом деле даже не мой парень. Зачем мне когда-либо возвращаться к тому, кто обращался со мной как с грязным неудобством?

— Бен, — вздыхаю я, и он действительно выглядит полным надежды. Его глаза загораются, и я действительно почти чувствую себя виноватой. Но я не чувствую. Мне совсем не жаль, когда я обхватываю пальцами его запястья и оттаскиваю их, и все его лицо падает.

— Я бы буквально предпочла умереть.

Вздох шокированного воздуха приоткрывает его губы.

— Я серьезно, Дэн.

— Я тоже. — Я отступаю в свою квартиру, сжимая дверь так сильно, что край врезается в мою ладонь. — Нет ничего, что ты мог бы когда-либо сказать мне, что заставило бы меня захотеть вернуть тебя. Ничего. Я не хочу тебя. То, что ты сделал… Ты предал меня. Ты унизил меня. Но ты не разбил мне сердце. А я заслуживаю разбивающей сердце любви. Любви, подобной землетрясению. А не какого-то мудака, который только тратил мое время. Не кого-то, кто умеет любить, только если это причиняет боль.

Я захлопываю дверь перед его носом.

Уперевшись ладонями по обе стороны от косяка, я прижимаюсь лбом к дереву и жду, когда начнутся крики. Брутальный, настойчивый стук. Брань. Унижение, когда он разрывает меня на части для всего квартала.

Я жду сожаления. Части меня, любой части меня, которая оплакивала бы окончательность этого отказа. Потому что что-то в этом кажется окончательным. Чувствуется иначе, чем в другие разы, когда он донимал меня. Чувствуется как переломный момент, последняя капля, неизбежный вывод из длинной главы.

Может быть, потому что в этот раз Бен не борется. Он не кричит. Сквозь хлипкий барьер, разделяющий нас, я слышу, как он вздыхает. Дважды. Я вздрагиваю, когда костяшки пальцев ударяются о бетон прямо рядом с дверью, я жду еще немного, когда эта агрессия начнет бродить, направится в мою сторону, но она просто… не идет. Он снова вздыхает, я слышу шорох подошв об бетон, а затем он уходит.

И, может быть, я наивна или глупа, или просто очень, очень отчаянна, но это действительно похоже на то, что он ушел.

Отойдя от двери, я провожу руками по волосам. Пальцы сцеплены в замок на затылке, я поражаюсь внезапному отсутствию веса. Как будто я действительно физически стряхнула его с себя, как будто он действительно, по-настоящему ушел.

Я провожу рукой по лицу, и только когда она скользит по моему рту, я понимаю, как сильно я улыбаюсь. Смеясь в ладонь, я качаю головой и бегу на кухню. Роясь в шкафчиках, я ругаю себя за то, что не предвидела такого поворотного момента и не купила шампанское или просекко, или, черт возьми, я бы согласилась даже на гребаное игристое или сидр.

Я хватаю телефон и открываю переписку с Хитом, чтобы сказать ему купить что-нибудь, только чтобы остановиться на полуслове. Хмурясь, я проверяю время его последнего сообщения. Он должен был быть здесь уже давно. Ну, намного раньше. Удалив свою просьбу, я печатаю простое «Все в порядке?» вместо предыдущего.

Проходит десять минут без ответа, и я начинаю ерзать. Полчаса, и меня настигает беспокойство. Час, и мой разум перескакивает к очень смелым выводам и заставляет меня расхаживать по квартире — через минуту после этого я нажимаю на значок вызова рядом с его номером.

Он звонит так много раз, что у меня почти не остается ногтя, когда звонок наконец соединяется.

— Эй…

— Что?

На полпути к моей тысячной петле по гостиной я замираю. Его голос… Я хмурюсь. Он звучит неправильно.

— Ты в порядке?

— Ага. — Что-то ударяется, металл о металл. Звенит, как ключи. Скрипит, как крепкая хватка на пластике. — Тебе что-то нужно?

— Разве ты не… — Я проглатываю густой комок страха. — Разве у нас не планы?

Пауза. Глубокий вдох.

— О. Точно. Я забыл.

Моя пауза. Такой же глубокий вдох.

— Ты забыл?

— Ага.

— Значит, ты… ты не придешь?

— Не могу, — утверждает он, резко. — Я занят.

— Чем?

— Я, э-э, должен сдать ту работу на этой неделе.

— О. — Тугой узел сворачивается в моем желудке, затягиваясь, как будто он слышит явную ложь так же ясно, как и я. — Я могла бы…

— Слушай, Дэни, мне нужно идти.

— Точно. Может быть, завтра…

— Ага, я позвоню тебе.

С этим пустым обещанием связь обрывается.

Я смотрю на экран телефона, пока он не гаснет, пока мое собственное пустое выражение не отражается в нем. Жгучее ощущение щиплет нос, заднюю стенку горла, глаза. Я вытираю их тыльной стороной ладони, и мои костяшки пальцев становятся влажными, блестящими, пропитанными режущим разочарованием.

Ну, хорошо.

Он не звонит завтра.

Он даже не пишет. Ни он, ни Кай не появляются на тренировке. Я иду в «Босые Джо», и его нет на работе. Я брожу по всей гребаной бухте в поисках доказательств жизни и возвращаюсь с пустыми руками. Его нигде нет.

И, каким-то образом, он везде в моей квартире.

Он в раковине в виде грязной кружки, дно которой забито карамельным гребаным сиропом. Он на журнальном столике с учебником, который он забыл в прошлый раз, рядом с накладками для его ноутбука, которые я заказала некоторое время назад, теми, которые должны помочь с дислексией. Он в моей кровати, потому что я не меняла простыни с тех пор, как он оставался на ночь, и что-то подсказывает мне, что даже если бы я сменила, мое моющее средство могло бы быть недостаточно сильным, чтобы смыть его запах.

Я едва переступаю порог своей квартиры после вечерней тренировки, как снова выхожу. Я не знаю, что именно толкает меня к побережью, но в ту же секунду, как мои ноги касаются песка, я знаю, что это была хреновая идея.

Пляж пахнет им тоже.

Господи, я клянусь, океан выглядит как он. Он больше не выглядит таким жестоким для меня, таким страшным. Он напоминает мне о нем — как он может не напоминать? — и напоминает мне о том, что я чувствовала в тот день, когда мы были только вдвоем, резвясь в воде. Все было так запутанно в моей голове, но волны просто смыли все это.

Декабрьский холод щиплет мою покрытую мурашками кожу, я сбрасываю одежду и бросаю ее на песок. В одном купальнике, все еще немного влажном после тренировки, волосы такие же, развевающиеся на ветру, я бегу по почти пустому берегу, пока вода не касается моих пальцев ног, угрожая отморозить их.

Я приветствую холод. Мне он нужен. Нужно онемение, нужно прогнать горькую обиду, оставленную мимолетным телефонным звонком, который причинил больше вреда, чем имел право. И именно это он и делает, когда я ныряю под волны и остаюсь там так долго, как позволяют мои легкие. Так долго, как нужно, чтобы не чувствовать ничего, кроме холода.

Я не выдерживаю очень долго. И я, возможно, яростно дрожу, когда выбегаю обратно на пляж, но мне стало лучше. Я ненавижу это, ненавижу, что это сработало, но не могу отрицать, что так и было. Физически я чувствую себя дерьмово, как холодное, дрожащее дерьмо, но ментально я яснее.

Господи. Все эти деньги на терапию после смерти отца, когда я могла просто броситься в океан ради покоя и ясности.

Зарывшись пальцами ног в песок в поисках хоть какого-то тепла, я наклоняюсь, чтобы схватить брошенную футболку, быстро вытирая верхнюю часть тела, чтобы толстовка не была полностью мокрой, когда я натягиваю ее обратно. Я морщусь, когда холодные капли с волос стекают по позвоночнику, собирая их в одну руку и выжимая как можно больше ледяной воды другой.

Когда я заплетаю их в быструю косу дрожащими пальцами, внезапный шум привлекает мое внимание. Полуобернувшись, я щурюсь на группу в гидрокостюмах, бредущую по песку. Их смех долетает до меня, и мое сердце сжимается от одиночества, когда я думаю о…

Я замираю. В прямом смысле этого слова. Моя кровь становится ледяной, потому что я узнаю эту группу. Я узнаю парня с почти белой доской, украшенной нарисованными от руки цветами. Едва слышно, я узнаю свое имя, доносимое по песку чужим голосом.

Медленно, как будто в трансе, мой взгляд переключается на фигуру, машущую мне — на Имани. Когда я не двигаюсь, она бежит по песку, Матильда по ее пятам, и только когда они оказываются в нескольких футах, я наконец восстанавливаю контроль над своим телом.

Горячее смущение подпитывает мои движения, я спешу одеться, но недостаточно быстро. Слишком поздно, чтобы бежать к парковке — как раз когда моя голова появляется в горловине толстовки, рука обвивает мои плечи.

— Что ты здесь делаешь? — мурлычет Имани. — Хит сказал, ты заболела.

Дрожащий смех вырывается из меня. Это не совсем ложь, я полагаю. Я чувствую себя довольно гребаной больной прямо сейчас.

Имани сжимает меня, прежде чем отпустить, Матильда заменяет ее, подталкивая меня к парням.

— Иди посиди с нами.

Я стряхиваю ее. Я вся дрожу, дрожу от гораздо большего, чем просто от холода.

— Нет, спасибо.

— О, да ладно. — Нежные костяшки пальцев ударяются о мой бицепс, игриво-строгий взгляд предупреждает меня. — Не заставляй нас применять тяжелую артиллерию.

— Не… — Я начинаю огрызаться, умолять, но слишком поздно.

В идеальном унисоне девушки хором выкрикивают имя Хита, каким-то образом достаточно громко, чтобы перебить расстояние, ветер, волны и звон в ушах.

Слишком далеко, чтобы действительно его видеть, но, каким-то образом, я знаю точный момент, когда его глаза фиксируются на мне. Слишком далеко, но я могу идеально представить приоткрытые от удивления губы и высоко поднятые, любопытные брови. Подозрительные, может быть. Думает ли он, что я последовала за ним? Выследила его, потому что каким-то образом знала, что он лжет? Примчалась сюда, готовая к драке?

Я не задерживаюсь, чтобы узнать.

Как только Хит вырывается из воды, я убегаю так быстро, как только могу.

Что не так быстро, как он, очевидно.

Холодный ветер кусает мои голые ноги, неся с собой столь же кусачее:

— Даниэла.

— Отвали.

Низкие, удивленные «ооо» звучат от девушек.

— Не могла бы ты помедленнее?

— Извини. — Я поворачиваюсь, чтобы идти задом наперед, чтобы убедиться, что Хит видит, как сильно я зла. — Не могу. Я так больна, мне нужно вернуться в квартиру, пока я не упала замертво.

— Точно. — Звук, вырывающийся из него, искренне, шокирующе мерзкий — только слегка смягченный вспышкой вины, которую я вижу на его лице. — Держу пари, кто-то там тебя ждет.

Мое поспешное отступление спотыкается.

— Прошу прощения?

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

— Ты ударился головой там? О чем ты говоришь?

— Бен, — выплевывает он имя моего бывшего, как самое грязное проклятие. — Он остался у тебя прошлой ночью?

Долгое мгновение я не отвечаю. Я не могу. Я теряю способность делать что-либо, кроме как таращиться в неверии. Смеяться, потому что какого, блядь, хера?

— Пожалуйста, скажи мне, что ты шутишь.

Хит надувает грудь и скрещивает руки на ней, чистая гребаная защита — чистое гребаное мужское поведение в худшем смысле.

— Я видел вас.

— Делающих что, Хит? Трахающихся на моем пороге? Потому что я не очень хорошо помню, чтобы это происходило. — Я снова смеюсь, отступая на пару шагов, мои руки тянутся к волосам и сжимаются так сильно, что я чуть не вырываю несколько прядей. — Господи, я сходила с ума, гадая, что я сделала не так, а ты говоришь мне, что ответ — ничего? Что это просто ты сделал поспешные выводы?

— Он…

— Он ушел примерно через пять гребаных секунд после того, как пришел, необъявленный и незваный, — рявкаю я, кричу, почти визжу, как чайки, летающие над нами. — Ему было сказано, в самых недвусмысленных выражениях, что он никогда, никогда, за миллион лет не получит еще одного шанса со мной. И он, кстати, сделал бы именно это, если бы я осмелилась его разозлить.

Лицо Хита омрачается. В долю секунды он переходит от разъяренного, ревнивого идиота к раскаявшемуся. Он буквально спотыкается в песке, и я использую его неустойчивость, чтобы добавить немного больше пространства между нами.

— Дэни, я не… черт возьми, прости.

— Ага, он говорил то же самое прошлой ночью. И каждый раз, когда он ревновал без причины. И каждый раз, когда он находил оправдание, чтобы не видеться со мной, чтобы потусоваться со своими друзьями без меня, портящей атмосферу. И каждый раз я просто позволяла этому происходить. — Я делаю паузу. Я сглатываю. Я не думаю, прежде чем выпалить то, что я, глубоко внутри, просто знаю. — Я больше не могу так.

— Что ты говоришь? — нерешительно спрашивает Хит, но он не выглядит так, будто хочет услышать ответ.

Я хочу сказать это еще меньше.

— Я говорю, что это была плохая идея.

— Это была твоя идея.

Боже, я знаю. Боже, как бы я хотела, чтобы это было не так. Боже, как бы я хотела, чтобы я не была такой отчаянной и не запуталась, и не стала такой привязанной, потому что теперь… Теперь я веду себя так, будто мое сердце не делает то, что чертовски похоже на разрыв, когда я заставляю себя небрежно пожать плечами.

— Хорошо, что ты так усердно работал над этим эссе прошлой ночью, да? Готов сдать его, чтобы мы могли покончить с этим?

Хит вздрагивает. Он моргает несколько раз, а затем медленно, механически, бормочет:

— Вот и все?

— Такой был договор.

— Точно. — Он проводит рукой по сжатой челюсти, затем упирается обеими руками в бедра, смотрит в море на мгновение, прежде чем снова посмотреть на меня. — Это то, чего ты хочешь?

— Чего я хотела, так это чтобы ты пришел прошлой ночью, — признается мой рот, прежде чем мой разум соглашается на это. — Я… я знаю, что сорвалась на тебя вчера, я знаю, что могу быть реактивной и черствой, но я никогда не пытаюсь причинить тебе боль. Ты знал, что твой отказ прийти причинит мне боль, и ты все равно это сделал. Ты все время говоришь, что мы друзья, мы лучшие друзья, но ты причинил мне боль.

— Дэни… — То, что я могу описать только как опустошение, искажающее его черты, он делает неуверенный шаг ко мне. — Мы можем поговорить об этом еще немного?

— Я не хочу больше с тобой разговаривать.

Он снова произносит мое имя, но я едва слышу. Шум крови в ушах слишком громкий, и он становится только громче, когда я разворачиваюсь и бегу по песку так быстро, как позволяют мои дрожащие ноги.

Смутно я осознаю, что кто-то следует за мной. Только когда я добираюсь до парковки и начинаю шарить в поисках ключей, не оборачиваясь, чтобы подтвердить, кому принадлежат две пары шагов, я выплевываю:

— Уходите.

Вспышка рыжих волос на периферии — мое единственное предупреждение, прежде чем тело в гидрокостюме проскальзывает между мной и дверью со стороны водителя моей машины. Руки на бедрах и высоко поднятые брови, Матильда фыркает:

— Какого хера, Даниэла?

Я отворачиваюсь от нее, только чтобы встретить другое препятствие, выражение лица, застывшее где-то между ошеломленным и суровым.

— Какого черта только что случилось?

Взгляд, устремленный на горизонт, чуть левее головы Имани, я сжимаю ключи до побелевших костяшек.

— Спроси своего друга.

— Ты наш друг, — настаивает она, и она тянется ко мне, но я уклоняюсь от ее прикосновения, прежде чем оно заставит эти надоедливые назревающие слезы слишком трудно сдерживать.

— Нет, не друг. — Я забыла об этом на некоторое время. Обманула себя, веря в обратное, и винить мне некого.

— Как ты можешь так говорить?

— Вы друзья Хита. Я была просто его девушкой, — выдавливаю я с горечью, — и теперь вы свободны. Поздравляю. А теперь уйдите с дороги.

Матильду не нужно просить дважды. Выплюнув что-то горькое, она отступает в сторону с поднятыми руками, все эти веснушки плавают в море разгневанной красноты. Когда ее подруга не двигается, она пытается оттащить ее, но Имани колеблется.

Хотя я отказываюсь встречаться с ней взглядом, я чувствую, как она ищет мой. Я чувствую, как она смотрит на меня так же, как часто делает Хит; как будто она видит гораздо больше, чем я предпочла бы, за острыми углами и резкими линиями. Я чувствую, как воздух меняется, когда она готовится сказать что-то сладкое и поддерживающее, что сделало бы меня еще более сломленной, чем я уже чувствую.

— Я не знаю, как сделать это более ясным, — говорю я, прежде чем она успевает. — Мы не друзья. Оставьте меня в покое.

Обе девушки вздрагивают. Матильда быстрее всего берет себя в руки, она крепче хватает свою подругу, усерднее тащит ее прочь.

В конце концов, я получаю именно то, чего хочу. Они оставляют меня в покое.

Когда я плачу по дороге домой, я задаюсь вопросом, какого хера я вообще этого хотела.

Я говорю своей мачехе, что проведу праздники с парнем.

По иронии судьбы, она звонит мне на следующий день после того, как я внезапно рассталась с парнем. Она не спрашивает, как у меня дела. Не обменивается ни единой любезностью. Она просто сообщает мне, что приняла решение в последнюю минуту навестить своих родителей, что у Себа свои планы, и вместо того чтобы спросить о моих, она размышляет:

— Но я полагаю, ты будешь со своим Хитом, да?

Я мычу в знак согласия, еще до того как действительно обдумываю это — до того, как успевает проникнуть надежда, прозвучавшая в вопросе. И меньше чем через минуту, когда я вешаю трубку, наобещав созвониться в новом году, облегчение и одиночество борются за главенство.

Последнее задерживается. Оно следует за мной повсюду, цепляясь, как бы я ни пыталась его стряхнуть. Как бы часто я ни пыталась утопить его.

Я снова начинаю плавать в море. Много. Каждый день в течение первых двух недель зимних каникул. Я плаваю круги в бурных волнах, бросая вызов каждому аспекту своих способностей, борясь с течением, онемевая от боли в плече, которую ибупрофен уже не снимает, замерзая так долго, как может выдержать мое тело — дольше. В Рождество я действительно испытываю свои пределы, и я практически синею к тому времени, как пробиваюсь обратно в свою квартиру.

В мою тихую, одинокую квартиру.

Как бы ни умоляла моя покрытая мурашками кожа о горячем душе, я задерживаюсь в гостиной на мгновение, оглядывая безжизненные окрестности. Я не украшала. Не покупала елку. Какой в этом смысл? Не то чтобы у меня были подарки, чтобы спрятать под ней. Не то чтобы мне было что праздновать.

Не то чтобы у тебя вообще что-то было, — дразнит мерзкий голосок в глубине моей головы.

Я становлюсь настолько поглощенной этой удручающей мыслью, что не замечаю стука, пока он не становится громким, раздражающим барабаном. И мне требуется еще мгновение, чтобы понять, что кто-то стучит в мою дверь.

Промокнув глаза, я даже не удосуживаюсь проверить глазок, прежде чем открыть дверь — я думаю, это сосед, готовый отчитать меня за то, что я снова притащила полпляжа на дорожку.

Это определенно не сосед, который врывается в мою квартиру, как будто имеет на это полное право, и рявкает:

— У тебя есть желание умереть?

Мой пустой взгляд встречается со странно разъяренным.

— Нет.

Кай фыркает без тени юмора. Встряхнув лямки спортивной сумки, зажатые в одной руке, он протягивает стаканчик с напитком, зажатый в другой.

— Выпей это, пока не рассыпалась.

Слишком уставшая и сбитая с толку, чтобы спорить, я делаю, как он говорит, и насыщенный горячий шоколад обжигает язык, согревая меня изнутри.

— Спасибо.

Кай медленно моргает на меня. Гнев, ужесточающий его черты, угасает, и мы становимся ошеломленной, потерянной парой.

— Идиотка. — Он цокает, но в этом нет никакой настоящей злобы, как и в укоризненном покачивании головой, которое он посылает мне, прохаживаясь дальше по моей квартире. — Переохлажденная идиотка. Не могла надеть гидрокостюм там?

— У меня его нет. — Честно говоря, я не уверена, что надела бы его, даже если бы был. Это в некоторой степени сводит на нет цель холодного погружения, если ты изолирован от него.

— Ты знаешь, какие течения в это время года, да?

Я знаю. Едва ли час назад я попала в одно из них и чуть не вывихнула плечо, выбираясь. Живя в соответствии со своим новым прозвищем, но я не могла удержаться. Не могла просто позволить себе дрейфовать, пока водоворот не выплюнет меня.

Не в моей природе.

Как будто услышав мои мысли, моя многострадальная вращательная манжета привлекает внимание тошнотворной пульсацией.

Подавив гримасу, я слежу за Каем, опускающимся на мой диван, и направляюсь на кухню. Допив остатки шоколада, я ставлю пустой стакан на стойку и роюсь в ящиках в поисках почти пустой бутылки обезболивающих. Одной рукой я открываю крышку, вытряхиваю пару таблеток, проглатываю их и запиваю сухим глотком.

— Ты ранена?

— Я в порядке. — Шаркая в гостиную, я опускаюсь на край журнального столика с фырканьем, прямо рядом с тем, где мой неожиданный гость поставил свои ноги в носках. — Что ты здесь делаешь, Кай?

— Я не праздную Рождество, — отвечает он, как будто это ответ, как будто это отдаленно то, о чем я спрашиваю. — Видел, как ты барахтаешься, как дохлая рыба, и подумал, что ты, может быть, тоже не празднуешь.

— Моя семья уехала из города. — Мои пальцы сжимаются на краю журнального столика, впиваясь в дерево до побелевших костяшек. — Я нет.

Небрежно развалившись на подушках, Кай задумчиво смотрит на меня.

Прежде чем он успевает позволить любой из этих мыслей вылететь, язвительно замечаю:

— Ты хочешь сказать, что рядом нет никого другого, кого ты мог бы сейчас побеспокоить?

— Я уверен, что есть. Но никого другого, кого бы я хотел побеспокоить.

— И я полагаю, то, чего я хочу, ничего не стоит.

— Хит был прав. Ты умная.

Мое дыхание перехватывает — моя грудь болит.

— Я не хочу говорить о нем.

Так легко, что это чуть не выводит меня из себя, Кай отступает.

— Извини. — Он толкает меня коленом в колено. — Как ты, Лола?

Я кряхчу.

— Отлично.

Он кряхтит в ответ.

— Ты выглядишь грустной.

— Не в моей программе.

— Дэни.

Я внезапно встаю, мне не нравится, как он произносит мое имя, как сильно это напоминает мне о нем.

— Мне нужно в душ.

Мне нужно выгнать его, но я не выгоняю. Его присутствие заставляет меня морщиться, но мысль о том, что он уйдет, заставляет меня хотеть плакать.

Я в равной степени паникую и испытываю облегчение, когда он, по-видимому, принимает решение за меня, хлопая ладонями по бедрам и поднимаясь. Но он направляется не к входной двери — он берет свою сумку на кухню и начинает выгружать картонную коробку за картонной коробкой с едой на вынос, объявляя, что разогреет наш ужин, пока я смываю с себя обморожение.

Я направляюсь в душ. Мне действительно холодно. Но я чувствую что-то еще большее. Мне так чертовски любопытно, и мне нужно знать:

— Почему ты это делаешь?

Он смотрит на меня так, будто это очевидно.

— Я скучаю по тебе.

Знание о том, что никто никогда по мне не скучал, застревает в моем горле, как камень.

— О.

— Я твой друг, — продолжает он, и слова согревают меня изнутри. — И я волновался за тебя.

— Я в порядке. Правда.

— Ага, — тянет он сухо, слегка качая головой. — Так же, как и он.

Я резко вдыхаю.

— Это был сарказм, если ты не заметила. Он в херовом состоянии, Дэни.

— Кай, — я наполовину вздыхаю, наполовину всхлипываю, хочу закричать. — Нет, не в херовом. Это была фальшивка. Все это. Я хотела позлить Бена, а ему нужна была помощь с предметом, так что мы притворились.

Его полное отсутствие удивления пробуждает мой интерес — слишком знающее выражение прогоняет его.

— Не очень-то похоже на фальшивку.

— Ну. — Мое плечо кричит от усилия, когда я пожимаю им. — Так и было.

— Тебе становится легче от того, что ты лжешь себе?

— Оставь это, Кай.

— Это чувствовалось фальшиво, Дэни?

Оглушительное нет эхом отдается в моей голове, прежде чем я действительно об этом думаю. Едва в начале, и уж точно не в конце. Это могло быть самой реальной вещью, которую я когда-либо испытывала, и разве это не удар под дых?

Раздосадованная, я тихо кряхчу и отталкиваюсь от стойки с вынужденным, тяжелым пожиманием плеч.

— Это не имеет значения в любом случае. Все кончено.

Кай делает лицо, как будто он не согласен, как будто он знает что-то, чего не знаю я.

Я покидаю комнату, прежде чем он успевает поделиться, прежде чем я успеваю попросить его.

В долгий, странный промежуток между Рождеством и Новым годом Кай проводит в моей квартире больше времени, чем кто-либо другой когда-либо проводил.

Я провожу в своей квартире больше времени, чем когда-либо. Я нахожусь в заложниках и меня кормят три раза в день, и заставляют смотреть почти три полных сезона датского сериала о ядовитых дождях, потому что Кай утверждает, что это преступление, что я его еще не видела.

— Боже, тебе должно быть скучно, — раздраженно замечаю я, более чем раз, почти каждый день, почти каждый час. И в последний день года, когда он входит в мой дом, надев гребаный колпак для вечеринок и дуя в один из этих богом проклятых шумовых свистков, я почти кричу. Я почти плачу. Я действительно умоляю: — Пожалуйста, скажи мне, что твои друзья скоро вернутся в город.

И он склоняет голову набок, гребаный помпон на конце его колпака болтается. — Кто сказал, что они вообще уезжали из города?

Я не понимаю его частых визитов. Понятия не имею, что их провоцирует. Мне не особенно нравится постоянное вторжение в мое пространство, но я и не борюсь с ним.

Поэтому, когда мой дверной звонок раздается через пару часов после полуночной отметки, я предполагаю, что это он.

— Тебе повезло, что я еще не спала, — ворчу я, распахивая дверь и протирая глаза, ставшие мутными после часов и часов реалити-шоу, которые я использовала, чтобы заблокировать шумную активность в моем жилом комплексе.

— С Новым годом, детка, — бормочет низкий мужской голос.

Голос, который не принадлежит Каю.

— Извини, — бормочет голос, который является Каем, и я не могу оторвать взгляд от пары расфокусированных бирюзово-зеленых глаз достаточно долго, чтобы проверить, действительно ли он это имеет в виду. — Но он бы не заткнулся.

О чем? Я не спрашиваю. У меня нет сил на вопросы. В моем мозгу нет ничего, кроме Хита.

Пьяный Хит. Очень пьяный Хит. Как, почти коматозный Хит. Вероятно, даже не осознает, что это я перед ним, уровень пьянства.

Но он должен осознавать. Потому что он произносит мое имя. Тихо и довольно, и благоговейно, и моя грудь сжимается так сильно, что чудо, что мои ребра не вваливаются.

Он выглядит… не очень. Не совсем как дерьмо, как утверждал его лучший друг, но не очень. И это не имеет никакого отношения к его помятой одежде или расслабленным, пьяным чертам, или тому факту, что он так сильно опирается на Кая, что практически лежит горизонтально.

Он просто не выглядит как он сам. Он не улыбается.

Предположительно, потому что это последнее место, где он хотел бы оказаться.

Предположительно, из-за меня.

Я не помню, чтобы приглашала их или впускала их, или вообще двигалась. Я просто знаю, что моргаю, и дуэт уже вваливается в мою квартиру, один из них сбрасывает мертвый груз другого на диван, один из них смотрит на меня с беспокойством, пока другой… смотрит.

Он, блядь, смотрит.

Как будто я не стою здесь, молчаливая и ерзающая, волосы в беспорядке, кончики пальцев испачканы маслом от попкорна, бледная и худая и печальная, в спортивных штанах и толстовке и…

Блядь.

Его спортивные штаны. Его толстовка.

Поспешно скрестив руки на груди, я молюсь, чтобы он был слишком пьян, чтобы заметить логотип Коув-Колледжа, вышитый на мягком хлопке.

— Дикая ночь?

Хит бормочет что-то невнятное.

Кай морщится.

— Я почти уверен, что он пьет с Рождества.

— И это моя проблема, потому что…

Он бросает на меня взгляд, который я предпочитаю не понимать.

— Рискуя прозвучать как заезженная пластинка, — начинаю я, делая паузу, когда Хит издает маленький звук, мягкий вздох, который плывет ко мне и скользит по моей коже, как призрак. — Что вы здесь делаете?

— Он потерял ключи, — отвечает Кай, не отвечая на самом деле, бросая на своего едва осознающего друга совершенно не впечатленный взгляд. — И он закинул мои в гребаный ливневый сток.

— Зачем?

— Не хотел идти домой.

— Где остальные?

— Брендан был… занят.

Я слышу двусмысленность громко и ясно.

Был ли Хит тоже занят? — хочу я спросить, хочу выплюнуть, ненавидеть себя за то, что вообще об этом думаю, ненавидеть свой живот за то, что он смеет сжиматься. Прежде чем опустошить целый винный магазин?

— А девушки?

Он не отвечает, но его лицо делает виноватый изгиб.

Я изгибаю бровь.

— У Брена есть их ключи. Они внизу. Не хотели тебя бомбардировать.

Несмотря на вопиющее отсутствие юмора в ситуации, я издаю смешок.

— Как предусмотрительно. — Я бросаю через плечо по пути наружу, давая себе пять жалких секунд, чтобы зависнуть на внешней дорожке, прежде чем заставить себя действовать.

Холодный металл перил обжигает мои ладони, когда я перегибаюсь через них, чтобы заглянуть на парковку внизу.

— Вы планируете спать там?

Две фигуры, окутанные тьмой, вздрагивают от звука моего голоса. Только одна поднимает лицо в мою сторону.

— Мы думали, здесь может быть теплее.

С еще одним из этих пустых смешков я машу приглашающей рукой.

— Поднимайтесь.

Я наполовину думаю, что они не поднимутся, просто из принципа. Но к тому времени, как я возвращаюсь внутрь, они уже на внешней дорожке, а секунду спустя они переступают порог.

И приносят с собой совершенно новый слой неловкого напряжения.

Матильда не смотрит на меня. Шмыгая и фыркая, она играет с кончиком своего длинного рыжего хвоста и переминается с одной ноги на другую в туфлях на каблуках, бросая надменные взгляды в потолок, в пол, но никогда на меня.

Имани не перестает смотреть на меня. Вглядываться в меня. Ее темные глаза сверлят меня, невыразимые, все ее лицо — тщательная маска безразличия.

Это раздражает меня. Больше, чем все остальное в этой ситуации. Как свежий порез над заживающим струпом, зудящий и ноющий, и заставляющий меня сорваться.

— Я могу вам помочь?

Ее глаза вспыхивают, прежде чем сузиться, когда она качает головой с эмфатичным нет.

— Дамы. Давайте.

— Заткнись, Кай, — рявкают три женских голоса в идеальном, разъяренном унисоне.

Широко раскрыв глаза, он невинно поднимает руки и изображает застегивание рта на молнию. Сбив ноги Хита из неудобно вытянутой позы над подлокотником дивана, он начинает садиться, только чтобы тут же вскочить на ноги снова, когда я двигаюсь к входной двери.

— Куда ты?

Понятия не имею. Я решу, как только выйду отсюда, как только смогу ясно мыслить. Потянувшись за ключами, висящими на крючке у двери, мои пальцы едва касаются этой глупой маленькой брелоки, когда ее внезапно вырывают.

— Не-а. — Кай держит мои ключи на вытянутой руке. — Ни за что.

— Отдай их обратно.

— Ни за что, — повторяет он, пятясь на несколько шагов. — Не будь дурой.

— Не зли меня.

— Не существуй, ты имеешь в виду?

Я хмурюсь, стонут от раздражения, когда он извивается еще больше, уходя из моей досягаемости.

— Кай.

— Дэни. — Он передразнивает мой тон, поразительно напоминая чрезвычайно надоедливого младшего брата. — Нет.

Из Матильды вырывается неприятный звук.

— Ты бы предпочла бродить по городу среди ночи, чем провести несколько часов в одной комнате с нами?

— В общем, да.

Имани вздыхает.

— Дэни.

— Что? — огрызаюсь я на нее, но я все еще смотрю на Кая, зудящее раздражение, скапливающееся за моими глазными яблоками, — все для него. — Зачем ты это делаешь? Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? Это жестоко, Кай. Приходить сюда все время, приводить их сюда, приводить его, — мой голос срывается. — Это гребаная жестокость. Это жестоко, потому что есть миллион других мест, где вы могли бы быть сегодня вечером, и мы оба это знаем.

— Это не…

— Ты наказываешь меня? Вот что это? Ты злишься, что я тебя обманула, что я использовала Хита, что тебе пришлось быть моим другом без всякой причины, и теперь ты бросаешь это мне в лицо? Твоя ночь стала скучной, и ты решил зайти и немного помучить меня?

— Дэни. Господи, нет.

С хриплым фырканьем я предпринимаю последнюю неудачную попытку схватить свои ключи, прежде чем решаю, что они мне не нужны. Я просто пойду… куда-нибудь. Куда угодно, лишь бы не здесь. Может быть, я пойду купаться, чтобы досадить этому мудаку, который на меня таращится. Мне просто нужно взять свой телефон, где я оставила его на журнальном столике, и тогда…

— Не уходи.

Я замираю. Медленно, как гребаная патока, мой взгляд сужается. Мой желудок тоже сжимается, когда я смотрю на длинные, загорелые пальцы, сомкнутые вокруг моего запястья. Красивые глаза моргают на меня сонно. Мечтательно. Хит повторяет свое тихое требование, и я чувствую, как мои ноги, блядь, подчиняются, чувствую, как мои колени, блядь, блокируются, готовые остаться здесь.

Это Кай прочищает горло.

— Я принесу одеяла.

— Я помогу, — добавляет Имани.

Матильда даже не предлагает оправдания — она просто следует за двумя другими в крошечную ванную, которая едва вмещает одного человека, и это не место, где живут мои одеяла.

Дверь закрывается за ними с мягким щелчком, и как будто они забрали с собой весь воздух в комнате.

Я не особо хочу дышать. Я думаю, прямо в этот момент, задыхаясь под тяжелым, нечитаемым взглядом, я бы действительно предпочла задохнуться — я думаю, это была бы гораздо лучшая участь, чем это.

Хит тянет меня за запястье, и я закрываю глаза.

Он бормочет мое имя снова, и я глубоко дышу через рот.

Он тянет снова, сильнее, настойчивее, и пока диван шуршит под ним, я обнаруживаю, что у меня нет выбора, кроме как сделать то, что он безмолвно просит, и опуститься на корточки, чтобы он не пытался подняться до моего уровня и не оказался лицом в моем журнальном столике.

Я жалею об этом немедленно. В течение одной доли секунды, едва ли. Потому что в тот момент, когда я оказываюсь в реальной досягаемости его неуклюжих, влажных рук, они на мне. Касаются меня. Обводят контуры и впадины моего лица, как будто он имеет на это право.

И я ничего не делаю, чтобы остановить его.

Палец проводит по моей нижней губе, и я внезапно так живо вспоминаю, как проводила зубами по мозолистой подушечке. Он касается ладонью изгиба моей челюсти, и я чувствую призрак крошечного синяка от губ. Он убирает прядь волос за мое ухо, трет мягкую прядь между большим и указательным пальцами, и вздыхает с гребаным облегчением.

— Привет, красотка.

Мои пальцы зудят от желания ответить тем же. Коснуться коротко остриженных волос, которые выглядят немного длиннее, чем обычно.

— Привет, пьяный мальчик.

Он улыбается, всего на секунду, пока изгиб его костяшки не касается области под моим левым глазом и не становится влажным.

— Почему ты плачешь?

С удивлением приоткрыв губы, я вытираю слезы, которых даже не чувствовала.

— Я не плачу.

Слишком пьяный, чтобы настаивать, Хит икает.

— Ты не пришла.

— Куда?

— На вечеринку. Все звонил тебе и звонил, а ты не пришла.

— Ты не звонил мне. — Я смотрела на свой телефон весь час, предшествующий обратному отсчету, пока мое зрение не начало двоиться, желая, чтобы он позвонил, — такая слабачка.

— Звонил, — возражает он, настолько сильно, насколько кто-то в его состоянии способен. — Я говорил твое имя, типа, сотню раз.

Против моей воли, слабая улыбка изгибает мой рот. Боже, он пьян.

— И я не появилась по мановению волшебной палочки? Как грубо с моей стороны.

Хит фыркает.

— Именно.

Я улыбаюсь немного шире. Боже, он милый.

— Я принесу тебе воды.

Когда я встаю, он тоже выпрямляется, выглядывая через спинку дивана, пока я совершаю быструю вылазку на кухню. Он следит за каждым моим движением с глупой улыбкой на лице, издает глупый звук, когда я возвращаюсь с полным стаканом и обезболивающими на утро, потому что я знаю, что его состояние будет плачевным, и думаю, он все еще будет здесь — я беспокоюсь об этой неизбежной конфронтации только на секунду, прежде чем отвлекаюсь.

Как только я оказываюсь в пределах досягаемости, Хит снова тянет меня вниз. На этот раз я не сажусь; я просто неловко приседаю у его ног, потому что так чувствую себя немного безопаснее, немного здоровее, не будучи настолько близко.

И все же достаточно близко, чтобы он вторгался во все мои чувства; становится только хуже, когда он накручивает мои волосы на указательный палец и использует это, чтобы подтянуть меня чуть ближе.

— Пытался найти тебя. — Он икает. — В полночь. Хотел кое-что сказать.

Осторожно, я высвобождаюсь из его хватки. Миллисекундой позже он сжимает манжету моей толстовки.

— Что сказать?

— Слишком много всего. — Он зевает, его глаза зажмуриваются, пока он, кажется, напряженно о чем-то думает. — Не могу все вспомнить.

— Должно быть, не очень важно тогда.

— Важно, — бормочет он, почти обиженно. — Ты важна. Для меня.

Сердце замирает, но я заставляю себя не обращать внимания. Он пьян. Слишком пьян, чтобы понимать, что говорит.

— Тебе пора отдохнуть, хорошо?

Он надувает губы, но не спорит. Глаза все еще закрыты, он вслепую хлопает себя по карманам, пока не находит телефон. Почти сразу, как он его достает, телефон падает на пол. Мои губы изгибаются в улыбке, когда я наклоняюсь, чтобы поднять его.

Они сразу же выпрямляются, когда я замечаю его заставку.

Несколько недель назад он сменил ее на мое фото. Одно из многих, которые он сделал в тот вечер, когда учил меня готовить пасту; то самое, которое он выложил в сеть с подписью «счастливейший человек на земле». Я, держу бокал вина, вся в муке, нос сморщен, на губах играет маленькая, настоящая улыбка.

Это же фото смотрит на меня сейчас.

Сглотнув, я кладу его телефон экраном вниз на журнальный столик. Когда он скулит и тянется за ним, я толкаю его обратно на диван.

Он протестует, брыкаясь против моей ладони, слишком пьяный, чтобы оказывать хоть какое-то сопротивление.

— Но я хочу тебе кое-что показать.

— Покажешь завтра. — Нырнув в плетеную корзину под столом, где на самом деле лежат мои одеяла, я укрываю Хита. — Спи.

Он вздыхает. Прямо перед тем, как подчиниться, он говорит:

— Я скучаю по тебе.

Может быть, если бы он был трезв, я бы ему поверила.

Я торопливо завязываю шнурки в небрежный бант, когда горло настойчиво прочищается.

Вздрогнув, я бросаю панический взгляд на два тела, все еще спящие в гостиной, прежде чем прижать палец к губам, шикая на женщину, шаркающую по моей квартире.

Протирая глаза ото сна, Имани вздыхает, оглядывая спортивную одежду, в которую я беззвучно влезла едва ли десять минут назад.

— Куда-то собираешься?

Закончив со шнурками, я выпрямляюсь и хватаю бутылку с водой, стоящую на стойке.

— Ага.

— Бегать? — спрашивает Имани, наобум распахивая шкафчик и надувая губы, когда ее встречает много-много ничего. — Как символично.

Мой гнев закипает, но я слишком устала, чтобы он действительно вспыхнул. Я не сомкнула глаз прошлой ночью, и это не имело никакого отношения к фейерверкам, музыке и празднествам, которые прекратились только когда солнце взошло меньше часа назад. Это была даже не боль от неестественно вывернутой шеи или боль в плече, которая медленно превращалась в невыносимую пульсацию, чем дольше оно оставалось неподвижным, перекинутым через спинку дивана.

Нет, это тяжелая голова и широкие плечи, практически приварившие меня к подушкам, не давали мне уснуть. Горячая щека, прижатая к моему бедру, и горячая рука, обхватившая мою талию, и горячее дыхание, щекочущее мою кожу, потому что использовать меня просто как подушку было недостаточно — Хиту пришлось залезть под мою толстовку, прижаться лицом к моему голому животу и мучить меня еще более безжалостно.

Он держал меня за руку. Всю ночь. Наши переплетенные пальцы покоились на ноге, которую он не облизывал. Прижатые к его груди, прямо там, где его сердце билось ровно.

Нет, я совсем не спала. И у меня нет сил спорить, у меня почти ничего нет. Только грустная, тихая правда.

— Я не могу быть здесь, когда он проснется.

Взгляд Имани сверлит меня. Я морщусь, когда она снова вздыхает. Я обмякаю с облегчением, когда шаркающие шаги уносят ее обратно в спальню — только чтобы снова встревожиться, когда она появляется, таща за собой растрепанную Матильду, все еще полуспящую, одетую в несочетающуюся комбинацию моей одежды и своей собственной.

— К черту твою пробежку, — ворчит Имани, ее плечо касается моего, когда она протискивается мимо меня на улицу. — Ты везешь нас на завтрак.

— С какой стати я должна это делать? — ворчу я в ответ, но это не спор. На самом деле, я не сопротивляюсь вообще. Я следую за девушками на улицу, оставляя дверь незапертой за собой, и не срываюсь с места на бешеной скорости в противоположном направлении. Вместо этого я открываю для них свою машину.

Я сажусь в машину с ними.

Я опускаю гребаные окна на случай, если у рыжей, свернувшейся на заднем сиденье, появится внезапное желание блевануть.

Я защелкиваю ремень безопасности, и Имани тихо хихикает, утверждая:

— По той же причине, по которой ты позволила нам остаться на ночь.

Это заставляет меня смеяться, звук эхом отражается от рева двигателя.

— Позволила — громкое слово.

— Хм. Думаю, я пропустила ту часть, где ты действительно пыталась сопротивляться.

Я делаю вид, что не слышала этого.

— Куда вы хотите?

— В «Босые Джо», — стонет Матильда, или, по крайней мере, я думаю, что это она говорит. Я слышу джо и о, и делаю обоснованное предположение, и когда закусочная появляется в поле зрения, а из салона доносятся двойные стоны, я предполагаю, что это стоны облегчения.

Полная парковка заставляет меня поморщиться. Столь же переполненный интерьер заставляет меня замереть. Это лишь небольшое утешение, что девушки, кажется, тоже не в восторге от толпы. Ни одна из них не приветствует никого из людей, мимо которых мы проходим, пока они ведут дорогу к единственному свободному столику — шокирующе, прищуренные взгляды и вздернутые носы — единственный вид признания, который я получаю, — и они обе обмякают с натянутыми на головы капюшонами, когда пьют черный кофе, который официантка ставит перед нами почти в ту же секунду, как наши задницы касаются сидений.

Обхватив ладонями свою кружку, я гадаю, сколько мне придется здесь просидеть, прежде чем они позволят мне уйти. Я гадаю, зачем я вообще здесь, зачем они хотят, чтобы я здесь была. Они определенно не выглядели так, будто хотят быть рядом со мной прошлой ночью. Или в любой момент последних нескольких недель.

Это моя вина, я знаю. Глупо быть обиженной, что они даже не попытались связаться, я тоже это знаю.

Но больно — вот это я знаю. Я кричала на них, чтобы они оставили меня в покое, я сказала им, что мы никогда не были друзьями, они ничего не сделали, кроме как услышали меня, и мне больно.

Святая головная боль.

— Итак… — Это Матильда нарушает наш пузырь неловкого молчания, делая паузу в своем неистовом поглощении яичницы, чтобы спросить: — Мы не видели тебя прошлой ночью.

Я, в свою очередь, делаю паузу, отодвигая размокший кусок блина по тарелке достаточно долго, чтобы нахмуриться. — С чего бы вам?

Это Имани отвечает, целуя зубы.

— Мы видели Бена.

Мой хмурый взгляд сохраняется, когда я пытаюсь и не могу найти никакой корреляции.

— И?

Пара обменивается взглядом, который я не совсем понимаю.

— Вы двое не сошлись снова?

Что-то близкое к остолбенению, я смотрю на них. А затем я смеюсь достаточно громко, чтобы привлечь более чем один любопытный взгляд соседних столиков.

— Вы шутите? Нет.

— Ты уверена?

— Ага, я, блядь, уверена. — Я снова смеюсь, глядя на их замешательство. — С чего бы вы так думали?

— Потому что он сказал Хиту, что вы снова вместе?

— Что? Когда?

— В тот день, когда вы, ребята… — Имани неловко теребит кончик одной из своих кос. — Расстались. И каждый раз, когда мы натыкались на него во время каникул. Много раз прошлой ночью.

Я откидываюсь назад, еще один недоверчивый выдох сдувает мои легкие.

— Я убью его.

— Возможно, стоит использовать что-то острее, чем нож для масла.

Мой взгляд падает на мои пальцы, крепко сжимающие этот самый нож. Со вздохом я отпускаю его и отбрасываю подальше, потому что Бог знает, у моего бывшего есть склонность появляться в самые неподходящие моменты, и я не думаю, что смогла бы остановить себя от попытки засунуть тупое лезвие куда-нибудь уязвимое, если бы он осмелился сейчас.

— Значит, вы правда не сошлись снова?

— Хочешь, я пройду детектор лжи или что-то в этом роде?

Имани поднимает руки, ладонями ко мне, уступая.

— Мы верим тебе.

— Огромное спасибо, — язвлю я, насупленная, обмякшая, скрестив руки и с аппетитом, которого нет и в помине. — Это много значит, учитывая, что ему вы поверили сначала.

— Мы не… — Имани обрывает себя с фырканьем. — Ага, хорошо. Это наша вина. Но он был довольно убедителен.

— Был? — спрашиваю я. — Или вы действительно хотели быть правы насчет того, что я использую Хита, чтобы вернуть его?

Ни одна из них не отвечает. Вскоре снова воцаряется тишина, прерываемая только скрежетом столовых приборов и хлюпаньем кофе.

Я бездумно ковыряю еду, бесконечно пережевывая их обвинения, отчаянно желая знать, какую именно чушь распространяет Бен, но не совсем готовая спросить; достаточно умная, чтобы не спрашивать, потому что я знаю, что это достигнет новых уровней безумия и потенциально подтолкнет меня к преступной деятельности. Я даже не начинаю задумываться, почему он это делает, потому что я знаю это, его причины будут не чем иным, как бессмыслицей. Логичной только в его усохшем мозгу и, скорее всего, способной заставить мой собственный взорваться от абсурдности всего этого — он уже на грани этого, когда я думаю о Хите, о том, что он думает, что я солгала ему. О том, как легко он поверил, что я это сделала. О том, что он думал, что я была с Беном, и все равно оставил меня своей заставкой на телефоне, все равно искал меня прошлой ночью, все равно пришел в мою квартиру и говорил сладкие вещи.

— Он здесь.

Вздрогнув от неожиданности, я бросаю панический взгляд через плечо к входу. Когда я нахожу другого его, чем ожидала, облегчение и разочарование ведут безмолвную внутреннюю битву. В конце концов, ни одно не побеждает — любопытство занимает первое место, пока, со стоном, Матильда выскальзывает из кабинки, чтобы поприветствовать брата-близнеца, Имани застывает как статуя.

Она сжимается, натягивая капюшон ниже на лицо, прячась, если бы я не знала лучше.

Когда я снова бросаю взгляд в сторону Брендана и наконец замечаю девушку рядом с ним — ту, что, как я полагаю, занимала его прошлой ночью, — я быстро понимаю, что не знаю ничего абсолютно.

— Извини.

Темные глаза сужаются.

— За что?

Я незаметно жестикулирую в сторону близнецов.

Имани фыркает, руки крепко скрещены на груди.

— С чего бы мне волноваться из-за этого?

Я склоняю голову набок, брови высоко подняты.

Она фыркает снова.

— Заткнись.

— Я ничего не говорила.

— Ага, ну, твое лицо довольно гребаное красноречивое.

Сложив предплечья на столе, я наклоняюсь к ней настолько, насколько могу, и понижаю голос, чтобы не рисковать быть подслушанной.

— Что там происходит?

— Ничего.

Я бросаю ей ту же фразу, которую она однажды использовала на мне.

— У меня есть глаза, Имани.

— Поздравляю. Почему бы тебе не использовать их, чтобы разглядеть свое собственное дерьмо?

— Прошу прощения?

— Зачем ты это сделала, Дэни?

— О чем ты говоришь?

— Хит, — уточняет она, и я напрягаюсь. — Зачем ты попросила его притворяться, что он встречается с тобой?

Что-то вроде стыда заливает меня жаром, я опускаю взгляд на свои переплетенные пальцы.

— Кай тебе рассказал?

Она ныряет в мое поле зрения только для того, чтобы снова одарить меня этим взглядом «ну а». Как будто я какая-то дурочка, предположившая, что он мог бы сохранить это в секрете.

— Ты зашла слишком далеко.

— Я зашла слишком далеко?

— Ты знаешь, что ты ему нравишься, Дэни.

— Нет, не знаю. Он никогда мне этого не говорил.

— Ему нужно было тебе говорить?

— Ага, Имани, нужно. — Разочарование зреет за моей грудной клеткой, сжимая мои пальцы в тугой, болезненный узел. — Я не… я не улавливаю такие вещи, хорошо? Я не знала.

— Дэни, он сох по тебе с первого курса. Он пришел домой после той тусовки и не мог заткнуться об этой красивой девушке, ее красивом хмуром взгляде и о том, как она ходила по комнате, словно никто там не заслуживал находиться в ее присутствии. Господи, он пережил гребаный траурный период, когда ты начала встречаться с Беном. Это было, типа, почти тревожно.

— Почему он мне не сказал?

— Почему ты не сказала ему? Ты сказала мне.

— Тебе было легко сказать. — Потянув за кончики пальцев, я пытаюсь выдавить слабую улыбку. — Мне действительно нравилось быть твоей подругой, даже если это было не совсем по-настоящему.

Закатывание темных глаз не совсем соответствует тому сладкому, нежному способу, которым Имани переплетает свои пальцы с моими и сжимает.

— Это было по-настоящему, — настаивает она так твердо, что невозможно не поверить.

Когда тяжесть, сковывающая мою грудь последние пару недель, внезапно ослабевает, я понимаю, как сильно мне нужно было это услышать.

— Извини. Я не хотела, чтобы все стало так… сложно.

— Поверь мне. — Сочувствие смягчает ее черты — сопереживание. — Я понимаю.

Я размышляю, не заказать ли еще одну чашку кофе, которая мне не нужна, просто чтобы дать себе предлог задержаться немного дольше, когда колокольчик над входной дверью закусочной звенит и на пороге появляется изможденный Кай.

Его стон достигает нас раньше, чем он сам. Мой нос морщится, когда он падает на стул рядом со мной, принося с собой затхлый запах алкоголя. Скуля, он валится на стол и устремляет пару жалких карих глаз на мою наполовину съеденную тарелку теплого завтрака, прежде чем перевести их на меня, заставляя меня закатить свои собственные.

— Ты даже не был так уж пьян прошлой ночью.

Кай хлопает этими длинными, темными ресницами и надувает губы.

— Я чувствительный мальчик.

— Ты королева драмы, — фыркаю я, но пододвигаю к нему свою еду, а также почти полную кружку, и слабо улыбаюсь, когда он благодарит меня ударом головы, как гребаный кот.

Я внезапно перестаю улыбаться, когда колокольчик звенит снова. Мое дыхание перехватывает, когда мой взгляд устремляется к человеку, входящему в закусочную, и вырывается низким, хриплым выдохом, когда я понимаю, что опять это не тот мужчина, которого я думала.

— Он снаружи, — тихо говорит мне Кай, его локоть касается моего, и я борюсь с желанием нахмуриться.

Ну и что? Он не войдет, потому что я здесь? Он прячется, пока я не уйду? Вот так, значит?

— Он ждет тебя.

— Чтобы я ушла, — усмехаюсь я, одна рука уже тянется за ключами и телефоном, а другая шарит в заднем кармане в поисках двадцатидолларовой купюры, которую я туда засунула, и бросает ее на стол. — Я поняла.

— Нет, тупица. Чтобы поговорить с тобой.

— Зачем?

Кай пожимает плечами.

— Иди узнай.

Мой взгляд перебегает на Имани — ища разрешения? Уверенности? Что бы ни означал ее кивок, это явно то, что мне было нужно, потому что я не двигаюсь, пока не получаю это.

Кажется, вся закусочная смотрит, как я выхожу. Если бы я оглянулась через плечо, я представляю, что нашла бы сотню лиц, прижатых к стеклу. На самом деле, я думаю, что единственная пара глаз в пределах видимости, не устремленная на меня, может принадлежать мужчине, прислонившемуся к моей машине.

Скрестив руки. Опустив голову. Вчерашняя мятая одежда неловко висит на его спортивной фигуре; воротник поднят и сбит набок, рубашка расстегнута драматичным V-образным вырезом, подол задран высоко с одной стороны, обнажая верхнюю пуговицу его джинсов, расстегнутую, пояс спущен низко.

Хит не поднимает взгляд, когда я приближаюсь. И когда я спрашиваю:

— Ты в порядке? — нет.

Одна рука поднимается, чтобы помассировать его висок, как будто один лишь звук моего голоса подарил ему головную боль, и он ничего не говорит.

Я жду, я даю ему минуту, и все равно его рот остается плотно сжатым.

Раздражение дергает край моего собственного.

— Если ты не собираешься говорить со мной, может, отойдешь?

Хит напрягается. Недовольство ворчит в его груди, но он делает именно то, о чем я прошу. И даже когда разочарование сжимает мое собственное сердце, я надеваю свою лучшую невозмутимую маску, когда хватаюсь за дверь со стороны водителя и распахиваю ее.

Только чтобы сильная рука снова захлопнула ее.

Фыркнув, мой суженный взгляд встречает его усталый — на долю секунды, а затем он снова отводит взгляд, щурясь на небо, как будто не может вынести вида меня. Он глубоко вдыхает, черт, настраиваясь, чтобы посмотреть на меня, и если бы я не была так задета этим драматическим представлением, я бы наступила ему на гребаную ногу.

Мышца на его челюсти подпрыгивает, он проводит языком по зубам, прежде чем устремить на меня настороженный, покрасневший взгляд.

— Извини.

Я целую гребаные зубы в ответ.

— За что?

— Что я появился прошлой ночью.

Это все? — хочу я сказать. Вместо этого я просто пожимаю плечами.

— Не беспокойся об этом.

Рука, держащая мою дверь в заложниках, опускается, и я думаю, что это все. Это все, что он для меня приготовил — все, чего я стою. Но вместо того чтобы отступить, он обмякает на раме, все его тело теперь мешает мне выйти.

— Хит…

— Я собирался позвонить тебе.

Я моргаю от этого внезапного прерывания. Внезапного сдвига в его незаинтересованном настроении. Внезапного, ошеломляющего откровения.

— Что?

— Я, э-э, сдал свой предмет. Тот, что мне был нужен для истории.

Я ненавижу, что разочарование настигает меня первым — что первая мысль, приходящая мне в голову: «Это все? Это единственная причина?»

Я ненавижу волну гордости, гораздо сильнее, чем я имею право чувствовать, которая ударяет меня в живот еще больше.

— Сдал?

— Не звучи так удивленно.

Мои глаза закатываются — моя рука сжимает татуированное предплечье, которого я даже не осознавала, что схватила, до этого самого момента. Быстро отступив, я засовываю руки в карманы, чтобы они не делали никаких других несанкционированных блужданий.

— Это потрясающе, Хит. Я так… ты должен быть так горд.

Его улыбка застенчива, так же робко, как и опущенный взгляд. Он один раз качает головой, а затем, обращаясь к земле, бормочет:

— Ты была первым человеком, которому я захотел сказать. Единственным.

И все же он не сказал. Он такой… Боже, какой бы он ни был по отношению ко мне, злой или грустный, или совершенно равнодушный, он даже не взял трубку. Когда крошечные иголочки обиды покалывают мою кожу, я не могу удержаться от колкости:

— Потерял мой номер?

Веснушки, соединяющиеся на его носу, сталкиваются, когда он кривится.

— Не хотел узнавать, не заблокировала ли ты его.

И лишить себя бесконечных часов, проведенных в размышлениях, позвонит ли он, напишет ли, подаст ли хоть какой-нибудь признак жизни? Боже, я бы хотела, чтобы эта мысль хотя бы пришла мне в голову.

— Я не заблокировала.

Его вздох тяжел от облегчения. Татуированные костяшки пальцев трут уставшие глаза. Он снова поднимает голову к небу, глядя в пространство, пока он ерзает и переминается, и снова вздыхает, и я достигаю предела своей способности выносить неловкие паузы к тому моменту, когда он наконец снова устремляет этот взгляд на меня.

— Я имел в виду то, что сказал прошлой ночью, — удивляет он меня тем, что медлит, тем, что звучит так… нетвердо. Потерянно. Истощенно. — Я скучаю по тебе, Дэни.

Три слова застревают, как осколки стекла, в моей грудной клетке. Еще четыре застревают в горле, слишком мягкие и уязвимые, и слишком испуганные, чтобы выйти. Мне трудно смотреть на него, на его осунувшееся, несчастное лицо или эти гребаные щенячьи глаза.

Мне трудно отвести взгляд — я застреваю на выемке его горла.

— Удивлена, что ты помнишь.

Красный румянец начинает ползти вверх по его шее.

— Мне понадобилась секунда.

«А как насчет „красотка“? — безмолвно спрашиваю я. — „Пытался найти тебя“ и „ты важна для меня“?»

— Дэни. — Он отталкивается от машины и сокращает расстояние между нами до пары дюймов. Нерешительная рука тянется ко мне — резкий контраст с уверенным пальцем, который зацепляется за мой пояс, как мера предосторожности, если я попытаюсь сбежать. — Мне так чертовски жаль. Мне следовало просто поговорить с тобой, вместо того чтобы делать поспешные выводы.

— Ага, следовало. — Может быть, я перегнула палку на пляже, может быть, мои обиженные чувства были тем, что взорвало все, но мои чувства никогда бы не пострадали, если бы он дал мне пять гребаных секунд, чтобы все прояснить. Если бы он заколебался на одну секунду, он бы увидел, как я отталкиваю Бена. — Почему ты не сделал этого?

— Я… — Мозолистый большой палец нетерпеливо постукивает по голой коже чуть выше моего пояса. — Черт. Я не хотел знать. Не хотел слышать, как ты это говоришь. Не… — Он делает паузу, сглатывая. — Я не хотел, чтобы ты это заканчивала.

Эмоция, которую я не могу расшифровать — или, может быть, я просто не хочу, — застревает в моем горле. Вокруг нее я хриплю напоминание.

— Это всегда должно было закончиться, Хит.

Твердая линия его челюсти не совсем соглашается.

— Это не должно было закончиться вот так, — говорит он, и, по крайней мере, это мнение, которое мы разделяем. — Наша дружба не должна была закончиться вообще. Я никогда этого не хотел. Я… — Он глубоко вдыхает. Выдыхает медленно. Осторожно перехватывает хватку, пока его мизинец не обхватывает мой, крепко держа. — Я не чувствую себя нормально без тебя. Я скучаю по своей Дэни. По своей лучшей гребаной подруге.

Желание заплакать обрушивается на меня так внезапно, так сильно, что я почти не могу его сдержать. Я бы призналась, что тоже скучала по нему, что его отсутствие было болью, если бы не боялась того, что еще может вырваться вместе с этим признанием. Если бы я подумала, оказалось бы, что все, что я делала, это скучала по нему.

Если бы я не была почти уверена, что там примешано и гораздо более страшное чувство.

Все, что я могу сделать, это кивнуть. Держаться за этот мизинец. Сдерживать колени, когда облегчение заставляет их дрожать, когда я вспоминаю, что Хит никогда не воспринимает мое молчание на свой счет. Еще один глубокий вдох щекочет мою макушку, когда он опускает лицо на мою голову, его губы касаются моей линии роста волос.

— Я сейчас обниму тебя, — предупреждает он, но мне это не нужно. Мои руки уже нашли его бедро и притянули его ближе. Его руки обвиваются вокруг меня, и мои кости буквально тают. Тревога покидает мое тело. Это лучшее, что я чувствовала за последние недели. Это самый неподвижный момент за последние недели.

Затишье перед бурей, как я могла бы осознать задним числом.

Тренер Майклз стоит под баннером, растянутым над стойкой регистрации в отеле, приветствуя всех на конференции по плаванию NCAA Первого дивизиона, и держит в руках стопку белых конвертов.

Раздавая их, я отключаюсь от сопровождающего бормотания строгих инструкций — никакого алкоголя, комендантский час в десять, не покидать отель и не оставаться в любой комнате, кроме своей собственной. Я знаю эту процедуру. Так же, как я знаю, что на обратной стороне конверта, который тренер вручает мне, будут два имени, с двумя ключами внутри, но я все равно вздыхаю при подтверждении того, что моя просьба об отдельном номере снова была отклонена.

Чего я не знаю, однако, так это того, что, черт возьми, я сделала тренеру, чтобы заслужить фамилию, выведенную под моей собственной.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Не начинай, Уильямс. — Тренер хмурится на меня, и я задаюсь вопросом, не является ли это наказанием за мои недавние посредственные выступления — я задаюсь вопросом, имеет ли это хоть какое-то значение, что я на половинной мощности все еще лучше, чем девяносто процентов людей на этих соревнованиях. — У тебя есть вещи поважнее, чем твоя соседка по комнате.

На самом деле, нет. Эти выходные — не что иное, как дополнительная тренировка для меня. Генеральная репетиция. В отличие от многих студентов, готовящихся к победе, я уже квалифицировалась на национальный чемпионат в следующем месяце. Я могла бы плавать с завязанными глазами, задом наперед, в гребаного корсете, мешающем каждому моему движению, и это не имело бы никакого значения. Я здесь только ради эстафеты.

Так что у меня предостаточно умственных способностей, чтобы погрузиться в спираль отчаяния по поводу меня и бывшей моего бывшего, делящих одно и то же замкнутое пространство.

Бросив уничтожающий взгляд на тренера, я сканирую холл отеля в поисках моей новой соседки. Высокий хвост привлекает мое внимание из другого конца комнаты, накрученный на стройный палец, пока его обладательница болтает с кем-то, кого я не вижу, и когда я, пыхтя, пробираюсь туда, я задаюсь вопросом, сколько проблем у меня будет, если я случайно выведу ее из строя ударом чемодана по лодыжке.

— Эй, — рявкаю я, тыкая своим ключом в Сьенну, даже не взглянув на того, с кем она разговаривает, — и искренне наслаждаясь вспышкой неподдельного страха в ее широко раскрытых голубых глазах. — Не трогай мои вещи и никого не впускай в комнату.

Сьенна сглатывает. Розовые блестящие губы приоткрываются, но ошеломленный смех определенно исходит не от нее.

— Это шутка, да?

Моя голова поворачивается к…

Хиту. Она болтает с Хитом. Заигрывает с Хитом, если это накручивание хвоста что-то значило.

Хит, который таращится на меня с открытым ртом. Выражение лица напряженное. Брови высоко подняты, а рот искажен от замешательства.

— Вы не можете быть соседками.

— Почему? — огрызаюсь я, мой суженный взгляд перебегает между ним и Сьенной. О чем вы говорили? Почему ты с ней разговариваешь? Этот гребаный жест с волосами сработал на тебя? — Я порчу твои планы?

— Ты меня поймала, — следует его сухое объяснение, и я стараюсь не вздрагивать. Я знаю, что он шутит. Это просто дружеская подколка, потому что мы теперь друзья — друзья, которые обмениваются неловкими, натянутыми сообщениями. Друзья, которые еще не совсем поняли, как снова вписаться в жизнь друг друга.

Друзья, которые шутят о том, что спят с другими людьми, по-видимому.

Ура.

Я поворачиваюсь обратно к Сьенне.

— Будь в комнате к девяти, или будешь спать в коридоре.

Хит произносит мое имя, и моя соседка начинает запинаться о комендантском часе, но я не задерживаюсь, чтобы слушать ни того, ни другую. Я разворачиваюсь на каблуках и пробиваюсь сквозь толпу к лифтам, яростно нажимая кнопку, пока наконец он не приезжает, чтобы умчать меня на несколько этажей вверх.

Двери закрываются, и мое собственное отражение сверлит меня взглядом в зеркальной поверхности. Фыркнув, я пытаюсь выровнять выражение лица, но это не работает. Это делает только хуже. Как бы я ни старалась, мой рот остается опущенным, а лоб все еще морщится от беспокойства, но мои глаза, они меняются. Они переходят от ярких от гнева к затуманенным и… печальным.

К тому времени, как я добираюсь до своего этажа, мои глаза чешутся, и горло чешется, и остальная часть тела тоже чешется. Мне нужно попасть в свою комнату, принять душ, выйти из своей гребаной головы, выкинуть его из головы, путем… не знаю. Медитации. Пару раз стукнувшись головой о стену в ванной. Набега на мини-бар, потому что в прошлый раз, когда я напилась, все прошло так хорошо.

Морщась при одной только мысли, я тащу чемодан по ковровому коридору. Мне требуется три попытки, чтобы карточка сработала, и я могу попасть в комнату, а затем я не могу захлопнуть за собой дверь, потому что это одна из тех глупых дверей, которые не хлопаются, и упаси боже, если девушка захочет иногда что-нибудь хлопнуть. Застонав, я удовлетворяюсь слабым пинком по чемодану, прежде чем порыться в его содержимом в поисках пижамы и бормотать большое пошли вы все в адрес ужина, который я должна разделить с остальной командой. Бог знает, я не пойду на него — Бог знает, никто не будет скучать по мне.

Я просто приму душ, переоденусь и закажу еду в номер, и съем эту еду на гребаной кровати Сьенны, пока буду смотреть второй сезон «Дождя», потому что Кай был прав, и это преступление, что я никогда не видела его раньше.

И именно это я и делаю.

В халате, сидя на корточках на кровати рядом с той, которую я заняла, я уничтожаю салат «Цезарь», лосось и порцию картошки фри, когда раздается стук в дверь. Ворча что-то уничижительное о глупых маленьких любовницах и их очевидной неспособности открывать двери, я топаю через комнату с особенно злобным хмурым взглядом, когда открываю дверь.

Но на другой стороне оказывается не Сьенна.

Господи. Сколько раз вселенная заставит меня спрашивать «Что ты здесь делаешь?»

— Обслуживание номеров, — острит Имани с кривой улыбкой, не спрашивая разрешения, проталкиваясь мимо меня.

Матильда впрыгивает следом, обнимая меня одной рукой, в которой не держит изобилие… масок для лица? Я думаю? И кучу других вещей. Флаконы с лаком для ногтей звенят, когда она вываливает все это на кровать, и я замечаю несколько средств для волос той марки, которая мне нравится, катающихся туда-сюда. Падая на бок, она опирается на локоть и крадет пару картошек.

— Мы слышали о твоей соседке.

Закрыв дверь бедром, я прислоняюсь к ней спиной, нервно сцепив руки за поясницей.

— Значит, вы здесь, чтобы помочь мне избавиться от тела.

Фыркнув, Имани хватает флакон с жидкостью для снятия лака из кучи и встряхивает его.

— Думала, это поможет с кровавыми пятнами.

Я хихикаю, и они тоже. Осторожно, я отталкиваюсь от двери и присоединяюсь к ним на кровати, неловко садясь на край. — Мне не нужны телохранители.

— Просто сообщники.

Еще один смешок вырывается из меня.

— Мы видели, как твоя команда ужинала внизу, — объясняет Имани, рассматривая ярко-розовый гель-лак, — и заметили, что тебя нет, и подумали, что спасем твой потолок от этого хмурого взгляда.

Я даже не могу отрицать это — я была, на самом деле, в одном законченном приеме пищи от того, чтобы забраться под одеяло и уставиться в потолок, пока сон не заберет меня.

— Больше нечего делать?

— Нет, — отвечают они в идеальном, искреннем унисоне.

— Я не знала, что вы, ребята, будете здесь.

— Мы всегда здесь. Кай убежден, что если мы пропустим хоть одни, он внезапно станет отстойным.

— Вы его талисманы на удачу.

— Именно. — Матильда хихикает. Секунду спустя ее глаза расширяются, и она хлопает Имани по предплечью. — Кстати. Дай ей эту штуку.

— Точно. — Щелкнув пальцами, Имани наклоняется, чтобы покопаться в заднем кармане, и вытаскивает что-то, что бросает в меня. Я ловлю это в воздухе, хмурясь на долю секунды, пока не понимаю, что это такое. Мое лицо падает, в то время как мое сердце делает обратное, взлетая к горлу и застревая там, пульсируя.

— Он желает тебе удачи, — говорит мне одна из девушек. Я не могу различить, которая, слишком большая часть моего внимания украдена косаткой с кривым плавником и кривым хвостом, и посредственной покраской, немного слишком большой для брелока, на котором она висит.

Сделанная из того же материала, что и доска для серфинга, если мне придется гадать.

Мое глотание сухое — резкий контраст с моими горящими глазами.

— Не мог передать сам?

— Не хотел мешать твоему настроению или что-то в этом роде.

— Но вы, ребята, можете.

— Даа. Талисманы на удачу, помнишь?

Моя улыбка слабая, в лучшем случае. Став совершенно слишком эмоциональной из-за гребаного брелока, я позволяю себе еще одно мгновение того, что я могу описать только как обморок, прежде чем сжимаю кулак вокруг своего нового талисмана на удачу. Вне поля зрения, но не вне ума, даже когда я прячу его в чемодан, запирая его за молнией.

— Передайте ему, что я говорю спасибо.

— Передадим, — обещает Матильда. Она выглядит так, будто хочет сказать больше — она смотрит на Имани, и я клянусь, это похоже на то, как если бы она просила разрешения разжать плотно сжатые губы, — но она не говорит. Не потому что Имани отказывает ей в разрешении, или потому что она сдерживает порыв, а потому что писк сканирующей карточки прерывает ее.

Он даже активирует ее. Как собаку, услышавшую свисток.

Прежде чем дверь даже распахивается, она уже на ногах и на полпути через комнату — прежде чем Сьенна даже переступает порог, ее практически выталкивают обратно. Уперев руку в бок, она фыркает с надменным маленьким высокомерием.

— Что случилось с «никого в комнате»?

Рядом со мной Имани вторит этому звуку, этому возмущенному тону.

— Что случилось с «не трахай чужих парней»?

Загорелая кожа вспыхивает ярко-красным.

— Я…

— Не интересует. — Матильда обрывает ее пренебрежительным взмахом руки. — Найди себе другое место для ночлега сегодня.

Сьенна запинается.

— Прошу прощения?

Даже не глядя на девушку, Имани машет ей.

— Ты свободна. Пока-пока.

— Дэни.

В идеальном унисоне девушки по обе стороны от меня целуют зубы.

— Дэни сейчас нет. Дэни для тебя не существует.

— Дэни говорит «отвали», — ворчу я под нос.

Громче, Имани повторяет:

— Дэни говорит «отвали». И я поддерживаю.

— Я поддерживаю в-третьих, — добавляет Матильда. Она едва касается Сьенны, но девушка настолько ошеломлена, что спотыкается назад в любом случае. Она даже не спорит, когда Матильда выхватывает ключ-карту прямо из ее руки, издавая только сдавленный звук прямо перед тем, как дверь захлопывается перед ее носом.

— Боже. — Матильда довольно вздыхает, подпрыгивая обратно к кровати, улыбаясь так ярко, что это почти излучает тепло. — Это было весело.

Настойчивый звон и хор стонов вытаскивают меня из беспокойного сна, в который, как мне кажется, я только что провалилась.

Со стоном я перекатываюсь на спину. Вытащив подушку из-под головы, я вслепую бросаю ее в направлении кровати, которую делят мои неожиданные соседки. Пара кряхтений подтверждает, что я попала в цель, — громкое проклятие заставляет меня приподняться и сонно моргнуть на Имани, когда она сбрасывает одеяло в спешке.

— Что случилось?

— Мальчики, — все, что она бормочет. Бьющая рука хлопает Матильду по животу, которая вскакивает с визгом. Сквозь зевающую гримасу я смотрю, как она делает один взгляд на экран телефона своей подруги и поспешно выкатывается из кровати, обе они шаркают к двери в одних носках и пижамах без единого слова объяснения.

У меня одна нога в «Биркенштоке», когда они останавливаются и оглядываются на меня.

— Не думаю, что тебе стоит идти.

Я награждаю Матильду гримасой, самым угрожающим выражением, на которое способна в моем нынешнем затуманенном состоянии.

— Вы меня разбудили. Куда бы вы ни шли, я иду.

Пара обменивается взглядами и вздыхает, но больше не протестует. Однако они не совсем ждут меня — они уже на полпути по коридору к тому времени, когда я накрываю свою пижаму толстовкой, и они снова вздыхают, как будто надеялись потерять меня. И они вздыхают еще немного в лифте, поднимающемся на этаж, где, как я знаю, остановились парни из моей команды, их маленькие фырканья перебиваются бесконечным потоком текстовых сообщений и стуком пальцев Имани, агрессивно печатающих по экрану.

— Мне следовало взять с собой жидкость для снятия лака?

Это приносит пару натянутых смешков, но любой юмор внезапно исчезает, когда двери разъезжаются, и нас встречает хаос.

Слушайте, я не наивна. Я знаю, что выездные соревнования и секретные вечеринки в отелях после часов отбоя — это в некотором роде синонимы, не говоря уже о том, что меня никогда не приглашали. Я представляю тайное мероприятие, красные одноразовые стаканчики и слишком много тел, забитых в одну комнату, и приглушенный свет, приглушенную музыку, приглушенные голоса. Ну, знаете, скрытное или что-то в этом роде.

Полная противоположность куче тел, толпящихся в коридоре, умоляющих о внимании одного из настоящих взрослых, разбросанных по этажам. Мой нос морщится от запаха дыма, доносящегося ко мне, когда я борюсь с желанием напомнить всем в пределах видимости, что мы спортсмены, ради бога, с особой зависимостью от нашей дыхательной системы. Мои барабанные перепонки пульсируют от слишком громкого ритма музыки, льющейся из открытой двери. Из нее же вываливается куча народу. И мои глаза сужаются, когда они фокусируются на чем-то буйном, происходящем в другом конце коридора, на чем-то, что выглядит как…

Драка. Гребаная драка. Или ее начало, по крайней мере. Два тела, нависающих друг над другом, практически лоб в лоб, четыре кулака сжаты в тугие шары. Я начинаю смеяться над тестостероновой драмой, начинаю поворачиваться к девушкам, чтобы спросить, какого хера мы здесь делаем, только чтобы замереть, когда мой сонный мозг включается, и я внезапно понимаю, что знаю оба этих тела.

Довольно хорошо.

Я быстро моргаю в надежде, что мои глаза ошибаются.

— Пожалуйста, скажите мне, что у меня галлюцинации.

Взгляд в сторону и одинаковые гримасы подтверждают обратное.

— Кай сказал, что все в порядке, — начинает Имани, делая паузу, чтобы отбросить защитный локоть в сторону пьяного придурка, который натыкается на меня на своем шатающемся пути к лифту. — А затем они просто слетели с катушек.

Как будто вызванный упоминанием его имени, Кай внезапно ударяется бедром о мое, стакан в руке и кривая ухмылка на его лице.

— Это все твоя вина, ты знаешь. Они дерутся из-за тебя.

— Это правда, — вступает Брендан, появляясь из ниоткуда, блядь. — Бен говорил гадости, а Хит… ну, ему это не понравилось.

Я фыркаю, качая головой и смеясь какой-то версией «ха-ха, хорошая шутка, вы меня разыграли».

Никто не смеется в ответ. На самом деле, все выглядят нехарактерно мрачными — неподвижный Кай заставляет мой живот скручиваться.

Со стоном и проклятием я иду по коридору.

— Мальчики, — передразниваю я более раннее бормотание Имани, за исключением того, что мое больше похоже на крик, скорее на призыв к вниманию — все еще синоним придурков, — когда я пробиваюсь сквозь буйную толпу. — Если вы собираетесь целоваться, делайте это уже. Вы портите мой восьмичасовой сон.

При звуке моего голоса оба парня вздрагивают.

Бирюзовые глаза мгновенно устремляются ко мне. Гнев вспыхивает в них, такой яростный, что мне приходится бороться с желанием отступить на шаг.

Бен не смотрит на меня вообще. Он слишком занят усмешкой, и он усмехается немного громче, когда замечает взгляд Хита. Он использует это в своих интересах — он упирается обеими руками ему в грудь и толкает.

— Вот она. Как раз вовремя.

Этот океанический взгляд задерживается на секунду дольше, прежде чем снова найти своего гребаного заклятого врага.

— Следи за тоном, Пуллман.

Фыркнув от веселья, Бен передразнивает предупреждение высоким, детским тоном.

— Ты такая гребаная тряпка.

Кроме выдоха, Хит не реагирует.

Выражение лица Бена морщится еще больше.

— Весь такой послушный, когда здесь его хозяйка, да? Ты принесла его поводок, Дэни?

Хит, блядь, гавкает.

И я не могу решить, задушить ли его за то, что он такой тупой провокатор, или… ну, поцеловать его — это другая мимолетная мысль, которая приходит в голову, но я пресекаю ее довольно быстро.

Руки на бедрах, я смотрю на двух парней.

— Это шутка, да? Сценка? Вы оба внезапно увлеклись импровизационным юмором?

— Твой парень психопат, — выплевывает Бен, издавая смешок секундой позже. — О, извини. Бывший парень, да?

Я едва сдерживаю дрожь.

— Заткнись, Бен.

— Нам стоит создать клуб, а, Хит? Мужчины, пережившие Даниэлу Уильямс.

Между мной и Хитом есть несколько дюймов, но я все равно чувствую, как он натягивается, как тетива. Когда угрожающий звук грохочет в его груди, мои пальцы смыкаются вокруг его запястья и удерживают его от нападения.

— Ты уморительный. — Я бросаю на Бена беглый взгляд, предполагающий обратное, прежде чем вернуть внимание Хиту. — Пошли.

Он не делает ничего подобного. Хотя его пульс бьется беспорядочным ритмом под моими пальцами, его голос совершенно, на удивление спокоен, когда он тычет пальцем в моего бывшего.

— Используй этот тон, когда говоришь о ней снова. Я уничтожу тебя.

— Хватит. — Я откидываюсь на пятки и пытаюсь оттащить это большое, глупое тело. — Господи. Что с тобой не так?

— Я не начинал это.

— Ага, конечно, не начинал, — фыркает Бен. — Идеальный маленький принц никогда в жизни не делал ничего плохого.

— Заткнись, Бен.

— Иди на хер, Даниэла.

Одну минуту я держу Хита.

В следующую он осторожно отдирает меня от себя и не очень осторожно прижимает Бена к стене, чуть ли не пенясь от злости.

— Что я только что сказал?

— О боже мой. — Я бросаюсь к нему и хватаю его обеими руками, десять пальцев сжимают один бицепс. — Это жалко. Перестань.

— Ты не слышал, что он говорил о тебе.

— О, я уверена, что слышала это раньше. — Я сжимаю его достаточно сильно, чтобы нарушить его загар синяками, и он даже не морщится. — Хватит. Я серьезно.

Он не двигается с места.

— Хит. — Я снова тяну, вкладывая весь свой вес, всю свою гребаное раздражение в свой тон. — Давай. Ты вызываешь тошноту. Это буквально самая непривлекательная вещь, которую я когда-либо видела в своей жизни.

Это, из всех вещей, на самом деле заставляет его замереть. Заслуживает некоторого прищуренного взгляда.

— Тошнит?

— Весь этот пещерный человек действительно не привлекает меня.

Задушенный, язвительный звук доносится от Твидл-гребаного-ди.

— Никто не спрашивает ее, что делать.

Эти глаза вспыхивают, мышца на его татуированной шее дергается, его коротко остриженная голова начинает поворачиваться.

Зажав его сильный, ямочный подбородок между большим и указательным пальцами, я удерживаю его взгляд на себе.

— Серьезно. Меня тошнит. Это отвратительно.

— О, я отвратителен?

— Именно. — Я сжимаю его подбородок, прежде чем провести хваткой ниже, вниз по руке, которая не удерживает моего бывшего в заложниках. Нерешительно, я разжимаю его сжатые пальцы — еще более нерешительно, я переплетаю их со своими собственными. — В этом и есть корень проблемы. Ты такой отвратительный, что тебе действительно не следует находиться в общественных местах, так что пошли.

Долгую, захватывающую дыхание секунду он просто смотрит на меня. Ведет себя так, будто у нас нет зрителей из моих кошмаров, будто мой бывший не борется против его хватки, выплевывая оскорбления. Его взгляд неторопливый, как будто у него все гребаное время в мире, и только когда он, по-видимому, насыщается, он удостаивает меня резкого кивка.

Облегчение оставляет меня с глубоким выдохом, когда вены на его предплечьях перестают так заметно вздуваться, когда он ослабляет давление на груди Бена. Он не отступает полностью — он крепко держит его на месте, и я нетерпеливо жду, пока он наклоняется, чтобы прошептать что-то неразборчивое в ухо моему бывшему — сладкие речи? Угрозы смерти? Явное изложение того, насколько не тошнотворным я находила его в прошлом?

Я не знаю. Я просто знаю, что он ухмыляется, когда отступает. Бен хмурится и встряхивается, его большой рот открывается, чтобы выплюнуть что-то еще «прекрасное», я уверена, но я не задерживаюсь, чтобы узнать, — или, скорее, Хит не позволяет нам задержаться.

Столы поворачиваются, он внезапно тащит меня прочь, он сжимает меня крепко, я чувствую, что я та, кто убегает с места преступления.

— Я не хотел впутывать тебя в это, — тихо говорит он, его виноватая гримаса резко контрастирует с той злобой, которую мой бывший бросает нам вслед. — Ты в порядке?

— В порядке ли я? — фыркаю я, яростно нажимая на кнопку вызова самого медленного лифта в мире. — Ты в порядке? Что у тебя в голове? Какого хера с тобой творится? Зачем ты вообще здесь? Зачем ты смотришь на меня так?

Он моргает, но этот мечтательный взгляд в его глазах никуда не исчезает. Мечтательный. Я кричу на него, а он мечтательный.

— Ты под кайфом или что?

— Нет, детка. Просто смотрю на тебя.

— Ну, перестань.

— Не могу.

— Господи. — Закатив глаза, я закрываю его своей рукой. Длинные ресницы щекочут мою ладонь лишь на долю секунды, прежде чем он ловит меня за запястье, целуя изгиб моего большого пальца, когда отводит его.

Когда мое сердце взлетает, я вырываю руку.

— Не делай этого.

— Извини. — Он сжимает пальцы, прежде чем засунуть их в карман. — Дэни, мы можем…

— Нет. Мы ничего не можем делать, потому что я иду спать, и ты тоже, и я клянусь, если ты не… — Я оставляю угрозу открытой, на его воображение, в основном потому, что лифт наконец издает звук, и я просто хочу убраться отсюда к чертям. Как только двери открываются, я захожу внутрь, полуоборачиваясь, чтобы рявкнуть на этого мечтательного гребаного ублюдка, чтобы он сделал то же самое.

Это происходит так быстро. У меня едва есть время, чтобы нахмуриться при виде Бена, бегущего за спиной Хита. У меня, конечно, нет времени крикнуть предупреждение, прежде чем первый упирается обеими руками в спину второго и толкает.

У меня точно нет времени подготовиться, когда высокое, твердое тело врезается в меня. Или чтобы выпрямиться так, чтобы мое плечо, то, которое я потянула на праздниках, не врезалось в зеркальную стену лифта достаточно сильно, чтобы она треснула.

Чтобы я треснула. Слышимый, болезненный треск.

Блядь.

— Нет.

Глаза устремлены на бассейн передо мной, я заканчиваю заправлять заплетенные волосы под шапочку и пытаюсь игнорировать ощутимую ярость, исходящую от капающего мужчины, нависающего надо мной. На мгновение меня накрывает воспоминание, отсылающее меня на часы назад, когда я была свидетелем той же ярости, за исключением того, что тогда я не была на ее конце.

— Даниэла. — Мокрые пальцы обхватывают мое запястье и сжимают. — Нет.

Плечо, принявшее на себя тяжесть моего мертвого тела слишком много часов назад, кричит о том же возражении, но я игнорирую и это.

— Я не припоминаю, чтобы спрашивала твоего разрешения.

— Тебе не нужно ничего никому доказывать.

— Я и не пытаюсь ничего доказывать.

— Ты не можешь плавать с вывихнутым плечом.

— Заткнись, — шиплю я, голова мечется из стороны в сторону, чтобы проверить, не находится ли мой тренер в пределах слышимости. — Оно не вывихнуто.

Больше. Оно едва вышло из сустава. Я встряхнула рукой, и оно встало на место. У меня были бумажные порезы более болезненные — я спала в неудобной позе и причиняла себе больше вреда.

— Все в порядке, Хит. Я в порядке.

— Нет, ты идиотка.

— Спасибо, детка.

— Не надо. Не делай это дерьмо со мной сейчас.

Мои губы плотно сжимаются.

— Это просто эстафета. Я должна это сделать.

— Нет, не должна. Для этого есть запасные.

— Наша запасная отстойная.

В нескольких футах от нас кто-то фыркает:

— Эй.

Хит не отрывает от меня взгляда ни на секунду.

— Все отстойные по сравнению с тобой, Дэни, но это не имеет значения.

— Для меня имеет.

— Ну, ты имеешь значение для меня. И это не полезно для тебя.

— Господи, Бельфор. — Насмешливый фырк привлекает мое внимание, и я напрягаюсь при виде моего усмехающегося бывшего. — Это всего пара кругов. Она выживет.

Хит игнорирует его. Он не сводит с меня взгляда, подходя ближе и наклоняясь, чтобы прошептать, только для моих ушей:

— Ты делаешь это ради него?

Я качаю головой. Это не так, я знаю, что не так.

Чего я не знаю, так это ради кого я это делаю.

— Просто подумай на секунду, Дэни. Подумай. Это действительно того стоит?

Мне не нужно думать об этом. Ответ приходит мгновенно — нет. Это не стоит того. Это гребаная эстафета с нулевыми последствиями для меня, с людьми, которых я, блядь, презираю. Это не имеет значения, не по-настоящему, за исключением того, что для меня это имеет. Я не брошу. Я не сдамся. Я не подведу свою команду. Я не буду сидеть на гребаной скамейке запасных и смотреть, как другие добиваются успеха.

Голос в глубине моей головы вторит словам Хита: «Это плохая идея. Не делай этого. Посиди на скамейке. Мир не рухнет».

Громче, голос, который я не слышала с шестнадцати лет, противоречит: «Соберись, Даниэла. Недостаточно хорошо, Даниэла. Это непохоже на тебя, Даниэла».

Этот второй голос заглушает все, так же, как он заглушал, когда был настоящим, когда мой отец был еще жив. Это заставляет панику вспыхнуть на моей груди и мою голову низко опуститься от чего-то не совсем постыдного, но близкого, и мой язык работает, чтобы выплеснуть роботизированные слова.

— Лучше займи свою тумбу, Хит. Скоро старт.

Звук, который издает Хит, — чистое разочарование. Его следующие слова — чистое отчаяние.

— Я скажу твоему тренеру.

Эта паника разрастается и чуть не душит меня. Делает меня почти неспособной угрожать:

— Я больше никогда с тобой не заговорю.

Это заставляет его отшатнуться. Цокнуть языком и издать хриплый смех.

— Это то, что я получаю за то, что забочусь, да?

Я проглатываю инстинктивный ответ; я не ворчу, что никто не просит его заботиться, потому что, Боже, часть меня умоляет об этом. Часть меня почти разражается слезами, когда он перестает заботиться и идет к своей команде — действительно, очень большая часть. Настолько большая, что когда я запихиваю ее в ментальную коробку, укрепленную гребаными цепями, от меня почти ничего не остается. Только гулкая пустота, которая звучит как мой отец и выглядит как мой отец, и чувствуется как мой отец.

Его присутствие пульсирует в каждом уголке моего мозга, когда свисток возвещает стартующим пловцам занять места на тумбах, а остальным из нас приготовиться. Это его голос приказывает мне сосредоточиться, когда подходит моя очередь. Но это я, полностью я, только моя всепоглощающая паника, когда я готовлюсь нырнуть.

И когда я касаюсь воды и с абсолютной, обжигающей ясностью понимаю, что я монументально облажалась, мне некого винить, кроме себя.

Одно лишь действие по преодолению поверхности заставляет мое плечо загореться. Оно горит, пока я баттерфляем проплываю лишь четверть длины, на которую обычно способна. И когда я заставляю плечо делать гребок за гребком, слезы затуманивают мое зрение и наполняют очки соленой водой. Мне трудно дышать, я борюсь с желанием закричать вместо этого, и это неправильно, это так, блядь, неправильно.

Я сбиваюсь со счета. Я не думаю, что вообще начинала считать. Я знаю, что облажалась с поворотом, еще до того, как касаюсь его, и, черт возьми, я касаюсь его — мои ладони врезаются в стену бассейна, посылая ударные волны вверх по обеим рукам.

Это так быстро. Секунда моей жизни, но я клянусь, я вижу, как все это проносится перед моими глазами. Я плыву, а затем я не плыву.

Отчетливый хлопок моего плеча, покидающего сустав, оглушителен. Скрежет кости о кость — отвратителен. Боль заставляет мое зрение почернеть. Под водой я кричу. Над водой я тоже немного кричу. В панике и боли я изо всех сил пытаюсь удержаться на плаву только одной рукой, другая беспомощно висит. Я слышу всплески и суматоху, и крики — я кричу. Чистая агония разрывает меня, но мне удается зацепиться здоровой рукой за бортик бассейна. Я пытаюсь подтянуться, но моя рука соскальзывает, и мой подбородок с треском ударяется о бетон. Еще один болезненный крик царапает мое горло, когда я снова погружаюсь под воду.

Дезориентированная, я просто… тону. Беспомощная.

А затем руки подхватывают меня под мышки и мертвой хваткой вытаскивают из воды.

Я снова кричу, боль становится чем-то невыносимым. Кто-то еще тоже кричит; мое имя, пронизанное высоким отчаянием.

— Черт, — говорит Хит снова и снова, и снова.

«Черт», — эхом отзывается каждый дюйм меня.

Врач приемного покоя, который осматривает меня по прибытии, интерн, который морщится при виде выпирающей кости, натягивающей кожу моего плеча, хирург-ортопед, который рекомендует операцию и минимум три месяца восстановления, и две разные медсестры говорят мне отдохнуть.

Невозможная задача, как бы я ни старалась.

Боль не дает мне уснуть — постоянный поток обезболивающих, поступающих из капельницы в тыльную сторону моей ладони, отлично справляется с этим. Голодные спазмы сводят мой желудок, и мне запрещено есть до тех пор, пока моя травма сустава, надеюсь, не окажется временной, но я не думаю, что смогла бы удержать что-либо в любом случае. Я устала. Я так измотана, я знаю, что было бы так легко заснуть.

Если бы не глубокая боль от провала, действующая как кофеин от кошмаров, которые я не могу видеть, потому что не могу, блядь, уснуть.

Я облажалась. Я полностью и абсолютно облажалась. Я выбываю до конца сезона, по крайней мере. У меня операция, восстановление и месяцы реабилитации после этого. Мне повезет, если мой гребок когда-нибудь будет таким же, мне повезет, если у меня вообще будет та же подвижность.

Повезет.

Врач на самом деле использовал это слово. Ему повезло, что я не вывихнула его гребаное плечо за это.

Моя жизнь разрушена, а мне повезло. Моя жизнь — ничто теперь, а мне повезло. Все, над чем я работала, все, что я делала, все, что я не делала, ничего не значит. И мне некого винить, кроме себя.

Мои глаза чертовски чешутся, но я не осмеливаюсь моргнуть, чтобы прогнать зарождающиеся слезы. Я не осмеливаюсь открыть их. Я не хочу, чтобы мужчина, свернувшийся калачиком на стуле рядом с моей кроватью, знал, что я не сплю, игнорируя еще один медицинский совет.

Хит в этой комнате так же долго, как и я. Он слышал все те же медицинские термины, все последствия моих действий, все выговоры. Он задавал все вопросы, пока я сидела, молчаливая и бледная, считая плитки на полу, и когда они вынесли мне смертельный приговор, он попытался взять меня за руку.

И он не сказал ни слова, когда я отдернула руку.

Я все еще чувствую жжение от ногтей, впивающихся в бедра, когда я сопротивлялась желанию взять эту руку, держать его. Но я просто… не могла. Не могу. Я едва держусь. Есть одна тонкая нить, обернутая вокруг моего рассудка, удерживающая его в узде, и я знаю, я просто знаю, что от одного утешительного прикосновения она лопнет.

Я не хочу утешения. Я не заслуживаю утешения. Я сделала это. Его мысли должны быть непрерывным рефреном «я же говорил, я же говорил, я же говорил», а не жалостью или печалью, или той же глубокой скорбью, которую я чувствую к себе, которую я чувствую, исходящей от него.

— Я знаю, что ты не спишь.

Я напрягаюсь. Просто чтобы быть упрямой, я держу глаза закрытыми еще минуту, прежде чем открыть их в узкую щелочку, выпрямляясь здоровой рукой.

— Почему ты все еще здесь?

«Ответ невероятно очевиден, — говорит мне его взгляд. — Ты дура, если не знаешь».

Я опускаюсь со стоном, морщась, когда мое плечо растягивает предел этой жидкой боли.

— Я не хочу, чтобы ты был здесь.

Его выражение меняется: «Лгунья».

— Я серьезно. — Я снова стону, морщась еще больше, когда пытаюсь скрестить руки, и упс, о, смотри, еще одна вещь, которую я не могу сделать. — Не хочу.

Вытянув ноги перед собой и скрестив их в лодыжках, Хит — сама невозмутимость, когда его голова мягко склоняется набок.

— Скажи мне уйти тогда.

Я пытаюсь. Я действительно, действительно пытаюсь, но слова не хотят выходить. Вместо этого я киплю.

— Это твоя вина, ты знаешь.

— Как это?

— Ты отвлек меня. Ты испортил мне голову. Я не была сосредоточена из-за тебя. Я была на этой вечеринке из-за тебя.

— Я знаю. — Сожаление наклоняет его лоб, морща уголки его глаз. — Мне…

— Не надо. — Я не хочу слышать его извинения, я не могу их вынести. Они мне не нужны, они не нужны, это не его вина, я знаю, что это не так, но, черт возьми, мне нужно на кого-то свалить вину, хоть немного, не на себя, чтобы этот груз на моей груди стал легче, и я могла дышать. Кроме того, — Это ничего не исправит, это не изменит этого.

Уперевшись руками в подлокотники, Хит приподнимается с печальным маленьким вздохом.

— Дэни…

— Не надо. — Я паникую. Я в ловушке. Я карабкаюсь на другой конец кровати, но эта гребаная кровать едва шире моего тела, и нет места, чтобы карабкаться, когда Хит занимает позицию у моей кровати. — Я серьезно.

— Серьезна в чем, Даниэла? Ты не сказала мне сделать ничего.

— Я… — Блядь. — Просто… — Вместо чего-либо вразумительного из меня вырывается всхлип. Когда слова ускользают от меня, моя нижняя губа начинает дрожать. Разочарование пузырится и скапливается за моими глазами, и как бы я ни яростно вытирала слезы, как бы сильно ни прижимала костяшки пальцев к глазницам, пытаясь остановить утечку, это не, блядь, прекращается. Когда чистое и абсолютное страдание пожирает меня заживо, моя воля сдается. Моя голова опускается, мой лоб находит твердую грудину, мои пальцы сжимают поясницу, и я почти вою: — Хит.

Я моргаю, и он уже обнимает меня. Осторожная рука ложится вдоль моей грудной клетки, чуть ниже того места, где моя бесполезная рука плотно привязана к груди в повязке, и он поворачивает нас так, чтобы моя хорошая сторона обмякла на нем. Он кладет руку на мою голову, пальцы движутся успокаивающими поглаживаниями по моим волосам.

— Ш-ш-ш. — Его губы касаются моей линии роста волос. — Я держу тебя. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

— Нет, не будет, — рыдаю я, промокая его футболку так тщательно, что белая ткань становится прозрачной. — Ничего не хорошо.

— Будет. Я знаю, кажется, что это конец света….

— Кажется? — Я отстраняюсь, широко раскрыв глаза и задыхаясь, и в отчаянии. — Хит, это и есть конец света для меня. Это конец моего мира. Плавание — это буквально все, что у меня есть. Это все, что я есть. И теперь я просто… я больше не могу этого делать, и я ничто без этого.

Твердо Хит возражает:

— Это неправда.

— Единственная причина, по которой кто-то знает, кто я, — это плавание. Это единственная причина, по которой кто-то замечает меня. Это причина, по которой возникли Бен я, это причина, по которой возникли ты я.

Хит издает звук, который отчасти смех и полностью ярость.

— Ты не можешь на самом деле верить, что качество твоего гребаного баттерфляя — самая важная вещь для меня.

Но я могу. Потому что я так и думаю. Он говорит это все время, он любит смотреть, как я плаваю. Он любит, насколько я хороша. Он бы не интересовался мной, если бы я не была так хороша, он бы даже не знал меня.

— Это неправда, — звучит не более убедительно во второй раз, как бы доблестно ни было выплюнуто. — Дэни, ты знаешь, что это не так.

— Я не знаю ничего, Хит. Ты ничего мне не говоришь. Ты, все, просто ожидаете, что я буду знать или догадываться, или…

— Ты не хочешь слышать, — резко перебивает он меня. Почти бешеный от разочарования, но все еще такой нежный, когда прижимает руку к моей грудине. — Ты не хочешь слышать, что я захотел тебя в ту же секунду, как увидел. Ты не хочешь знать, что главная причина, по которой я ненавижу Бена, — это то, что он был твоим парнем, а я нет. Ты не хочешь знать, что я люблю тебя.

Три слова бьют меня, как пощечина. Инстинктивно, нет срывается с моих губ.

Хит… зависает. Таращится на меня пустым взглядом, как будто не может осмыслить мой отказ.

— Нет?

— Нет, — повторяю я пустым голосом. — Это… нет.

— Ты мне не веришь? Как ты думаешь, почему я так ненавижу Бена? Из-за тебя, Дэни. Потому что что-то в нем привлекало тебя. То, чего нет у меня. Потому что два года назад он получил девушку, о которой я не мог перестать думать. И два гребаных года я должен был смотреть, как этот невероятный мудак тратит впустую время этой невероятной девушки.

Застыв, я жду, когда это меня настигнет. Это ликование, ну, вы знаете. То «о боже мой, он любит меня» эйфорическое счастье.

Оно не приходит. Я думаю, оно пришло бы, при любых других обстоятельствах. Если бы я не была в больничной палате, через пять секунд после того, как услышала худшие гребаные новости в своей жизни, я думаю, знание того, что Хит Бельфор любит меня, заставило бы меня чувствовать себя довольно охрененно счастливой. Я думаю, я могла бы даже сказать это в ответ.

Вместо этого все, что выходит из моего рта, — это холодное «Убирайся».

Этот рот обвисает, его губы приоткрываются от недоверчивого звука, когда он слегка качает головой. Светлые брови чуть заметно сдвигаются внутрь. Длинные пальцы чешут за ухом, как будто он внезапно сомневается в его эффективности.

— Что?

Громче, но ничуть не тверже, не увереннее, я повторяю:

— Убирайся. Вон.

— Я никуда не уйду, Даниэла.

— Почему? Потому что ты любишь меня? — Мой смех такой горький, что обжигает. — Вау. Отлично. Кто-то сейчас повезет меня в операционную, моя карьера закончена, еще даже не начавшись по-настоящему, но, черт возьми, кому какое дело? Не волнуйся. Мальчик любит меня.

— Господи, — я почти кричу, моя свободная рука находит центр его груди и отталкивает его настолько далеко, насколько он готов уйти. — Что это? Мой утешительный приз? Моя светлая полоса? Вместо того чтобы посвятить свою жизнь плаванию, я посвящаю ее тебе?

— Это не…

— Почему сейчас? Почему ты не мог сказать этого месяц назад? Два года назад? Если ты любишь меня, как ты мог просто ждать? Ты все время говоришь, что я заслуживала большего, но ты не любил меня достаточно, чтобы убедиться, что я это вовремя узнала? Чтобы дать мне это?

Смутно, в глубине души, я осознаю, что срываюсь. Что не все, что я говорю, полностью заслужено. Но… блядь? Выбранный им момент не просто ужасен; он откровенно жесток.

— Пошел ты, — выплевываю я. Я снова плачу. Я обхватываю основание горла рукой в надежде физически сдержать свои рыдания. — Что с тобой не так?

Пока я жива, я не думаю, что когда-либо забуду выражение лица Хита. Я не думаю, что когда-либо переживу то, что вызвала такой уровень разрушения — я никогда не прощу себя за это.

Но когда он отступает на шаг, я не двигаюсь. Он полуоборачивается к двери, его заиндевевший взгляд все еще устремлен на меня, а мои собственные глаза горят, забывая, как моргать. С низким, безрадостным смехом он выпрямляется и показывает мне свою напряженную, жесткую спину.

И даже когда подавляющее чувство неправильности, которое предшествовало тому, что я оказалась в этой комнате, снова заливает меня, я не делаю ни единой гребаной вещи, когда он выходит за дверь.

— Оно живое, — торжественно провозглашает мой брат в ту самую секунду, когда мои тяжелые веки разлепляются. Поднявшись со своего развалившегося места на стуле рядом с моей больничной койкой, Себастьян нависает надо мной. Несмотря на его шутливый тон, беспокойство сжимает его лицо. — Как ты себя чувствуешь, tormentita?[14].

Тошнота забивает мне горло. Сонная, я пытаюсь сесть, только чтобы моя голова поплыла от усилия, острая боль взрывается в плече, когда я падаю обратно слишком резко.

— Как дерьмо.

Палец тыкает в мой сморщенный лоб.

— Я сказал им подколоть тебе немного ботокса, но, по-видимому, это неэтично.

Я смеюсь, и сразу же жалею об этом. Не потому что это вызывает у меня сильную головную боль, а потому что это ворошит мою память. Напоминает мне, где я, почему я здесь, почему я вообще не должна смеяться. Я снова пытаюсь сесть, и на этот раз Себастьян рядом, чтобы помочь мне, нежная рука на моем нетронутом плече направляет меня в вертикальное положение.

— Как долго ты здесь?

— Века. Твое время восстановления удручающе медленное.

Тот шар тошноты пульсирует.

Себастьян морщится.

— Извини. Я не хотел…

— Все в порядке. Тренер звонил тебе?

— Хит звонил.

На мгновение боль в моей груди заглушает все остальное. Мои глаза снова зажмуриваются.

— Ты сказал Марисоль?

Наступает многозначительная пауза. В моем воображении я представляю его лицо, все сморщенное и неохотное, и до боли предсказуемое.

— Она передает привет.

Ага. Я уверена, что передает.

Я чувствую давление на ногу, прежде чем матрас прогибается, худое тело Себастьяна осторожно опускается рядом с моими ступнями. Как раз в этот момент дверь открывается, и входит врач с медсестрой на хвосте.

Я знаю еще до того, как он открывает рот, что это не хорошие новости — или, по крайней мере, не те новости, которые я хотела. Он не сильно преувеличил мои травмы. Я не исцелилась магическим образом. Это именно тот исход, которого он ожидал.

Мой сезон окончен. Следующий сезон тоже. У меня шесть недель в повязке, минимум шесть месяцев физиотерапии, год, прежде чем я приближусь к своей полной силе. Он говорит об ограниченной подвижности и периодах восстановления и реабилитации, а я сижу там, молчаливая и онемевшая, снова позволяя кому-то другому воспринимать это за меня. Щипая себя в надежде, что я могу проснуться по-настоящему. Что это все кошмар.

Врач спрашивает, чувствую ли я боль, и я качаю головой. Мое плечо пульсирует, но я даже не чувствую этого. Лекарство не поможет с той болью, которую я чувствую на самом деле.

Меня осматривают, дают направление к лучшему физиотерапевту в штате, который специализируется на спортивных травмах, — и к другому терапевту, который специализируется на том же, но в совершенно другом виде восстановления, — и обещают скорую выписку рано утром, а затем они уходят, оставляя нас с Себастьяном наедине.

В этот раз мой брат теряет дар речи. В этот раз он не может выкрутиться из неловкой ситуации с помощью юмора и обаяния. В этот раз он выбит из колеи, нервные пальцы отбивают беспорядочный ритм на простыне.

— Дэни…

Он тянется к моей лодыжке, и я отодвигаюсь, вяло подтягивая колени к груди.

— Не надо.

— Это не худший исход.

Я знаю это. Почему все думают, что я не знаю? Почему это должно быть худшим исходом, чтобы я была расстроена, почему этого монументально дерьмового исхода недостаточно?

— Ты слышал его? Я не могу плавать.

— Ты слышал его? — парирует он в ответ. — Да, можешь. Не как раньше, я знаю, но…

— Тогда какой в этом гребаный смысл?

— Дэни, да ладно. Я знаю…

— Нет, ты не знаешь. Ты ничего не знаешь. Тебе все равно на все, ты ничего не любишь.

— А ты любишь плавание?

Я отвечаю не думая. С чистым, разгневанным инстинктом:

— Конечно.

— Тогда не должно иметь значения, что ты больше не будешь лучшей.

— Конечно, имеет значение, Себастьян. Какого хера? Ты знаешь, как усердно я работала. Я была спортсменкой D1 не для удовольствия.

— Ты есть ты и есть спортсменка D1, Даниэла. Травма не отнимает всего, что ты сделала.

— Нет, просто всего, что я могла бы сделать в будущем.

— О, пожалуйста. Ты могла бы быть гребаной олимпийской чемпионкой уже сейчас, если бы действительно этого хотела.

— Что это должно значить?

— Скауты бегали за тобой с тех пор, как тебе было двенадцать. Ты устанавливала рекорды, Дэни. Я знаю, что ты отказалась от кучи профессиональных команд после окончания школы, и ради чего? Чтобы плавать в студенческой команде с людьми, которые даже не любят тебя?

— Мне нужно было время. Мне нужна была подготовка. Мама хотела…

— Мама мертва, Дэни. Она ничего не хочет. Ни она, ни папа, и ты тоже, потому что вся твоя жизнь — это призрак их жизней. Ты пошла в колледж из-за мамы, ты плаваешь из-за папы. Когда ты наконец сделаешь что-то из-за себя?

— Это нечестно.

— Это правда.

— И что? Я просто марионетка? Я потратила всю свою жизнь впустую, делая все для людей, которых даже нет рядом, чтобы увидеть это?

— Боже, Даниэла, ты слышишь себя? Тебе двадцать один. У тебя еще не было жизни. Просто подумай на секунду, хорошо? Подумай о том, нравится ли тебе на самом деле соревноваться. Черт, Дэни, подумай о том, нравится ли тебе на самом деле плавать до сих пор, действительно подумай об этом, вместо того чтобы сразу защищаться. Спроси себя, почему ты выбрала специальность, которая тебя на самом деле интересует, для которой нужна докторская степень, чтобы действительно что-то делать, в то время как каждый другой студент-спортсмен выбирает бизнес или коммуникации, или спортивный гребаный менеджмент.

Я начинаю возражать, опровергать каждый его последний глупый пункт, но что-то останавливает меня в последнюю минуту. Моя интуиция не соглашается.

— Ты ненавидишь свою команду, — продолжает Себ осторожно. Так же осторожно, он садится рядом со мной, согнутая нога опирается на кровать, пока рука тянется через подушку, поддерживающую меня, так осторожно, чтобы не коснуться меня. — Ты расцарапываешь себя до крови перед каждым соревнованием. Ты не выходишь из бассейна удовлетворенной или гордой собой. Так зачем ты это делаешь?

— Мне нравится, как я себя чувствую, когда выигрываю.

— Правда? Или тебе нравилось, как папа заставлял тебя чувствовать себя, когда ты выигрывала, и это никогда не проходило?

Я не подтверждаю и не отрицаю. Я не могу заставить себя.

Боже, моя голова разрывается.

— Я знаю, что плавание, тренировки и соревнования — это все, что ты когда-либо знала, но это не обязательно должно быть всем, что ты когда-либо увидишь. Просто подумай об этом. — Он целует мой висок, усмехаясь против него. — Больше нечем заняться, да?

Мой смех хриплый и гортанный, мои пальцы жестко щипают тонкую кожу.

— Я так усердно работала. Это не может быть все впустую.

— Это не было впустую. И твои достижения не становятся недействительными сейчас. Ничто из того, что ты сделала, не меняется. — Он делает паузу — он осмеливается, блядь, ухмыльнуться. — И ты встретила Хита.

Я не могу удержаться от смеха, хотя это болезненная, сломанная версия.

— Значит, все это было ради парня. Отлично.

— Это было ради того, за что ты сама захочешь это считать. Слушай, тебе не обязательно разбираться в этом сейчас. Тебе не обязательно принять это сейчас. Но ты будешь в порядке.

Подавленный всхлип вырывается из меня, моя голова падает на плечо брата.

— Это нечестно.

— Я знаю. И мне очень жаль, Даниэла, правда. Я просто не думаю, что это та катастрофа, которой ты ее считаешь. Я думаю… черт, не убивай меня за то, что я это говорю, хорошо? Но я думаю, это может быть действительно хорошо для тебя.

То, что он говорит, имеет смысл, я уверена, но сейчас, для меня, это не так. Сейчас я не слышу ничего, кроме роковых слов врача. Сейчас я… я просто не могу. Я слишком устала. Мое сердце, блядь, болит. Все болит. Я просто хочу свернуться калачиком и не существовать какое-то время.

Тихий вздох скользит по моему лбу, когда нежные пальцы расчесывают мои волосы.

— Тебе что-нибудь нужно? Хит принес твои вещи, пока ты изображала Спящую красавицу.

— Ты его видел?

— Он был здесь, когда я приехал. Все еще здесь. Все твои друзья. Они в приемной.

Мой желудок восстает при одной только мысли.

— Я не могу сейчас.

— Это нормально. Приемные часы уже закончились в любом случае. Они просто хотели подождать, пока ты не проснешься. Убедиться, что ты в порядке.

Мое горло сжимается.

— Новенький парень и куча друзей тоже. Везучая девочка.

— Он не мой парень.

— Что сделал этот мачо?

Боже, я не думаю, что когда-либо любила своего брата больше, чем прямо сейчас, просто за то, что он не предположил, что это все моя вина.

Я даю ему краткую версию, пропуская всю фальшивую часть этого. Я просто говорю, что мы поссорились около месяца назад, мы поссорились еще немного прошлой ночью, и он просто стоял там. Признаваясь в любви.

— Ну, это очевидно, — фыркает Себастьян, закатывая глаза к потолку. — Он сох по тебе, типа, годами.

— Откуда ты знаешь?

— Э-э, потому что у меня есть глаза.

— Ты мог бы сказать.

— Моя вина. Я предположил, что ты не заинтересована в хорошем, счастливом, красивом мужчине, учитывая, что твоим парнем был Сатана.

Мой нос морщится. Не могу его винить в этом — я не была заинтересована. Я была едва заинтересована в Бене. Большая часть моего интереса лежала в плавании. Просто плавании. Всегда плавании.

Это не проходит просто так. Нельзя изменить жизнь одной речью. Мне нельзя сказать, что это так неправильно, и просто, внезапно, немедленно поверить в это.

Но… я могу подумать об этом. Я буду думать об этом. Позже. Завтра.

Если это не будет так чертовски больно.

Птицы все еще чирикают на следующее утро, когда Себастьян вывозит меня из больницы, сжимая рецепт, который я не собираюсь заполнять, и брошюру, которую мне не нужно читать; мой брат уже пересказал драматическую версию правильного послеоперационного ухода, и он повторяет ее не один раз в долгой, мучительной поездке домой.

Я упустила из виду, во всем этом хаосе, что мы находимся в нескольких часах езды от Хейвен-Коув. Что у меня будет так много времени, чтобы посидеть со своими мыслями, без отвлечений, кроме тех, что готов предоставить Себастьян, — игра в номерные знаки может завести девушку только так далеко.

Однако пищу для размышлений он предоставляет в изобилии. Его маленькая речь в больнице проносится в моей голове на бесконечном цикле. «Что если» и «почему» и «подумай об этом».

К тому времени, как мы подъезжаем к моему зданию, я уже по уши погружена в экзистенциальный кризис. Я отметаю попытки Себастьяна помочь мне выйти из его машины, подняться наверх ко мне, составить мне компанию.

— Я действительно просто хочу побыть одна сейчас, — говорю я ему, и он принимает это. Он оставляет меня одну.

Это кто-то другой не оставляет.

Моя квартира пахнет куриным супом, теплом и океаном. Застыв на пороге, я позволяю себе одно эгоистичное мгновение вдохнуть этот аромат. Понаблюдать за мужчиной на моей кухне, который либо не слышал, как я вошла, либо ему все равно, чтобы обернуться, ухаживая за кастрюлей на плите.

Такое странно знакомое зрелище. И в то же время такое неожиданное, что заставляет мое сердце пульсировать и трескаться, и делать сотню других вещей, которые не могут быть полезны для человека, только что перенесшего операцию.

Как и не полезен, я уверена, мой гнев, поднимающийся против моей воли, подпитываемый истощенным разочарованием и, несомненно, повышающий мое кровяное давление.

— Как ты сюда попал?

Хит даже не вздрагивает. Он не оборачивается, одаривая меня лишь своим боковым профилем, когда слегка поворачивается, чтобы дотянуться до верхнего шкафчика и достать миску.

— Себастьян дал мне свой ключ.

Конечно.

— Зачем ты здесь?

— Потому что я люблю тебя.

Я вздрагиваю.

— Хит, я не могу сейчас.

— Тебе больно?

Я качаю головой.

Он поджимает губы, как будто отлично знает, что я лгу.

— Голодна?

Я снова лгу, и он вздыхает.

— Дай угадать. Не устала тоже?

Это я даже не пытаюсь отрицать. Я валюсь с ног, и я уверена, что так и выгляжу. Я не совсем уверена, что мои глаза вообще открыты прямо сейчас. Честно говоря, насколько я знаю, я могла бы все еще быть без сознания, под ножом, во сне.

— В кровать, — тихо приказывает Хит, и я даже не вздрагиваю. Я рада, что мне говорят, что делать — это устраняет необходимость решать самой. — Я принесу тебе поесть, а потом ты сможешь поспать, хорошо?

Я киваю в апатии. Я делаю, как он говорит, тащась в свою спальню. Но как только я оказываюсь там, глядя на чистые простыни, мою свежезаправленную кровать, определенно не такую, какой я ее оставила, я начинаю зудеть от мысли запачкать их тем больничным запахом. Вместо этого я спешу в ванную, закрывая дверь за собой, прежде чем последует порицание, включаю душ и неуклюже распускаю косу одной рукой. Я морщусь от соломенной текстуры своих волос — следствия того, что я не смыла хлор, когда осознаю фатальную ошибку в своем плане.

Моя рука все еще зафиксирована в повязке. Даже если я сниму ее, я не смогу выпрямить ее должным образом, не говоря уже о том, чтобы поднять над головой. Я едва могла одеться сегодня утром — медсестре пришлось помогать мне. Ни за что я не смогу раздеться сама. Плюс, есть трехдюймовый разрез, который нельзя мочить.

Слезы жгут мои глаза. Я — не что иное, как чистое, полное разочарование. Я могу мало что сделать, кроме как смотреть на льющуюся воду, наполняющую комнату паром, и пытаться так чертовски усердно делать то, что сказал мой брат, — не быть слишком строгой к себе, перестать все считать катастрофой, считать, что моя жизнь не закончена, ведь только одна маленькая ее часть закончена. Сжав глаза, я бормочу это вслух, потому что, возможно, если услышать это снова, то мысль сможет этому укорениться.

Это начинает работать — или, может быть, это просто монотонность моей новой мантры помогает успокоить мое бешено бьющееся сердце, — пока рука, падающая на мое плечо, не стирает все мои усилия. Потому что она падает на мое хорошее плечо, я думаю о плечах как о хорошем и плохом плечах, и к тому времени, как Хит ныряет в мое поле зрения, слезы текут свободно, обжигая мои щеки.

— Я постучал.

— Я не могу… — Мой голос срывается. — Я даже не могу принять душ.

— О, дорогая. — Лбом к моему виску, Хит шепчет нежное «ш-ш-ш» против моей влажной щеки. — Пожалуйста, позволь мне помочь.

Хриплое хорошо заставляет его дыхание перехватить.

Со всей осторожностью он раздевает меня. Извиняясь все это время, потому что, как бы нежно он ни помогал мне снять футболку и спортивные штаны, каждое случайное движение вызывает резкую, колющую боль. Он раздевает меня полностью, совершенно клинически, слишком сосредоточенный на том, чтобы идеально отрегулировать температуру воды, чтобы даже взглянуть на мое обнаженное тело.

— Хорошо. — Он протягивает мне руку, другой рукой отводя лейку душа так, чтобы струя била в стену. — Иди сюда.

По своей воле мои пальцы переплетаются с его и цепляются достаточно сильно, чтобы сломать гребаные кости. Как будто движимая той единственной, глубоко запрятанной частью меня, которая способна признать, как сильно я в нем нуждаюсь.

Он не жалуется. Не вырывается. Одной рукой он смачивает мочалку, намыливает ее, очищает каждый дюйм меня методичными, нежными движениями, пока этот антисептический запах не заменяется сладкой ванилью, теплым миндалем. Он не спеша моет мои волосы, намыливая их дважды кокосовым шампунем и делая то же самое с кондиционером, тщательно расчесывая его, пока каждая прядь не становится шелковисто-гладкой.

Все это время я пытаюсь перестать плакать. Терплю неудачу, чувствую себя ужасно. Мое любимое очищающее средство смывает мои слезы, но они продолжают течь, беззвучные и бесконечные. К тому времени, как Хит вытирает меня досуха и проверяет мою рану, и закутывает в самую свободную одежду, которая у меня есть, я рыдаю.

И все же, сквозь слезы, все еще сжимая его руку, пока Хит укладывает меня в кровать, я дрожаще настаиваю:

— Тебе не обязательно оставаться.

Его смешок такой же нежный, как и он сам, но твердо отвергает.

— Я остаюсь.

Я скулю. Облегченно и смущенно, и несчастно.

Благоговейно поглаживая мои влажные волосы, Хит целует мой лоб. Затем тыльную сторону моей руки, почти извиняясь, прежде чем отпустить меня, чтобы снять одежду, которая намокла, пока он заботился обо мне. Он переодевается в новую пару, вытащенную из спортивной сумки, брошенной в углу, пока я пусто смотрю на него тяжелыми, мокрыми глазами.

Он спешит одеться, а затем спешит на кухню, спеша обратно ко мне с той миской супа, которую обещал, стаканом воды, бутылкой парацетамола. Он заставляет меня принять две таблетки, заставляет выпить все до последней капли, и когда я справляюсь только с половиной супа, прежде чем мой скрученный желудок протестует, он вздыхает, но не настаивает.

Полусидя, поддерживаемая горой подушек, я смотрю, как он подкладывает еще одну под мое травмированное плечо, поддерживая его. Как он аккуратно укутывает меня одеялом, прежде чем скользнуть под него сам. Как он выключает свет, прежде чем снова взять меня за руку, целуя мои костяшки пальцев.

В темноту я шепчу:

— Это все потому, что ты любишь меня?

— Ага, Даниэла. Потому что я люблю тебя.

Сидя скрестив ноги посреди своей кровати, я чувствую себя сонной, пока длинные татуированные пальцы распутывают мои спутанные после сна волосы и заплетают их в свободную косу.

Завязав конец резинкой, Хит дергает за нее.

— Готово.

Моя благодарность тиха. Напряжена. Так устала, как и все остальное во мне.

Хит уже сделал за меня весь мой обычный уход за волосами. Он ведет меня в ванную и делает мой уход за кожей. Он переодевает меня в свежую пижаму, и пока я занимаюсь своими делами, в которые ни за что на свете не позволю ему вмешиваться, он готовит мне завтрак.

Это мой обычный распорядок, и в то же время нет. Я не должна нуждаться в помощи, чтобы собраться. Я должна быть уже за дверью.

Я чувствую себя бесполезной. За гранью. Я чувствую себя ничем, что иронично, потому что также я чувствую себя далеко не ничем. Я чувствую так много, что не могу различить одну эмоцию от другой, не могу распутать этот тошнотворный, запутанный узел.

За исключением горя. Это я различаю прекрасно. Это я чувствую с такой ясностью, что подкашиваются колени, особенно когда я отклеиваю хирургическую повязку, закрывающую болезненный, уродливый разрез.

Когда я выхожу из ванной, Хит не спрашивает о слезах. Он целует меня в лоб, как будто видит уродливые мысли, таящиеся за ним, усаживает на диван, укутывает одеялом и говорит мне еще немного поспать.

Я не могу. Едва спала прошлой ночью. То смотрела в потолок, то на Хита, то притворялась спящей, когда будильник будил его через равные промежутки времени, притворялась сонной и сбитой с толку, когда он вливал мне в горло лекарство и воду.

Я пытаюсь, правда. Потому что он просит, и я пытаюсь. Потому что я была расстроена и отвратительна, и, тем не менее, он здесь. Он все еще здесь. Все еще добр. Все еще заботится обо мне, как будто это не огромное неудобство, и ему даже не нужно, у него нет обязательств, так что я могу просто закрыть глаза и, по крайней мере, притвориться, что сплю.

Стук во входную дверь заставляет его выругаться. Я держу глаза закрытыми, дыша медленно, когда легкие шаги крадутся ко мне. Его присутствие задерживается на мгновение, прежде чем двинуться к входной двери.

Защелка щелкает. Петли скрипят. Приглушенное проклятие предшествует полушепоту, полушипению:

— Убирайтесь.

Хор недовольных скулежей гармонирует на мгновение, прежде чем его быстро и решительно шикают.

— Мы просто хотим убедиться, что с ней все в порядке, — тихо настаивает знакомый голос, и я создаю идеальный мысленный образ Имани — скрещенные руки, лицо, полное решимости.

Хит кряхтит.

— Конечно, с ней не все в порядке.

Кто-то скулит. Матильда. Этот высокий звук довольно узнаваем.

— С ней все в порядке, — поправляется Хит. — Но я не думаю, что ей нужна компания прямо сейчас, хорошо?

— Ты здесь.

— Я ее парень.

— Вы расстались, — указывает кто-то — Брендан, думаю. Голос слишком тихий, чтобы правильно различить, так что это должен быть он.

— Нет, они фальшиво расстались, — я легко узнаю энергичный тон Кая. — Вы снова фальшиво вместе?

— Я тебя реально ударю по яйцам, если ты ее разбудишь.

Слабый смех выдает меня. Когда я неловко выпрямляюсь и выглядываю из-за спинки дивана, я нахожу пять взглядов, уже устремленных на меня.

— Я не сплю. Прикрой свои яйца.

Кай ухмыляется, широко и ярко, и, о, как странно облегчающе.

— Вот чего ни одна женщина никогда мне не говорила.

Я закатываю глаза, перекидывая ногу через край дивана, хотя любая попытка встать сразу же становится бесполезной, потому что они приходят ко мне, окружают меня, Хит рявкает команду быть нежными, что совершенно не нужно, потому что никто меня не касается. Девушки садятся по обе стороны от меня, Брендан опускается в кресло, Хит стоит на страже у меня за спиной, на здоровом расстоянии между мной и всеми ними, руки просто парят в паре дюймов от моего тела, лаская воздух вокруг меня.

Кроме Кая. Кай, присевший на журнальный столик, толкает меня коленом и похлопывает по руке, которая нервно отбивает ритм по моему бедру.

— Ты жива. Слава богу. Никто не был со мной груб, типа уже сорок восемь часов, и мое эго становится действительно трудновыносимым.

Моя рука сжимается в кулак под его ладонью.

— Думала, твоя голова выглядит немного больше.

Он снова похлопывает меня, его улыбка тоньше обычного.

— Вот она.

Когда его прикосновение отступает, его заменяет рука Имани.

— Как ты себя чувствуешь?

Моя улыбка влажная. Она перерастает в гримасу, когда я пытаюсь пожать плечами, и Имани тоже морщится, когда Хит щипает ее за затылок, как будто это ее вина.

Я сжимаю ее руку, чтобы дать ей знать, что это не так.

— Я не думаю, что знаю, если честно.

— Это больно?

Кай нацеливается ногой в голень Матильды.

— Она только что перенесла операцию, тупица.

— Отсюда и мой очень важный вопрос, Кики.

— Хватит, ребята.

— Все в порядке. — Я отмахиваюсь от Хита. — Себастьян сказал, что вы были в больнице. Мне жаль, что я не…

С кругом цоканья мои извинения отметаются.

— Мы и не ожидали, что ты выйдешь к нам. Мы просто хотели быть рядом. Мы здесь для тебя.

— Спасибо.

— Мы принесли тебе кое-что.

Окинув взглядом огромные сумки, скопившиеся у моей входной двери, я снова смеюсь. Некоторое. Преуменьшение. Они принесли мне все. Все, что мне могло бы понадобиться. Вещи, от которых мое сердце болит, потому что никто никогда не пек мне хлеб на закваске, как Брендан. Я не помню, чтобы говорила Матильде, что ирисы — мои любимые цветы, но они стоят на моей кухонной стойке. Кай умеет вязать, судя по объемистому темно-синему доказательству, осторожно наброшенному на мои плечи. Имани одолжила, типа, сотню книг в местной библиотеке, и я сразу же начинаю настаивать, что у меня нет времени их читать, только чтобы поймать себя на том, что… у меня есть, не так ли? У меня много времени сейчас.

Я отгоняю эту мысль. Не время для этого. Позволяю своему горлу сжаться от сырой благодарности вместо страха.

Хит не позволяет им оставаться надолго. Играя роль гребаной наседки, он выгоняет их за дверь в ту же секунду, как я издаю единственный зевок. Заперев дверь за ними, он пинает дерево, когда они скулят и царапаются, как брошенные щенки.

Вздохнув, он награждает меня виноватой гримасой.

— Я говорил им не приходить.

— Я рада, что они пришли.

Хит смотрит на меня так, будто не совсем уверен, что я это имею в виду. А затем он действительно смотрит, он должен понять, что я на самом деле так и думаю, и нет адекватных слов для того, насколько чертовски мягким становится его выражение.

Снова сократив расстояние между нами, он проводит рукой по моим волосам, прежде чем присоединиться ко мне на диване. Осторожно, он перекладывает мои ноги к себе на колени и укутывает их новым одеялом. Он наклоняется вперед, открывая мой ноутбук, стоящий на журнальном столике, среди самых важных подарков, которые мне когда-либо дарили; улыбаясь, он включает фильм, который, как я знаю, должен заставить меня улыбнуться, но вместо этого он просто заставляет ком в горле расти. Заставляет меня смотреть на него вместо гребаного «Шага вперед».

— Ты пропускаешь.

— Извини.

— Тебе должно быть стыдно, — мягко упрекает он, машинально накручивая мои волосы. — Это хорошая часть.

— Нет, Хит. Насчет того, что я сказала в больнице. Мне жаль.

Его взгляд долгий и серьезный, и такой же неразборчивый, как и его вздох.

— Я знаю, что тебе жаль, детка.

Его рука двигается. Я искренне паникую, когда он двигается, как будто собирается встать, но он просто тянется к ноутбуку, ставит фильм на паузу, прежде чем вернуться ко мне, ближе ко мне, убирая мои волосы за ухо и удерживая их там.

— Я не твой утешительный приз. Ты ничего не потеряла, чтобы получить меня, потому что я уже был у тебя. Был обмотан вокруг твоего пальца долгое гребаное время, Дэни. Планирую оставаться там еще дольше.

Мой взгляд мечется между этими красивыми, широко раскрытыми глазами, ища искренность, находя ее так легко, но мне все равно нужно убедиться. Знать, что он понимает, на что идет, услышать это.

— Ты знаешь, что со мной тяжело?

— Я этого не знаю, потому что это не так. Не для меня. Не для тех, кому достаточно не все равно, чтобы действительно узнать тебя.

— Я слишком структурирована.

— Надежна, — легко поправляет он.

— Я антисоциальна.

— Ты необщительная, Дэни. Может быть, даже осмелюсь сказать, застенчивая. И мне это, блядь, нравится.

— Что, если… — Ком в горле пульсирует. Проглотив, я хватаю Хита за запястье, кладу большой палец на его пульс, жду, пока его ровное сердцебиение успокоит мое собственное. — Что, если я не смогу плавать?

— Даниэла, — он почти смеется над моим именем. — Дорогая. Я не знаю, сколько раз мне нужно это говорить, но я буду продолжать, пока ты не поверишь. Моя любовь к тебе не зависит от твоих гребаных водных навыков. Она не зависит ни от чего. Я люблю тебя. Злую и ворчливую, милую и застенчивую, буквально все, что помещено между этими состояниями, я люблю.

— Ладно. — Я снова сглатываю, и этот ком, он чувствуется по-другому сейчас. Его форма изменилась. Чувствуется как три слова, сбившиеся в кучу, застрявшие и невысказанные, слишком страшные, слишком много. — Что теперь?

— Теперь мы смотрим фильм.

— Ты знаешь, на кого похож твой парень?

Остановившись на полпути через серию маховых упражнений, я следую за взглядом своего нового физиотерапевта на другую сторону тренажерного зала реабилитационной клиники — на небольшую зону ожидания для членов семьи, где Хит поставил себе задачу прочитать каждую из брошюр с очень обширной настенной витрины.

— Не мой парень, — не теряя времени, поправляю я. Тихо. Виновато. Как будто делаю что-то не так. — И если ты собираешься сказать, что он горячий, можешь сказать это очень, очень тихо? У него сверхъестественный слух, и его эго не нуждается в подпитке.

Имоджен — Имми, она просит называть ее так, она говорит, что так ее называют друзья, и, очевидно, проводить три дня в неделю вместе в обозримом будущем делает нас таковыми — смеется. Постукивая ручкой по маленькому планшету, исписанному заметками о моем восстановлении, она одаривает меня солнечной улыбкой. Она опускает подбородок, вся заговорщицкая, бормоча едва слышное сравнение с молодым Ченнингом Татумом, от которого я стону.

— Черт, не говори ему этого. Серьезно. Я никогда не увижу этому конца.

Имоджен хихикает, бросая еще один взгляд на Хита, пока дает мне знак продолжить упражнение. Она ждет, пока я закончу этот подход и приложу лед к плечу, прежде чем мы перейдем к следующему, прежде чем так небрежно заметить:

— Он часто здесь бывает для «не-парня».

Этого я не могу отрицать. Нет ни одного занятия за две недели с начала терапии, на которое бы я пришла, а он нет. Если я здесь, то и он здесь. И он оставляет мне списки, расписания, стикеры с галочками, которые делают каждый день немного менее непреодолимым, ослабляют постоянную тревогу, застрявшую за моей грудной клеткой. Он почти не покидает мою квартиру, если только это не работа или учеба, он выступает в роли моего личного водителя, он живет из гребаной спортивной сумки. Он обеспечивает круглосуточную заботу, которая мне не особо нужна, но я недостаточно смела, чтобы прекратить это. Мне это слишком нравится. Он единственное, что поддерживает мой рассудок, и, Боже, я понимаю иронию этого. Все эти жалобы в больнице только для того, чтобы Хит оказался единственным светлым пятном в моей жизни.

Ну, не единственным. Просто самым ярким.

— Болтовня — часть моей реабилитации?

— Как ни странно, да. Да. — Убрав пакет со льдом с моего плеча, Имоджен берет меня за локоть и мягко проводит моим затекшим суставом через настолько большой диапазон вращения, насколько он способен. Что не очень много. Но прежде чем мое разочарование успевает действительно закипеть, она продолжает: — Он тоже пловец?

— Ага.

— Хм. Видно. Эти плечи, знаешь?

— Тебе не следует обращать внимание на мою плечо, а не на его?

— Но его такие красивые, — шутит она, длинные пальцы скользят вверх по моей руке, чтобы осторожно ощупать мое плечо. — Должно быть, тебе тяжело.

Я не отвечаю. У меня нет ответа. Не хорошего, во всяком случае. Определенно не простого. Потому что, да, это тяжело. Каждый раз, когда Хит выходит из моей квартиры, и я знаю, что он идет на тренировку, это физически больно. Но каждый раз, когда он пытается этого не делать, когда он придумывает оправдания, чтобы пропустить соревнования, то, что он пропустил свои последние две тренировки, наполняет меня искренней яростью, потому что как, черт возьми, он смеет, да? Как он смеет тратить впустую то, что умеет. Обида может гнить в моей груди каждое утро, когда он выскальзывает из кровати, но я знаю, что это несправедливо чувствовать, держать свою травму против него, ожидать, что он перестанет плавать только потому, что я должна, лишать его чего-то, в то время как он дает мне все.

— Знаешь, что в тебе забавно, Даниэла?

— Так много вещей, я уверена.

— Я вижу тридцать клиентов в неделю. Почти все они — травмированные студенты-спортсмены. Большинство из них — D1. Большинство из них никогда больше не будут соревноваться на том же уровне. Я слышала все вариации речи об украденной мечте. Но не от тебя.

— Твой аргумент?

— Что это был за план? Олимпийские игры? Чемпионат мира?

— Я не знаю. — Дискомфорт, выходящий далеко за пределы физического, заставляет меня ерзать. — У меня еще есть год учебы в колледже.

— Ты не думала об этом?

— Я была сосредоточена на своей студенческой карьере.

— А.

— Что в этом плохого?

— Ничего.

Но. Есть но. У всех есть гребаное но, у меня оно начинает появляться. Я почти уверена, что у меня всегда было но, и оно пряталось. Подавлялось. Спряталось под толстым, непроницаемым слоем усвоенной покорности и страха перед непонятостью, и отчаянной потребностью в одобрении.

Как будто отогнанная задумчивым взглядом, который морщит мое выражение, Имоджен не настаивает на этом дальше. Она просто оставляет предложение висеть в воздухе, как все делали, и я не знаю, что такого особенного в ее маленьком замечании, но что-то просто… щелкает. Как будто это последний кусочек пазла встает на место, или как будто трещина в моих метафорических очках была исправлена, и я наконец могу видеть ясно.

Мое занятие заканчивается, и, на автопилоте, я нахожу Хита. Он одаривает меня той же гордой улыбкой, что и всегда, но, по-видимому, мое выражение достаточно искажено, чтобы и его смутить. Он хмурится и смотрит на мое плечо, затем на Имоджен, и спрашивает очень осторожно, очень нерешительно, все ли в порядке.

Я отвечаю только тогда, когда оказываюсь на улице, перед клиникой, рухнув на бордюр и уставившись в пустоту на асфальт парковки.

— Я не думала об этом.

Хит приседает на корточки передо мной. Ладони на моих коленях, излучающие успокаивающее тепло.

— Да?

— О плавании после колледжа. Ты спросил меня однажды, собираюсь ли я плавать профессионально, и я сказала: «Зачем еще я бы это делала?». Я не… Это был неправильный ответ, да?

Хит просто вздыхает. Он проводит большим пальцем под моим глазом, и подушечка становится влажной.

— Это не должно быть обязательством. — Я подвожу итог тому, что все говорили мне, кричали мне. Я наконец понимаю, сейчас. Как будто пелена спала, проясняя мои чувства. — Я должна была просто любить это. Я пыталась, правда пыталась, я действительно хотела. И я не в ладах с этим, — я обхватываю рукой плечо, и он кладет свою поверх нее, — и я думаю, что могу чувствовать облегчение.

— О, дорогая. — Нежный рывок направляет меня в его объятия. Ладонь скользит по моему позвоночнику, растирая успокаивающие круги у основания. — Это нормально. Ты в порядке.

Подавляя всхлип, я прижимаюсь лбом к его горлу. Когда слеза вырывается на свободу, она за меня; за ту крошечную, юную версию, которая ворвалась на свой первый урок плавания, переполненная волнением, такая нетерпеливая испытать то, о чем ее отец всегда говорил с упоением. Еще одну я проливаю за едва более взрослую Даниэлу, которая начала подходить к бассейну с трепетом — которая знала, что если она не проплывет лучше всех, то нет никакого смысла. Оба глаза начинают слезиться, и это для скорбящей шестнадцатилетней, несущей бремя ожиданий своего мертвого отца.

Поток, который следует за ними, все это тоже для меня. За время, которое, я не уверена, перестанет когда-либо чувствовать себя потраченным впустую, и за то, что я могла бы с ним сделать. За все, через что я прошла, потому что никогда не давала себе выбора. За часть меня, которая все еще, и всегда будет, оплакивать воду, потому что, даже если оставить мою травму в стороне, я не думаю, что это когда-либо будет чувствоваться так же.

Я просто… плачу. Долго. Выплескиваю полный спектр своих эмоций на тротуар, вину и сожаление, и опустошение, и мое замешательство, и надежду.

И в следующий раз, когда Хит бормочет, что я в порядке, я почти верю ему.

«Завтрак» подчеркнут три раза сегодня. «Проветрись» — то же самое. Слово «проект» — всего один раз. Напоминание сделать упражнения, одобренные физиотерапевтом, лишено украшений и совершенно не нужно — Хит обычно не утруждает себя записывать это, учитывая, что они первое, что я делаю каждое утро, обычно когда он все еще лежит в кровати рядом со мной, наблюдая за мной, но сегодня утром он ушел на рассвете.

Потому что у него сегодня соревнования. Соревнования, которые мы не обсуждали, кроме как когда я тихо, осторожно пожелала ему удачи на выходе. Соревнования, как раз такие, в которых я должна была участвовать сегодня. Я не вполне понимаю, как я к этому отношусь — по крайней мере, не в каких-либо вразумительных деталях. Я просто… чувствую. Много всего. Смешанные эмоции. Я в порядке, и я не в порядке, и я вроде как в порядке, и это тоже нормально. Я не заставляю себя разбираться в этом.

Я ставлю одну ногу перед другой, и эти ноги приводят меня на кухню, к холодильнику, где я отклеиваю сегодняшний стикер. Мои пальцы зудят от желания перевернуть записку и увидеть постскриптум, который, как я знаю, написан на обратной стороне, но я заставляю себя сначала вникнуть в остальную часть моего списка дел. Я вздыхаю при слове «ЗАДАНИЯ» заглавными буквами, за которым следует восклицательный знак, и поспешно перехожу от непреднамеренного напоминания о том, что мои профессора будут присылать мне материалы по электронной почте только недолго; мне придется снова начать ходить на пары.

Последний пункт заставляет меня напрячься. Не то, что мне нужно сделать, а еще одно нежелательное напоминание.

Обида снова вспыхивает, яростнее и злее, потому что серьезно? Я посвящаю два с половиной года жизни этому человеку, а ему потребовались гребаные недели, чтобы связаться? Всего один телефонный звонок, без голосовой почты, даже без последующего сообщения?

«Примерно столько же заботы, сколько проявила моя мачеха», — горько сравниваю я.

Звук шуршащей бумаги заставляет меня выругаться. Разжав кулак, я почти извиняющимся жестом разглаживаю стикер, прежде чем перевернуть его.

Вся эта обида покидает меня в одном единственном трепещущем выдохе. Вот оно. Небрежный почерк, прекрасные слова.

Прошли дни, прежде чем я поняла, что он делает. Перечисляет вещи, которые он любит во мне и которые не имеют никакого отношения к плаванию. Вещи, которые я, вероятно, не услышала бы, если бы они были сказаны вслух, или я бы убедила себя, что ослышалась, поэтому он увековечивает их для меня.

С горящими щеками я провожу большим пальцем по надписи несколько раз, впитывая слова, затем приклеиваю ее обратно на холодильник. Позже, перед сном, я аккуратно сложу ее и положу в ящик прикроватной тумбочки, где живут еще несколько таких же. А пока я сосредотачиваюсь на вычеркивании первого пункта из списка — я несу свои фрукты и стеклянный контейнер с овсянкой на ночь к островку, где нахожу пункт номер три из списка.

Сначала я думала, что маленькие проекты, которые он мне оставлял, были просто для отвлечения моего разума, чтобы он не пошел по этому обреченному, пессимистичному пути. Когда они быстро стали очень конкретными, я начала думать иначе.

Вчера это была кулинарная книга и письменное требование приготовить трехразовый обед к тому времени, как он вернется домой, о чем он позаботился, чтобы я знала, что это шутка, но я все равно это сделала. Сегодня это стопка тех начальных акварельных альбомов для рисования.

К тому времени, как Хит входит в дверь, стойка покрыта вырванными, раскрашенными страницами, акварельными разводами, изгиб моего большого пальца покрыт акварельными разводами, и мои глаза немного скошены от концентрации, чтобы не выходить за линии.

И я улыбаюсь. Шире, когда мой взгляд падает на него. Я бормочу «Добро пожаловать домой» без капли сарказма, как будто это действительно его дом, и он крутит мой запасной ключ на пальце, как будто это действительно его ключ. Он подходит сзади, целуя меня в затылок. Он не спрашивает, как прошел мой день. Он просто проверяет стикер — я получаю еще один чмок за вычеркнутое, тихо проворчанный упрек за то, что я не сделала.

Вздохнув, я щипаю тыльную сторону руки, перебирающей мои готовые рисунки.

— Я пойду на прогулку позже.

Еще одно кряхтение. В меру довольный, немного угрожающий. Ага, пойдешь, потому что я отведу тебя на гребаной прогулке, потому что я убежден, что если ты не получишь хотя бы десять минут свежего воздуха в день, ты рассыплешься.

— Ты звонила своему тренеру?

Я качаю головой.

— Собираешься?

— Нет. Я не хочу когда-либо снова его видеть. — Я смотрю вниз, наблюдая, как я ковыряю свои ногти. — И никого из них, на самом деле.

Хит выжидает мгновение, прежде чем мягко настаивает:

— Закончи мысль, дорогая.

Легче сказать, чем сделать; я едва закончила ее в своей голове, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух.

— Я думала, я, э-э, может быть, попытаюсь перевестись.

— В Коув-Колледж?

Я слегка киваю. Мой лоб болит от того, как сильно я хмурюсь, это знакомое расстройство скручивает мой желудок. Я поднимаю руку, чтобы облегчить зарождающийся зуд на моей груди, только чтобы Хит поймал меня, переплел наши пальцы, слегка сжал.

— Ни один человек из HCU не связался со мной, — тихо признаюсь я, и его хватка усиливается. — Никто из моей команды, никто из моих одногруппников, никому нет дела. Но твой тренер написал мне. Твоя команда прислала мне цветы, и многие из них писали. Твои друзья…

Хит прочищает горло.

— Твои друзья.

— Наши друзья, — поправляюсь я. — Они приходят по крайней мере раз в день. Я просто… я не осознавала, как все было плохо в HCU, знаешь? Как изолирована я была. Или, может быть, я осознавала, и мне было все равно, или я просто очень старалась не обращать внимания. И я знаю, что это было моей собственной виной, так же, как я знаю, что вы с Имани и Каем заканчиваете учебу, так что это не значит, что вы будете на кампусе, но близнецы будут там. И, э-э, я поискала и я почти уверена, что могу перевести свою стипендию.

— Я думаю, это действительно хорошая идея.

Тем не менее, он хмурится. Чуть меньше свирепо.

Я провожу большим пальцем по морщинам на его лбу, пытаясь разгладить их.

— Злишься, что не подумал об этом первым?

— О, я думал. Мечтал об этом. Просто должен был открыть рот раньше.

Я моргаю, смотря на него, молча. Он смотрит на меня напряженно, в той манере, к которой я медленно привыкаю, потому что он часто так на меня смотрит в последнее время, как будто пытается сказать мне что-то через гребаный осмос, чтобы мы могли избежать разговора, которого мы оба избегали всю неделю. Он любит меня, мы практически живем вместе, но ни один из нас не может вынести, чтобы спросить другого, что это на самом деле значит.

Подтверждая мою мысль, он движется по моей кухне так, будто жил здесь так же долго, как и я, опустошая кладовую в своем послегоночном голоде.

— Хочешь пойти поужинать?

— Нет.

— Позволь мне перефразировать это — куда ты хочешь пойти на ужин? Потому что мы идем.

— Почему? — медленно спрашиваю я, осторожно, не совсем уверенная, хочу ли я знать ответ. — Мы празднуем большую победу сегодня?

Кокетливый наклон его головы внезапно выпрямляется. Отложив наполовину съеденную банку арахисовых крендельков, он отталкивается от стойки и снова встает передо мной. Одна рука на моем бедре, другая накручивает мои волосы.

— Нам не обязательно говорить об этом.

— Я хочу, — выдавливаю я, и мне почти удается звучать так, будто я это имею в виду. — Как все прошло?

Хит неловко кашляет, потирая затылок.

— Хорошо.

— Ты был лучшим?

— Да, дорогая.

— Хорошо, — говорю я, и это я имею в виду. Я действительно так думаю. Я ненавижу, что он думает, что я не хочу, что ему больно признавать, что он хорошо выступил. Я хочу только одного — облегчить все это бремя беспокойства, поэтому я шучу: — Если я не могу быть лучшей, могу хотя бы встречаться с лучшим.

Я понимаю, что сказала, что по сути пнула слона в комнате, только постфактум. Встречаться. Хит напрягается, эти светлые брови подпрыгивают на милю. Напряженный тоже, я пытаюсь взять свои слова обратно.

— Я не…

— Я знаю. — Он легко похлопывает меня по бедру. — Все в порядке. Не обязательно говорить и об этом.

— О чем говорить, Хит? Что мы делаем?

— Ты восстанавливаешься. Я помогаю.

— И все?

— Чем ты хочешь, чтобы это было, Даниэла?

Мой рот открывается. Ничего не выходит — просто вздох, когда его брови поднимаются чуть выше, становятся чуть более вопросительными, и он дразнит:

— Сложный вопрос, дорогая?

— Да. — Я цокаю языком. Господи, он должен знать, что это сложно. Сложный, запутанный, колючий вопрос, для которого мне нужно больше, чем гребаная секунда, чтобы обдумать его. — Дай мне секунду.

— Набираешься смелости, чтобы разбить мне сердце?

Тыльная сторона моей ладони бьет его по груди. Он ловит меня за запястье и подносит мою руку к своему лицу, целует изгиб моего большого пальца и повторяет:

— Все в порядке. Мы не…

— У меня есть предложение для тебя, — выпаливаю я, так быстро, как только могу, предложение практически становится одним словом в моей спешке. Некрасиво и торопливо, и не до конца продуманно, но в этом моя проблема. Я слишком много думаю. Мне нужно просто… делать.

Забавное любопытство зажигает эти красивые глаза. — Насколько большое кольцо?

— Примерно такое же большое, как твое эго.

— Тогда это «да».

Боже, я надеюсь на это.

— Есть один парень, — медленно продолжаю я, и веселье сползает с его лица.

Он прочищает горло, но все же мягкое «Да?» выходит хриплым.

— Я хочу вернуть его.

— И ты слышала, что я умею забрасывать яйцами дома, да?

— Нет. — Осторожно, я беру обе его руки в свои. Играю с его пальцами, обвожу татуированные линии, еще не совсем готовая видеть его лицо, какое бы выражение оно ни носило, какие бы мысли он ни пытался плохо скрыть. — Не вопрос мести.

— О, — говорит он снова. Едва слышно. Не менее сбито с толку.

— Я думаю, нам стоит встречаться.

Эти красивые глаза сужаются — как будто он готовится к чему-то, почти.

— Притворяться?

— По-настоящему, охренительно серьезно, на самом деле.

— И что я с этого получу, интересно?

— Ты сможешь встречаться со мной.

Он даже не делает вид, что думает об этом.

— Договорились.

— Хит.

— Я серьезно.

Я знаю, что серьезно. Я не укоряла его; просто убеждалась, что у меня есть его внимание. Убеждалась, что он действительно слышит меня, когда я говорю:

— Я люблю тебя.

Он замыкается. Я вижу, как он буквально замирает, и я клянусь, я вижу, как свет гаснет в его глазах на секунду. — Что?

— Я знаю, что не показываю этого…

— Дорогая…

— Перестань. Дай мне договорить, хорошо? Я не умею выражать чувства, и у меня нет всей этой легкой привязанности. Я не простая, я знаю это, но я не лгу. Не о важных вещах, ты знаешь, что я не лгу. Я не лгу и не щажу ничьи чувства, и не приукрашиваю, так что я знаю, ты знаешь, что когда я говорю, что люблю тебя, я действительно, блядь, это имею в виду. Я действительно хочу, чтобы ты был моим парнем. По-настоящему в этот раз.

С большим шумным вздохом он тает. Он зарывается лицом в изгиб моей шеи, осыпая ее сладкими поцелуями, шепча сладкие слова, которые неразборчивы, кроме их способности заставить меня чувствовать себя так, блядь, хорошо.

— Это «да»?

Он смеется так, будто вопрос за гранью нелепости. Смотрит на меня так, будто я дура, что спрашиваю.

— Детка, мы встречаемся по-настоящему с тех пор, как ты впервые вошла в закусочную и взяла меня в оборот.

— Это громкое слово.

— У меня действительно хороший репетитор.

— О, да?

— Хм. И еще горячий.

— Она краснеет, где бы она ни была, я уверена.

— Боже, я надеюсь на это. — Он целует меня в щеку, касается раскрасневшейся кожи. — Такая красивая, когда краснеет.

Я смеюсь, и это наполовину безумно. Я придвигаюсь, чтобы найти его рот, чтобы поцеловать его, и в тот момент, когда наши губы соединяются, все мое тело просто… ну, рискуя прозвучать охренительно драматично, оно ликует. Оно плачет. Я чуть не плачу от прилива комфорта, от чувства близости, от неоспоримого чувства, что это правильно. Как будто часть меня отсутствовала все это время, и он благополучно возвращает ее.

Постанывая, Хит обхватывает мое лицо и приподнимает его, наклоняя так, как ему нужно, чтобы поцеловать меня как можно глубже. Так настойчиво, что все мое тело начинает гудеть. Я пытаюсь ответить на его нетерпение, но я потеряна, захвачена ощущениями, настолько выбита из колеи, что моя травма становится даже меньше, чем мыслью; я вспоминаю о своих ограничениях только тогда, когда пытаюсь обвить руками его шею, и заживающая мышца дергается.

Мое маленькое шипение заставляет Хита отшатнуться. Он ругается и отпускает меня, отступает, хватается за затылок отчаянно, как будто физически борется с желанием снова коснуться меня. — Черт. Извини. Я забыл.

Соскользнув с табурета на шаткие ноги, я тянусь к нему.

— Забудь снова.

Теперь его очередь шипеть. Как дикая гребаная кошка, он отмахивается от меня.

— Нельзя. Я сделаю тебе больно.

Я смеюсь, стону и скулю одновременно — жар между моих бедер, блядь, ноет.

— Ты делаешь мне больно сейчас.

— Блядь. — Его нижняя губа исчезает между зубами. Как будто он не может сдержаться, он снова наклоняется вперед. Эта усиливающаяся хватка возвращается на мои бедра; его рот возвращается к моему. Против него он стонет: — Я не хочу причинять тебе боль.

— Так не причиняй. Трахни меня.

Я клянусь, все его тело дрожит.

— Ты уверена? — Его лоб падает на мой, эти идеальные глаза перебегают с одного моего на другой, ища правду. — Нам не обязательно. Ты не должна хотеть. Я клянусь, я ничего не ожидаю.

— Я хочу. — Я не могу поверить, как сильно я этого хочу, как сильно мне это нужно. Это должно быть написано у меня на лице, это должно быть так очевидно в моих сжатых бедрах и моем хриплом дыхании, и моих ногтях, впивающихся в его затылок.

И все же он повторяет:

— Ты уверена?

— Я уверена, что разозлюсь, если ты продолжишь спрашивать.

— В таком случае, ты уверена?

Фыркнув, я наклоняюсь, чтобы укусить его за губу.

— Да.

— Если захочешь, чтобы я остановился…

— Тогда я скажу, и ты остановишься.

Боже, как это заставляет его стонать. Глубоко и довольно, и так чертовски горячо. Когда он снова целует меня, это по-другому. Медленнее. Менее настойчиво. Лениво, как будто у нас все время в мире, и он хочет использовать каждую последнюю минуту только для этого.

Его пальцы касаются моей груди, и мое дыхание перехватывает. Так же неторопливо, он не спеша расстегивает мою рубашку. Каждая пуговица, которая отскакивает, заставляет его целовать меня крепче. Когда он расстегивает последнюю, и ткань откровенно распахивается, его поцелуи перемещаются, чтобы следовать за тканью, когда он стягивает ее, задерживаясь над моим шрамом и скользя вниз по моей руке, и покусывая тонкую кожу в сгибе моего локтя. Когда моя рубашка падает на пол, моя голова откидывается назад. Мои пальцы впиваются в его затылок, пока он дарит ту же нежную, тщательную привязанность моей груди, покусывает изгиб моего декольте, стягивает чашечки моего бюстгальтера вниз, образ моих вывалившихся грудей такой же непристойный, как и то, что его рот делает с ними.

Я задыхаюсь к тому времени, как он избавляется от моего бюстгальтера и опускается на колени. Я вскрикиваю, когда его язык обводит мой пупок и касается изгиба каждой тазовой кости — я почти плачу огромными, жалкими, отчаянными слезами, когда он не спеша проводит языком по длине моего пояса, зубы цепляются за мягкую ткань и стягивают ее на дюйм, прежде чем руки помогают. Запыхавшаяся, потерявшая рассудок, едва функционирующая, я смотрю на него сверху вниз, пока он раздевает меня полностью.

Ошеломленные глаза ловят мой взгляд. Держат его, пока он проводит мокрыми, горячими поцелуями по внутренней стороне моего бедра. Зрительный контакт ненадолго теряется, когда наши глаза одновременно закрываются при первом же прикосновении его языка к моей киске, и мы оба стонем.

Одна рука сжимает стойку, другая сжимает его голову, удерживая его там — как будто я должна. Как будто он не более чем счастлив быть там. Лаская и покусывая, и не теряя времени, вылизывая меня так, будто от этого зависит его гребаная жизнь, заставляя меня чувствовать вещи, которые я не могу описать, не могу измерить, я просто, блядь, не могу.

Я объезжаю его гребаный рот, находясь прямо на грани, когда он отстраняется.

— Нужно, чтобы ты была на краю, — он заглушает мой стон своим собственным, он поднимает меня, и в следующее мгновение я на своей кровати, на спине, извиваясь и скуля, и наблюдая, как он раздевается.

— Нужно, чтобы ты была там. Слишком близко.

Его одежда падает на пол, и я вижу именно то, что он имеет в виду. Его член такой твердый, такой красный, головка уже влажная, и он морщится, сжимая основание в кулак. Я начинаю садиться, тянуться к нему, ответить взаимностью, но он отбивает мои попытки. Вместо этого он перемещает нас так, что он на спине, а я сижу на нем верхом, я…

— Блядь. — Его член так идеально скользит по моей влажной киске, касается моего клитора именно так, что это заставляет меня согнуться. Выгнув спину, я упираюсь одной рукой в его грудь и проскальзываю другой между своих бедер, удерживая его на месте, пока начинаю медленный, бессмысленный скользящий ритм. Смутно я осознаю, как Хит выгибается, как он ругается, как он пристально смотрит на меня, пока вслепую тянется за чем-то — за презервативом, я узнаю, когда он зависает в моем поле зрения.

Не теряя времени, я разрываю упаковку и надеваю его, и это заставляет Хита выгнуться на кровати.

— Господи, Даниэла. — Стиснув зубы, он сжимает мою талию достаточно сильно, чтобы оставить синяки. — Пожалуйста, детка. Вставь его. Пожалуйста, блять.

Я делаю. Медленно. Привыкая к растяжению и жжению, и полноте, Боже, этой полноте. Неуклюже хватая его за запястья для устойчивости, я двигаюсь на нем медленно, привыкая, ощупывая, находя идеальный угол и чуть не крича, когда нахожу его. Все это время он просто смотрит на меня. С отвисшей челюстью и бессвязный, и в ту секунду, когда я ускоряюсь, он ругается и умоляет о большем. Он умоляет меня кончить. Он умоляет меня заставить его кончить, позволить ему кончить, и, Боже, это добивает меня.

Я взрываюсь с криком, и он отстает от меня едва ли на секунду.

Я рыдаю, падая на его грудь. Честные слезы стекают по моим щекам и скапливаются в выемке его ключицы, кость так выделяется, когда он напрягается от удовольствия, выжимающего его досуха.

Я плачу, потому что это так хорошо. Я плачу, потому что это так правильно. Я плачу, потому что скорблю, совсем чуть-чуть, о всех тех разах, когда это было не так, и я думала, что это моя вина. И когда я медленно прихожу в себя после этого прекрасного, разрушающего чувства оргазма, я целую горло Хита, его челюсть, так далеко, как может дотянуться мое обессилевшее, измученное тело, и я повторяю три слова, которые никогда не имела в виду так ясно, как сейчас.

Руки, обжигающие мою поясницу, прижимающие наши тазы так плотно, как только возможно, ползут вверх. Одна обхватывает мой затылок, другая убирает влажные от пота волосы с моего лица, загибает мой подбородок, пока наши губы не встречаются.

Щеки Хита тоже влажные. Соленые, когда мой рот находит одну. С ямочками от ослепительной, чудесной улыбки.

— Это был все тщательно продуманный план, чтобы не идти на ужин, да? — шутит он, и я смеюсь.

Я звучу немного безумно. Хрипло. Счастливо. Я так счастлива, что забываю о своем плече, и когда я перекатываюсь на него, как дура, Хит исправляет мой болезненный выбор, прижимая меня к своей груди. Так осторожно — всегда так осторожно со мной — он обхватывает меня за талию, ладони скользят по изгибу моей задницы.

Он глубоко вдыхает. Выдыхает еще глубже. Чистое облегчение. Тот звук, который издают, когда наконец садишься после долгого, тяжелого дня.

— Я не могу поверить, что это реально.

Я тоже не могу.

Но, черт возьми, я так рада, что это так.

Он не единственный, кто выкрикивает имя самой красивой выпускницы во всем Коув-Колледже, но он чертовски уверен, что делает это громче всех.

За это он заплатит позже, он знает. Прищуренные глаза — самые богатые, самые прекрасные карие — обещают возмездие за то, что он был таким назойливым. Церемония почти закончена, едва ли двадцать человек в магистерской программе, едва ли вдвое больше в зале. Она набросится на него в любую секунду, и, Боже, он надеется, что эта секунда наступит скоро. Надеется, что это будет долгая, неторопливая секунда.

Долгая, неторопливая жизнь была бы предпочтительнее.

Его мать первая обнимает ее. Его буквально отталкивают в сторону, точно так же, как его отодвинули на задний план в иерархии детей Бельфоров в ту же секунду, как они встретились, на его собственном выпускном три года назад, когда его мама услышала, как Дэни ворчит что-то язвительное, ставя его эго на место, и очень громко, так бесстыдно заявила, что Дэни — ее новый любимый ребенок.

Ему было все равно тогда. Ему все равно сейчас. Как он мог иначе, когда эта легкая открытая привязанность заставляет женщину, которую он любит, так сиять?

Она больше не уклоняется от привязанности. Не выглядит удивленной, когда это происходит. Она позволяет этому быть, без стеснения. Она позволяет его матери выжимать из нее жизнь, позволяет его сестрам, его отцу, его племяннице и их друзьям сделать то же самое, и к тому времени, как ее брат заканчивает взъерошивать ей волосы и бесить ее, у нее все еще остается достаточно терпимости для него.

Она сохранила немного для него. Она усиливает это ради него. Она, блядь, сияет для него, когда обвивает его шею руками, прижимая эту идеальную улыбку к его собственной.

— Боже. — Он стонет, его ладони находят свое любимое место у основания ее спины, большие пальцы находят те ямочки даже через несколько слоев струящейся ткани. — Ты хорошо выглядишь в мантии и шапочке.

Ее смешок — музыка для его гребаных ушей.

— Нужно фото? Может пройти время, прежде чем ты увидишь это снова.

— Я выживу. — Зарывшись лицом в выемку ее горла, он жадно вдыхает, пока этот знакомый запах не кружит ему голову. — Отсроченное удовольствие.

Он чувствует ее румянец. Знает, что ее глаза закатываются, знает, что это его любимый вид — скрывающий сладкую, застенчивую реакцию. Проводит ртом по шраму, который не разрушил ее жизнь, а скорее дал ей разрешение начать ее, вверх по изгибу ее шеи, вдоль ее челюсти, пока не находит теплую щеку, чтобы поцеловать.

— Поздравляю, детка.

— Спасибо. — Этот веснушчатый нос морщится. — Я не знала, что все придут.

— Ну, с такой дедукцией я не понимаю, как ты, черт возьми, собираешься получить докторскую степень.

— Хорошо, что у меня есть год, чтобы отточить ее, — парирует она, отталкивая его, только чтобы притянуть обратно, ухватившись за его рубашку, чтобы снова поцеловать, вызвав круг детских, вульгарных возгласов.

Год, — тихо мурлычет он про себя. Целый год, только он и она, немного того путешествия, которого она всегда хотела. Она планирует с Рождества, с тех пор как вытащила пару открытых авиабилетов из своего рождественского чулка, исписав сотню различных маршрутов в том блокноте, который он тоже ей подарил.

Кольцо, надежно спрятанное в его рюкзаке, предназначено для следующего Рождества. Где бы они ни были. Не имеет значения. Пока это только они двое. Вместе. Влюбленные. Счастливые.

Боже, нет ничего лучше.

Испанское ругательство вроде «тупицы».

Моя сестренка (исп.).

В данном контексте — крутышка, воительница (исп.).

Маленькая буря (исп.).

Непереводимая игра слов, где он имеет в виду секс.

ППП — публичное проявление привязанности.

Прошу прощения (исп.).

Отсылка к одноименному фильму.

Красотка, милашка, любовь моя (исп.).

аббревиатура от Fear Of Missing Out.

Он очень красивый (исп.).

Хватит (исп.).

Нет, это мне повезло, что у меня есть такая девушка (исп.).

Маленькая буря (исп.).