Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен НЕ в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по просторам нашей великой и могучей сети ИНТЕРНЕТ.

Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства. Запрещено использовать материал в коммерческих и иного рода целях! Публикация данного материала не предназначена для этого!

Как человек, который всю свою жизнь занимается спортом, мне приятно наблюдать за ростом внимания, которое наконец-то получают женщины в спорте. Такого энтузиазма по отношению к спортсменкам не существовало десять лет назад, и жить в эпоху, когда женский баскетбольный чемпионат среди студентов собирал больше зрителей, чем мужской баскетбольный чемпионат среди студентов, нереально.

Я пишу спортивный роман, и, планируя аж целую хоккейную серию, я знала, что хочу написать историю с неожиданным поворотом событий.

Когда я впервые начал мечтать о книге «Лицом к лицу» и женщине, играющей в профессиональный хоккей, ПЖХЛ (Профессиональная женская хоккейная лига) еще не существовала в полной мере. Вместо того, чтобы создавать лигу для Эмми, я решила позволить ей играть с мальчиками.

Поверьте мне.

Я знаю, что женщины не играют в НХЛ (за исключением Манон Реом, которая играла в показательном матче за «Тампа-Бэй Лайтнинг»).

Эта книга — художественное произведение. Чтобы все получилось на отлично, нужно расширить границы правдоподобия, но для меня важно представительство женщин в спорте, а значит, и женщина в НХЛ.

Я также знаю, что в хоккейных командах более девяти игроков. Для удобства чтения я ограничила количество людей, упомянутых в книге, чтобы не было сложно отслеживать всех (и я также включила список, чтобы вы знали, кто есть кто)!

Также некоторые персонажи, кратко упомянутые в «Лицом к лицу», являются героями другой серии. Даллас, Мейвен и Джун из «Любовь вне камеры» (спортивный роман отца-одиночки и няни). Рид также является персонажем другой серии. Я написала «Лицом к лицу» таким образом, что читать остальные серии не обязательно (надеюсь!), но если у вас есть какие-либо вопросы, не стесняйтесь, пишите мне в Instagram (@authorchelseacurto).

«Лицом к лицу» — романтическая комедия, полная смеха, пикантности и восторженных возгласов, но я хочу поделиться несколькими предупреждениями о содержании, о которых некоторые читатели, возможно, захотят знать:

За свою жизнь я повидала не мало пенисов, но тот, что находится в пятнадцати сантиметрах от моего лица — последний, который я хотела бы увидеть.

— Грэйди. — Я закрываю глаза рукой в отчаянной попытке защитить себя от его вялого члена. — Мы отыграли два сезона, не переходя границы дружбы, и ты выбрал мой последний день, чтобы показать свою извращенную сторону? И в таком священном месте, как наша раздевалка?

— Кто-то украл мои трусы, — сказал Грэйди Уитлок, мой лучший друг и одна из немногих причин, по которым я пережила время, когда играла за левого нападающего за «Сан-Диего Игуан» в ECHL[1] — третьей по значимости лиги в системе НХЛ. — Ты же знаешь, я не из таких.

— Близость твоих яиц к моему рту говорит об обратном. Думаю, у меня будут кошмары.

— Подожди. — Слышны невнятные ругательства, за которыми следует звук растегивающейся молнии спортивной сумки и шуршание одежды. — Готово. Можешь смотреть.

Я открываю один глаз и вздыхаю с облегчением, увидев темные джинсы, а не мошонку. — Слава богу. Кто украл твои трусы?

— Наверное, Эндрю, — ворчит Грэйди. — Этот ублюдок на меня злится с тех пор, как я победил его на тренировочных шутаутах[2] на прошлой неделе. Прости, Эм.

— Я прощаю тебя, но только если ты больше никогда не будешь показывать мне свои гениталии, — говорю я.

— Может, мы сможем вытянуть из тебя эти воспоминания гипнозом.

— Или я размозжу себе череп кувалдой. Тебе придется найти кого-то другого, кому ты сможешь показать свои прелести, приятель. Мой рейс через три часа, и я улетаю отсюда навсегда.

Грэйди хмурится.

— Без тебя это место не будет прежним, Эмми.

— Драфт в высшую лигу было последним окошком на моей бинго-карте на этот год, и я место себе найти не могу. — Я сжимаю большой и указательный пальцы вместе. — Кстати, а ты не мог бы показать мне свой член еще раз? Он весь в венах, но это гораздо менее пугающе, чем мысли о будущем. Я? Игрок НХЛ? Они ничего не перепутали?

— Ах. — Он потирает подбородок и улыбается. — Я вижу, мы перешли к стадии отрицания. Люди называют то, что ты испытываешь, эмоциями, Эмми. Ты должна принять их. Они не делают тебя слабой.

— Я знаю. — Я отмахиваюсь, но когда смотрю на него, в груди сжимается узел. — Все это так неожиданно.

Он подходит ко мне. Когда он оказывается достаточно близко, чтобы дотянуться, обхватывает мои щеки теплыми пальцами и мозолистыми ладонями.

— Испытания тебе не страшны, Эм. Этот переход не будет легким, но это шанс всей жизни.

Черт.

Я надеялась ускользнуть, не вступая в глубокую беседу. Грэйди умеет вытягивать из меня сильные, пугающие чувства и заставляет меня открывать душу, а я не уверена, что сегодня смогу с этим справиться.

Я тереблю болтающуюся нитку на своих шортах. Мои ладони влажные, когда я дергаю длинные, изношенные нитки джинсовой ткани, и я глубоко вздыхаю.

— Я сошла с ума, что согласилась на это предложение? Что отказалась от того, что у меня есть здесь? Ты знаешь, что я ненавижу сидеть на месте, но мне кажется, что я прыгаю в океан без спасательного жилета.

— Считай это следующим шагом. Сменой обстановки, — говорит Грэйди, голос разума в нашей раздевалке. — Ты так усердно работала ради этого. Это был только вопрос времени, когда появится такая возможность.

Назовите меня эгоисткой, но я правда усердно работала ради этого. Очень усердно, и теперь у меня есть шанс играть за «Ди-Си Старс», нашу команду-партнера в НХЛ.

«Старс» когда-то были сильной командой, которая побила рекорд, пробившись в плей-офф[3] двадцать четыре года подряд. Сейчас они переживают тяжелые времена и, похоже, не могут выбраться с них.

Они завершили восьмой подряд проигрышный сезон. Баннер чемпиона Кубка Стэнли[4] не вывешивался уже полтора десятилетия, и в этом году дела у них тоже не складываются.

В начале сезона их элитный новичок-нападающий получил травму крестообразной связки, и они безрезультатно пробовали разных игроков из АХЛ[5] на его место.

Я узнала об этом во время разговора с моим агентом и главным тренером «Старс». После почти получаса лести и перечисления моих достижений, начиная со школьных лет, тренер Сондерс предложил мне контракт, потому что ему нравилась моя игра и он восхищался моей целеустремленностью.

Я все ждала, что кто-нибудь скажет мне, что это шутка. Огромное недоразумение, и меня перепутали с другой Эмерсон Хартвелл, но развязка шутки так и не наступила.

И вот я здесь, с упакованными чемоданами и сердцем в горле, наклоняюсь вперед и обнимаю человека, который стал моим братом.

Я никогда не была склонна к сентиментам, но когда Грэйди крепко обнимает меня, у меня щиплет в носу и мутнеет зрение. Он пахнет вчерашним потом, но мне все равно. Я не знаю, когда я его увижу, и хочу насладиться этим моментом.

Он отстраняется и смотрит на меня серьезно, давая понять, что собирается перейти в защитный режим.

— Ты помнишь наше правило?

— Никаких интимных отношений с товарищами по команде, — смеюсь я. — Не волнуйся. Я усвоила урок в прошлый раз.

— Это касается и Маверика Миллера. Он плевал на правила. У него по девушке в каждом городе, и каждую неделю его фотографируют с моделями и актрисами. Ходят слухи, что какое-то крупное реалити-шоу предложило ему контракт, но он отказался.

Я закатываю глаза.

— Я всю свою карьеру имею дело с такими парнями. Мне плевать, насколько он красив или знаменит. Я к нему не прикоснусь даже десятиметровой палкой.

— Хорошо. — Грэйди целует меня в макушку и треплет по волосам. Я толкаю его, и его внимание переключается на мой шкафчик. — Никогда не думал, что увижу твой шкафчик пустым. Куда делось все твое барахло? Раньше здесь было девятнадцать расчесок и достаточно цветков, чтобы снабдить кислородом целый город.

— Иди ты. — Я кладу руки на бедра. — Не говори так о Ферни и Фредди Фикусах.

— Их листва занимали мое место. Я рад, что они переехали. — Грэйди запускает руку в передний карман джинсов и вытаскивает сложенный листок бумаги. — Это для твоего нового шкафчика, если найдешь там место.

Я разворачиваю смятый лист и сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. Это наша фотография, сделанная в мой первый день в «Игуанах» два года назад. Он обнимает меня за плечо. Я прижимаюсь к нему. Мы оба улыбаемся и одеты одинаково, и я помню все, как будто это было вчера.

— Посмотри на нас, — говорю я. — Мы такие юные. У тебя были все зубы.

— А ты думала, что челка — это хорошая идея.

— Ни за что в жизни не повторю ее. — Я кусаю нижнюю губу. — Ты же не думаешь, что «Старс» выбрали меня из-за «разнообразия кадров», правда? Чтобы стать первой командой с женщиной в составе?

— Черт, нет. Они выбрали тебя, потому что ты лучшая хоккеистка в ECHL и АХЛ. Потому что ты можешь потягаться с любым парнем во всех трех лигах. Кого волнует, что у тебя есть сиськи и ты носишь спортивный бюстгальтер?

— Хотела бы я, чтобы все думали так же, как ты. Посмотри, сколько времени мне понадобилось, чтобы завоевать расположение парней здесь — целый сезон.

— Это потому, что ты резкая, а не потому, что ты женщина. Ты мой маленький кактус. — Грэйди щиплет меня за щеку, и я сердито смотрю на него. — Если твои новые товарищи по команде будут задирать тебя, скорми им их же оскорбления в схватке. Надери им задницы, а потом скромно поиздевайся над ними. Если будешь чувствовать себя особенно воинственно, заведи разговор об их позициях в турнирной таблице. — Он смотрит на меня, и его выражение лица становится мягче. — Однажды о тебе снимут фильм.

— Это все странно. Мне еще никто не говорил столько приятных вещей подряд, не пытаясь переспать со мной, — шучу я.

— Да-да. Тебе нужно научиться принимать комплименты время от времени. — Он щелкает языком. — Расскажи мне о девушке, у которой ты будешь жить. Она нормальная?

— Пайпер Митчелл не убила бы пчелу, даже если бы та ее укусила. Мы были друзьями в старшей школе, и она работает в отделе телетрансляций «Старс».

— У тебя были друзья в школе? — спрашивает он, и я снова смеюсь. — Хотел бы посмотреть на это.

Я показываю ему средний палец и осматриваю раздевалку, которую я называла своим домом в течение двух лет; сердце колотится в груди.

— Это конец эпохи, да?

— И начало новой. — Грэйди поднимает подбородок в сторону двери. — Ты знаешь, я ненавижу прощания. Убирайся отсюда, пока я не порубил твои растения и не скормил их птицам.

— Ты бы никогда такого не сделал. — Я снова обнимаю его, и часть меня привязывается к нему этим объятием. — Веди себя хорошо, Уитлок. Держи свой член в штанах.

— Сегодня моя уверенность в себе резко упала. Все так плохо? Боже, может, поэтому Сабрина не перезвонила мне после субботнего вечера в баре.

— Потому что твой член косит влево? Сомневаюсь. Скорее всего, потому что ее зовут Саманта, а не Сабрина. — Я похлопываю его по плечу. — Посмотри на себя, ты превращаешься в ловеласа.

— Черт. — Он откидывает голову назад и смотрит в потолок. — Она мне нравилась. В баре было очень шумно. Я не расслышал. Это моя вина, что не попросил ее повторить.

— В следующий раз будет лучше. — Я поднимаю сумку с пола. — Я держу за тебя кулачки.

— Эй. Не спи со своими товарищами по команде только потому, что тебе холодно, скучно и ты страдаешь от сезонной депрессии в Среднеатлантическом штате.

— Обещаю, что буду вести себя хорошо. — Мой телефон зазвонил в кармане, и я проверила уведомления. — Мне пора. Мой водитель приехал.

— Люблю тебя, Эмми. Живи свою лучшую жизнь, — говорит Грэйди.

— Я тоже тебя люблю, придурок. — Я толкаю его в бок и отхожу. — Если приедешь на восток, для тебя всегда будет отложен билет в кассе.

Я направляюсь к двери, ведущей в холл тренировочного зала, и оглядываюсь через плечо. Это самый большой шаг, который я когда-либо делала в своей карьере, и когда Грэйди улыбается мне, я знаю, что все будет хорошо.

По дороге из аэропорта к квартире Пайпер Митчелл меня встречает муссон[6], и к моменту, когда я добираюсь до входа в элитный жилой дом, я уже промокла насквозь.

Подняться на одиннадцатый этаж не составляет труда, я тащу чемоданы по коридору к двери Пайпер. Я стучу два раза, и дверь распахивается.

Блондинка ростом метр шестьдесят три с ярко-голубыми глазами встречает меня объятиями, от которых у меня перехватывает дыхание, и впервые с момента приземления в аэропорту «Рейган» я улыбаюсь.

В детстве у меня было немного подруг. Я увлекалась спортом и поставила себе цель попасть в команду мальчиков. Все свое свободное время я посвящала тренировкам, освобождая график для занятий и пытаясь доказать свою конкурентоспособность. Это было изнурительно.

— Ты не такая, как другие девчонки, — говорили парни из моей хоккейной команды, когда я получала удар локтем по лицу во время игры. — Ты одна из нас, — кричали они, когда я вытирала кровь с носа.

Я смеялась над этим, но в глубине души хотела быть как другие девчонки. Я хотела, чтобы был кто-то, с кем я могла бы поговорить о первом поцелуе и неудачных свиданиях. О менструальных болях и симпатичных заместителях учителей.

Однако взрослой девушке трудно воссоздать то детство. Люди любят говорить мне, что со мной трудно наладить контакт. Что я закрытая и слишком язвительная. Я такая с самого детства, насколько я себя помню. Я не злая, а просто непостоянная, поэтому всегда гонюсь за большим. Ищу следующее место, куда можно уехать.

Обычно это означает, что я уезжаю, не успев обрести что-то серьезное, и так по кругу.

Пайпер другая.

Она появилась в моей жизни, когда нас поставили в пару по заданию по английской литературе на втором курсе, и так все закрутилось.

Если она солнечный лучик, то я — грозовая туча.

Одна из нас любит помогать людям, а другая — избегает их.

Две полные противоположности, дружбу которых не сломить.

В колледже мы потеряли связь — я была занята поддержанием высоких оценок, чтобы сохранить спортивную стипендию. Она была занята тележурналистикой и влюбилась в студента, который унаследовал должность директора в технической компании, который оказался огромным придурком.

В прошлом году они расстались, и мы восстановили связь через «Инстаграм», вскоре общение превратилось в еженедельные звонки по видеосвязи.

Я не очень верю в родственные души, но думаю, что Пайпер может быть моей. Она нашла меня, когда я больше всего в ней нуждалась, и заставила меня почувствовать себя любимой. Достойной.

Когда я позвонила ей и сказала, что переезжаю играть за «Старс», она пригласила меня пожить у нее. Было такое ощущение, будто время в нашей дружбе не прошло, и она так радовалась за меня, что можно было подумать, будто это она попала в команду.

— Ты здесь! — восклицает Пайпер.

— Я здесь, и я промокла до нитки. Я испорчу твой пол, — говорю я.

— Кому есть дело до пола? — Она отпускает меня из объятий и манит войти. — Как прошел полет? Хочешь принять душ, прежде чем я покажу тебе квартиру и помогу устроиться? Ты голодна?

Она говорит со скоростью пулемета, а мой мозг, страдающий от смены часовых поясов, не успевает за ней.

— Ты не против, если я пойду приму душ? — Я смотрю на лужу, образовавшуюся у моих ног. — Парень на центральном сиденье ел сэндвич с луком, и, кажется, вонь меня преследует.

— Сэндвич с луком? — Пайпер наклоняется вперед и нюхает мою рубашку. — Это отвратительно. Что кладут в сэндвич с луком?

— Хлеб и лук. Вот и все, — говорю я. — Мой бедный водитель из каршеринга всю дорогу сюда давился, так что я точно потеряю свой пятизвездочный рейтинг.

— Пассажиры совсем забыли о приличии. Слава богу, мы летаем на чартерных самолетах. Если бы я увидела, как кто-то заходит в туалет самолета без обуви, я бы разыскала воздушного маршала и позаботилась о том, чтобы его посадили в тюрьму. — Она тянет меня за руку и ведет по коридору. — Я покажу тебе твою комнату, чтобы ты могла привести себя в порядок, а потом мы сможем осмотреть всю квартиру.

— Черт возьми, Пайпер. Я знаю, ты присылала мне фотографии, но квартира просто огромная. — Я смотрю на окна от пола до потолка в гостиной. На меня смотрит вид на Вашингтон, и я официально впечатлена. — В Калифорнии такая бы стоила миллионы.

— Здорово, правда? — Пайпер улыбается мне через плечо. — Если этот ублюдок собирался изменять мне со своей секретаршей, а потом обвинить в разводе, то, конечно же, я вытянула из него все, что смогла.

— Как ты держишься? — спрашиваю я.

— Я в порядке, — отвечает она, но ее улыбка выглядит натянутой. — Я и не подозревала, насколько он меня сдерживал, пока не ушла от него, понимаешь?

Я понимаю, и мне очень жаль, что теперь моя милая подруга тоже это понимает.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, и жаль, что я не была рядом, чтобы помочь.

— Не стоит. Я уже пережила это, и теперь все хорошо. — Ее широкая улыбка вернулась, и она останавливается перед дверью. — Это твоя комната. Здесь есть ванная, я приготовила для тебя полотенца. Есть даже полотенцесушитель.

— Боже, какая роскошь. — Я колеблюсь, прежде чем наклониться и снова обнять ее. — Спасибо, что приняла меня.

— Не благодари меня. Будет весело. Не торопись, устраивайся. Жду в гостиной, пока тв будешь готова.

Помахав рукой и взмахнув волосами, она неспешно уходит по коридору и напевает мелодию, которая подозрительно похожа на «Goodbye Earl»[7].

Тридцать минут спустя я сижу рядом с Пайпер на диване и принимаю пиво, которое она мне протягивает. Мы чокаемся бутылками и откидываемся на спинку дивана и расслабляемся.

— Не могу поверить, что ты здесь, Эм. И не просто здесь — ты подписываешь контракт со «Старс».

— Сколько людей знают о подписании? Было разослано письмо?

— Нет. Я узнала об этом только тогда, когда команде телевещателей дали твою статистику, чтобы мы могли изучить тебя. Но я чувствую, что очень скоро об этом сообщат в СМИ. Всегда найдется кто-то, кто расскажет кому-то, а тот расскажет еще кому-то, и в следующий момент это будет во всех репортажах ESPN[8]. Маверик, конечно, знает, так что когда это просочится, мы сможем обвинить его.

Маверик Миллер.

Я отсмотрела его лучшие игры и знаю, что он невероятный хоккеист.

Он был признан новичком года НХЛ в свое время. Пять лет подряд входил в почетный список лучших игроков сезона. Недавно получил премию Теда Линдси, признан самым выдающимся игроком членами Ассоциации игроков НХЛ.

Возможно, он феноменальный спортсмен, тот самый номер один драфта, который появляется раз в десятилетие и на которого ты ставишь все, потому что знаешь, что он принесет тебе Кубок Стэнли, но его социальные сети завалены постами, которые кричат: «Посмотрите на меня!».

Я тщательно изучила его во время полета и жалею, что сделала это.

Есть фотографии из VIP-зон клубов, на которых он с отвратительной серебряной цепью на шее. На других фотографиях он отдыхает в ложе на футбольном матче «Ди-Си Титанс» и делает первый бросок для бейсбольной команды «Ди-Си Долфинс».

Я не против того, чтобы хвастаться своим богатством и показывать то, что ты заработал, но он — золотой мальчик лиги. Тот, кто позирует в журналах в костюмах за восемь тысяч долларов, и тот, кому все подают на серебряном блюде.

Я слышала историю, что он хотел воспользоваться общественным тренажерным залом в межсезонье, и они закрыли здание на два часа, чтобы он мог потренироваться.

Уверена, никто никогда ему не отказывал.

С такими людьми трудно играть. Здесь задействовано эго, отношение «я, а не мы», которое делает атмосферу в раздевалке напряженной и некомфортной.

Я через такое уже проходила и не хочу снова оказаться в такой обстановке. Если «Старс» так себя ведут, я не продержусь там больше недели.

— Миллер, — говорю я и скрываю свое любопытство, отпивая глоток пива. — На этой неделе у нас запланирована утренняя раскатка, и я не хочу идти туда, не узнав больше о том, какой он вне льда. Мой друг говорит, что он ловелас. Это правда?

Пайпер краснеет.

— Я лично не видела, но мне рассказывали, но у него есть привычка на выездных играх после комендантского часа тайком приводит кого-нибудь в свой гостиничный номер. Женщины всегда очень довольны.

— Это значит, что он козел, да? Человек, который не может определиться со своими приоритетами.

— Вовсе нет. Маверик похож на щенка. Он полон энергии и все время в движении. Все его любят, и его работа с благотворительными организациями достойна восхищения. Он также хорошо справляется со своими капитанскими обязанностями. Вот почему он все еще здесь, несмотря на все эти поражения: он верит в этих ребят и любит Вашингтон.

Интересно.

Не могу сказать, что я представляла себе, что этот парень не боиться трудностей и занимается благотворительностью, но я откладываю эту мысль на потом.

— Почему «Старс» проиграли так много игр? У них не было победного сезона с тех пор, как Миллер был выбран на драфте. Такой хороший парень должен был изменить все.

— Я здесь всего несколько лет, поэтому не знаю всей истории, но слышала слухи о токсичном тренере. Похоже, в первые два сезона его потенциал не был использован в полной мере. В третьем его оставляли на скамейке запасных, и он был разочарован. Кроме того, в первые два года с нами он лидировал в лиге по количеству времени, проведенного на штрафной скамейке.

— У него вспыльчивый характер?

— Это не вспыльчивость — он и мухи не обидит. Он очень преданный и не любит, когда его товарищи по команде подвергаются несправедливости. Пришел тренер Сондерс, и динамика изменилась. С новым тренером гораздо легче ладить, хотя у него тоже непростой характер. Ребята наконец-то поверили, что у них есть все необходимое для успеха, после того как так долго им говорили, что они недостаточно хороши, — объясняет Пайпер.

— И были травмы, — говорю я, и она кивает.

— Да. Очень жаль Финна Адамса. У него был отличный предсезонный период, и они с Мавериком очень хорошо сработались. Но несчастные случаи случаются, и это значит, что у тебя появился шанс всей жизни, Эмми. Ты взволнована?

— Быть первой женщиной, отыгравшей основной сезон в НХЛ, будет… — Я делаю паузу и потираю большим пальцем горлышко пивной бутылки. — Слов нет. Я так горжусь собой, но в то же время я в ужасе. Внимание, которое сопутствует профессиональным спортсменам, ошеломляет, тем более когда у тебя нет члена, а ты играешь за мужскую команду.

Она хихикает.

— Боже. Ты так многих разозлишь. Чэдс и Джоши сойдут с ума.

— Только мужчинам с такими именами есть до этого дело, да? Это не первый раз, когда они говорят мне вернуться на кухню. — Мои губы дрожат от удовольствия. — Хватит обо мне. Когда ты официально получишь место в команде комментаторов «Старс»? Я знаю, что ты время от времени подменяешь кого-то.

Пайпер пожимает плечами.

— Может быть, в следующем сезоне. Кое-кто собирается уходить на пенсию, и я первая в очереди на его место. Это игра в ожидание, но я довольна тем, чем занимаюсь сейчас — изучением игроков. Анализом команды. Я очень хорошо знакома с карьерными достижениями всех игроков. Статистика, которую я могу процитировать, будет классным трюком на вечеринке.

— Я ненавижу разговаривать с прессой, но с удовольствием дам интервью, если оно будет с тобой.

— Ты будешь первым человеком, с которым я поговорю, когда наконец возьму в руки микрофон. От меня не уйти, Эмми Хартвелл.

— И не думала об этом.

Мы долго не ложимся спать, обсуждая команду, игроков и то, как сложилась наша жизнь с момента нашей последней встречи. С Пайпер я чувствую то же спокойствие, что и с Грэйди.

Уверенность в том, что даже когда все кажется непосильным, все равно есть люди, которые в меня верят.

Что-то касается моей задницы.

Что странно, потому что я помню, что вчера вечером ложился спать один.

Я открываю глаза и стону от солнечного света, заливающего спальню. Слишком рано. Слишком ярко. И голова болит чертовски сильно.

— Боже, — бормочу я в подушку. — Я больше никогда не буду пить. Я слишком стар для этого дерьма.

— Вчера вечером ты так не говорил, — раздается высокий голос где-то позади меня, и я вскрикиваю.

Полноценным воплем, будто я в одном из тех домов с привидениями в парке развлечений и за мной гонится чувак в комбинезоне Майкла Майерса[9].

Что за черт?

Мои воспоминания о последних двенадцати часах в лучшем случае туманны. Помню, что пошел в клуб после того, как мы обыграли «Нью-Йорк» 3:0. Стробоскопы и бесплатный алкоголь. Шутки с парой товарищей по команде и брюнетка, прижимающаяся ко мне в такт музыке.

Я поднимаю голову и оглядываюсь через плечо. Блондинка улыбается мне в ответ, слишком бодро для такой рани, и на ее шее видны следы укусов.

— Который час? — спрашиваю я, потому что не помню, чтобы приглашал ее остаться.

— Десять. — Она наклоняется вперед и проводит языком по моему уху. Ее рука сжимает мою задницу, а когда палец скользит между ягодиц, я с грохотом скатываюсь с кровати, унося с собой простыни.

— Господи Иисусе, — я потираю локоть. — Это моя рабочая рука.

— Почему ты убегаешь? Вчера вечером ты хотел поиграть, — говорит блондинка.

— Слушай, я готов попробовать что угодно по пьяни. Утренние пьяные мысли — не лучшие мысли. Особенно когда они касаются моей задницы.

— Это невесело. Вернись в постель, — говорит она.

— Я сейчас немного занят.

Мир слегка наклоняется, пока я лежу на полу под кучей дорогого шелка. Здесь, внизу, приятнее, и я думаю, что, возможно, так и умру: с текилой в крови, мутным взглядом и тщательно обработанной задницей.

Я глубоко вдыхаю и смотрю на нее, готовясь произнести свою обычную речь.

Дело не в тебе, дело во мне.

Это никогда не сработает — я почти не бываю дома.

Ты заслуживаешь мужчину, который может все бросить и быть с тобой.

Секс был отличный, но прошлая ночь — это все, что я могу предложить.

— Послушай, Бейли. Я прекрасно провел с тобой время, но…

— Меня зовут Бетани, — говорит она и скрещивает руки на обнаженной груди.

Я вздыхаю, глядя на ее декольте, и теперь вспоминаю, почему позволил ей ласкать меня через джинсы по дороге домой: у нее просто потрясающая грудь.

— Да, прости. Бетани. — Я вздыхаю так, будто это самое болезненное, что мне приходилось делать. В некотором смысле так и есть: голова не перестает пульсировать, и мне понадобится три таблетки адвила[10], чтобы просто дожить до конца дня. — Через час у меня встреча с тренером, и мне нужно прийти в себя после похмелья.

Это не совсем ложь. У меня похмелье, и мне нужно встретиться с тренером Сондерсом, но еще я хочу, чтобы она ушла как можно скорее.

— Могу я дать тебе свой номер? Может, как-нибудь пообедаем вместе. Или поужинаем. О! Моя сестра выходит замуж в следующем месяце. Ты мог бы пойти со мной в качестве моего спутника, — говорит она. — Ее жених — большой фанат хоккея.

— Я сейчас не ищу отношений, — отвечаю я, стараясь не съежиться.

Свадьба черт возьми?

Мы перешли к пятой стадии привязанности, и мне нужно сваливать.

— Но…

— Мы же договорились, что это только на одну ночь, верно? — Я смотрю на нее, а она дуется. Серьезно дуется, выпячивая нижнюю губу, как ребенок, который не получил желаемого.

— Я думала, что смогу переубедить тебя. Ты сказал, как тебе понравилось, когда я…

— Мав? — раздается голос из гостиной, и я снова стону. Слишком много громких звуков. — Где ты? Я принес завтрак.

— Было весело, но тебе пора уходить… — Я замолкаю. Что, черт возьми, со мной не так, что я не могу вспомнить имя этой женщины? — …Бекки, — вкладываю всю уверенность, на которую способен, в то, что угадал правильно.

— Бетани, — фыркает она.

Промахнулся, черт возьми.

— Бетани, — повторяю я, делая вид, что пытаюсь запомнить.

— Ладно. Я ухожу.

Она хватает с пола платье и пару туфель на высоченных каблуках и выбегает из моей комнаты голая. Я слышу шепот в гостиной, а затем дверь квартиры с грохотом захлопывается.

— Я все уладил, — говорит Хадсон Хейс, мой товарищ по команде и один из лучших друзей, появляясь в комнате. — Милая девушка. Но она больше не твоя фанатка.

— Прости, чувак. Я не хотел, чтобы тебе пришлось разбираться с ней.

Он проводит рукой по своим светлым волосам. На лице появляется застенчивая улыбка, и он пожимает плечами.

— Для чего еще нужны друзья?

— Ты что-то говорил про завтрак? — спрашиваю я.

— Да. Блины из того заведения дальше по улице. Решил зайти и проверить, не хочешь ли ты поесть.

— Черт. — Я стону и пытаюсь встать. Ноги запутываются в простыне на поясе, и я падаю обратно. — Я тебя люблю.

Он смеется, и его взгляд переходит на кровать, где не хватает половины подушек. Коробка презервативов на тумбочке и белье, которое оставила Бетани.

Черт, да, я хорош.

— Тебе реально нужно найти новые хобби, Мав, — говорит он.

— Я молод, Хад. Так много времени для хобби. — Я протягиваю руку. — Поможешь встать?

— Клянусь Богом, если ты уронишь простыню и я снова увижу твой крошечный член, пеняй на себя.

Я проверяю, надеты ли на мне боксеры. Вроде задом наперед и наизнанку, но я прикрыт.

— Крошечный? Принеси линейку. Давай сразу разберемся. Ты же знаешь, что я самый крупный в команде.

— Я не ношу с собой линейку. А ты?

— Нет. Пожалуй, надо начать носить в кармане, чтобы, когда этот спор всплывет снова, я мог предоставить неоспоримые доказательства. Ты бы с треском проиграл, Хейс.

Он закатывает глаза, поднимает меня на ноги и направляется на кухню. Здесь еще светлее, и я жалею, что вчера не задернул шторы. Я сажусь на барный стул у островка, и у меня текут слюнки, когда он ставит передо мной тарелку с блинчиками.

— Ты пойдешь позже к Сеймуру? Он устраивает вечеринку у бассейна и жарит бургеры в честь выходных. Его девушка еще печет брауни, — говорит Хадсон, садясь рядом. Клянусь, у него из уголка рта свисает капля слюны — этот человек любит еду больше, чем хоккей. — Должно быть весело.

— Не могу. — Я запихиваю в рот половину блина, и углеводы впитывают последние остатки алкоголя. — Сегодня у меня встреча с тренером. Он хочет, чтобы я покатался с новым парнем.

— С каким?

— С каким-то парнем с Западного побережья. Тренер прислал мне его видео, но я еще не посмотрел. Был занят, наверстывал упущенное.

Ребята знают, что я провел лето, тренируя юниоров [11] в хоккейном лагере «Старс». Как бы мне ни хотелось провести первый за несколько месяцев выходной, напиваясь пивом и поедая бургеры, сезон начался две недели назад, и я уже по уши в работе.

— Ты об Эмерсон Хартвелл?

Я опрокидываю солонку и хватаю телефон. Игнорирую сообщения в инстаграме, почту, я открываю письмо от тренера, найдя его в заваленной почте, и перепроверяю имя.

— Да. Хартвелл. Что-нибудь знаешь?

Хадсон хмыкает и откусывает кусок завтрака, прежде чем ответить.

— Думаю, Эмерсон Хартвелл — именно то, что нам нужно в этом сезоне. Больше, чем любой другой игрок, которого мы пробовали за последние пару недель.

— Я реально думал, что это будет наш год. — Я тру глаза и вздыхаю. — Ребята наконец-то гордятся носить свои джерси, а тренер все увереннее в решениях в каждой игре. А потом Адамс уехал на Багамы и порвал крестообразную связку[12], и наши мечты о плей-офф рухнули. Новичкам нельзя никуда уезжать без присмотра — мне плевать, что это был просто выходные. За ними постоянно нужно следить.

— Выше нос, капитан. — Хадсон протягивает руку и кладет мне на плечо. — Мы уже проходили через это и пройдем снова. Новички теперь будут равняться на нас больше, чем когда-либо, и мы должны показать им, что терпение окупается. Все будет хорошо.

Хадсона задрафтовали[13] в «Старс» на год позже меня. Мы сразу поладили, и было проще проходить через все это дерьмо с кем-то, кто меня понимает.

— Хотел бы я заглянуть в хрустальный шар и увидеть будущее. Это бы сильно снизило уровень стресса, — говорю я.

— Посмотри с другой стороны: хуже уже не будет. Любое место выше последнего в лиге — это огромный прогресс.

— Вау. Мы реально хватаемся за соломинку, да?

— Стакан наполовину пуст, наполовину полон. Наш командный психолог гордился бы, — говорит он.

— Тобой — да. А мне бы снова прочитали лекцию о том, что мои механизмы психзащиты — дерьмо.

— Потому что твои механизмы психзащиты — дерьмо.

— Это могли бы быть наркотики, Хад. Секс по обоюдному согласию еще никому не вредил. — Я смотрю на часы и вздыхаю. — Черт. Мне пора. Тренер будет ругать за опоздание.

— Ты не посмотришь сначала записи Эмерсон?

— Нет времени. Все будет хорошо. — Я спрыгиваю со стула и показываю ему большой палец. — Спасибо за кормежку, пап.

Он смеется и показывает мне средний палец.

— С этого момента сам провожаешь своих девушек на одну ночь до двери. И больше никаких блинов.

Я улыбаюсь, направляясь в спальню переодеваться для поездки на арену.

За свою карьеру я играл с тысячами парней, и ненавижу быть реалистом, особенно после такого оптимизма от Хада, но сомневаюсь, что Эмерсон Хартвелл станет тем, кто изменит нашу команду.

Ни за что, черт возьми.

Я люблю быть на катке, но в пятницу, когда светит солнце, температура подбирается к тридцати градусам, а на небе ни облачка, я бы предпочел тусить с товарищами по команде у бассейна, наслаждаясь последними теплыми деньками перед наступлением поздней осени.

Я паркую свой «Мерседес» в гараже арены и кручу ключи в пальцах. Голова все еще раскалывается, и я надеюсь, что тренировка будет короткой. Пары кругов по льду должно хватить, чтобы познакомиться с этим парнем и порадовать тренера.

— Что ты здесь делаешь, Мав? — Билл, охранник, который работает на «Старс» почти двадцать лет, откладывает газету и смотрит на меня. — Я думал, у вас сегодня выходной.

— Обязанности капитана, — объясняю я. — Мы рассматриваем еще одного парня на позицию левого нападающего. Сегодня встречаюсь с ним.

— Очень надеюсь, что этот сезон станет судьбоносным. — Билл качает головой, и в этом движении чувствуются годы разочарования. — Было жаль услышать об Адамсе. Этот парень далеко пойдет.

— Мне тоже, Билл. Может, в следующем году у нас будет шанс.

— Я тебя очень уважаю, — говорит он. — Другие игроки уже давно потребовали бы обмена, но ты остался. С тобой и тренером Сондерсом, которые меняют команду изнутри, думаю, однажды мы сможем выбиться в лидеры.

— Спасибо за поддержку, сэр. — Я протягиваю ладонь, и мы пожимаем друг другу руки. — Мне нужно бежать. Я уже на несколько минут опаздываю.

Билл машет рукой и возвращается к газете, а я направляюсь к входу для игроков. Он находится рядом с дверьми, которыми пользуются болельщики, так что мы можем незаметно проскальзывать в раздевалку.

Я поворачиваю за угол и останавливаюсь.

У контрольно-пропускного пункта, в месте, куда посторонним вход воспрещен, стоит женщина. Ее локти опираются на металлические перила, а голова запрокинута к потолку, будто она погружена в раздумья.

Я никогда ее раньше не видел.

Она не одна из девчонок моих товарищей по команде и не из тех, с кем я спал, а значит, пробралась сюда незаметно для всех.

Я улыбаюсь.

Мне всегда нравились те, кто нарушает правила.

Ее глаза закрыты, а рыжие волосы собраны в высокий хвост, свисающий до середины спины. Черные брюки, которые на ней, так облегают фигуру, что не оставляют простора для воображения — я вижу каждую линию ее тела.

Черт возьми.

Она чертовски сексуальна.

Именно такая женщина может втянуть меня в неприятности.

Я смотрю на нее, но отвести взгляд трудно. В ней есть какая-то энергия, от которой у меня потеют ладони и сердце колотится в груди, будто я пробежал несколько километров.

И дело не в похмелье.

Дело в ней.

Мои губы растягиваются в улыбке.

— Привет, — окликаю я, и она открывает глаза и смотрит на меня. Ярко-зеленые глаза, настолько опасные, что, кажется, она может сожрать меня заживо. — Я могу тебе чем-то помочь, милая?

Она поднимает с пола спортивную сумку и перекидывает через плечо, будто та легкая как перышко. Ее бедра покачиваются, когда она идет ко мне, и она, должно быть, не ниже метра семидесяти восьми. Подол рубашки задирается выше пупка, и я замечаю мышцы, покрывающие ее живот.

Чтоб меня.

Я б не удивился, если бы у меня сейчас в глазах появились сердечки. Атлетичные женщины — мой гребаный криптонит, и эта явно не прохлаждается в тренажерном зале.

— Да, вообще-то, — говорит она. — Я ищу тебя, Маверик Миллер.

Похоже, сегодня мой счастливый день, черт возьми.

Я улыбаюсь, демонстрируя ей свою коронную улыбку, которая помогает мне получать любой номер.

— Ну, вот он я. Фанатам сюда нельзя, но мы можем заскочить ко мне после моей встречи, если ты не против подождать часок.

Она останавливается передо мной и приподнимает идеально очерченную бровь. Я жду согласия, которое обычно следует за моими предложениями, но она молчит. Просто смотрит на меня, и я краснею, когда ее губы изгибаются в усмешке, от которой я готов рухнуть на колени.

Богиня кладет руку мне на грудь, и я разглядываю ее получше.

На носу и щеках рассыпаны веснушки. Они похожи на крошечные созвездия, скопления звезд, которые хочется соединить в красивые фигуры. Ее плечи накачаны, а губы накрашены помадой темно-красного оттенка, который почти совпадает с цветом волос.

Она проводит ногтями по моей рубашке, и это самая жестокая пытка, которую я когда-либо испытывал. Я сдавлено выдыхаю, и в горле пересыхает.

— Эта фраза обычно срабатывает? — спрашивает она своим чувственным низким голосом.

Кажется, эта женщина станет моей погибелью.

— Стопроцентное попадание в цель, — хриплю я.

— Даже когда у тебя на шее засос?

Я касаюсь кожи под серебряной цепочкой и пожимаю плечами.

— Ага.

Она встает на цыпочки и прижимается губами к моему уху. Я чувствую запах ванили и чего-то цветочного. Ее дыхание теплое, и я представляю, каково было бы чувствовать ее под собой.

— Жаль, что теперь попадание упадет до девяноста девяти процентов. Единственное, что я хочу с тобой сделать, красавчик — это надрать тебе задницу на льду, — шепчет она.

Я сглатываю и пытаюсь собраться с мыслями. Она так близко, и мне это чертовски нравится.

— То есть ты считаешь меня красавчиком?

— Ты услышал только эту часть, да?

— Игра на льду — это какая-то твоя извращенная фантазия?

— Боже, нет. — Она делает шаг назад, но мне хочется, чтобы она не уходила. — Я не знаю, должна ли я быть польщена или оскорблена тем, что ты ко мне клеишься.

— Польщена, — вырывается у меня. — Определенно польщена.

Когда она смеется, это не похоже на смех человека, которому со мной весело.

— Я думала, что капитан команды из НХЛ должен быть в курсе таких вещей.

Что это, черт возьми, значит?

Женщина разворачивается и направляется внутрь арены, будто бывала здесь тысячу раз. Я остаюсь стоять с открытым ртом, сбитый с толку и приходя в себя после отказа.

Мозгу требуется секунда, чтобы осознать происходящее. Когда я возвращаюсь в реальность, понимаю, что, наверное, должен пойти за ней и спросить, что происходит. Я пролетаю мимо охраны и следую за ее хвостиком, когда она направляется в сторону кабинетов администрации команды.

К тому моменту, как я врываюсь в зал заседаний, она уже сидит за длинным овальным столом, а блины лежат у меня в желудке свинцовыми кирпичами. Тренер сидит напротив, улыбаясь от уха до уха, и я никогда не видел этого ублюдка таким счастливым.

— Ты опоздал, Миллер, — говорит он, даже не глядя в мою сторону. — Садись.

— Извините. — Я плюхаюсь на стул, ближайший к двери. — Что происходит?

— В смысле «что происходит»? — Тренер Сондерс хмурится. — Почему ты не в коньках?

— В коньках? Я просто… — Я бросаю взгляд на рыженькую. Она смотрит на меня, и на лице все еще та усмешка. — Было бы неплохо, если бы кто-нибудь ввел меня в курс дела.

— Ты шутишь, — говорит тренер. — Ты не смотрел видео, которые я тебе прислал?

Я сжимаю пальцы в кулаки.

— Записи Эмерсона Хартвелла? Нет, не смотрел.

— Кто ему скажет? — спрашивает женщина у тренера.

— Кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, — практически скулю я, и он кивает ей, разрешая продолжать.

— Я Эмерсон Хартвелл, — говорит она, и я взрываюсь смехом.

Мне требуется минута, чтобы взять себя в руки. Мышцы живота сводит, и когда я наконец успокаиваюсь, приходится вытирать слезу со щеки.

— Да. Ладно, — говорю я. Меня снова накрывает смехом, и я задаюсь вопросом, не пьян ли я все еще. — А у меня есть недвижимость на берегу океана в Айове.

— Ничего себе. — Женщина смотрит на тренера без всякого восторга. — Этот парень возглавляет вашу команду?

— Ты Эмерсон Хартвелл? — переспрашиваю я. — Но ты же…

Ее глаза сужаются, и за зеленью мелькает жар. Будто она выпускает пар.

— Пожалуйста, закончи фразу.

— Я думал, Эмерсон Хартвелл — мужчина, — говорю я, что явно не то, что следовало сказать. Суровое выражение ее лица подсказывает мне, что она точно сожрет меня заживо. — А ты… не он.

— Я еще и не фанатка, которая хочет попасть к тебе в квартиру, — парирует она.

Мои щеки покрывает алый румянец. Терпеть не могу, когда мне стыдно, а сейчас мне хочется залечь на дно.

— Я сделал предположение, — говорю я. — Ну и что? Обычно, когда женщина ищет меня, то для того, чтобы дать свой номер или… ну, зайти в номер в отеле. А не потому, что она профессиональная хоккеистка.

— Эффектно, — тянет Эмерсон.

— Миллер, — рявкает тренер, и я резко поворачиваю голову в его сторону. — В мой кабинет. Живо.

Если бы этот человек сказал мне прыгнуть, я бы спросил, как высоко. Так что я вылетаю за дверь и следую за ним по коридору.

Броди Сондерс ненамного старше меня.

Ему за тридцать, он получил травму в начале хоккейной карьеры и превратил это несчастье в солидный опыт скаута и помощника тренера, прежде чем несколько сезонов назад занял пост главного тренера «Старс».

Между нами царит взаимное уважение — он был стремительным игроком на льду, когда играл в центрового, и знает, о чем говорит.

Он спрашивает мое мнение о составе и игре, и мы всегда ладили. Но судя по тому, как он сейчас на меня смотрит, думаю, он может прикончить меня, а тело оставить на съедение стервятникам.

— Что происходит, тренер? — спрашиваю я. Прислоняюсь к двери и закидываю ногу на ногу. — Она серьезно, или вы вдвоем разыгрываете меня? Это какое-то шоу со скрытой камерой?

— Происходит то, что твоя голова застряла настолько глубоко в заднице, что мне придется лишить тебя звания капитана. Какого черта ты делал всю неделю, Миллер?

— Я был занят, — признаюсь я, и кожа на затылке покрывается мурашками. — Не смог…

— Что? Уделить мне пять минут своего времени вместо того, чтобы просиживать ночи в клубе? — наседает тренер, и я вжимаю голову в плечи.

— Вы знаете, что мы были в клубе? — спрашиваю я, предпочитая уйти от прямых оскорблений.

— Трудно не знать, когда TMZ[14] публикует фотографии, где ты обнимаешь всех женщин в этом гребаным штате. Ты руководишь командой, Маверик, но ведешь себя не как руководитель. Ты ведешь себя как новичок, который не справляется с ответственностью, а не как тридцатилетний мужик.

Я опускаю голову.

— Простите, тренер, — бормочу я. — Это больше не повторится.

— Ты должен извиняться не передо мной. Ты проявил неуважение к Эмерсон и тратишь наше время. Время, которое мы должны были потратить на льд, но вместо этого я играю роль посредника, будто ты дошкольник.

— Вы серьезно? — Я зло смотрю на него. — Я не буду извиняться перед ней. Она первая нахамила мне и выставила идиотом, хотя могла сразу сказать, кто она.

— Мне плевать, кто что сделал. Если не хочешь вести себя как взрослый, я буду высчитывать из твоей зарплаты деньги за каждую минуту, которую ты стоишь здесь и капризничаешь. — Тренер Сондерс тычет в меня пальцем. — Все в твоих руках, Миллер.

— Вы упустил возможность сказать «шайба на твоей клюшке», тренер.

— Не начинай свою игру со мной.

Я скрежещу зубами. Мне ни за что не выиграть этот спор. Он упрямый ублюдок — если что-то ударило ему в голову, он не отступит.

— Ладно, — говорю я.

— Отлично. Через десять минут чтобы был на льду с ней, — бросает он. Проходит мимо меня и оставляет стоять в кабинете, раздраженного до чертиков.

Он сказал, я должен кататься с ней.

Он не сказал, что должен быть с ней милым.

Если она будет меня провоцировать, я, блять, отвечу тем же.

Часы просмотра записей игр Маверика Миллера не подготовили меня к личной встрече с ним.

У него невероятная харизма. Темные волосы и еще более темные глаза. Рост сто девяносто три сантиметра, широкие плечи. Татуированные руки и длинные ноги. Непринужденная улыбка и ямочка на щеке, острой как лезвие.

Походка уверенная, а плечи расправлены, будто он знает, что чертовски сексуален.

Его внешность бесит меня больше, чем наглый характер.

Я знала, что он будет немного высокомерным, но то, что он начал ко мне клеиться, понятия не имея, кто я такая, выбило меня из колеи.

Я не ожидала, что он будет знать обо мне всё.

Он профессиональный спортсмен с полдюжиной рекламных контрактов. Обязанности капитана и личная жизнь, которая растянулась на сотню разных женщин в сотне разных городов. Возможно, некоторые из них в других странах, а может, одна даже в Антарктиде — просто чтобы доказать, что он может.

Но я ожидала немного больше уважения при встрече. Меньше похотливых взглядов и больше профессиональной вежливости. Теперь мы начали не с той ноги, и это его вина.

Дверь в конференц-зале открывается, и я выпрямляюсь. Тренер Сондерс возвращается в комнату и неуверенно мне улыбается.

— Прости за это, Эмерсон.

— Можете звать меня Эмми, — говорю я. — И я тоже прошу прощения. Я тоже перегнула палку и извиняюсь за свое незрелое поведение. Это не то первое впечатление, которое я хотела на вас произвести.

— Эмми, ты могла бы сбить кого-нибудь на парковке, и я все равно нашел бы способ взять тебя в команду. — Его улыбка становится мягче. — Я рад, что ты здесь.

— Я тоже. Большое спасибо за эту возможность. Я знаю, вы пересмотрели нескольких игроков, пытаясь найти идеального кандидата, и для меня много значит носить джерси «Старс».

— Я хочу, чтобы ты знала: я пригласил тебя сюда не для галочки или прочей ерунды, — говорит тренер Сондерс. В его голосе появляется резкость, которой раньше не было, и мне становится ужасно стыдно, что я сначала подумала именно так. — Мы хотим, чтобы в команде были лучшие хоккеисты, и ты в их числе. Я решил, что перед первой тренировкой с командой будет полезно провести индивидуальную с Мавериком, но теперь сомневаюсь в своем решении.

Я беру с пола сумку с коньками и защитой.

— Все будет хорошо.

— Надеюсь. Я хочу, чтобы все получилось, Эмми. В конце коридора есть туалет, где можно переодеться, а каток сразу за ним. Я свяжусь с тобой позже и узнаю, как все прошло.

Я улыбаюсь ему, надеясь, что улыбка не выдает мое внутреннее состояние.

— Не могу дождаться.

Я стою на центре льда в знаменитом «Сивик Центр», пораженная. Восторг, которого я никогда раньше не испытывала, бьется в груди, и я должна напоминать себе дышать, когда начинаю кататься по кругу.

Все напряжение последней недели тает по мере того, как я двигаюсь. Сборы вещей в квартире. Перелет через всю страну. Новая команда и новая жизнь.

Я катаюсь все быстрее и сильнее, пока мышцы не расслабляются. Пока не становится легче дышать и прохладный воздух не наполняет легкие.

После шестого круга я наконец расслабляюсь.

— Эй, — раздается глубокий голос, и я оглядываюсь через плечо. Маверик стоит на краю льда в тренировочной форме. Руки на бедрах, клюшка рядом с ним кажется маленькой. — Что ты делаешь?

— Катаюсь на коньках, — говорю я невинно, просто чтобы позлить его. У него дергается мышца на челюсти, 1:0 в мою пользу. — Это разрешено?

— Это мой каток. Мы играем по моим правилам.

— Забавно. Не видела твоего имени на здании, красавчик.

— Из всего, что ты сказала, я услышал только «красавчик».

— Раздутое эго не мешает кататься?

— Я капитан.

— Поздравляю. Раз ты любишь командовать, что запланировал на следующий час? Собираешься обливать меня водой?

У него есть ямочка на правой щеке, и я чертовски ненавижу ее.

— Звучит весело. Это одна из твоих извращенных фантазий? — Маверик ухмыляется.

— Ты подозрительно часто интересуешься сексуальной жизнью человека, который никогда с тобой не будет, — говорю я. — Нам нужно обратиться в отдел кадров?

— Я люблю сложные задачи. Моя целеустремленность — одно из лучших моих качеств.

— Наверное, наряду с тем, что ты безумно бесишь.

— Я пообещал тренеру, что буду играть по правилам, так что сыграем один на один, — говорит он.

Я хмурюсь.

— Что за детский сад? Ты серьезно?

— Давай, Рыжуля. — Маверик улыбается мне хищной улыбкой, от которой у меня мурашки по коже. На полсекунды я понимаю, почему женщины за ним бегают. Он движется по льду так, будто создан для него, направляясь к воротам. — Ты же не думаешь, что я буду тратить время, не узнав, на что ты действительно способна?

— Этого можно было бы избежать, если бы ты просто посмотрел мои записи. — Я вздыхаю. — Но ладно. Я согласна.

Маверик следит за моим положением, когда я двигаюсь к нему. Наблюдает, как я становлюсь в центре льда. Следит за моими руками, когда я поправляю хват клюшки, и на мгновение мне кажется, что я вижу восхищение в его глазах, прежде чем он моргает.

— У меня нет целого дня, Хартвелл, — говорит он ленивым протяжным голосом. — Если только ты не хочешь поговорить о том, чтобы сдаться. Тогда я готов тебя выслушать.

— Последние слова, Миллер? — Я бросаю шайбу и касаюсь ее клюшкой. — Еще есть время отказаться, дорогой.

Он смеется.

Его смех мужественный и низкий, с хрипотцой. Если бы он не был таким невыносимым и самовлюбленным, я бы, наверное, нашла его сексуальным.

Он наклоняется вперед, и его улыбка становится еще шире.

— Удачи, Хартвелл. Она тебе понадобится.

Маверик не играет за вратаря, но из того, что я видела на видео с тренировок и соревнований по броскам с товарищами по команде, он предпочитает защищать левую сторону ворот, а не правую.

Он не знает, что мне это известно, и я воспользуюсь этим.

Я двигаюсь из стороны в сторону, дразня его. Он следит за мной, как хищник за добычей.

Когда я смещаюсь назад влево, он тянется к верхнему углу ворот, попадаясь на мою уловку. Я пользуюсь его ошибкой, замахиваюсь и бью шайбу со всей силы вправо — и она летит прямо в ворота.

— Это что было? — спрашиваю я. — Ты что-то говорил про удачу?

— Какого черта? — Маверик смотрит на шайбу, потом на меня. — Еще раз.

— Если ты настаиваешь.

Он расширяет стойку, и его широкое тело занимает все пространство для защиты. Я готовлюсь, будто собираюсь сделать еще один удар, но в последнюю секунду меняю хват.

Клюшка скользит по шайбе. Я переношу вес с опорной ноги на свободную, двигаясь в такт.

Мои руки следуют за движением, и получается кистевой удар, который я часами оттачивала с отцом на озере за домом.

Маверик смотрит на меня. Я думаю, что он, возможно, через несколько секунд выгонит меня с катка, и готовлюсь к чему угодно.

— Сделай это еще раз, — кричит он, передавая мне шайбу.

И я делаю.

Он отбивает мою третью шайбу — неаккуратный бросок с неудобной руки, который я неуклюже выполняю из статичного положения. Я забиваю четвертую и пятую шайбы — еще два броска, которые удаются, несмотря на все усилия Маверика их остановить.

Мы продолжаем снова и снова. Десять минут растягиваются до двадцати, потом до тридцати. Никто из нас ничего не говорит, но время от времени он издает стон — такой же глубокий и низкий, как его смех.

У меня болят руки. Пот стекает по щекам, а спортивный топ промок насквозь. Дыхание тяжелеет, и даже Маверик, запрокинув подбородок и глядя на меня, кажется запыхавшимся.

— Стоп, — говорит он. Он впивается пальцами в бок и опирается на ворота. — Пятиминутный перерыв.

— Не поспеваешь, Миллер? — спрашиваю я, осторожно подъезжая к нему на коньках. Сердце колотится в груди, и его взгляд опускается на пульс у меня на шее, прежде чем снова подняться к лицу. — Я думала, ты будешь быстрее.

— Учитывая, что я играю в нападении, а не в воротах, не знаю, насколько быстрее ты ожидала. Мой процент отраженных шайб — сорок.

— Значит, я мой процент забитых — шестьдесят.

Я давно не играла один на один, и это бодрит — заставлять себя выкладываться на полную. Чувствовать, как медленно нарастающая усталость обволакивает кости и выматывает.

— АХЛ? — спрашивает Маверик, и его голос эхом разносится по пустой арене.

— ECHL, — отвечаю я. — «Сан-Диего Игуанс».

— Результаты?

— Кубок Келли[15]. Два сезона подряд. — Я делаю паузу и улыбаюсь ему. — Лучше, чем у твоей команды.

— Рад, что ты следишь за нами, Рыжуля.

— Некоторые из нас готовятся перед встречами с теми, с кем будут играть.

Маверик смеется легко и непринужденно. Он снимает перчатки и расстегивает шлем длинными ловкими пальцами. Встряхивает пропитанные потом волосы, и я замечаю татуировку в виде сердца на тыльной стороне его ладони с буквой «Д» в центре.

Интересно, что за девушка удостоена чести оставить след на его теле. Может, пьяная выходка в Вегасе.

— На сегодня все. Я увидел достаточно, — говорит он.

— Не хочешь, чтобы твое эго пострадало еще раз?

— Вообще-то, я забочусь о тебе. Тренер устроит нам чертовски тяжелую тренировку в понедельник, и я собираюсь вытереть тобой пол.

— Еще какие-нибудь упражнения для новичков мне стоит изучить? Может, освежить в памяти, как правильно завязывать коньки?

— Ты слишком полагаешься на рабочую руку и слаба справа. Это дает возможность отобрать у тебя шайбу. — Маверик поднимает край джерси и вытирает лицо. Его пресс я могу представить у Адониса в расцвете сил. Даже в экипировке виден глубокий V-образный вырез. Резкие линии и острые края. Глядя на него у меня сжимается желудок, и я зажмуриваюсь. — Хадсон Хейс тебя не пожалеет. Он наш…

— Защитник, — заканчиваю я за него. — Я же говорила, что подготовилась. — Хадсон Хейс — бывший игрок АХЛ и чемпион «Фроузен фор». Он взял двух собак из приюта, и он почти все время проводит в соцсетях, публикуя посты о местном приюте, где работает волонтером. — Не могу дождаться. Приятно, когда есть кому поддержать. Особенно когда я буду тебя донимать, а тебе такое не будет нравиться.

Ухмылка Маверика — опасная вещь. Я игнорирую то, как она заставляет сердце биться чаще и щеки краснеть. Говорю себе, что это просто от напряжения последних тридцати минут, а не из-за его красивого лица.

Он движется ко мне. Когда между нами остается пятнадцать сантиметров — достаточно близко, чтобы я могла схватить его за тренировочную джерси, если захочу, — я вытягиваю шею, чтобы посмотреть на него.

Его ухмылка превращается в довольную улыбку, он рад, что имеет преимущество, и я никогда так не ненавидела свой рост.

— Будешь думать обо мне до тех пор, Хартвелл? — спрашивает он, и я ненавижу себя за то, что не отъехала на коньках.

— Только о том, как тебя уничтожить, — отвечаю я невероятно мягким голосом, снимая шлем, а его глаза загораются. — Лучше съешь в воскресенье на ужин овощи, Миллер. То, что ты видел сегодня — не мой предел.

— У меня с этим проблем нет. Я люблю поесть. — Он облизывает губы, и подтекст очевиден. — Хорошенько выспись, Рыжуля. Ты даже не представляешь, что тебя ждет.

— Ты даешь дурацкие прозвища всем, с кем враждуешь, или только мне повезло? — спрашиваю я.

— Я придумываю их только для тех, кто притворяется, что им это не нравится. А ты покраснела.

— Кто-то должен сбить с тебя спесь[16], красавчик. — Я толкаю его локтем в живот и слегка задеваю плечом, проходя мимо. Он спотыкается и падает на задницу. Я смотрю на него с невинной улыбкой. — Ооой. Я такая неловкая.

— Рад, что ты все еще считаешь меня красавчиком. — Он гордо улыбается, растянувшись на льду, как длинноногая морская звезда. — Игра началась, Хартвелл. Надеюсь, ты готова к войне.

— Я всегда выигрываю, Миллер, — говорю я, направляясь на коньках к своей сумке, радуясь, что пережила эту тренировку.

Бассейн на крыше квартиры Райана Сеймура забит людьми, и я не знаю половину из них. Протискиваюсь мимо группы девчонок, которые не перестают хихикать, и вежливо машу им, когда они тянут меня за рубашку.

Меня убивают подколенные сухожилия, и с того момента, как я ушел с катка, меня тошнит. Две бутылки Gatorade[20], которые я выжрал у себя в квартире, не вернули мне силы, и я чувствую, что ползу по аду.

— Эй, Мавви, — кричит Грант Эверетт, наш правый нападающий второго звена, с розового надувного круга. Рядом с ним сидит длинноногая блондинка, положив руки ему на грудь. — Ты немного опоздал.

— Где Хейс? — спрашиваю я. Он кивает в сторону стола с десертами, и я закатываю глаза. — Шокирующе.

Я направляюсь к Хадсону. Как раз когда он собирается поднести брауни ко рту, я выбиваю его из руки.

— Эй, — возмущается он, поворачиваясь и гневно глядя на меня. — Ты чего? Еду переводишь.

— Что со мной? А что с тобой? Когда ты собирался мне сказать, что Эмерсон Хартвелл — это не какой-то парень из Бостонского колледжа или Мичигана, или откуда она там, черт возьми, а женщина, которая годами играла в ECHL?

Хадсон хватает еще один брауни и запихивает половину в рот.

— Не вини меня. Я не виноват, что ты не посмотрел записи, которые тренер прислал.

— А ты смотрел?

— Конечно.

— Отлично. — Я падаю на плетеный шезлонг, который, наверное, обошелся Сеймуру, нашему левому защитнику, в две штуки. — Я такой идиот. Не могу поверить, что я все испортил.

— Что ты о ней думаешь?

Час с Эмерсон Хартвелл, и я не знаю, должен ли я быть возбужден или разозлен ее талантом. Беру пиво из холодильника справа от меня. Открываю и делаю большой глоток.

— Она нечто, — говорю я через минуту.

— О нет. — Хадсон садится рядом. Милли, его золотистый ретривер, подбегает и тычется носом в руку. Он чешет ее за ушами и вздыхает. — Что ты сделал?

— Я, наверное, назвал ее фанаткой, — признаюсь я. — Спросил, не хочет ли она пойти ко мне домой, и вел себя как полный придурок.

— Ты серьезно?

— Ага. — Я потираю подбородок и делаю еще глоток. — Ну она стояла там, выглядела чертовски сексуально, и я…

— Это не относится к делу. Дальше.

— Она тоже виновата — наговорила на меня тренеру. Сказала, что я не умею руководить командой, и все из-за недопонимания, когда я столкнулся с ней у кабинета — она там бродила без пропуска, кстати. Я себя чувствовал реально хреново.

— А ты думаешь, она не чувствовала себя так же? Она спортсменка, которой, скорее всего, приходилось терпеть такое всю карьеру. Парень, который должен быть ее новым капитаном, ведет себя с ней точно так же — ноль уважения. Я бы тоже взбесился, — говорит он.

— Могла бы сразу сказать, кто она, — спорю я.

— Мог бы посмотреть записи, вместо того чтобы вчера вечером тратить время на эту… как ее там, — парирует он. Я опускаю голову, потому что он прав. — Она хороша на льду, да?

— «Хороша» — это мягко сказано.

Хоккейные навыки Хартвелл — это что-то неземное, и, кажется, я немного втрескался. Никогда не видел, чтобы кто-то так играл, и я не понимаю, почему она до сих пор не в НХЛ.

Она двигается как фигуристка и обладает силой тяжелоатлета.

Ее внимание к деталям не знает равных. Я видел, как ее глаза предугадывали мои защитные движения еще до того, как я занимал позицию, и я буду помнить, как она бьет по шайбе, до конца своих дней.

Это происходит без усилий. Плавные движения, как по маслу, и все, что я обожаю в этом спорте.

Жаль, что я не посмотрел те гребаные видео, потому что показал бы их своим парням из лагеря пару недель назад. Устроил бы урок о том, как должен выглядеть хоккей, потому что она — чертов золотой стандарт.

— Да, — я делаю большой глоток. — Она хороша.

— А чего у тебя лицо красное? — спрашивает Хадсон. — Маверик Миллер краснеет?

— Я не краснею. У меня похмелье, все тело болит, и я устал. Отвали.

Еще меня отвлекает горячая рыжуля, которая, по сути, надрала мне задницу на льду. Но я не собираюсь ему об этом говорить. Будет дразнить, а я и так сегодня получил достаточно.

— Пресса с ума сойдет, когда тренер сделает официальное заявление после тренировки в понедельник.

— Она с характером. Может за себя постоять. — Я смотрю через бассейн на своих. Шестеро играют в «Битва на плечах» с девушками на плечах. Остальные рассматривают новый гриль Сеймура. Когда он включает горелку, они как дети в кондитерской, и я сдерживаю смех. — Надо поговорить с ребятами.

— О чем?

— Что бы не приставали к ней и относились с уважением. Тренер нам головы оторвет.

— Ты к ней приставал, — указывает Хадсон. — Получается, ты предостерегаешь других от того, в чем сам виноват?

— Она меня отшила. — Я пожимаю плечами и допиваю пиво. — Впервые в жизни.

Он взрывается смехом, Милли вздрагивает, а потом подвывает ему.

— Серьезно? Расскажи, что она сказала.

Я стону и кидаю пустую бутылку в ближайший бак.

— «Единственное, что я хочу с тобой сделать, красавчик — это надрать тебе задницу на льду», — цитирую я и провожу рукой по груди. До сих пор чувствую там жжение от унижения. Никто раньше меня не отшивал. — И потом она именно это и сделала.

— О черт. Я уже чувствую, что она станет моим новым лучшим другом.

— Ты не имеешь права надо мной издеваться.

— Почему? Это же весело.

Я закатываю глаза и оглядываю вечеринку, встречаясь взглядом с одной женщиной. Ее желтое бикини подходит к волосам, и она кокетливо манит меня пальцем. Я знаю, что это приглашение, но привычного прилива адреналина, который я обычно испытываю, нет.

— Я пойду, — говорю я.

— Забираешь ту блондинку? Она с тебя глаз не сводила с того момента, как ты появился. Почти уверен, она сфоткала твою задницу.

— У меня красивая задница.

— Как человек, который вынужден смотреть на нее значительную часть своей жизни, подтверждаю — задница у тебя отличная. Только про презервативы не забудь, — говорит он, читая ту же лекцию, что читает нам всем. — Будь умницей, не делай ничего без согласия. Ты знаешь правила.

— Знаю, но я не в форме. Сегодня не вариант. — Я встаю и глажу Милли по голове. Она лижет мне руку, и я улыбаюсь. — К тому же я обещал Далласу посидеть с его дочкой, а после сегодняшнего дня нет ничего лучше, чем посмотреть диснеевский мультик с племянницей.

— Эмерсон тебя сильно задела, да? — Хадсон улыбается. — Никогда не видел, чтобы ты уходил с вечеринки рано, да еще и один.

— Не знаю, что она сделала, но мне это не нравится. — Мы стукаемся кулаками, и я киваю ему. — Наслаждайся выходными, Хи. Похоже, с понедельника все изменится.

— Дорогая, я дома! — кричу я, входя в квартиру Далласа Лэнсфилда двадцать минут спустя.

— Дядя Мав! — Джун, дочь Далласа, визжит, летя по коридору. Я подхватываю ее на руки и кружу. — Я так рада, что ты пришел. Можно я покрашу тебе ногти? Мама купила мне новый лак.

— Конечно, можно, жучок Джун. — Целую ее в макушку и прижимаю к себе. — Как ты, принцесса? Как дела в первом классе?

— Лукас толкнул меня на перемене, и мисс Уилсон отправила его в угол. — Джун самодовольно улыбается. — А когда она не смотрела, я толкнула его в ответ.

— Вот это моя девочка. Горжусь тобой, малышка. Где мама и папа? Оставили тебя одну командовать кораблем?

— Нет. — Она хихикает. — Они одеваются. Папа надевает галстук, а мама — платье. Очень красивое.

— Они оба невероятны. — Я иду по коридору в гостиную, плюхаюсь на диван и сажаю ее к себе на колени. — Как насчет пиццы на ужин?

— С пепперони, пожалуйста!

— Конечно, с пепперони.

— А мороженое?

— Конечно, малышка. Может, съедим мороженое перед пиццей и не скажем начальству. Это будет наш секрет, — говорю я.

— Что за секрет? — спрашивает Даллас. Он стоит в прихожей в сером костюме, с зачесанными назад волосами. — Не развращай мою дочь, Миллер.

Я улыбаюсь своему лучшему другу, с которым дружу почти десять лет.

— Даже не думал. Ты хорошо выглядишь, чувак. Куда сегодня? Куда-то с «Титанами»?

Даллас — кикер[21] местной команды НФЛ, чемпион Суперкубка и один из любимчиков фанатов. Шесть лет назад, когда он стал отцом-одиночкой, он почти бросил карьеру, но потом нашел женщину, которая любит и его, и его дочь одинаково. Теперь ему гораздо легче совмещать игру и воспитание ребенка.

— На уроки танцев. Мэйвен решила, что мы должны научиться танцевать танго к нашей свадьбе, но я постоянно наступаю ей на ноги. — Он проверяет отражение в зеркале и поправляет галстук. — Потом пойдем ужинать в новый французский ресторан. Ей очень хочется макарунов, и, говорят, там они отличные.

— Хочется, да? Ты хочешь мне что-то сказать?

— Нет, — отвечает Даллас. — По крайней мере, пока.

— Жаль. Я считаю дни. — Я вытягиваю руки на подушках и довольно вздыхаю. — Гуляйте хоть всю ночь. У нас выходные до понедельника, я могу забрать Джун к себе, если вы двое захотите… ну, ты понял.

— Ты так настаиваешь, да? Заведи своего, — говорит он.

— Нет. Мне нравится быть дядей Мавом, и мне нужно еще несколько племянниц. Может, и племянник тоже. Чтобы набрать целую хоккейную команду.

— Пап? Можно я покатаюсь с дядей Мавом? — спрашивает Джун, и я победоносно улыбаюсь.

— Видишь? Она уже в теме. Приведи ее в семейный день на арену, и я покатаю ее на коньках, — говорю я.

— Ни за что, — раздается из прихожей. Через пару секунд в гостиной появляется Мэйвен Вуд, невеста Далласа, еще один дорогой мне человек. — Наша дочь ни на метр не приблизиться к шайбе. Как и ко всему, что ей сопутствует.

— Черт, Мэй. — Я оглядываю ее с ног до головы и присвистываю. — Ты просто сногсшибательна.

— Спасибо. — Она улыбается и кружится, демонстрируя платье. Я привык видеть ее в игровой одежде и кепке, как официального фотографа нашей команды, но этой женщине идет все. — Кстати о сногсшибательности, я слышала, ты сегодня всех порвал на льду.

— Правда? — Взгляд Далласа перескакивает с меня на нее. — Я думал, у тебя сегодня выходной?

— Какого черта? Мои товарищи по команде еще не знают, что случилось, и я надеюсь, что так и останется, — говорю я.

— Слухи быстро расходятся, Мав. Эмерсон — новая соседка Пайпер, а мы с Пайпер близкие подруги. Она рассказала, что Эмерсон светилась от счастья, когда вернулась домой. Я бы тоже светилась, если бы уделала Маверика Миллера. А я-то думала, ты самый высокооплачиваемый игрок в НХЛ. — Мэйвен откидывает волосы за плечо, и я раздраженно кривлюсь. — Видимо, нет.

— Она не уделала меня.

— Кто-нибудь введет меня в курс дела? Не люблю быть в неведении, — говорит Даллас.

— Эмерсон — новый левый нападающий «Старс», — объясняет Мэйвен. — Она безумно талантлива. И красива. Немного грубовата, но она мне понравилась за те пять минут, что я с ней провела.

— Неудивительно, что Миллер не в духе. Ты же знаешь, как он любит спортивных женщин, — говорит Даллас.

— Это моя гребаная девушка мечты, — скулю я, стараясь не материться при Джун. — Наша первая встреча была ужасной, и теперь я должен играть с ней, поджав хвост.

— Ты реально напоминаешь мне собаку, — говорит Мэйвен.

— И выглядишь как собака, — добавляет Джун, и я чмокаю ее в щеку.

— Уверен, что хотел залаять, когда увидел ее впервые, — говорю я. — Все нормально. Будет хорошо. Я либо очарую ее так, что у нее не останется выбора, кроме как влюбиться, либо доведу до того, что она потребует обмена в другую команду.

— Точно обмен. — Даллас и Мэйвен переглядываются. — Красавица, ты сказала?

— О да. — Мэйвен кивает и достает из сумочки помаду. — Самая сексуальная женщина, которую я когда-либо видела.

— Почему она должна быть хоккеисткой? Почему я не мог встретить ее в баре? Или в аэропорту? Или на благотворительном вечере, где я мог бы пожертвовать миллион долларов на какое-нибудь экологическое движение, которым она увлекается, чтобы она влюбилась? — Я стону. — Это так несправедливо.

— Твоя жизнь такая сложная. Честно, не знаю, как ты вообще выживаешь, — говорит Даллас.

— Вот тебе и лучший друг, — фыркаю я. — Я тут страдаю.

— Все будет хорошо. — Он обнимает Мэйвен за плечи и целует в лоб. — Готова, дорогая?

— Эй, хватит уже, вы двое. Здесь дети, — говорю я, закрывая Джун глаза. — Для этого есть время и место.

— Да, и ты один из детей, — Мэйвен показывает язык. — Может, ты просто завидуешь. Ты хочешь того же, что у нас.

Я взрываюсь смехом.

— Боже, женщина. Ты с ума сошла. Этого никогда не случится. Ты же знаешь, я люблю засиживаться допоздна с теми, кого больше не увижу, и траха…

— Не смей заканчивать это предложение при моей дочери. — Даллас сверлит меня взглядом. — Или я сломаю тебе пальцы.

— Прости. — Я поднимаю руки в знак капитуляции. — С этого момента веду себя прилично. Начиная с нашего свидания с Анной и Эльзой. Готова, жучок Джун?

— Да! — Джун вскидывает руки в воздух и ликует. — Время смотреть «Холодное сердце»!

— В третий раз за неделю. Погнали, снеговичок.

Я включаю телевизор, откидываюсь на спинку, позволяя Джун устроиться поудобнее, и до конца вечера не думаю об Эмерсон.

У меня в телефоне есть контакты всех парней на случай чрезвычайных ситуаций. Сегодня ты подписываешь контракт. Решил, что пора добавить и твой.

Импровизированная раздевалка, которую «Старс» организовали для меня — это старая кладовка, пропахшая грязными швабрами и средством для мытья стекол.

Это не мечта, но благо просто временная мера, пока тренер Сондерс не найдет решение получше. А пока я могу любоваться кучей грязных тряпок, пока одеваюсь.

— Эй, — говорит Пайпер, и наши взгляды встречаются в зеркале. — Ты в порядке?

Я делаю глубокий вдох и считаю до трех.

— Да. Нет. Не уверена.

— Хочешь поговорить об этом? — Она склоняет голову набок, и я понимаю, что это ненавязчивое приглашение. Она говорит: «Я здесь. У нас есть время».

— Я в панике. — Я провожу руками по брюкам и постукиваю пальцами по бедру. Не спала всю ночь и с самого утра дрожу от нервного напряжения. — Это будет тяжело.

— Да.

— Я думаю, что совершаю ошибку.

— Нет.

— Везде будут интервьюеры и камеры. Я знала, что так будет, но… Мне нравится моя уединенная жизнь. Мне нравится быть полуизвестной. Достаточно известной, чтобы люди знали мое имя, но не узнавали на улице, когда я в одиннадцать вечера покупаю мороженое. После сегодняшнего дня все изменится.

— Так бывает со всеми первопроходцами[22].

— Я не первопроходец.

— Ты первопроходец, Эмми. Я знаю, ты не любишь хвастаться достижениями, но признавать их — это нормально. — Пайпер заплетает мои длинные волосы в две косы и добавляет по маленькой ленточке в каждую. — К тому же, насколько сложно может быть играть в команде НХЛ? Мальчики же справляются.

— Да. Мальчики справляются. Спасибо, Пайпер. — Я протягиваю руку через плечо и сжимаю ее ладонь. — Серьезно. Спасибо, что ты есть.

Она обнимает и прижимается ко мне.

— Я всегда рядом.

— Ты знаешь, когда мы будем давать автографы?

— После тренировки. Тренер Сондерс решил собрать группу игроков, которые будут вместе с тобой общаться с прессой. Маверик будет там. Хадсон Хейс тоже. Я пытаюсь уговорить Лиама Салливана, нашего вратаря, прийти, но он очень серьезный. Не любит интервью. — Она поправляет мою левую косу. — Ты не будешь одна, так что сможешь немного расслабиться.

— Пока Маверик не выставит меня идиоткой перед всеми. — Я отстраняюсь от нее и встаю. — Не могу забыть, каким козлом он был при первой встрече. Он думал, что я хочу с ним переспать.

— Не лучшая первая встреча, — соглашается она. — И, честно говоря, большинство женщин хотят с ним переспать. Ты — исключение.

Я фыркаю.

— В его мечтах.

— По крайней мере, дальше будет только лучше. Пресса обожает Маверика. Он хорошо справляется — дает им ровно столько информации, чтобы они не приставали. Не беспокойся о нем, — говорит Пайпер.

Трудно не беспокоиться, когда он лучший игрок в команде. Когда он самый крупный, быстрый и устрашающий игрок в НХЛ, чье мнение имеет наибольший вес в раздевалке.

Он может бесить меня до чертиков — и мне придется сменить номер телефона — но Маверик Миллер — ключ к тому, чтобы я сохранить место в «Старс».

Я не обязана с ним общаться.

Ему даже не обязательно мне нравиться.

Я просто должна вести себя профессионально, чтобы люди, которые платят мне зарплату, думали, что мы достаточно ладим, чтобы я осталась.

— Ты права. — Я беру клюшку и направляюсь к двери. — Все будет хорошо.

— Посмотри на себя. — Пайпер хлопает в ладоши, и мне кажется, она найдет плюсы даже в самый мрачный и дождливый день. — Ты отлично справишься. Это такая же тренировка как и сотни предыдущих. О СМИ позаботишься потом, а сегодня вечером мы можем наесться мексиканской едой.

— И напиться вина? — спрашиваю я, и она улыбается.

— Бутылкой за бутылкой. Я не напивалась с той ночи, когда подписала документы о разводе, и уже давно пора.

— Разве это не было год назад?

— Да. — Она пожимает плечами. — Не люблю пить в одиночестве.

У меня сжимается желудок.

— Черт. Я была ужасной подругой.

— Нет, не была. Ты была занята осуществлением своей мечты, так же как я думала, что осуществляю свою. Теперь мы здесь вместе, и это главное. — Ее улыбка добрая и полна поддержки, которую я чувствую глубоко внутри. — Надери им задницы, Эмми.

В первый день в старшей школе я обедала одна в туалетной кабинке.

Боюсь, сегодня будет то же самое.

Костяк команды играет вместе много лет. Может, они и не очень хороши, но из интервью и фотографий видно, что они любят друг друга.

Трудно влиться в уже сложившийся коллектив, не выглядеть при этом слишком старательной.

Я специально выхожу на лед первой, чтобы избавиться от нервозности, и быстро делаю четыре круга по катку. К тому времени, как появляется остальная команда, то противное чувство неуверенности, которое стучит в груди, начинает утихать. Я подхожу к скамейке и беру бутылку с водой, не желая выглядеть чересчур рьяной выскочкой.

Несколько игроков кивают мне в знак приветствия. Парень в экипировке вратаря — Салливан, как я узнаю по его майке — издает звук, похожий на ворчание, от которого создается впечатление, что он либо злится, либо испытывает боль.

Пайпер была права — он действительно выглядит так, будто у него палка в заднице.

Грант Эверетт, парень ростом метр семьдесят восемь, который едва выглядит достаточно взрослым, чтобы пить алкоголь, спрашивает, могу ли я подписать полотенце для его сестры после тренировки. Я так взволнована тем, что третий номер прошлогоднего драфта НХЛ хочет мой автограф, что промахиваюсь мимо рта, когда пытаюсь сделать глоток, и проливаю воду на тренировочную джерси.

Я замечаю Хадсона Хейса на другом конце льда, и когда он машет мне рукой, чтобы я подошла, я направляюсь в угол катка, где он делает растяжку.

— Привет. — Он снимает перчатку и протягивает мне ладонь. — Я Хадсон.

— Эмерсон, — говорю я, и его рука накрывает мою, когда мы жмем друг другу руки. — Но можешь звать меня Эмми.

— Приятно познакомиться, Эмми. — Его улыбка теплая и добрая, и он мне уже нравится. — Как тебе в Вашингтоне?

— Слишком много дождей. Я почти не видела солнца с тех пор, как прилетела.

— И не говори. Ты переехала из Калифорнии, да? Наверное, большая перемена.

— М-м. Из Сан-Диего через Мичиган, с несколькими остановками по пути.

— В Лансинге, кажется?

— Кто-то хорошо подготовился. Ты мог бы кое-чему научить своего капитана.

— Наверное, даже большему, — шутит он, и я невольно тихо смеюсь. Пожалуй, не нужно уточнять, о ком из моих товарищей по команде я говорю. — Гендерно нейтральное имя сбивает людей с толку?

— Постоянно. Когда я сдавала экзамены, экзаменатор пытался выгнать меня из комнаты, потому что думал, что я выдаю себя за кого-то другого. Мне прочитали целую лекцию о том, что кража личности — это уголовное преступление, даже для подростка. Мне даже хочется официально сменить имя на Эмми, но реакция людей, когда они ошибаются, просто уморительна.

— Ты имеешь в виду таких идиотов, как капитаны хоккейных команд, которые пытаются к тебе клеиться?

Именно так я себя чувствовала, когда впервые встретила Грейди. При мысли о моем лучшем друге на лице расцветает широкая улыбка, и я задаюсь вопросом, может ли Хадсон стать моим новым другом.

— Именно. Хотела бы я иметь видеозапись того дня, — говорю я.

— Я, наверное, смогу что-нибудь найти. По всей арене камеры наблюдения. Можем использовать это для шантажа. — Хадсон улыбается мне в ответ. — Дай знать, если Мавви будет слишком тебя бесить. Я без проблем поставлю его на место.

— Мавви? Это отвратительно милое прозвище, даже если его обаяние красавчика на меня не действует.

— Ты уверена? — раздается низкий голос за моей спиной. — Может, обаяние действует, раз ты все еще называешь меня красавчиком.

— Твой избирательный слух — это что-то. — Я поворачиваюсь, и Маверик стоит там с шлемом и клюшкой в руках. — Может, мне называть тебя троллем. Или пиявкой, раз ты не можешь оставить меня в покое.

— Комплименты становятся все лучше и лучше, — говорит Маверик. — Не могу дождаться, что ты придумаешь дальше.

— Тебе что-то нужно? — спрашиваю я.

— Просто хотел пожелать удачи.

— С каких это пор ты со мной мил?

— Я со всеми мил. — Он выпячивает грудь, и я клянусь, он становится на сантиметр выше. — Я знаю, мы начали не с той ноги, но если нам быть рядом друг с другом в течение следующих семидесяти игр этого сезона, я решил, что буду вежливым. Тяжело выигрывать, если твои руки будут обхватывать мою шею и перекрывать доступ воздуха.

— Тебе это не нравится? Я удивлена.

— Все может быть. Хочешь проверить?

— Мечтай.

— Говорит женщина, которая не перестает говорить обо мне, когда меня нет рядом. — Его улыбка превращается в самодовольную, а глаза морщатся в уголках. — Ты что, одержима мной, Хартвелл?

— Он может заблуждаться, — говорит Хадсон. Он подъезжает к Маверику и кладет руку ему на плечо. — Если ты его игнорируешь, он обычно находит кого-то другого, к кому можно приставать.

— То есть он надоедливый комар. Понятно, — говорю я.

Раздается свисток. Тренерский штаб стоит на красной линии с планшетами в руках, и мое сердце подпрыгивает к горлу.

— Собираемся, — кричит тренер Сондерс, и мы все подходим к нему.

— Не оплошай слишком сильно, — говорит мне Маверик, стуча своей клюшкой по моей. — Ты в команде — не самое худшее, что может быть.

— Спасибо, — тихо говорю я, но вся моя уверенность улетучивается.

— Эй, — говорит Хадсон, и его улыбка похожа на ту, что подарила мне Пайпер. — Теперь ты одна из нас. Мы тебя прикроем.

Его слова поднимают мне настроение, и я не могу точно описать это чувство. Благодарность, может быть? Признательность? Начало дружбы и уверенность, что я смогу чувствовать себя комфортно в этом незнакомом месте?

Это чувство усиливается, когда Маверик кивает, глядя мне в глаза, и добавляет:

— Да, Хартвелл. Мы тебя прикроем.

Я никогда не видел, чтобы пресс-центр был так переполнен, и все они собрались здесь ради Хартвелл.

Все места заняты. В задней части зала стоит целая стена из людей, которые все продолжают прибывать. Не понимаю, куда, черт возьми, они собираются втиснуться.

Микрофоны аккуратно выстроены в ряд на столе, а камеры крупнейших спортивных каналов направлены на место, где будем сидеть я и мои товарищи по команде. Почти у всех в руках телефоны, готовые записать ответ на любой вопрос.

— Черт возьми. — Я отступаю в коридор. — Это безумие.

— Что? — спрашивает Эмерсон, и я указываю на дверь.

— Посмотри.

Она высовывает голову из-за угла, и ее плечи поднимаются до ушей, когда она замечает море людей. Отходит от стекла и делает глубокий вдох, а дверь с грохотом захлопывается за ней.

— Охренеть, — выдыхает она.

— Думаешь о том, как я выгляжу без рубашки, Хартвелл? — шучу я. — Я польщен.

Улыбка — самая крошечная, едва заметная улыбка, которую я когда-либо видел, — трогает ее губы, и я — самый гордый ублюдок на свете.

Я хочу запустить пушку с конфетти. Повесить на стропилах «Сивик центра» баннер с надписью «Я ЗАСТАВИЛ ЭМЕРСОН ХАРТВЕЛЛ УЛЫБНУТЬСЯ». Напечатать это на футболке и ходить в ней по городу.

Думаю, она бы меня задушила, если бы я так поступил, но от этого мне еще больше хочется это сделать.

— У вас всегда так? — спрашивает Эмерсон. — В пресс-центре в Сан-Диего всего один стул стоял.

— И кто тот счастливчик?

— Даг из «Сан-Диего Кроникл». Он все цитаты в блокнот записывает и понятия не имеет, как пользоваться микрофоном.

— Похоже, он просто находка. Наш пресс-зал никогда так не выглядит. Последний раз, когда я помню, что он был так переполнен — после моей первой игры в качестве новичка, но даже никому тогда не пришлось стоять. Ты ранишь мое самолюбие, затмевая меня, Рыжуля.

Это вызывает у нее еще одну полуулыбку, и я хочу получить их все. Засунуть в карман и оставить себе.

— Не могу поверить, что говорю это, но я рада, что вы все сегодня здесь будете, — признается Эмерсон. — Я не хочу, чтобы все внимание было сосредоточено на мне, и будет приятно разделить внимание. Уверена, для тебя это не проблема. У тебя, наверное, камеры у изножья кровати стоят.

— Лесть продолжается. Продолжай в том же духе, и я могу привыкнуть.

— Если ты такой без привыкания, я не хочу знать, какой ты будешь с ним.

Я улыбаюсь.

— Могу я задать тебе вопрос?

Эмерсон поднимает подбородок и смотрит на меня. Ее зеленые глаза почти сверкают под дерьмовым светом люминесцентных ламп, и я вижу, что в них есть и вкрапления коричневого цвета.

— Зачем?

— Чтобы мы могли лучше узнать друг друга. Если я буду играть рядом с тобой, мне нужно знать, какой ты пьешь кофе. Считай это очень длинной, очень затянутой игрой в «Двадцать вопросов». А еще лучше, давай договоримся на «Пятьсот вопросов». Каждый раз, когда мы будем вместе, мы будем узнавать что-то новое.

— Ты говоришь так, будто я планирую проводить с тобой больше времени, чем требуется. Чем реже я тебя вижу, тем лучше, Миллер.

— Я могу быть очень убедительным, — говорю я.

— Ты говоришь «убедительным», я говорю «назойливым».

— Какая разница?

Она вздыхает и кладет руки на бедра.

— Я ненавижу игры, но знаю, что ты не перестанешь меня доставать, пока я не соглашусь.

— Посмотри на себя. Ты уже столько обо мне знаешь.

— Ладно. Что ты хочешь знать?

Многое, — думаю я, и это впервые.

Я никогда не веду подобных бесед с женщинами. Мне это не нужно.

Все знают, на что идут со мной — на секс. Один или четыре оргазма, в зависимости от того, как пройдет ночь. Хорошее времяпрепровождение, прежде чем мы разойдемся, и абсолютно ничего глубокого и значимого.

Но по какой-то причине мне чертовски любопытно узнавать Эмерсон Хартвелл.

Мне плевать, что она не окажется в моей постели позже сегодня вечером. Мне плевать, что она, наверное, ударила бы меня по голове клюшкой, если бы представилась такая возможность.

Я просто хочу узнать о ней что-нибудь.

Имя домашнего питомца, что у нее был в детстве. Ее «гора Рашмор»[23] из хоккеистов. «Жаворонок» она или «сова».

Что, блять, угодно.

Готов поспорить, она не любит делиться личной информацией, и, как и в случае с ее улыбками, мне, черт возьми, еще больше хочется узнать.

— Кто тот мудак, который заставил тебя поверить, что ты не должна гордиться своими достижениями? — спрашиваю я. По ту сторону двери тренер Сондерс болтает о будущем и следующих шагах нашей команды. Наверное, я должен слушать и готовиться к тому, что меня будут преследовать журналисты, но я отключаюсь от его слов и сосредотачиваюсь на веснушчатой рыжеволосой девушке передо мной. — Он запретил тебе не радоваться всему, чего ты добилась?

Мышца на челюсти Эмерсон напрягается. Ее глаза вспыхивают жаром, точно так же, как в первый день нашей встречи, и, черт, мне нравится этот огонь, что горит в ней.

— А тебе-то какое дело? Мы не друзья, и мы сокомандники[24] всего три часа. Я не собираюсь падать на колени и поклоняться земле, по которой ты ходишь, только потому, что все остальные так делают, и я не понимаю, почему ты хочешь со мной подружиться.

Почему бы мне не хотеть с ней подружиться?

Может, она и немного вспыльчивая, но все равно кажется чертовски классной. Очевидно, что кто-то в прошлом подорвал ее доверие, и мне не нравится, что она так нерешительна, что даже не позволяет своим товарищам по команде узнать о себе хоть что-то.

— Мое избирательное ухо уловило только слова «падать на колени», — говорю я, пытаясь пошутить, а она закатывает глаза. — Помнишь, что мы с Хадсоном говорили тебе перед тренировкой? Я знаю, что тебе на меня плевать. Я знаю, что мы не друзья, но преданность — это мое кредо. Я забочусь о людях, Хартвелл, которые что-то значат для меня, и ты теперь одна из них. Если кто-то сказал тебе, что то, что ты делаешь — то, что ты сделала — как спортсменка, не заслуживает признания, я хотел бы знать имена, чтобы вежливо послать их нахер и перестать забивать голову моему левому нападающему в день, который должен стать самым важным в ее карьере.

— Прости, — говорит Эмерсон, и это самый мягкий голос, который я от нее слышал. Она отводит взгляд от меня и впивается носком туфли в ковер. — Это было агрессивно, и я извиняюсь.

— Ты лаешь, но не кусаешь, Хартвелл. Не могу дождаться, когда ты выплеснешь это на шайбу.

— Говорит парень, который ходит за людьми, как потерявшаяся собака.

— Я просто ищу хозяина, наверное.

— Может, кто-нибудь должен отвезти тебя обратно в приют. — Она секунду изучает мое лицо, прежде чем вздохнуть и добавить: — У меня был бывший парень, который говорил мне, что мне дают шансы только потому, что я женщина, а не потому, что я хороший игрок. Потому что я… — она замолкает и сглатывает. — Не важно. Когда слышишь одно и то же столько раз, начинаешь думать, что это правда.

Я сжимаю кулак у бедра. Сужаю глаза. Меня пронзает раздражение, и у меня появляется желание кого-нибудь хорошенько побить.

— Ты встречалась с этим парнем? — спрашиваю я, и она кивает. — Я ни черта не знаю об отношениях, но унижать свою девушку из-за того, что тебе не нравится, когда она успешнее тебя — это не то, что я бы хотел видеть в человеке, с которым буду вместе.

— Мы все делаем глупости, когда молоды и влюблены. Играешь в глупые игры — получаешь глупые призы. Моим оказался придурок, который любил заставлять меня чувствовать себя ничтожной, хотя у него самого был крошечный член.

Я чуть не давлюсь смехом.

— Насколько крошечным?

Эмерсон раздвигает пальцы на ширину чуть больше десяти сантиметров.

— Вот настолько.

— Мне нужно отправить тебе корзину с фруктами и соболезнованиями.

— У меня аллергия на клубнику.

— Заметано. Ты назовешь мне его имя? — спрашиваю я.

— Нет, — отвечает она.

— У меня есть друзья, которые могли бы его разыскать. Они могли бы взломать его компьютер, если тебе когда-нибудь захочется отомстить.

— С кем, черт возьми, ты дружишь?

— Перестань выпытывать у меня информацию, — самодовольно говорю я. — А то еще подумаю, что я тебе нравлюсь, Рыжуля.

— Если твое эго станет еще больше, в коридоре для нас просто не останется места.

— Можешь подойти ко мне поближе, если хочешь.

— Думаю, я лучше умру. — Она смотрит на свои туфли и поднимает ногу. — Может, мне надеть обувь на плоской подошве? Не хочу выглядеть на фотографиях слишком высокой.

— Слишком высокой? — Я морщу нос. — А бывает такое — слишком высокая? Я обожаю высоких женщин.

— Тогда я точно надену обувь на плоской подошве.

— Стой. — Я касаюсь ее локтя, а потом отдергиваю руку, осознав, что делаю. — Прости. Я не судья из «Подиума», так что мое мнение о моде не имеет особого веса, но мне нравятся каблуки. И если они нравятся тебе, какая разница, что думают другие?

— Я читала статью в GQ[25] о тебе прошлым летом. Похоже, у тебя много мыслей о моде, — говорит она и прикрывает рот рукой. Ее глаза расширяются, и на щеках появляется милый розовый румянец, когда она осознает, что только что мне сказала. — Черт. Сделай вид, что я этого не говорила.

Я медленно улыбаюсь и опираюсь локтем о стену над ее головой.

— Ну-ну-ну. Ты читаешь обо мне, Хартвелл? Записываешь мое имя в дневник?

— Я использовала фотографии как мишень для дартса. Твое лицо было центром.

— Ты попала в цель?

— Прямо между глаз. Каждый раз.

— Умница, — говорю я, и розовый оттенок на ее коже сменяется багровым, опускаясь по шее. — Это…

— Я не помешал? — спрашивает Хадсон. Его взгляд перескакивает с меня на Эмерсон, и он улыбается. — Рад видеть, что вы двое можете вести разговор, не покалечив друг друга.

— День только начался, — говорит Эмерсон и отстраняется от меня.

— Где ты был? — спрашиваю я Хадсона. — Ты опоздал.

— Извини. У Итана на заднице появилось пятно, он думает, что это рак кожи, и хотел, чтобы я его осмотрел. Он собирался попросить Лекси, но она, наверное, оторвала бы ему голову за то, что он ее беспокоит.

— Кто такая Лекси? — спрашивает Эмерсон.

— Наш главный тренер по физподготовке. Ты скоро с ней познакомишься, — говорю я ей. Затем, обращаясь к Хадсону: — Как, черт возьми, у него может быть рак кожи на заднице? Он что, голым ходит?

— Это же Изи-И. Я бы не удивился, — говорит он. — Я видел его член больше раз, чем свой собственный.

Эмерсон фыркает, и при этом звуке меня пронзает острая боль.

Мне не нравится, что он заставляет ее смеяться. Мне не нравится, что она считает его забавным, и мне больше нравилось, когда мы были только вдвоем.

Аплодисменты по ту сторону стены разгоняют мое раздраженное настроение, и дверь в комнату для прессы распахивается. Пайпер жестом приглашает нас войти и бросает взгляд через плечо Хадсона.

— Где Лиам? — шипит она.

— Прости, Пайпер. Он сказал что-то про птицу и клетку. — Хадсон краснеет и чешет правое ухо — его нервный тик, который появляется, когда ему не по себе. — Я знаю, что это ложь, и мне жаль, что именно я должен тебе это сказать.

— Что за мужчина. — Пайпер фыркает, хватает меня за руку и тянет к столу. — Слишком поздно. Твоя очередь.

— Эй, Рыжуля, — говорю я, стараясь говорить достаточно тихо, чтобы репортеры не подслушали. — Если тебе нужен перерыв, коснись носа, и я начну говорить о маленьких членах или о чем-то еще.

— Разговоры о гениталиях не означают, что мы друзья, Миллер, — говорит она.

— И не подумал бы предположить что-то подобное, Хартвелл.

Эти репортеры меня просто выбесили.

Мы здесь уже целый час, а они не дают Хартвелл ни секунды передохнуть. Как только она заканчивает отвечать на один вопрос, ей тут же задают следующий, будто мы находимся посреди гребаного теннисного матча. Я устал просто слушать ее и не успеваю следить за тем, как быстро она переключается с разговора о своей карьере в колледже на то, чего она больше всего ждет в этом сезоне.

Я понимаю — она сейчас в центре внимания.

История, которую все хотят задокументировать.

Но, Боже мой.

Неужели они не могут дать ей отдохнуть на полсекунды, чтобы глотнуть воды? Она все время тянется к бутылке, стоящей перед ней, но у нее нет возможности ее открыть.

— Эмерсон, — кричит из второго ряда парень с нервным видом, привлекая ее внимание. — Все это, наверное, кажется лишней суетой для хоккейной команды, которая не выиграла больше двадцати матчей за последние пару сезонов.

Я прищуриваюсь, узнав, кто с ней разговаривает.

Это Саймон Баттекер, тот самый мудак, который однажды написал язвительную статью о слабостях Хадсона в обороне на следующий день после того, как его мать умерла от рака. Тот кусок дерьма, который упрекнул его в том, что он отвлекается во время игр, как будто Хадсон был на пляже в Сен-Тропе, а не навещал свою больную мать в больнице при каждой гребаной возможности.

Из уст этого ублюдка не выходит ничего хорошего, и я готовлюсь к любой чуши, которую он собирается изрыгнуть в адрес Хартвелл.

— Может быть, — говорит Эмерсон. — Но «Старс» по-прежнему приносят более четверти миллиарда долларов дохода каждый год. Моя команда из ECHL в прошлом году не получила прибыли, так что, думаю, немного помпезности не помешает. К тому же, приятно чувствовать себя важной. Кто бы не хотел, чтобы для него расстелили красную дорожку?

Все в комнате смеются. Саймон выпрямляется, готовясь нанести решающий удар.

— Ты присоединяешься к НХЛ как первая женщина в составе мужской команды. Как, по-твоему, ты сможешь составить конкуренцию мужчинам в лиге? Думаешь, тебе дадут игровое время, или ты просто будешь сидеть на скамейке запасных?

Мои пальцы сжимают край стола, и у меня дергается глаз. Хадсон рядом со мной напрягается, и улыбка, которая была на его лице, исчезает.

— Надеюсь, у меня все получится, — говорит она, не подавая вида, что его вопрос ее задел. — Я всегда полагалась на свою скорость и собираюсь использовать это преимущество, когда буду играть против спортсменов, которые крупнее меня. Что касается того, сколько минут я получу, это решать тренеру Сондерсу. Для меня честь быть здесь, независимо от того, буду ли я в первом или четвертом звене.

Когда я был новичком, я прошел небольшой тренинг по общению со СМИ, но в конечном итоге все сводилось к тому, чтобы не вести себя как козел и никогда никого не подставлять. Очевидно, Эмерсон прошла через что-то более серьезное, потому что она гораздо более дипломатична, чем был бы я.

— Твои статистические показатели впечатляют, — Саймон делает паузу, и его улыбка смертоносна. — Для спортсменки. Я заметил твои голевые передачи…

— Подожди, — говорю я, и все в комнате поворачивают головы, чтобы посмотреть на меня. Я открываю бутылку с водой, стоящую перед Эмерсон, и пододвигаю к ней. — Мы не будем этого делать.

— Чего не будем делать? — спрашивает Саймон, и ему повезло, что между нами есть барьер.

— Бросаться фразами вроде «для спортсменки». Я знаком с тобой с тех пор, как был новичком, Баттекер, и я ни разу не слышал, чтобы ты говорил, что мои статистические показатели хороши для спортсмена. Если ты будешь освещать нас в этом сезоне, ты должен признать, что Хартвелл — игрок НХЛ. Точка.

— В таком случае я исправлю свое заявление. Ее статистика впечатляет, но по всем показателям она была бы последней в лиге.

— Она еще ни разу не выходила на лед, а ты уже ее запихнул на галерку? — спрашиваю я, хватая микрофон. — Извини за мой французский, но это здесь, блять, не пройдет. Относись к моим товарищам по команде с уважением, или я позабочусь о том, чтобы у тебя на ближайшее время отобрали доступ к нам. Можешь смотреть матчи на пятом канале, а не из уютной ложи для прессы, мудак.

Я делаю глубокий вдох и жду, пока Пайпер не оттащит меня от стола. Лишит меня права на интервью на три месяца, как она поступила с Коннором, когда он ругался полдюжины раз в прямом эфире после позорного поражения со счетом 7:0 в прошлом году.

Я и не знал, что существует столько способов послать кого-то на хрен.

Вместо этого она ухмыляется, показывает Саймону средний палец с того конца комнаты, где он его не видит, и жестом предлагает нам продолжить.

— Э-э, может, вернемся к ажиотажу вокруг четверговой игры, — вступает Хадсон, всегда готовый разрядить обстановку. — Мы играем дома. Мы выиграли два матча подряд, что далеко не впечатляет, но, эй. Это лучше, чем проигрывать пятнадцать раз подряд, как в моем дебютном сезоне.

Все снова смеются, кто-то задает ему вопрос о количестве молодых игроков в нашем составе, и разговор продолжается.

Я поворачиваюсь к Эмерсон, чтобы оценить ее реакцию на последние несколько минут. Она выглядит невозмутимой, но я начинаю думать, что она просто такая.

Хладнокровная. Сдержанная. Ей плевать на то, что ей говорят. Слова скатываются с нее, как волны, и я бы хотел уметь быть таким же невозмутимым — а я тут готовлюсь к сопротивлению.

— Ты в порядке? — спрашиваю я. — Извини, что перебил.

— Я в порядке, — отвечает она. — Обычно я лучше справляюсь, но сейчас я вымотана. Я думала, что привыкла к тому, как быстро разгоняется моя жизнь, но когда я оказалась здесь, то почувствовала, будто все мчится от нуля до тысячи за две секунды.

— Добро пожаловать в высшую лигу. У нас на десять игр больше, чем ты играла в ECHL, и на четыре команды больше. Больше поездок и более длительные переезды. Ты должна в первую очередь заботиться о себе, а это значит, что нужно сказать этим людям, чтобы они, черт возьми, подождали с вопросами, пока ты выпьешь воды.

— На этом закончим, — говорит тренер. — У моих игроков был долгий день, а Эмерсон нужно подписать контракт.

— Ты прочитала его вместе с агентом, да? — спрашиваю я, приоткрыв рот, и она кивает. — Хорошо.

Она скрещивает и раскрещивает ноги. Натягивает улыбку, когда тренер кладет перед ней стопку бумаг и роскошную ручку, и расправляет плечи, как будто собирается приступить к делу.

— Я хочу поблагодарить «Старс» за эту возможность. Я знаю, есть люди, которые могут думать, что я не заслуживаю места в этой команде, но критика всегда делала меня сильнее. — Эмерсон снимает колпачок с ручки и вертит ее между пальцами. — Это моя мотивация продолжать усердно работать, так что спасибо за стимул.

Я смотрю ей через плечо, пока она подписывает первую страницу контракта. Ее подпись — это красивые курсивные и плавные буквы, и я задаюсь вопросом, не ходила ли она когда-нибудь на уроки каллиграфии.

— Перестань дышать мне в затылок, Миллер, — бормочет она, переворачивая следующую страницу легким движением запястья.

— Прости. Мой почерк выглядит как дерьмо по сравнению с твоим, и я просто заворожен.

— У тебя на теле нет татуировки с женским почерком? — Ее взгляд скользит по моей татуированной руке, а затем возвращается к моему лицу. — Я в шоке.

— Нет. Можно мне воспользоваться твоим? — спрашиваю я. — Я набью «красавчик» прямо над сердцем.

— Ты никогда не остановишься, да?

— Нет. Это круглосуточная работа, Рыжуля. Но, по крайней мере, я снова заставил тебя улыбнуться.

— Ты меня не заставил улыбнуться. — Эмерсон перелистывает на следующую страницу и подписывается еще два раза. — Тебе это только кажется.

— Это поэтому ты кусаешь нижнюю губу?

— Я кусаю нижнюю губу, чтобы не накричать на тебя.

— Ничего страшного, если не хочешь признаваться. Можем притвориться, что ты улыбаешься в камеру. Смотри. Вон та. — Я машу рукой и улыбаюсь в длинный объектив, направленный на нас. — Поздоровайся.

— Ты изматываешь.

— Это самое милое, что ты мне сказала за весь день. Эй. Что ты делаешь завтра вечером? — спрашиваю я, понизив голос.

— Провожу время с тобой. — Эмерсон встает и кивает тренеру, пожимая ему руку, пока они позируют для серии фотографий, которые, я знаю, завтра утром появятся на главных страницах всех спортивных сайтов. — Мы не друзья, помнишь?

— Как будто я мог забыть за те пять минут, что прошли с тех пор, как ты мне в последний раз напомнила, — говорю я ей, когда журналисты начинают собирать свои вещи. — Мы устраиваем командный ужин каждый вторник у меня дома. Каждый приносит какое-нибудь блюдо, и мы проводим вместе пару часов. Кто-то играет в видеоигры. Кто-то пьет. Кто-то достает стопку пазлов, которые у меня лежат в гостиной. Никто не говорит о хоккее. Атмосфера расслабленная. Тебе стоит прийти.

— Ты любишь пазлы?

— Это твой вопрос дня для нашей игры?

Она в сотый раз закатывает глаза, и ее раздражение заставляет меня улыбнуться.

— Наверное.

— Я обожаю пазлы. Я много их собирал, когда… — Я прочищаю горло и меняю тему. — Моя племянница тоже их любит, и когда я за ней присматриваю, мы всегда собираем их.

— Спасибо за приглашение, но я же сказала, что намерена проводить с тобой как можно меньше времени. — Эмерсон смотрит на меня с чем-то, что я приму за намек на сожаление. — Так будет лучше для всех нас.

— Хотелось бы мне поступить так же, — вступает в разговор Хадсон. — Ты поступаешь мудро, держась на расстоянии, Эмми.

У меня внутри все сжимается в тугой узел, когда он так ее называет. Как будто они лучшие друзья уже много лет, а я — посторонний, пытающийся пробиться в их круг.

— Приглашение в силе, — добавляю я. — На этой неделе. На следующей. Через месяц. Ты не теряешь его только потому, что не придешь завтра.

— Запомню. Увидимся на тренировке в среду, — говорит она, перекидывая черную сумку через плечо и уходя.

— Убери язык в рот, — говорит Хадсон и хлопает меня по плечу. — И перестань пялиться на ее задницу.

— Мой язык именно там, где ему и положено, иди на хрен. — Я провожу рукой по лицу и откидываюсь на спинку стула. — И я не пялился на ее задницу. Я не хочу лишиться руки, а эта женщина без колебаний применила бы ко мне циркулярную пилу.

— Она похожа на ту, что готова на все, да?

— Да, — смеюсь я. — Это нам очень пригодится на льду.

— Думаешь, у нее есть шанс? Саймон — придурок, но он спросил то, о чем все думают.

— У нее есть шанс. Как ты и сказал — хуже уже не будет. Может, Хартвелл поможет нам зажечь. Бог знает, я пытался и провалился.

— Ты теперь на ее стороне?

Я пожимаю плечами.

— Я капитан. Я делаю то, что в лучших интересах команды. Если это означает ладить с женщиной, которая скорее отдаст себя на съедение львам, чем проведет время со мной, так тому и быть.

Хадсон пододвигается поближе и понижает голос. — Я слышал, что ты чуть не рассказал ей про пазлы. Ты ни с кем об этом не говоришь.

— Это чуть не вырвалось случайно, — говорю я. — К тому же, я не думаю, что Хартвелл — это кто-то особенный.

— Осторожно, капитан. Не влюбись в нее.

— Успокойся, Хад. — Я встаю и улыбаюсь ему. — Ты же знаешь, что влюбиться — это не в моей натуре. Каждую ночь одна и та же женщина? Звучит чертовски ужасно.

— Теперь у нас в НХЛ есть женщины. Все возможно.

Я беру его за руку и сжимаю его плечо.

— Все, кроме того, что я остепенюсь. Это невозможно.

— Ты способна на большее, — говорю я себе, глядя в зеркало. Я повторила эту фразу уже пятьдесят раз, но так и не смогла в это поверить. — Это всего лишь очередной матч. Представь, что это тренировочная игра или утренняя раскатка. Ничего страшного.

Только вот это не так.

Это мой первый матч за «Старс», и я нервничаю как черт знает кто.

Я сыграла сотни матчей с тех пор, как закончила колледж, и бог знает сколько до этого, но этот — самый важный.

От него зависит мое будущее как профессиональной хоккеистки, и для человека, который никогда не представлял свою взрослую жизнь без спорта, все должно пройти идеально.

С тех пор, как я подписала контракт в понедельник, царит настоящий ажиотаж. Каждый раз, когда я захожу в соцсети, у меня появляется все больше подписчиков. В инстаграме их уже почти четверть миллиона, и сказать, что я ошеломлена — ничего не сказать.

Меня заваливают сообщениями и комментариями люди, которые болеют за меня и спрашивают, где можно купить мою джерси.

Однако на каждый комментарий поддержки приходится дюжина тех, кто надеется, что я провалюсь.

Я сделала скриншоты нескольких из них и повесила на стене в раздевалке, прямо там, где могу их видеть, когда одеваюсь каждый вечер.

Я всегда хотела заткнуть ненавистников, но еще больше хочу доказать, что интернет-тролли неправы.

Я хочу играть так хорошо, чтобы они вернулись, ползая на коленях. Я хочу, чтобы им было так стыдно, что они будут умолять о прощении.

Но я никогда не прощу их.

Я делаю это не только для себя. Я делаю это для всех девушек, которым когда-либо говорили, что они ничего не могут. Что они недостаточно хороши и никогда не будут достаточно хороши, так зачем вообще пытаться?

Это огромный «пошел ты» всем, кто когда-либо заставлял нас чувствовать себя ничтожествами — в спорте, в жизни, в отношениях — потому что мы заслуживаем гораздо большего.

Мой телефон вибрирует, и я смотрю вниз. Обычно я игнорирую гаджеты так близко к началу матча, чтобы сделать предматчевую разминку без отвлекающих факторов, но на экране появляется имя Грейди с приглашением ответить на звонок по Facetime. Поддержка от моего лучшего друга — это именно то, что мне сейчас нужно.

— Вот и моя звезда, — говорит он, и его лицо занимает весь экран. Светло-каштановые волосы, зеленые глаза, такие же, как у меня, и улыбка, полная доброты — кажется, будто он находится в комнате со мной. — Дайка взглянуть на тебя в форме.

Я прислоняю телефон к зеркалу, делаю несколько шагов назад и поворачиваюсь, чтобы он мог увидеть всю форму и мое имя на спине.

— Впервые с тех пор, как начался этот вихрь событий, я чувствую, что все очень-очень по-настоящему.

— Подписание миллионного контракта не помогло? — дразнит Грейди, и я показываю ему язык. — Сегодня вечером мы в Дулуте, и я попросил в отеле установить проектор в конференц-зале, чтобы мы с ребятами могли устроить вечеринку и посмотреть матч.

— Сомневаюсь, что я много буду играть. Я все еще заучиваю комбинации, и тренер сказал, что будет постепенно вводить меня в игру.

— Какая разница? Ты будешь играть в матче НХЛ, Эмми. Мы хотим поддержать тебя, неважно, будет ли это десять секунд или десять минут на льду.

От его поддержки мое сердце увеличивается в три раза.

— Ты слишком добр ко мне, Грейди. Как дела в Сан-Диего? Я видела, что ты забил хет-трик[26] два дня назад.

— Первый в моей карьере. — Он гордо улыбается и откидывается на спинку кресла в своей гостиничной комнате. — Все хорошо. Мы все еще привыкаем к тому, что тебя здесь нет, но разберемся. Как к тебе относятся в «Старс»? Скучаешь по нам?

— Ты же знаешь, что я скучаю по вам всем. Ребята милые. В команде много молодежи, и иногда я чувствую себя чертовски старой, когда они начинают разговаривать.

— Тебе тридцать, Эмми, а не двести.

— Да, я знаю. Хадсон Хейс — мой любимчик. Он так напоминает мне тебя.

— Клянусь Богом, если меня заменят, я учиню бойню, — говорит Грейди. — Он может быть выше меня, но я с ним разберусь.

— Конечно. К тому же он самый милый человек на свете и, скорее всего, не ударил бы тебя, даже если бы ты ударил его первым, — говорю я.

— А как насчет принца на белом коне? Я слышал, как он заступился за тебя во время пресс-конференции.

— Не заводи меня воспоминаниями о Миллере, — вздыхаю я и откидываю косу за плечо. — Он одержим идеей, что мы должны подружиться, и я не знаю, почему.

— Он хочет, чтобы его команда добилась успеха, Эмми, и для него важна дружба с товарищами по команде, даже с такими колючками, как ты.

— Спасибо, что напомнил, что мне нужно полить растения. — Я поднимаю с пола шлем и прижимаю его к бедру. — Мне пора. Если я опоздаю на свою первую игру, капитан Всезнайка, наверное, устроит мне строгий выговор.

— Повеселись сегодня. Вспомни, как сильно ты любишь этот спорт, и все будет просто супер.

— Никакого давления. Спасибо за напутствие, Грейди. — Я машу рукой. — Напишу тебе завтра.

Я выключаю телефон, глубоко вдыхаю и застегиваю шлем под подбородком. Беру клюшку со стены и выхожу в коридор, удивленная тем, что он пуст. Шум с арены эхом разносится по туннелю, и я улыбаюсь, слыша голоса болельщиков, занимающих свои места.

— Хартвелл, — раздается голос.

Я оглядываюсь через плечо и вижу Маверика, прислонившегося к стене во всей своей экипировке. Он скрестил ноги, лениво сгорбившись.

— Да? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему лицом.

Его взгляд скользит по мне сверху вниз, от джерси до коньков, и даже отсюда я вижу, как у него появляется ямочка на щеке. Он манит меня к себе, и мои ноги сами по себе движутся вперед. Я бреду к нему, гадая, что он хочет сказать, и готовлюсь к худшему.

Мы отправляем тебя в нашу фарм-команду[27] в АХЛ.

Ты возвращаешься в Калифорнию.

Финн Адамс чудесным образом выздоровел, и ты нам больше не нужна.

— Ты в порядке? — спрашивает он, когда я подхожу ближе.

— Да, все нормально. Что ты хотел мне сказать?

— Хотел сказать? — Маверик отталкивается от стены. Он смотрит на меня сверху вниз и хмурится. — А что я должен тебе сказать?

— Какие-то плохие новости или что-то в этом роде.

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

— Не знаю. — Я пожимаю плечами и запускаю руку под джерси, чтобы поправить плечевой щиток. — А зачем еще ты меня искал?

— Э-э. — Он морщит брови. — Чтобы пожелать тебе удачи. Сегодня важный день.

— Ох. — Я делаю вид, что осматриваю перчатки, не желая смотреть ему в глаза. — Правда?

— Да, правда. Ты и твои сомнения, Рыжуля. Нам придется над этим поработать, — он цокает языком. — Хочешь услышать о моей первой игре?

— Я знаю, что ты все равно мне расскажешь, — говорю я, и мне действительно интересно.

Маверик смеется, и это развязывает узел напряжения в моей спине.

— Я провел тридцать минут перед началом игры, блюя в туалете. Мой тогдашний тренер не мог меня найти, и когда я наконец вытащил себя на лед во время представления игроков, мои штаны были надеты задом наперед. Но самое худшее случилось на восьмой минуте первого периода.

— Что ты сделал? — спрашиваю я, невольно заинтригованная.

— Я забил в свои ворота. — Он хихикает — высоким голосом, от которого у меня почти появляется улыбка. — Послал шайбу прямо в своего вратаря, потому что нервы взяли верх. На следующий день заголовок на ESPN гласил: «Неудача Миллера», и я неделю прятался от всех.

— Дерьмово.

— Я знаю.

— Как ты выдержал все это внимание?

— Было тяжело, но я выдержал. Я не из тех, кто сдается, Хартвелл. — Он улыбается, и у меня в животе неожиданно что-то щелкает. — Все это к тому, что с тобой все будет хорошо. Не знаю, насколько тренер тебя сегодня выпустит на лед, но если ты сможешь встать на коньки и прокотиться, думаю, мы сможем считать это успехом.

— Планка, конечно, невысокая, — говорю я, удивляя себя смехом. Улыбка Маверика становится еще ярче, и я прищуриваю глаза. — Перестань.

— Перестать что?

— Перестань мне улыбаться.

— Я забыл, как сильно ты ненавидишь, когда я с тобой милый, Рыжуля. — Маверик стучит костяшками пальцев по моему шлему, и во мне вспыхивает огонь. — Готова начать вечеринку?

— Да, — киваю я. — Я готова.

Когда я вышла на лед, мне аплодировали стоя, и я не пропустила, как Маверик подзадоривал зрителей поболеть. В первом периоде я отыграла три минуты, а во втором — четыре.

Когда я не нахожусь в игре, я изучаю повторы «Старс». Я играю неаккуратно и не хочу повторять те же ошибки.

Маверик проводит на льду больше времени, чем кто-либо другой, и качает головой, когда тренер пытается заменить его Грантом в конце третьего периода. Наблюдать, как он проносится мимо меня — размытое пятно синей джерси и белого шлема — это совсем не то же самое, что видеть его на тренировке.

На льду он — настоящий зверь, полный решимости помочь своей команде победить и готовый пожертвовать своим телом ради этого. Я знала, что он любит соревнования, но в игровой обстановке, когда время на часах истекает, он смертоносен.

Легко понять, почему он один из лучших игроков в лиге. Ничего не делается наполовину, и я восхищаюсь тем, как у него так легко выходит кататься.

— Хартвелл, — говорит тренер, и я поднимаю подбородок. — Ты выходишь.

— Осталось две минуты, — говорю я и дрожащей рукой застегиваю шлем.

— И?

— И… и ничего, — говорю я, понимая, что не стоит спорить с решением тренера.

Тренер Сондерс кивает, и я встаю. Когда Пресли Донохью, наш левый нападающий во втором звене, бросает взгляд на скамейку, я делаю свой ход, выскакиваю на лед и присоединяюсь к атаке.

— Вот она, — кричит Маверик. Он оттесняет защитника плечом к стеклу и рычит. — Ты выглядела немного скучающей, сидя так долго.

Я ловлю пас от Хадсона и пересекаю синюю линию, сканируя лед глазами. Я замечаю Райана Сеймура, открытого справа от меня, и отправляю шайбу в его сторону.

— Может, мне было скучно смотреть на тебя, — говорю я.

Смех Маверика обволакивает меня, когда он проскакивает мимо — высоченный мужчина, мчащийся к воротам. Сеймур отдает пас назад Маверику, который три секунды играет с защитой, а затем откидывается назад и наносит идеальный удар, приводящий местную публику в восторг.

— Все еще скучно? Это было для тебя, Хартвелл, — говорит он, подмигивая.

— Какой хвастун, — говорю я, присоединяясь к парням, сгрудившимся вокруг него.

— Думаешь, сможешь забить еще одну? — спрашивает Итан, обнимая Маверика за плечо. — Я забрал все вбрасывания. Я могу забрать еще одно, чтобы ты смог принести победу домой, капитан.

— Пусть семнадцатая попробует, — говорит Маверик, кивая в мою сторону. — Мы подготовим ей бросок.

— Что? Ни за что, — говорю я. — Тренер собирается меня заменить и…

— Нет, не собирается, — перебивает Райли Митчелл, напарник Хадсона по обороне. — Он никогда не заменяет игроков в последнюю минуту, особенно после гола. Ты останешься до финального свистка, Эмми.

— Все в порядке, — мягко говорит Хадсон и слегка толкает меня в бок.

— Если только ты не думаешь, что не справишься, — добавляет Маверик. — Грант может выйти.

— Нет, — выпаливаю я, и его ухмылка говорит мне, что он просто пытался подзадорить меня. — Я справлюсь.

Наша группа распадается, и Итан выигрывает вбрасывание. Шайба переходит к Хадсону, затем к Маверику — жестокая игра в удержание от команды соперников, которые устремляются в зону атаки.

— Рыжуля, — кричит Маверик и подбрасывает шайбу в мою сторону. — Погнали.

Я ловлю ее и устремляюсь вперед, кровь бурлит от возбуждения.

Я всегда жила ради таких моментов в спорте. Решающие голы перед толпой, которая скандирует мое имя. «Gatorade», вылитый мне на голову, и куча игроков на льду после победы. Осталось двадцать секунд, и мечта близка к тому, чтобы стать реальностью.

Хадсон оттесняет защитника к борту, и я понимаю, что это мой шанс. Еще один защитник появляется справа от меня, как раз когда я отвожу конек назад, и у меня нет шансов забить, не потеряв шайбу.

Я вижу, что Итан свободен слева, и отдаю ему пас, наблюдая, как он забивает, пока время не истекает.

— Да! — кричит он, подъезжая ко мне. Он обнимает меня и смеется, прижавшись к моему шлему. — Какая передача, Эмми.

— Ассист[28] в своей первой игре, — говорит Хадсон, обнимая меня следующим. — Черт возьми, какое начало карьеры в НХЛ.

— Это было круто, — задыхаюсь я.

— Молодец, Рыжуля, — говорит Маверик, приятно и тихо. — Я думал, ты забьешь гол.

— Я выбросила шайбу, чтобы не дать сопернику выйти один в ноль, — я пожимаю плечами. — Еще будет много возможностей забить.

— Еще бы. — Он тянет меня за косу и ухмыляется. — Ты собой гордишься?

— Да. — Я улыбаюсь в ответ. — Ассист — это круто, и, что не менее важно, я не забила в свои ворота, как кое-кто здесь.

— Черт, я думаю, ты, Хартвелл, играешь лучше меня.

— Я знаю, что это так, Миллер. — Я качу к скамейке, где остальные мои товарищи по команде приветствуют меня. — И я не могу дождаться, чтобы доказать, что я права.

У меня болит все тело.

Болят мышцы, о существовании которых я даже не подозревала, и мне стыдно за стон, который вырывается из груди, когда я пытаюсь подняться на локте, чтобы почитать книгу.

Острая боль в бедрах заставляет меня стонать уже через две страницы, и я использую смятую квитанцию из супермаркета в качестве импровизированной закладки. Я вдавливаю большие пальцы в икры и подушечки стоп. Глаза закатываются, когда я массирую, давление настолько блаженно, что я готова заплакать от облегчения.

— Ты в порядке? — голос Пайпер проскальзывает под моей дверью. — Ты звучишь как умирающая кошка.

— Это оскорбление для всех кошек. — Я снова стону. — Можешь заходить, но только если пообещаешь помассировать мне ноги.

— Это все, что нужно? — Дверь распахивается, и она шаркает по ковру. — Боже, тебя так просто задобрить.

— Что это за запах? — Я вдыхаю и пытаюсь определить, откуда он. — Ты что-то печешь?

— Да. — Пайпер улыбается и прыгает на мою кровать. Она пододвигается ко мне и кладет голову мне на плечо. — Я испекла мраморный кекс. Я подумала, что нам нужно что-то, чтобы отпраздновать твои первые две недели в «Старс».

— Две недели — это повод для празднования?

— Все стоит того, чтобы отпраздновать, — говорит она, и это звучит как идеальная фраза для мотивационного плаката в раздевалке. — Я даже добавила шоколадную крошку.

— О, черт. — У меня текут слюнки, и я осознаю, что последнее, что я ела — это завтрак после утренней тренировки. Единственный выходной между играми ускользнул от меня, и заходящее солнце подсказывает, что, должно быть, уже почти пора ужинать. — Ты меня балуешь.

— И я делаю это с удовольствием. — Она просовывает руку под мою и похлопывает меня по тыльной стороне ладони. — Как ты себя чувствуешь? Ты была просто великолепна на льду. Пресса отзывается положительно, рейтинги и зрительская аудитория игр «Старс» растут, и даже такие люди, как чертов Саймон Баттекер, говорят о том, что ты привносишь в команду.

— Я… — Я пожимаю плечами, не решаясь использовать такие слова, как «в порядке». Мне кажется, что произнести это — все равно что наложить проклятие. Будто я разорву этот редкий пузырь счастья, в котором нахожусь, если назову вещи своими именами. — Три матча за пять дней. Два из них были на выезде, и я никогда в жизни не чувствовала такой боли и усталости. Но…

— Но? — Пайпер ждет, зная, что я хочу добавить что-то еще.

— Но все идет хорошо.

— Да, правда? И я так тобой горжусь. — Она щиплет меня за щеку, и я улыбаюсь. — Что ты делаешь сегодня вечером?

— Лежу на месте. Мечтаю о маленьком роботе, который приносил бы мне воду и еду, чтобы я могла жить в этой постели и никогда отсюда не выходить. Тренер — садист. Какой человек назначает полноценную тренировку между играми?

— Человек, который, возможно, наконец-то стоит на пороге победного сезона, — говорит она деловито. — Думаешь, ты сможешь натянуть джинсы и свитер?

— Зачем? Уже почти шесть, Пайпер. Моя социальная батарейка почти разрядилась.

— Ужин со мной, Мэйвен и Лекси. Мы идем в ресторан за углом. Там еда просто божественная, и я обещаю, что мы не задержимся надолго. Выпьем по бокалу и съедим по гамбургеру, а потом вернемся домой, чтобы ты могла как следует выспаться перед завтрашней игрой.

Я открываю рот, чтобы сказать «нет», как обычно, но слово не выходит.

Оно застревает где-то в горле, и впервые за несколько месяцев мне хочется провести вечер с людьми, которых я еще только начинаю узнавать. Вечер с моими новыми друзьями звучит заманчиво.

— Хорошо, — говорю я. — Я с удовольствием.

— Да! — визжит Пайпер и бросается ко мне. Я смеюсь, когда она крепко обнимает меня. — Обязательно надень куртку. Сегодня вечером прохладно. Черт, зима уже не за горами.

— Какой дресс-код? Каблуки? Кроссовки?

— Определенно кэжуал. В углу стоит музыкальный автомат, и мы стараемся заходить туда каждую неделю, когда у нас нет выездных матчей.

Интересно, каково это — оставаться где-то достаточно долго, чтобы у тебя появилась своя рутина. Чтобы парень у тележки с бейглами узнавал тебя, когда ты приходишь в воскресенье утром, а бариста в кофейне на той улице знал твой заказ наизусть.

— Звучит идеально, — говорю я.

Столики в «у Джонни» маленькие и тесно прижаты друг к другу. Мы вчетвером едва поместилось на кожаных сидениях, но после одного бокала это уже не так важно. Я расслабляюсь, плечи опускаются, и тепло оседает в центре груди.

— Вы все придете на командный ужин во вторник, да? — спрашивает Пайпер, ее щеки розовеют, а волосы распущены из хвоста, в котором они были весь день.

— Вы все ходите на командный ужин? — удивленно спрашиваю я.

— Конечно, ходим. Это главное событие недели. Каждый вторник в шесть, и единственный раз, когда мы пропустили за последние пару лет, — из-за похорон мамы Хадсона. Ребята приносят еду, и с ними весело проводить время за пределами арены. — Ее взгляд переходит на меня. — Почему ты еще не приходила?

— Не знаю. — Я потираю затылок и пожимаю плечами. — Я не знала, впишусь ли я.

— Ты бы вписалась. Даже Лиам приходит. Он сидит в углу и ни с кем не разговаривает, но он там, — уверяет меня Пайпер, и ее внимание переключается на Мэйвен. — Ты пропустила прошлую неделю, Мэй.

— Потому что свадьба захватила всю мою жизнь, и у нас была дегустация тортов. — Обручальное кольцо Мэйвен сверкает в тусклом свете, и она вертит бриллиант на пальце. — Нам стоило просто сбежать и пожениться.

— Ты помолвлена? — спрашиваю я. — То есть, очевидно, что ты помолвлена. Это кольцо огромное. Прости. Я должна была это знать, но я…

— Ты тоже была немного занята, Эмми. — Улыбка Мэйвен добрая. — Ты смотришь футбол?

— Иногда. Чаще, когда я жила на Западном побережье.

— Мой жених, Даллас, — кикер в команде «Ди-Си Титанс».

— Она была его няней, — громко шепчет Лекси и подкрепляет это пьяным хихиканьем. — Она раньше работала на «Титанов», а между игроками и другими членами команды запрещены отношения. Потом она устроилась в «Старс», и теперь они с Далласом будут жить долго и счастливо.

— О, Даллас — отец? Сколько лет его… твоей… дочери?

— Почти семь. Маверик — ее дядя.

— Подожди. — Я отодвигаю свой бокал и опираюсь локтями на стол. — У Миллера есть брат, и он тоже профессиональный спортсмен? Как такое возможно?

— Они не родственники. Он и Даллас — лучшие друзья, и когда Джун неожиданно появилась в его жизни, Маверик сразу же пришел на помощь. Они — и их другой друг Рид — вместе ее воспитывали. Все трое так заботятся о ней. — Мэйвен смеется и берет свой телефон. — Пару Хэллоуинов назад мы нарядились персонажами из «Холодного сердца», потому что Джун была им просто одержима. Маверик часами ходил по городу в костюме морковки и ни разу не пожаловался. Думаю, он единственный человек на земле, который может носить ярко-оранжевый костюм и все равно получить номер телефона девушки.

— О. — Я прикладываю ладонь к сердцу. За ребрами появляется тупая боль, когда она показывает мне фото их нарядов. Сияющие лица. Маленькая девочка на руках у Маверика, и столько радости вокруг. — Это… я и понятия не имела.

— Он пожертвует всем, чтобы быть дядей Мавом. Думаю, из всех его достижений это то, чем он гордится больше всего.

Наступает пауза, которую Лекси прерывает словами:

— Мы же поговорим и о том, что он чертовски сексуален, да?

Пайпер громко смеется.

— Очень сексуален. Я так рада, что я больше не единственная женщина в команде. Это жестоко — находиться рядом с этими мужчинами и не иметь никого, с кем можно было бы поговорить о них.

— Все мужчины-профессиональные спортсмены этом городе, чертовски сексуальны — говорит Мэйвен. — Что, черт возьми, в местной воде?

— Да. Как твой крестный, — добавляет Лекси. — Серебряный лис. Стареет, как хорошее вино.

— Мне не хватает контекста, — говорю я.

Пайпер подсаживается ко мне поближе.

— Крестный Мэйвен, Шон — главный тренер «Титанов». Он просто невероятно привлекательный.

— Ладно, давайте перестанем говорить о моей семье и вместо этого выясним, кто самый сексуальный парень в «Старс»? — спрашивает Мэйвен. — Выбрать можно только одного.

Лекси гладит щеку, погрузившись в пьяные размышления.

— Это сложно. Итан красавец, но он не в моем вкусе. Он громкий, неряшливый и владеет тремя мотоциклами. Это катастрофа, которая неминуемо произойдет.

— А как насчет Гранта? Он всегда пытается привлечь твое внимание, — говорит Пайпер, и Лекси закатывает глаза.

— Пусть пытается сколько угодно. Я бы никогда на него не позарилась. Он на десять лет моложе меня и едва ли готов ко взрослой жизни.

— Райли милый, — добавляет Мэйвен. — И он из них самый тихий.

— Ты знаешь, что говорят о тихих, — хихикает Пайпер. — Хадсон привлекателен, но он из тех, кто любит серьезные отношения. После развода я хочу поэкспериментировать и понять, что мне нравится. Пофлиртовать с несколькими разными парнями одновременно и просто повеселиться. Я была только со своим бывшим мужем, и между нами все было так скучно. После того как я прочитала несколько книг с моей полки, у меня появились… я не хочу называть их желаниями, но есть так много вещей, которые я хочу попробовать.

— О, дорогая. — Мэйвен протягивает руку через стол и сжимает ее ладонь. — В мире столько мужчин получше.

— Точно-точно. — Лекси поднимает свой бокал. — А как насчет Лиама? Ты же знаешь, что говорят о вратарях.

— А что говорят о вратарях? — спрашиваю я.

— Кое-что о гибкости, страсти и невротичности. Мне кажется, он был бы предан до беспамятства. Он уложил бы тебя голую и отметил на твоем теле маркером каждое место, где тебе нравится, когда тебя трогают.

— Ладно, но это звучит чертовски сексуально. — Мэйвен хихикает. — Карта к оргазмам.

— Никто никогда не был так одержим мной, — говорит Пайпер.

— Это стоит того, чтобы подождать, — говорит Мэйвен. — Поверь мне.

— Кого бы ты выбрала, Эмми? Самый сексуальный парень в команде?

— Я бы хотела, чтобы мне не задавали этот вопрос. Я видела этих парней, когда у них течет кровь из носа и они пахнут потом.

— Но Маверик, — вздыхает Лекси. — Ты должна считать Маверика сексуальным.

— Татуировки? — спрашивает Пайпер.

— Его рост? — добавляет Мэйвен.

— Я слышала, что он настоящий дамский угодник в постели. Совершенно бескорыстный. В прошлом году я столкнулась с одной женщиной в лифте, когда мы уезжали из отеля после выездной игры, и она сказала, что он заставил ее кончить пять раз за одну ночь, — говорит Лекси.

У меня горит лицо. Жаль, что мой бокал пуст, потому что мне понадобится что-то греховно крепкое, чтобы пережить этот разговор.

— А пять раз вообще возможно человека довести до оргазма? — спрашиваю я. — Это звучит как преувеличение. Ты уверена, что он сам не пустил этот слух?

— Когда ты с правильным парнем, возможно все, — говорит Мэйвен. — Пять раз. Шесть раз. Не уверена, что есть какой-то предел.

— Миллер… — я напеваю и провожу пальцами по краю стакана. Я тяну время, потому что не знаю, как, черт возьми, к нему относиться.

Он сексуален.

Великолепен, силен и невероятный спортсмен. Абсолютный зануда, который не отстает, но я не могу не задаваться вопросом, каков он за закрытыми дверями.

Большие руки, которые могли бы лечь на мои бедра и слегка раздвинуть их. Крепкая грудь, к которой можно прижаться, когда он вводит в меня длинный палец, и мальчишеский смех, когда я дрожу, прижавшись к нему. Нежное ободрение и похвала.

— Ты закончишь эту фразу, Рыжуля, или просто оставишь меня в напряжении? — спрашивает глубокий голос.

Я резко поворачиваю голову вправо.

Там стоит Маверик Миллер, держа в одной руке три пива, и улыбается мне.

Я заметил Хартвелл в ту же секунду, как девушки вошли.

Ее прическу трудно не заметить, и я думаю, что даже в толпе я смог бы ее выделить. Ее невозможно не заметить, и она чертовски сексуальна в своих обтягивающих джинсах и укороченной майке, открывающей плечи.

Наш столик находится на противоположной стороне ресторана, но я не спускаю с нее глаз.

Изучаю ее, как изучаю своих противников: то, как она покручивает стакан с напитком, прежде чем сделать глоток. Смех, который звучит с небольшой задержкой, будто она не уверена, можно ли ей смеяться над этой беседой. То, как ее зубы впиваются в нижнюю губу.

Блять.

Эти чертовы губы.

Пухлые. Накрашенные розовой помадой. Такие, что хочется их целовать, и это отвлекает от всего остального.

И такие, что хочется их трахнуть.

Теперь, когда я стою перед ней, я начинаю представлять, как она будет выглядеть с моим членом во рту.

Интересно, каково это будет, если она оставит следы помады на моем стволе, пока будет сосать, пока я не упрусь в глубину ее горла.

— Что ты здесь делаешь? — резко спрашивает Эмерсон, и я вырываюсь из фантазии о ней на коленях. Об этих огненных волосах, обвивающих мою руку. Злые зеленые глаза устремлены на меня, а на подбородке у нее капля слюны. — Пожалуйста, не говори мне, что ты следил за нами.

— Дамы, — говорю я группе, игнорируя ее, потому что знаю, что это ее разозлит. Мой взгляд перескакивает на Мэйвен. — Ты и твой жених на одной волне. Он предложил пойти в «у Джонни», не зная, что ты здесь.

— Я люблю этого мужчину, — вздыхает Мэйвен, вся счастливая в любви и прочем. Она оглядывается вокруг меня, несомненно, ища Далласа. — Кто присматривает за Джун?

— Ты не видишь ее в баре? Она за стойкой, разливает водку.

— Маверик Миллер.

— Просто шучу, Мэй. Она с няней. У Рида был тяжелый день, и ему нужно было выбраться из квартиры. Я должен позвать его сюда. Столько красивых женщин, его настроение сразу поднимется. — Эмерсон фыркает, и я смотрю на нее. — Я все еще жду, что ты обо мне думаешь.

— Тебе не стоит знать, что я о тебе думаю, — парирует она.

Мне нравится, когда она дерзкая. Такая крутая и независимая женщина, которая не терпит глупостей. Это даже забавно — когда меня ставят на место.

— Нет, хочу. — Я опираюсь рукой о стену справа от себя и не упускаю из виду, как ее взгляд на мгновение задерживается на моих татуировках. Интересно, какая из них ей нравится больше всего. — Я уже большой мальчик, Рыжуля.

— Я слышала, что ты маленький. В лучшем случае средний.

— Ты не похожа на человека, который верит сплетням. Давай. Выкладывай.

— Мне нужно выпить, прежде чем я погружусь в глубокий психологический анализ тех твоих черт, которые мне не нравятся. Все хотите еще по одной? — спрашивает Эмерсон остальных девушек, и три из них кивают.

— Пожалуйста, — говорит Мэйвен.

— И картошку фри! — добавляет Пайпер. Ее глаза затуманиваются, она уже не просто навеселе, а мчится к состоянию пьяной вишенки. — Очень много картошки фри.

— С дополнительной солью, — вступает Лекси и помешивает соломинкой свой пустой стакан. — Ведра соли.

— Поняла. — Эмерсон выскальзывает из-за столика и встает. Каблуки делают ее выше, чем она на коньках, и я присвистываю, когда она оказывается всего на несколько сантиметров ниже меня. — Что?

— Я же говорил тебе, что мне понравились твои каблуки на пресс-конференции на днях. Это по-прежнему так.

— На лести ты далеко не уедешь, Миллер.

— А как насчет того, чтобы пройтись к бару, чтобы я мог помочь тебе отнести напитки и еду сюда?

Эмерсон тяжело вздыхает.

— Ладно. Но только потому, что я знаю: чем скорее я дам тебе то, что ты хочешь, тем скорее ты оставишь нас в покое.

— Меня легко раскусить, да? Давай наполню твой бокал, пока ты меня не уничтожила.

Бар крошечный, и когда мы пробираемся к стойке, нам не избежать соприкосновения.

— Прости, — говорю я, когда моя рука задевает ее. Я отступаю назад и встаю позади нее, чтобы у нее было немного места. — Здесь не так много места.

— Ничего страшного. — Она смотрит на меня через плечо. — Спасибо.

— За что?

— За то, что предложил помощь.

— Я просто хотел стащить одну картошку фри — я до сих пор умираю с голоду после утренней тренировки. Тебе весело?

— Да. — На ее лице мелькает легкая улыбка. Она заправляет прядь волос за ухо, и я замечаю три пирсинга, которых раньше не видел. Я вижу блестящие висячие серьги, которые наводят меня на мысль, что она любит баловать себя и покупать красивые вещи. — Пайпер пригласила меня, и я рада, что пришла.

— Даже несмотря на мое внезапное вторжение? — спрашиваю я.

Эмерсон снова кусает нижнюю губу, и это не должно возбуждать меня так сильно, как это происходит.

— Даже несмотря на нынешнюю компанию.

— Они все действительно хорошие люди. Я знаю Пайпер дольше всех, и было круто наблюдать, как она пробилась в команду телерепортеров. Надеюсь, однажды она станет ведущей.

— Я буду шокирована, если это не произойдет. Каждый раз, когда я прихожу домой, она задает мне кучу вопросов о тренировках и о том, что я думаю о том, как прошла игра.

Я не проводил с Эмерсон ни минуты вне катка. Она не пришла на командный ужин на прошлой неделе и не задерживается после тренировок достаточно долго, чтобы мы могли поболтать. В самолетах на выездные игры она сидит впереди с девочками, вдали от хаоса, в который погружаются парни, и не оставляет мне времени, чтобы как следует ее разглядеть.

Ее мягкий смех и то, что она не убегает, говорят мне, что ей, возможно, нравится этот разговор, и это дает мне смелость продолжать.

— Какой твой любимый напиток? — выпаливаю я.

— Это твой вопрос дня?

— Да. Потом ты можешь задать мне свой. Я знаю, что у тебя уже есть один наготове. Я практически вижу, как у тебя в голове крутятся шестеренки.

— Если я дома, то предпочитаю красное вино. — Эмерсон поворачивается к бару, пытаясь привлечь внимание бармена, но тот ее не замечает. — Если я где-то в городе, то люблю мартини, но этот бар не производит на меня впечатление места, где есть хорошие оливки.

— Не недооценивай это заведение. Однажды я пришел сюда после поражения и очень хотел чего-нибудь сладкого. Джонни — реальный человек и единственный повар в этом здании — через двадцать минут подал мне тарелку с огромными печеньями с шоколадной крошкой, свежеиспеченными. Я до сих пор не знаю, где он взял все ингредиенты, и, наверное, для всех будет лучше, если я никогда этого не узнаю.

— Это эффект Маверика Миллера.

— Я не слышал об эффекте Маверика Миллера. Пожалуйста, просвети меня.

— Твое обаяние. Оно заставляет людей делать для тебя вещи из-за того, кто ты есть.

— Нет. — Я провожу свободной рукой по волосам и пожимаю плечами. — Здесь я не такой. Я просто Маверик, парень, который не может попасть дротиком в цель, и кидает монетки в музыкальный автомат, чтобы он на повторе играл дурацкие песни. Я ем замороженные палочки моцареллы и делаю вид, что не знаю, почему «Funkytown» играет восемь раз подряд.

— Могло быть и хуже. Могли бы вместо этого играть «Achy Breaky Heart».

— Не искушай меня веселыми выходками. Ты уверена, что не хочешь, чтобы я сбегал и принес тебе оливок? Я принесу. В нескольких кварталах отсюда есть продуктовый магазин, который работает до полуночи.

— Ты всегда такой услужливый? — спрашивает Эмерсон.

— Не совсем. Наверное, все дело в тебе. Связь между капитаном и товарищем по команде. Я забочусь о своих людях, помнишь?

— И поиск оливок — часть этой заботы?

— Да. Уверен, это первое в списке.

— Все в порядке. Правда. — Ее взгляд падает на пиво, которое я должен был принести к столу еще десять минут назад. — Ты любишь пиво?

— Если я с друзьями, то да. Если я в клубе, то пью что-нибудь покрепче. Громкий шум и все такое.

— Интересно.

— Это был твой вопрос?

— Нет, — говорит она. — Я просто переадресовала твой вопрос тебе. Так работает эта игра.

— Понял. — Я сжимаю губы, чтобы не улыбнуться. — Я не знал, что теперь есть правила.

— Есть. — Эмерсон поворачивается ко мне лицом, и теперь между нами еще меньше расстояния. Я чувствую запах ее духов. Вижу веснушки на носу и маленький, неровный белый шрам над бровью. — Твоя татуировка — это в честь Джун?

Она застает меня врасплох, когда протягивает руку и слегка касается тыльной стороны моей левой ладони. Это прикосновение пронзает меня, и я чувствую себя так, словно меня ударило током. Я пробуждаюсь от шока и наполняюсь энергией.

Я улыбаюсь и кладу свою руку на ее. Я веду ее пальцы по изгибу сердца и крючку буквы «Д» и слышу, как ее дыхание тихо срывается.

— Ты искала информацию обо мне, Хартвелл? Я польщен.

— Мэйвен рассказала мне. Я не спрашивала. Я думала, это имя какой-то женщины, с которой ты напился и поженился в Вегасе.

— Я не из тех, кто женится, и уж точно не из тех, кто вытатуирует имя женщины на своем теле. — Я держу руку на ее руке и провожу по сердцу, на этот раз медленнее. Она еще не отстранилась, и я собираюсь наслаждаться этим так долго, как смогу. — За исключением жучка Джун. Даллас не знал, что она появится в его жизни, а когда узнал, запаниковал. Рид и я вмешались, чтобы помочь, потому что он поступил бы так же для нас. Я знаю, что она не моя, но она для меня как родная. Я буду заботиться о ней, пока смогу. Буду баловать ее до безумия. Любить и помогать учить ее жизненным урокам — хорошим и плохим. Она сможет убежать ко мне в квартиру, когда разозлится на родителей, и я обязательно допрошу ее первого парня, пока не убежусь, что он порядочный.

— Ты еще и нарядишься морковкой и будешь выглядеть как идиот.

Я запрокидываю голову и смеюсь.

— Мэйвен показала тебе те фото?

— У тебя на голове был стебель. — Эмерсон отдергивает руку, и я скучаю по ее прикосновению. — И оранжевые туфли.

— Еще бы. И я бы сделал это снова.

Ральф, один из барменов, наконец подходит к нам и записывает заказ Эмерсон на напитки и корзинку картошки фри. Я достаю кошелек и игнорирую ее возражения, когда бросаю на стойку три двадцатки.

— Я могу заплатить, — говорит она мне, и я пожимаю плечами.

— Я знаю, что можешь, но я хотел это сделать.

— Спасибо.

— Мне приятно. — Я смотрю на ее ключицу, а затем на место, где ее футболка опускается к груди. — У тебя есть татуировка?

— Ты уже израсходовал свой вопрос.

— Да, но, согласно твоим правилам, у меня есть право получить ответ на вопрос, который ты мне задала.

Ее щеки краснеют, и она облизывает губы.

— Да, — медленно отвечает она. — У меня есть татуировка.

— Где она?

— В месте, которое ты никогда не увидишь.

— Это заставляет меня хотеть увидеть ее еще больше, — говорю я и представляю, где она может скрываться. На ребрах. На выступе бедра или в нижней части спины. — Она…

— Простите, — прерывает нас голос. Я поворачиваюсь, и на меня улыбается блондинка. — Ты же Маверик Миллер, верно?

— Смотря кто спрашивает. Я что-то натворил?

— Нет. — Она бросает мне кокетливую улыбку. — Но я надеюсь, что ты в настроении пошалить. Мои друзья уходят, а мне так не хочется заканчивать вечер. Хочешь зайти ко мне?

— Извини, — говорю я блондинке с улыбкой. — Я сейчас как бы общаюсь с матерью моего ребенка. Малыш наполовину инопланетянин, наполовину картошка, и мы пытаемся выяснить, откуда у него эти гены.

— Лааадно, — говорит женщина и хмурит брови. — Это странно. Я не знала, что у тебя есть дети.

— Мы классифицируем крошечных инопланетян как детей? Думаю, тогда есть. Это инклюзивно и лучше, чем называть их кожаными зверушками — ведь мы же называем собак пушистыми детишками, понимаешь? Или как-то так. — Я указываю большим пальцем за спину. — Мне лучше вернуться к делу. Джанет считает, что НЛО унаследовал ее глаза, но я почти уверен, что он больше похож на меня.

— Я так запуталась, — говорит мне женщина. — Ты же не Маверик Миллер, правда?

— Ни в коем разе. Тот парень гораздо лучше меня играет в хоккей. Все, что я могу предложить — это инопланетные дети.

— Не забудь про картофельных, — добавляет Эмерсон, и я чуть не теряю самообладание.

— Фу. Я знала, что мои друзья ошибались. Ты даже близко не такой красавец, как он. — Блондинка оглядывает меня с ног до головы, презрительно фыркает и уходит, громко топая.

— Ух ты. Вот это удар по самолюбию, — говорит Эмерсон.

Я снова поворачиваюсь к ней и краду картошку фри из только что принесенной корзинки.

— Я переживу.

— Такое часто бывает?

— Что, инопланетные младенцы?

— Нет. Женщины подходят к тебе и думают, что отправятся к тебе домой.

— Куда бы я ни пошел.

— И ты всегда соглашаешься?

— В большинстве случаев. Почему бы и нет? Все по обоюдному согласию. Я пользуюсь презервативами. Они знают, что я не собираюсь становиться на одно колено и делать предложение, и, честно говоря? Приятно думать о чем-то, кроме хоккея.

— У тебя член отвалится, если ты сегодня с кем-нибудь не переспишь? Как ты выживешь?

— Твое сострадание не знает границ, Хартвелл. Спасибо за заботу, но я буду в порядке. Я больше беспокоюсь о тебе. Родить существо, похожее на картофелину, наверное, было действительно травмирующим опытом.

— Почти так же травмирующим, как стоять здесь и разговаривать с тобой последние десять минут. — Она кладет руки на бедра и пристально смотрит на меня. — Ты раздражаешь. Вот что я о тебе думаю.

— В хорошем смысле раздражаю или в плохом?

— Я еще не решила. Ты самонадеянный и наглый, а потом делаешь сентиментальные вещи, вроде татуировки с инициалами своей племянницы на тыльной стороне ладони. Это сбивает с толку.

— Я был таким наглым сегодня вечером?

— Нет, — тихо признает она. — Не был.

— Я ушел домой с той девушкой?

— Нет.

— Тогда это должно дать тебе представление о том, кто я на самом деле. — Я беру половину напитков и прижимаю их к груди. — Возьми еще воды для Пайпер. Эта женщина пьяна, а у нас завтра вечером игра.

— Хорошая мысль. Мои ноги меня просто убивают — я не смогу помочь ей дойти до дома.

— Я вызову вам всем Uber.

— Мы живем в четырех кварталах отсюда.

— Лучше, чем идти пешком через боль. Давай отведем тебя к друзьям, пока они не начали беспокоиться, что я тебя похитил.

— Или пока нас не настигли твои инопланетные дети. Это ужасная мысль. Одного тебя более чем достаточно. — Эмерсон проскальзывает мимо меня. Ее бедро касается моего, когда она проходит с руками, загруженными алкоголем и едой. — И, кстати, если бы ты попытался меня похитить, далеко бы не утащил.

— Однажды я тебя завоюю, Хартвелл, — кричу я. — Подожди и увидишь.

Возможно, она показывает мне средний палец, раздавая напитки за своим столом, и игнорирует меня до конца вечера, но я вижу улыбку, которую она изо всех сил пытается скрыть.

Очко в мою пользу.

— Нет ничего лучше, чем играть перед полными трибунами, правда? — спрашиваю я Хадсона, когда мы стоим в туннеле и ждем выхода на лед. — Удивительно, что может сделать пара выигранных матчей.

— Вывести на улицы весь город. — Он застегивает шлем и крутит бедрами, игнорируя мое хихиканье над его растяжкой. — Когда в последний раз мы заполняли верхний ярус?

— Давно, правда? В прошлом сезоне точно нет.

— По-моему, это было тогда, когда раздавали всем болельщикам в зале календари с командой без рубашек. Помнишь очередь за автографом после игры? Ты простоял здесь до полуночи. — Хадсон громко смеется, вспоминая это. — Минусы популярности.

— Говорит человек, у которого два миллиона подписчиков в инстаграме, которые сходят с ума, когда ты публикуешь фото себя без рубашки с собаками. — Я сгибаю пальцы под перчаткой, морщась от боли. — В ту ночь у меня так сильно болела рука, но половина выручки от продажи билетов пошла на благотворительность. Это того стоило. Может, нам стоит повторить это.

— Улыбайтесь, ребята, — говорит Мэйвен, прерывая нас, чтобы сделать снимок. Я обнимаю Хадсона за плечо, и мы оба улыбаемся. — Нам стоит повторить акцию с календарем.

— Твой парень присоединится сегодня? — спрашиваю я ее.

— Да, в ложе, — отвечает она. — Джун тоже.

— О, черт. Моя любимая девочка здесь? Как ты его уговорила?

— Это не я. Джун захлопала ресницами, и у Далласа не осталось выбора, кроме как согласиться.

— Какая хитрюга. Она могла бы попросить восемнадцать пони, и я бы их ей купил, — говорю я.

— Ты подойдешь поздороваться после игры? Она захочет тебя увидеть.

— Я бы с удовольствием, но у меня есть обязательства. Как насчет мороженого, когда мы все вернемся в квартиру позже? Я принесу.

— Мы будем рады. Ты такой хороший сосед. — Мэйвен щиплет меня за щеку и поспешно идет по коридору к катку, прижимая свою большую камеру к груди. — Удачной игры, ребята!

Хадсон надувает губы.

— Я хочу мороженое.

— Купи себе сам, — говорю я и щелкаю его по уху. — И сосредоточься на игре. Скоро начнется.

— Как самочувствие сегодня, Кэп?

— Чувствую себя фантастически.

Адреналин бурлит в моих венах, как и перед каждой игрой, но сегодня все по-другому.

Я нахожусь на пике эмоций после нескольких блестящих выступлений в последних играх. Все складывается как надо, и мы приближаемся к тому моменту, когда на льду происходит волшебство.

Мне это чертовски нравится.

Так здорово снова любить играть. С нетерпением ждать каждой игры и знать, что мои товарищи по команде выложатся на все сто, потому что они хотят победы не меньше, чем я. Я никогда раньше не был так близок к вершине НХЛ, и последние две недели — это самое близкое, что у меня когда-либо было к ней.

— Скоро они будут скандировать твое имя, Мавви, — шутит Хадсон, снимая клюшку со стены. — Где Эмми?

— Понятия не имею. Я не видел ее с утренней тренировки. Может, она дает интервью Пайпер.

— Кстати, о Пайпер, она выглядела неважно, когда час назад затащила меня в пресс-центр. С ней все в порядке?

— Наверное, похмелья. Вчера вечером она была в «у Джони» с Мэйвен, Лекси и Хартвелл. Когда я уходил, Пайпер уже осушила четвертый бокал.

— Подожди-ка. — Он хмурится. — Ты тусовался с Эмми вне тренировок и остался жив, что можешь об этом рассказать? Я впечатлен.

— Мы не тусовались. — Я делаю глоток спортивного напитка и полощу им рот. — Мы просто оказались в одном месте в одно и то же время. Там были инопланетные младенцы. Я отказался от предложения переспать, и знаешь, что самое лучшее? Мне не плеснули пивом в лицо.

Хадсон моргает, глядя на меня. — По-моему, это очень похоже на тусовку.

— Это не так. Скорее, вселенная просто посмеялась надо мной.

— И ты отказался от секса? Ты никогда так не поступаешь.

— Инопланетные младенцы, Хад. Ты что, не слушаешь? Происходили вещи поважнее.

— Ты ничего не пропустил, Хадсон, — говорит Эмерсон, появляясь рядом со мной в своей джерси. — Но было бы веселее, если бы ты был там.

— Ой. — Я прикладываю руку к сердцу. — Я думал, тебе понравился наш разговор, Рыжуля.

— У нас очень разные представления об удовольствии, красавчик. — Она поправляет волосы и отбрасывает их за плечо, две белые ленты развеваются за спиной. — Почему вы все не разминаетесь?

— Потому что это твой первый старт. — Хадсон обнимает ее за талию, и я вижу, как она улыбается ему. На меня она так не смотрит. — И по традиции «Старс» это заслуживает минуты празднования.

— Вчера вечером, когда я вернулась домой, я съела три кусочка мраморного кекса, чтобы отпраздновать две недели в команде, — говорит она, и его глаза расширяются. — Нам не нужно устраивать ритуал первого стартового состава.

— Где, черт возьми, ты взяла мраморный кекс? — он практически скулит.

— У него нездоровая одержимость едой. Особенно десертами, — объясняю я ей. — Приходи на командный ужин во вторник и убедись сама.

— Командный ужин означает больше времени с тобой, Миллер, а я в последнее время на пределе своих возможностей. — Эмерсон поворачивается к Хадсону. — Кекс испекла Пайпер. Я принесу тебе кусочек завтра на тренировку. Я тоже обожаю десерты. Если когда-нибудь захочешь прогуляться по городу в поисках лучших кондитенских, я готова.

— Женщина моей мечты. — Он встряхивает ее за плечи, и она искренне смеется. — Ты готова к сегодняшнему вечеру?

— Наверное. Я все еще в шоке от того, что это моя жизнь. Жду, когда проснусь от этого сна и все это у меня отнимут, — говорит она.

— Тебе придется побыть с нами еще некоторое время, — говорю я, отчаянно пытаясь влиться в их разговор. Мне не нравится, что он заставляет ее смеяться, и мне не нравится, как близко они стоят друг к другу. — Нам проводить вместе еще несколько месяцев.

Глаза Эмерсон встречаются с моими.

— Думаю, есть люди в более тяжелой жизненной ситуации, — говорит она.

Я прикладываю пальцы в перчатках к вискам, сосредотачиваясь.

— Наверное, это лучший комплимент, который я когда-либо получу от тебя. Мне нужно запечатлеть его в памяти.

— Он всегда такой странный? — спрашивает она.

— Всегда, — отвечает Хадсон.

Улыбка, которую я ей дарю, вызывает у нее закатывание глаз, но мне все равно. По крайней мере, она смотрит на меня. Я поворачиваю голову в сторону катка и мигающих огней. Громкой музыки и кричащих фанатов.

— Ты заслуживаешь выйти первой.

— Лиам всегда выходит первым, — говорит она.

— Не сегодня.

— Ты уверен?

— На все сто. — Я слегка толкаю ее. — Иди, Хартвелл.

Эмерсон глубоко вздыхает. Собирается с мыслями, прежде чем кивнуть и выскользнуть из рук Хадсона. Она пересекает коврики и, не оглядываясь, исчезает на льду.

— Я хочу сказать, что не могу поверить, что она это делает, но на самом деле могу, — говорит мне Хадсон, и мы смотрим, как она машет толпе. Он толкает меня плечом. — Я горжусь тобой.

— Почему?

— За то, что не держишь на нее зла только потому, что она выставила тебя дураком. За то, что ведешь себя по-взрослому и принял ее в команду. За то, что держишь свой член в штанах.

Я смеюсь и толкаю его локтем в ребра, хотя он едва чувствует это сквозь защиту.

— У меня все-таки есть самоконтроль, ублюдок.

Мы следуем за Эмерсон, и я едва успеваю выехать из туннеля, как врезаюсь лезвиями в лед и резко торможу, упираясь в борт.

— Что такое, Кэп? — спрашивает Коннор, проскальзывая мимо меня.

— Ты в порядке, Мав? — Грант стучит костяшками пальцев по моему шлему, а я смотрю на трибуны.

— Охренеть, — шепчу я.

Половина арены — женщины, что не является чем-то новым. Новое — это плакаты и джерси, которые они надели. Ни что из этого не предназначено для меня или ребят.

Все только для Эмерсон.

— Круто, да? — улыбается Итан. — Я никогда ничего подобного не видел.

Я ищу Эмерсон и вижу, как она разговаривает с тренером возле скамейки. Она кивает, пока он рисует схему на доске, совершенно спокойная и абсолютно не сбитая с толку.

Наверное, она чувствует, что я смотрю на нее, потому что поднимает глаза. Наши взгляды снова встречаются, и я смотрю на нее.

И тут меня осенило.

Прямо у центра льда и на глазах у двадцати тысяч человек.

Мысль, которая все чаще приходила мне в голову в последние несколько недель, но сейчас окончательно укрепилась: эта женщина просто невероятна.

Она особенная.

Она меняет будущее спорта и вдохновляет девочек и женщин повсюду, при этом носит ленточки и красит глаза тушью.

Саймон Баттекер будет в ярости, и это приводит меня в восторг.

— Соберитесь в круг, — кричу я, и мои товарищи по команде сбиваются вокруг меня. — Каждая победа важна, но сегодня вечером мы должны выложиться на все сто. СМИ поливают нас грязью даже в хорошие дни, и они будут жестко преследовать Хартвелл в ее первом матче. Давайте не дадим им повода. Держите оборону. Сосредоточьтесь. Мы должны играть мощно все шестьдесят минут.

— Черт, да, капитан. Мне нравится, когда ты в настроении, — говорит Райли и оглядывается через плечо. — Эмми! Иди сюда.

Она присоединяется к группе, вставая между Коннором и Сеймуром. Если она и нервничает, то не показывает этого.

— Что происходит?

— Мы хотели сказать тебе, что мы тебя прикроем, — самодовольно говорит Грант, как будто эта мотивационная речь была его идеей. — Мне жаль, что ты не будешь в моем звене, но, думаю, Мавви — лучший вариант.

— Спорное утверждение, — бормочет она.

— Руки вверх, — говорю я, и все складывают ладони друг на друга. — Вместе на счет три. Считай, Хартвелл.

— Раз, два, три, — говорит она.

— Вперед к победе! — кричим мы все во весь голос, и я знаю, что сегодня вечером мы будем в ударе.

— В чем твоя, блять, проблема? — кричу я, проскальзывая мимо судьи, который придирается ко мне с самого начала матча.

Раньше мне дали штраф за атаку клюшкой, а теперь меня отправляют на скамейку штрафников за удар клюшкой, как будто я какой-то школьник.

Нас разгромят на глазах у домашних болельщиков, и весь тот заряд энергии, который у нас был перед игрой, улетучился.

Судьи не дают нам передышки. Мы не можем найти ритм. Наши переходы неаккуратны, и мы на полсекунды опаздываем на каждом выходе один в ноль.

На это просто мучительно смотреть.

Раздается свисток, сигнализирующий об очередном штрафе. За ним следует хор освистываний, и я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, кому посчастливилось присоединиться ко мне.

— Придурки, — ругается Хартвелл, бросая свою клюшку рядом с моей, падая на скамейку рядом со мной.

— Рад тебя здесь видеть, Рыжуля, — говорю я, и она фыркает. — За что тебя удалили?

— За то, что накрыла шайбу рукой, что полная чушь, потому что я выронила ее в ту же секунду, как завладела. Я знаю правила. — Она вытягивает ноги и стонет. — Зачем нужна система повторов, если ее не используют?

— Мне нравится, когда ты такая задиристая. — Я протягиваю ей бутылку «Gatorade», и она берет ее. — Я бы спросил, как тебе твой первый стартовый состав, но, думаю, знаю ответ.

Эмерсон потирает подбородок. На ее правой щеке есть царапина — небольшой порез от клюшки по лицу.

— Все эти люди пришли посмотреть на меня, а я играю так, будто никогда раньше не выходила на лед. Это унизительно.

— У всех бывают плохие дни, — успокаиваю я ее. — Хорошая новость в том, что у нас еще впереди третий период. Ты же знаешь, как быстро все может измениться.

Она делает глоток оранжевого напитка, и я наблюдаю, как при глотании поднимается и опускается ее горло. Капля застыла в уголке ее рта, и она незаметно высунула язычок, чтобы слизнуть ее.

Это отвлекает.

— Гораздо сложнее сохранить настрой, когда ничего не складывается в нашу пользу. Боже. Что это за грохот? — спрашивает Эмерсон. Она смотрит за штрафную скамейку и фыркает. — Девушки пытаются привлечь твое внимание, Миллер.

Я следую за ее взглядом и вижу группу из пяти женщин в моей джерси, прижавшихся к стеклу. Они разрезали ткань, чтобы продемонстрировать животы и декольте, и я неловко машу им рукой.

— Ты когда-нибудь задумывалась, как бы это было, если бы мы пришли в чей-нибудь офис и подняли плакаты с надписями «Можно мне подержать твою клюшку?» или «Сделай мне ребенка, Миллер», пока они работают? — спрашиваю я Эмерсон. — Наверное, это привело бы к судебному иску.

— Как и дети-инопланетяне, — бормочет она, и я улыбаюсь.

— Эй, — я стучу по ее коньку. — Похоже, кто-то хорошо провел вчерашний вечер.

— С моими новыми друзьями, да.

— Но ты развлекалась, пока я был поблизости, так что у нас продвижение.

— Планка невысокая, Миллер. — Она ставит бутылку на край скамейки. — Ты выходишь через тридцать секунд.

— Спасибо, что присматриваешь за мной, Рыжуля. Я буду делать вид, что это потому, что тебе не все равно, а не потому, что ты пытаешься от меня избавиться. — Я поднимаю клюшку со льда и проверяю, плотно ли сидит шлем. — Выше нос, малышка. У нас еще есть время исправить это дерьмо.

— Если ты еще раз назовешь меня малышкой, я тебя прикончу, — говорит она, скрестив руки на груди и злобно блеснув глазами.

— Молодец, девочка, — говорю я, прыгая обратно на лед, и улыбаюсь, когда ее щеки становятся такими же красными, как и волосы.

Я отдала хоккею всё.

Я пропускала дни рождения и семейные мероприятия из‑за тренировок и матчей. Я жертвовала кровью, потом и слезами. Снова и снова доводила своё тело до предела изнеможения — только для того, чтобы в самый главный вечер в моей жизни потерпеть неудачу.

Я никогда не была так зла на себя и так собой разочарована.

Я смотрю на своё отражение в зеркале и вздыхаю. Ноги ноют, ступни горят. Между первым и вторым периодами на пальцах ног вскочили новые волдыри, но я заклеила их пластырем и продолжила играть через боль.

Когда адреналин спадает и осознание последних нескольких часов укореняется в реальности, болит всё.

Икры.

Предплечья.

Сердце.

Я снова зашнуровываю коньки и встаю, прихрамывая, иду к двери своей раздевалки с новой волной решимости. Приоткрываю её и выглядываю в коридор — и не удивляюсь, обнаружив, что он пуст.

Игра закончилась девяносто минут назад. Огни арены погашены. Музыка давно стихла. Больше нет ни освистывания, ни криков одобрения.

Полная тишина.

Я иду к арене, не в силах держаться подальше.

В детстве, когда я проигрывала матч, мы с папой брели к пруду на нашем заднем дворе. Промерзлый мичиганский воздух кусал нас за носы, пальцы краснели от холода, но нам было всё равно. Мы прокручивали игру в замедленной съёмке и разбирали, где дела пошли не так, а где — правильно. Спорили, должна ли я была сделать лишний пас или бросить по пустым воротам.

Это было очищающее средство — так выплёскивать своё разочарование. Выпускать его в мир, а не держать внутри.

К концу ночи, когда луна поднималась высоко в небе и начинали мерцать звёзды, всё становилось лучше. Груз спадал, так что я могла отпустить прошлое и начать всё с чистого листа к следующей игре.

Моего папы, возможно, нет рядом, чтобы разгрузиться вместе со мной сегодня вечером, но я знаю, что мне нужно делать. Единственное, что точно прочистит мне голову и вернёт в колею до нашего выездного матча позже на этой неделе.

Это важная встреча с нашим соперником по дивизиону[29] в Милуоки, и я не могу позволить себе снова облажаться.

Я не заморачиваюсь с экипировкой и щитками, катаясь по арене в легинсах и длинном лонгсливе с логотипом «Старс». Меня пробирает дрожь от температуры, но я этому рада.

Некоторые люди любят говорить о чувствах, которые держат внутри.

Я предпочитаю кататься на коньках.

Так было всегда.

На центральном круге лежит шайба — кажется, она ждёт меня. Утешительный приз, чтобы искупить мою худшую игру в карьере.

Я касаюсь её клюшкой, бросок пересекает синюю линию, и я с рывком устремляюсь за ней.

Притворяясь, что передо мной два защитника, я делаю ложный выпад влево, затем вправо — как и во втором периоде. Я отвожу клюшку и бью по шайбе изо всех сил, целясь в ворота в трёх метрах передо мной.

Я промахиваюсь.

Шайба с громким «плинь» отскакивает от штанги, и я прищуриваюсь.

— Чёрт.

Я проигрываю этот эпизод ещё шесть раз, расслабляясь по мере того, как напряжение покидает моё тело после каждого гола.

Удовлетворённая, я перехожу к своей следующей большой ошибке в игре: пропущенному пасу от Хадсона, который привёл к потере шайбы и голу соперников.

Я точно знаю, где ошиблась — я была слишком медленной. Опоздала на полбита[30], и мне нужно отрабатывать скорость.

Я прислоняю клюшку к бортику у скамейки запасных и бегу к противоположным воротам так быстро, как только могу. Мои бицепсы бедра и квадрицепсы кричат от боли, когда я достигаю линии ворот, и я делаю глубокий вдох.

— Ещё, — говорю я себе, зная, что единственный способ на равных играть с мужчинами в этой лиге — соответствовать их скорости и интенсивности.

Я не знаю, сколько я там пробыла.

Может быть, минуты или часы.

Я хожу туда-сюда, от одних ворот до других, останавливаясь только тогда, когда лёгкие горят так, будто они в огне.

— Какого хрена ты делаешь?

Низкий, раскатистый голос разносится по арене, и я точно знаю, кто это.

Я всё равно застаю себя врасплох, когда оборачиваюсь и вижу, что Маверик наблюдает за мной. Кончики его лохматых волос влажные, на нём такой же лонгслив «Старс» и серые спортивные штаны, обтягивающие бёдра. На его лице злое выражение, которого я раньше никогда не видела, и я теряюсь.

Чёрт.

Я думала, он будет первым, кто уедет с парковки после нашего поражения. Умчится прочь с места спортивной бойни на какой-нибудь своей шикарной тачке — готова поспорить, он меняет их в зависимости от дня недели.

Но он здесь.

Наблюдает за мной с тёмным блеском в глазах и нахмуренными бровями. Обходит арену и оказывается в ложе для игроков, сверля меня взглядом.

Я сглатываю.

За пару недель, что я провела с ним, он всегда был шутником. Весёлым парнем в команде, раздающим дурацкие улыбки и односложные шутки, будто подарки на праздник.

Сейчас он выглядит взбешённым, и если он хотел привлечь моё внимание — у него получилось.

— Не обращай внимания, — говорю я.

— Я спрошу ещё раз: какого хрена ты делаешь?

Его голос стал грубее. Какой-то низкий тембр, которого я от него раньше никогда не слышала, и от этого меня бросает в дрожь. Мои соски каменеют под спортивным бюстгальтером, и я ненавижу его сильнее, чем когда-либо.

— Не обращай внимания, — повторяю я. Я пытаюсь взять свою клюшку, но его большая рука ложится поверх неё, не давая мне сдвинуться с места. — Я поняла, Миллер. Ты сильнее меня. Поздравляю.

— Игра закончилась два часа назад, — говорит он, пропуская мимо ушей комплимент, над которым обычно сам бы шутил.

Я бросаю попытки отобрать клюшку и опускаюсь на деревянную скамейку. Не помешает сделать передышку.

— И?

— И ты уже должна быть дома.

— Ты тоже, — бросаю я вызов, и он замолкает. Теряет часть своего запала. — Пожалуйста, не говори мне, что ты трахал кого-то в раздевалке.

— Нет. — Маверик садится рядом со мной, занимая слишком много места своими длинными ногами и широкими плечами. Он опускает локти на колени и смотрит на лёд отсутствующим взглядом. — Я проводил экскурсию по арене семье, которую поддерживает фонд «Осуществи мечту».

Я перестаю дышать.

— Что?

— Ага. Я увидел тебя, когда показывал им VIP-ложи, и пообещал Рейчел — так зовут девочку — что раздобуду для неё твою именную джерси с автографом.

— Я такая идиотка, — шепчу я.

— Зачем ты здесь? — Его взгляд впивается в меня. — И без грёбаного шлема? Да ладно, Хартвелл. Ты знаешь правила.

Он рассказал мне кое-что. Я могу рассказать ему кое-что в ответ. Информация за информацию, честный обмен.

— Я сыграла сегодня дерьмово.

— Мы все сыграли сегодня дерьмово. Лиам пропустил три шайбы, а это больше, чем он пропускал за последние несколько игр вместе взятых, — говорит он.

— Я сыграла особенно дерьмово. И в моя первая игра в стартовом составе? Пресса живого места на мне не оставит.

— Добро пожаловать в НХЛ. Всё, что ты делаешь, подвергается придиркам, и даже в твои лучшие игры люди находят способ облить тебя дерьмом. После моего первого хет-трика всё, о чём они могли говорить на ESPN — какой я эгоист и что должен был больше задействовать своих товарищей по команде.

Тишина повисает между нами.

Это не наша обычная перепалка, и осознание того, что Маверик снимает слой за слоем с моей истории, заставляет меня нервничать.

Я хочу убежать — я обычно убегаю.

Но я не могу пошевелиться.

— Это то, что мы с папой делали раньше, — говорю я ему. — Мне это помогает пережить плохую игру.

— Что помогает тебе пережить её? Ты гоняешь себя до изнеможения? У нас выездная через два дня. Мы только что закончили серию из трёх игр за четыре дня, плюс полноценные тренировки до и после этого. Когда, чёрт возьми, ты отдыхаешь?

— Я не люблю сидеть на месте. Так лучше. Я возвращаюсь более сильной.

— Господи, Рыжуля. — Маверик смеётся, но без веселья. — Единственный способ стать лучше — это заботиться о себе. А сюда не входит катание как угорелой после изнурительной игры.

— Я ценю твоё мнение, но это то, что я должна делать. Я прекрасно заботилась о себе долгие годы.

Маверик мычит, будто хочет сказать что-то ещё.

Вместо этого он вскакивает на ноги, и я думаю, что на этом всё.

— Тогда я к тебе присоединюсь, — говорит он.

— Что? — Я тоже встаю, глядя на него. — Это не обязательно.

— Ещё как обязательно. Это часть моих капитанских обязанностей — никого не бросаем.

Маверик исчезает в направлении раздевалки, и я вздыхаю. Бесполезно пытаться с ним бороться — он не остановится, пока не получит своё.

Его нет всего пять минут, но когда он возвращается, он выглядит таким же злым, как и когда уходил.

— Почему твоя раздевалка — это подсобка? — спрашивает он и протягивает мне мой шлем.

— Это временное решение, пока команда по обслуживанию арены не придумает что-то более постоянное.

— Это полное дерьмо. — Он застёгивает свой шлем и выходит на лёд. — Ты заслуживаешь такое же помещение, как у нас. Где твой душ? Массажный стол?

— Я моюсь дома, и у меня нет массажного стола.

— Это нужно быстро менять. — Он подзывает меня жестом. — Давай, Рыжуля. Я не молодею.

— Что мы делаем?

— Не знаю. Всё то, чем ты здесь занималась одна, чёрт знает сколько времени.

Я сдаюсь и присоединяюсь к нему.

— Умеешь играть в защите? Я хочу отработать отрыв.

— Конечно. Что тебе нужно.

Я не знаю, почему его согласие заставляет моё сердце пропустить удар. Почему оно давит на грудь тяжёлым грузом, но это так, и я отталкиваю это чувство.

Следующие сорок пять минут мы разбираем разные элементы игры. Рывки на скорость. Медленные скольжения, когда я работаю над тем, чтобы объехать его с шайбой. Силовые моменты, заканчивающиеся тем, что он прижат к борту, а его тёплый смех — у моей шеи.

— Я беру паузу. — Я опираюсь на клюшку, тяжело дыша. — Тайм-аут.

— Бери столько секунд, сколько нужно. — Маверик расстёгивает шлем и растягивается на льду, лёжа на спине. — Ты заставляешь меня чувствовать себя нелепо не в форме.

— Чья это вина, красавчик?

— Я обвиню тебя, Рыжуля. У меня были планы есть мороженое с племянницей и жаловаться на игру с дивана, но это тоже весело. Обожаю, когда у меня мёрзнет и болит задница. — Он кладёт руки на живот и вздыхает. — Если я здесь умру, скажи Джун, что я люблю её.

— Как прошла твоя экскурсия с Рейчел? — Неожиданно для себя спрашиваю я, и прежде чем успеваю понять, что происходит, опускаюсь на лёд рядом с ним. — Я не знала, что ты занимаешься такими вещами.

— Я не афиширую это, потому что ненавижу, когда у людей есть ресурсы, чтобы помогать, но они делают хорошие дела только тогда, когда в их лицо направлена камера. — Его глаза закрываются, и он выдыхает. — Но…

— Расскажешь мне о ней?

Его улыбка мягкая, и этот груз в груди возвращается.

— Она родилась в Вашингтоне и выросла фанаткой «Старс».

— Вот это разочарование.

— Серьёзно. Она заболела пару лет назад, и за последние несколько месяцев её здоровье начало ухудшаться. Хоккей — это то, что делает её счастливой, но её семья всё равно выбирается на игры. У них абонементы на верхний ярус, но её желанием было посидеть прямо за скамейкой запасных и получить экскурсию. Я перевёл их на лучшие места до конца сезона, и ей очень понравилось смотреть на арену, когда в ней никого нет.

Мои глаза защипало. В горле встаёт комок, и он не проходит. — Это очень щедро с твоей стороны.

— Какой смысл быть богатым, если не тратить деньги на тех, кто их заслуживает? И ещё это чертовски смиряет. Из всех вещей, которые она могла сделать, она выбрала тусовку со мной. У неё такие мечты и стремления. Она хочет работать в НАСА, а также найти лекарство от рака. — Его голос срывается, и я тоже это чувствую. — Я просто грёбаный хоккеист.

— Ты больше, чем хоккеист, — говорю я, и он открывает глаза, чтобы посмотреть на меня. Мне кажется, он заглядывает прямо мне в душу. — Ты её герой, и нет более высокой чести. Только подумай: однажды она будет в НАСА или в какой-нибудь престижной исследовательской больнице, в комнате с очень умными людьми, и расскажет им о том, как провела время с тобой. Звучит как моё представление об аде, но я рада, что ей это нравится.

Улыбка Маверика обнажает его ямочку. — Я ей очень нравлюсь, но тебя она обожает. Она назвала мне всю твою статистику из колледжа и ECHL. Я знаю, ты думаешь, что сыграла как дерьмо, но угадай что? Она всё равно хочет твой автограф. Она всё равно будет здесь на следующей неделе, болеть за тебя и носить твою джерси.

— У меня огромная возможность, и я не хочу, чтобы люди думали, что я их разочаровываю, — говорю я. Слова не останавливаются, и на этот раз я позволяю им выйти наружу. — Я не хочу никого подвести.

— Ты женщина в НХЛ, Хартвелл. Ты ломаешь грёбаные барьеры. Нет ни одного человека, который считал бы тебя разочарованием.

Моя кожа покрывается мурашками, как всегда, когда мне говорят приятные вещи.

— Иногда это трудно помнить. Я слишком строга к себе.

— Да неужели, — тянет Маверик, и я фыркаю. — Это был смех, Рыжуля?

— Нет. Это было фырканье.

— Что за хрень — «фырканье»? Это покемон, что ли?

— Не знаю. Но это точно не смех. И уж точно не над тем, что ты сказал.

— Признай. Ты думаешь, что я смешной.

— Ты посредственен в лучшем случае.

— Это лучше, чем ничего. — Его ухмылка самодовольная. — Хочешь перекусить?

— Не хочу, — говорю я, но мой желудок выбирает этот момент, чтобы издать громкий, неловкий звук, который я пытаюсь замаскировать кашлем.

— Ты ужасная лгунья.

— Почему ты хочешь перекусить?

— Потому что ты голодная и уставшая, и ты доказала свою точку зрения. Ты любишь сэндвичи?

— Обожаю сэндвичи.

— Отлично. На сегодня ты провела достаточно времени на льду, и я даю тебе вольную.

— А если я не соглашусь?

— Я перекину тебя через плечо и вынесу отсюда, — говорит он без колебаний.

— Не думаю, что ты сможешь меня поднять.

— Это вызов, Рыжуля?

Тепло разливается в моём животе и между ног.

Неправильно представлять его руку на моих бёдрах. Его руку возле моей задницы и мою грудь, прижатую к его спине.

Но, чёрт возьми, мне нравится мысль о том, как он красуется. Как большой, сильный мужчина, который не оставляет мне выбора.

Мне это нравится больше, чем должно.

— Я выйду сама, — говорю я и опускаю подбородок, чтобы скрыть румянец, ползущий по щекам.

— Хорошо. — Маверик вскакивает на ноги и протягивает мне руку. — Сначала душ, потом идём.

— Меня не должно быть там, помнишь?

— Здесь только я, и я не сяду рядом с тобой, когда от тебя так пахнет.

Я позволяю ему помочь мне встать.

— Я быстро.

— Не торопись. У тебя есть машина?

— Нет. Я пользуюсь Uber или метро.

— Я повезу. Это недалеко.

Я стряхиваю ледяную крошку с леггинсов.

— Почему ты так добр ко мне?

— Потому что я хороший парень, и я вижу, как сегодняшний день на тебя давит. Я не хочу, чтобы ты из-за одного поражения ушла в какую-то депрессию. И ещё я очень голоден, так что чем быстрее мы туда попадём, тем лучше.

— Ладно. — Я дарю ему маленькую улыбку, и он отвечает мне своей сияющей. — Показывай, где тут душ.

Тридцать минут спустя я сижу напротив Маверика в закусочной со стенами в красную клетку, такой маленькой, что, вытянув руки, я, наверное, могла бы коснуться обеих стен одновременно.

Я смотрю на бумажное меню на столе, которое сообщает, что ресторан работает с 1930-х годов, и мой желудок снова урчит.

— Ты часто сюда заходишь? — спрашиваю я.

— Раз в неделю с тех пор, как меня задрафтовали «Старс». — Маверик сдвигается на полдюйма влево, чтобы не стукнуться головой о низко висящий светильник. — Это что-то вроде «у Джонни». Могу надеть кепку и толстовку, и никто не узнает, кто я. Если и догадаются, им всё равно. Они здесь просто чтобы вкусно поесть.

Кепку он действительно нахлобучил по дороге от арены — быстрая поездка, — а затем имел наглость развернуть её козырьком назад, когда парковал свой «Мерседес» на гравийной стоянке перед входом.

Я всегда считала себя феминисткой, но в мужчине в кепке козырьком назад есть что-то до неприличия сексуальное, что заставляет меня быть готовой упасть на колени ради патриархата.

Я прочищаю горло. — Что ты обычно заказываешь?

— Выбрать любимое — жестоко. Горячий бутерброд с сыром великолепен. С клаб-сэндвичем или итальянской колбасой тоже не ошибешься. А если хочется совсем оторваться, то бургер на крендельной булке лучше любого оргазма, который у меня когда-либо был.

От этого комментария сердце начинает биться быстрее. Я смотрю на список гарниров, пытаясь отвлечься от мыслей об оргазмах Маверика Миллера.

Картофельный салат.

Картофель фри.

Салат из капусты колслоу.

Так держать, Рыжуля.

Умница.

— Горячий бутерброд с сыром звучит отлично, — почти выкрикиваю я.

— Я обычно его и беру. Маринованные огурчики завершают композицию. — Он бросает взгляд налево и улыбается женщине с седеющими волосами и фартуком на талии, которая приближается к нашему столику. — Привет, мама Дарла.

— Вот мой хороший мальчик. — Она обнимает его за плечи и целует в макушку. — Как прошла игра?

— Неважно, но впереди много других. — Его взгляд перескакивает на меня. — Мама Ди, это Эмерсон Хартвелл. Наша новая левая крайняя нападающая и первый раз в «Нуке». Подумал, ей не помешает вкусная еда, чтобы поднять настроение после сегодняшнего дня.

У Дарлы открывается рот.

— О господи. Некоторые ребята заходят сюда после игр или в выходные, и я надеялась, что смогу с тобой познакомиться. Моя внучка — твоя большая поклонница.

— Это очень мило. Спасибо.

— Не могла бы ты… можно ли… — Дарла возится с блокнотом для заказов в кармане и протягивает его мне. — Ты не могла бы что-нибудь подписать для неё?

— С удовольствием. Как её зовут?

— Лидия. У неё рыжие волосы, как у тебя.

— Ещё одна огненная девочка. — Я быстро пишу ей пару строк, добавляя сердечко и свою подпись. — Держите.

— Спасибо, дорогая. Это много значит. А теперь. Что вам приготовить?

Когда она уходит, Маверик бросает на меня лукавый взгляд.

— Видишь? — говорит он.

— Что именно?

— Маме Дарле всё равно, что у тебя была плохая игра, и Лидии тоже. Ты только что сделала её день.

— Возможно, ты прав.

— Извини. Можешь повторить? Я не совсем расслышал.

— Возможно, ты прав, — повторяю я громче на этот раз.

— Хартвелл считает, что я прав, — объявляет Маверик почти пустой закусочной. — Я на вершине мира!

Я сползаю по сиденью и прячу лицо.

— Я больше никогда с тобой никуда не пойду.

— Ни один человек не оторвался от своих газет. — Его колено стукается о моё под столом, и я отдёргиваю ногу. — Можешь вести себя как последняя идиотка на свете — никто не узнает.

— Ты бы узнал, — говорю я, и его ухмылка становится острой.

— Мы могли бы сохранить это как наш маленький секрет — вроде этой твоей милой стороны. Ты показываешь всем свой жёсткий панцирь, но я начинаю видеть, что под ним.

— О чём ты говоришь?

— Автограф. Назвала Лидию огненной девочкой — и она именно такая. Ей восемь лет, и она настоящая чертовка. Спросила про мою экскурсию по арене с Рейчел. Ты добрая, Хартвелл, и я не знаю, что мне делать с этой информацией.

Я сжимаю салфетку в комок и бросаю ему в лицо.

— Пошёл ты.

— Вот она. Так-то лучше. — Маверик закладывает руки за голову и устраивается поудобнее. — Ты хочешь задать свой вопрос дня первая или мне начать? Мы не в командной обстановке, так что действуют наши обычные правила.

— Можешь начинать первый, — говорю я.

— Кем ты хотела стать, когда вырастешь?

— Из всего, что можно спросить, ты выбираешь вопрос о моём детстве?

— Терпение, Рыжуля. У меня осталось ещё 495 вопросов. Я до них всех доберусь. Я не тороплюсь.

— Это если ты будешь меня видеть ещё 495 дней. Меня могут обменять. Или отправить обратно в АХЛ или ECHL.

— Тебя могут ещё завтра утром придавить наковальней, упавшей с неба, когда ты выйдешь из квартиры, но будем считать меня оптимистом. — Маверик смотрит на меня, не отрывая глаз. — Я бы нашёл способ тебя разыскать.

Во мне пробуждается осознание от его внимания. От близости его тела к моему и от того, как внимательно он наблюдает за мной, будто не может дождаться, что я скажу.

Это просто игра, — говорю я себе.

Уловка, которую он использует со всеми женщинами, которые приходят и уходят из его жизни.

Я не особенная.

Но, может быть, хотела бы ею быть.

Я откидываюсь назад, чтобы иметь от него некоторое расстояние.

Когда он так близко, он отвлекает. Мне постоянно хочется смотреть на исчезающий синяк на его щеке. Рассматривать татуировки на его руке и спрашивать, что они значат. Узнать, какая его любимая, и обвести её пальцем.

Я сажусь на свои руки.

— Я хотела стать ветеринаром, — говорю я. — У дальних родственников моего отца есть ранчо в Колорадо, и однажды, когда я была младше, мы поехали туда летом. Я увидела лошадей, коров и шесть собак, которые жили вместе с ними, и захотела найти способ работать с животными. Ветеринар показался логичным выбором. Той зимой я впервые взяла в руки хоккейную клюшку и больше никогда не оглядывалась. Мечта о ветеринарии отошла на второй план, чтобы освободить место для карьеры профессионального спортсмена — и вот мы здесь.

— Ранчо в Колорадо? Я бывал только в городах и не могу представить так много открытого пространства. Это звучит как рай.

— Так и есть. Мы много переезжали, когда я была ребенком. Мама постоянно находила работу в разных местах, а папа работал на почте, так что он мог строить карьеру где угодно. Я помню, как мы подъехали к Ранчо «Роллинг Грин», и я подумала: «Вот место, которое я никогда не покину». Я бы пустила там корни и осталась навсегда — и я никогда так ни о каком другом месте не думала.

— Что делает его таким особенным?

— Это одно из тех мест, которые настолько потрясающие, что трудно описать. Понимаешь, о чём я? Там горы и деревья повсюду. Закаты из красок, которых я больше нигде не видела. Но говорить так кажется глупым, потому что это не передаёт всей красоты. Даже фотография не может её полностью уловить.

Маверик кивает, и его глаза не отрывались от моих с тех пор, как я начала говорить.

— У меня никогда раньше не было такого места, — говорит он хрипловато. — Но в последнее время мне кажется, я переживаю это впервые.

Моё сердце бешено колотится в груди, и я делаю глубокий вдох.

— Это хорошо, — говорю я.

— Может, мне купить ранчо в глуши и уединении от мира.

— В последнее время женщины в любовных романах без ума от ковбоев. Наверное, в реальной жизни они им тоже нравятся. — Я отпиваю воды. Моя кожа теплеет, а в глазах расплывается от того, что я поделилась с ним таким количеством личной информации. — Не то чтобы тебе нужна помощь в привлечении женщин, судя по статье в TMZ, которую я прочитала прошлой ночью.

— Думаешь обо мне, когда лежишь в постели?

— Тренировка по дартсу, забыл?

— Ничего себе. Ты распечатала статью обо мне? Хочешь, я подпишу её тебе? С надписью «Самому большому фанату Маверика»?

Я показываю ему средний палец.

— Я читала её на телефоне, придурок. Ты понял, что я имела в виду.

— Придурок, да? Хватит со мной флиртовать, Рыжуля. Я не такой. — Его улыбка заставляет меня хотеть запустить в него ещё одной салфеткой, но у меня внутри всё переворачивается. — Ты читаешь любовные романы?

— Да. Это хороший побег от реальности. Ты будешь надо мной смеяться, да?

— Я никогда не буду смеяться над тем, что тебе нравится. Я буду прикалываться по-другому.

Я хмурюсь, не зная, как теперь быть. Я так привыкла защищать свой выбор в чтении, что его лёгкое принятие сбивает меня с толку.

— О.

— Люди в прошлом смеялись над тобой за это?

— Это не важно.

— Важно, если это важно для тебя.

— Да, — говорю я и постукиваю по краю стола. — Надо мной смеялись.

— Что ж, они отстой. Если я когда-нибудь встречу их, я им всё выскажу.

Я фыркаю.

— Спасибо.

— Очередное твоё фырканье.

— По крайней мере, ты не назвал это смехом в этот раз. — Я обхватываю рукой стакан с водой и делаю долгий глоток. — Твоя очередь отвечать на вопрос. Кем ты хотел стать, когда вырастешь? Хоккеистом, да? Ты, наверное, родился с клюшкой в руке.

— Я начал играть в хоккей только в девять лет. Я вырос в Лас-Вегасе, и ледовые катки не были такими популярными, когда я был ребёнком. Теперь у них есть команда НХЛ и огромная армия фанатов. Но когда я там жил, всё было не так.

— Вегас? Серьёзно? Я принимала тебя за парня с северо-востока.

Он прищуривается.

— Это оскорбление, Хартвелл. Я не глотаю «р», как Итан. Я хотел стать дрессировщиком дельфинов. Я посмотрел «Флиппера», наверное, раз двадцать подряд, и был одержим. Когда он спас Элайджу Вуда от акулы? Боже. Это был элитный кинематографический опыт.

— Ты научился эхолокации? Я бы дорого заплатила, чтобы увидеть видео, как крутой парень Маверик Миллер пытается говорить как дельфин.

— Нет. Нет никаких видео. Для этого потребовалось бы…

Дарла прерывает его, возвращаясь к нашему столику с ужином.

— Два горячих сэндвича с сыром и маринованные огурчики к ним. — Она ставит тарелки и бросает между нами стопку салфеток. — Я положила вам побольше картошки фри еще. Вы, наверное, сегодня сожгли много калорий.

— Спасибо, мама Дарла. — Маверик улыбается ей. — Рэй сегодня готовит?

— Он. Он позаботился, чтобы положить тебе двойную порцию сыра на сэндвич. — Дарла похлопывает его по голове, и я клянусь, он тает от её прикосновения. — Кетчуп вон там, дайте знать, если вам что-то ещё понадобится.

— Выглядит восхитительно. — Я откусываю и мычу. — Боже мой.

Он съедает половину сэндвича за раз. Сыр свисает с уголка его рта, но он игнорирует это, продолжая вгрызаться в следующий кусок.

— Нирвана, правда?

— Понимаю, почему ты заходишь сюда раз в неделю. Мне придётся попробовать всё. — Я вытираю рот салфеткой и вздыхаю. — Я почти забыла, что должна задать тебе вопрос.

— О. — Он оживляется, и теперь у него на подбородке клякса кетчупа. — Давай, Рыжуля.

— Какая из твоих татуировок самая любимая?

— «Д», очевидно, в честь Джун. Но кроме неё, мне нравится хоккейная клюшка. Это клише, я знаю, но она была моей первой.

— Сколько тебе было лет, когда ты её сделал?

— Восемнадцать. Весенние каникулы, первый курс колледжа. Я был с друзьями во Флориде, и я подумал: а почему бы и нет? Я понял, что татуировки — это способ рассказывать истории, поэтому начал делать всё больше и больше. Скоро мне нужно будет начинать заполнять и правую руку.

— Какая самая нелюбимая?

— Наверное, следовало бы сказать тату на заднице, но она мне, наоборот, нравится.

— У тебя есть татуировка на заднице?

— Ага. — Его губы изгибаются в самодовольной усмешке. — Хочешь посмотреть?

— Нет, спасибо. — Я отламываю половину маринованного огурца и съедаю. — Какого чёрта у тебя там что-то набито?

— Это секрет.

— Ты переспал с половиной женщин в этом городе. Как получилось, что русалка на твоей заднице не попала ни на один интернет-форум?

Маверик смеётся и бьёт себя в грудь.

— Русалка? Чёрт, это было бы гениально. Это не морское существо, но хорошая догадка. Возможно, я сделаю ее на другой ягодице.

— Я тебе не верю.

— Может быть, однажды ты увидишь сама.

— Этого никогда не случиться, Миллер.

— Продолжай себе это говорить, Рыжуля. А как насчёт твоей татуировки? Она у тебя одна?

— У меня две, — признаю я. — И я люблю их одинаково. Я сделала их в важные моменты своей жизни, и я ни о чём не жалею.

Он скользит взглядом от моего лица к моим рукам, затем к рёбрам. Словно раздевает меня глазами в поисках того, что может быть под одеждой, и меня бросает в жар.

Интересно, понравилось бы ему то, что он нашёл.

— Татуированные женщины сексуальны, — говорит он тихо, и хотя это обобщение, такое ощущение, что он говорит это только мне. Меня ещё никто не называл сексуальной, и я подбираю этот комплимент. — Я рад, что ты сделала для себя то, что придало тебе сил.

— Да. — Я беру свой стакан с водой и делаю долгий глоток. — Я тоже.

Мы погружаемся в тишину, наслаждаясь едой, и чем дольше я сижу в закусочной, тем лучше мне становится.

Возможно, он мне не нравится, но я не могу отрицать, что от Маверика исходит успокаивающее расслабление. Способность помочь мне обрести покой, которого у меня не было несколько дней. Впервые с тех пор, как я присоединилась к «Старс» и нырнула с головой в хаос, я делаю вдох.

Возвращается Дарла и оставляет счёт на столе.

— Рада была тебя видеть, Маверик. — Её внимание переключается на меня. — И была так рада познакомиться с тобой, Эмерсон. Надеюсь, ты еще зайдешь.

— Эмми, — говорю я ей. — Можете называть меня Эмми. И я обещаю, это не последний раз, когда вы меня видите.

— Хорошо. — Она касается моего плеча, и из меня вырывается улыбка. — Не торопитесь со счётом.

— Я заплачу, — говорю я, когда она уходит, но Маверик отводит мою руку.

— Нет уж. Я тебя пригласил. — Он кладёт несколько стодолларовых купюр, и я смотрю на него с открытым ртом. — Что?

— Это много денег.

— Дарла — опекун своей внучки, и она работает на двух работах, чтобы сводить концы с концами. Я оставляю дополнительные чаевые, когда захожу — я не замечу разницы, а она — да.

Клянусь богом, моё сердце пропускает удар.

Маверик удивил меня дважды сегодня.

Он всё ещё тот отстранённый парень, который позирует для журналов без рубашки и берёт номера телефонов у женщин, куда бы ни пошёл. У него в спальне, наверное, целый каталог с Сандрой и Сарой.

Но он ещё и добрый. Мягкий внутри, с большим сердцем и достаточным пространством для всех, кого он встречает.

Я многого о нём не знаю, но чувствую, что он любит заботиться о людях, которые ему важны. Любит брать на себя дополнительные обязанности и помогать тем, кого обычно не замечают.

Интересно, каково это — видеть хорошее везде, куда бы ты ни пошёл. Любить и быть любимым без колебаний.

Не уверена, что у меня бы получилось.

— Спасибо за сегодняшний вечер. За то, что остался тренироваться после игры и привёз меня сюда. Приятно знать, что я не одна, — говорю я.

— Одна? — Маверик хмурится и наклоняется ближе. — Ты никогда не будешь одна, Хартвелл. Больше нет. Ты часть нашей команды.

Это заходит слишком глубоко. Слишком откровенно и полно эмоций, которые я не уверена, что умею выражать.

Я выскальзываю из-за столика.

— Мне пора.

— Ты поедешь на такси?

— Думаю, я прогуляюсь, подышу свежим воздухом. Я живу всего в нескольких кварталах вверх по дороге.

— Дашь знать, когда доберёшься домой?

Я закатываю глаза, но из меня тоже вырывается улыбка. Приятно, когда кто-то обо мне заботится.

— Да. Дам.

Позже, после того как я снова принимаю душ и забираюсь в постель с книгой, открываю нашу переписку с Мавериком.

Я не помню, когда в последний раз засыпала с улыбкой на лице, но Маверик — проклятый — Миллер умудрился это сделать.

Я люблю играть перед тысячами зрителей на заполненных аренах.

Я люблю забивать победный гол на выезде и заставлять замолчать недоброжелателей, которые освистывали меня шестьдесят минут.

Я люблю подписывать джерси детям и фотографироваться с ними.

Но моя любимая часть работы профессионального спортсмена — это командные ужины по вторникам вечером с людьми, которых я обожаю.

Традиция зародилась, когда тренер приехал в Вашингтон четыре года назад. Ему досталась дерьмовая команда с игроками, у которых было дерьмовое отношение.

Мы были в середине десятиматчевой проигрышной серии.

Никто не испытывал гордости, надевая свою форму.

Чёрт, я даже попросил своего агента начать искать варианты обмена, потому что я был сыт по горло и устал играть с парнями, которые хотели только получать зарплату.

Пока однажды тренер не сказал мне пригласить товарища по команде на ужин и не дал одно правило: никаких разговоров о хоккее.

Я начал с Хадсона. Мы уже были друзьями, и я решил, что с ним будет легче всего разговаривать.

Он принёс тайскую еду. Я открыл пару банок пива. Мы сидели на моей кухне и два часа говорили о франшизе «Форсаж». На следующей неделе он вернулся и привёл с собой Итана.

Произошло кое-что классное.

Сформировались отношения, и они были глубже, чем та связь, что была у нас на льду.

Я узнал, что у брата Коннора расстройство аутоиммунного спектра. Отец Райли потерял ногу после пожара в доме. Мать Гранта бросила его и его сестёр, когда ему было восемь. А Лиам свободно говорит по-испански.

Ребята больше не были просто моими товарищами по команде — они стали моими братьями.

Наша группа, собиравшаяся на ужин, выросла до пяти, затем до десяти.

В конце концов, вся команда начала приходить. Вторники превратились в возможность отключить спортивные разговоры и просто побыть вместе.

За последний год к нам присоединились и другие члены клуба. Пайпер и Лекси тоже приходили, а также Даллас, Мейвен и мой лучший друг Рид Дункан, который ведёт социальные сети «Ди-Си Титанс».

Девушка Сеймура, Брук, тоже начала приходить, и семья продолжает расти.

Ничто не делает меня счастливее, чем комната, полная хорошей еды и ещё лучших разговоров.

— Я пойду проверю, всё ли готово на кухне, — говорю я Гранту и Итану. Они почти не отрываются от игры в NBA2K на моём восьмидесятидюймовом телевизоре, и я мог бы сейчас разговаривать со стеной. — Вам что-нибудь нужно?

— Чтобы ты убрался с дороги, Кэп. — Итан наклоняется вправо, чтобы выглянуть из-за меня, а затем стонет, когда Грант забивает ему сверху. — Чёрт возьми, ты ублюдок.

— Кто не успел, тот опоздал, И. Убирайся отсюда со своей дерьмовой защитой.

— Радуйтесь, что я не выдергиваю эту консоль из розетки, неблагодарные засранцы, — смеюсь я.

Я направляюсь на кухню, по пути собирая пустые стаканы для воды. У нас завтра ранний вылет в Милуоки, так что я заставляю всех поддерживать водный баланс.

— Нужна помощь? — спрашивает Даллас, следуя за мной.

— Я в порядке. — Я проверяю прихожую, не пришёл ли кто-то ещё, пока я разливал напитки. — Но спасибо.

— Почему ты всё время смотришь на дверь?

— Не смотрю. — Я бросаю стаканы в раковину и достаю из холодильника две мясные нарезки, которые принёс Сеймур. — Я хороший хозяин.

— Ты ведёшь себя странно.

— Я веду себя не странно.

Даллас смеётся.

— Чушь собачья. Ты даже не можешь на меня смотреть. Что с тобой, Миллер? Не говори мне, что кто-то беременен.

— Что? Нет. Какого чёрта, нет. У меня ни с кем ничего не было месяц, и я всегда предохраняюсь.

— Месяц? Это, должно быть, личный рекорд.

Я показываю ему средний палец.

— Хартвелл, возможно, придёт сегодня вечером.

— Круто. Она сказала, что будет?

— Нет. Я напомнил ей десять раз на утренней тренировке на льду, что приглашение в силе, но сомневаюсь, что она появится. Она скорее запустит в меня туфлей. Хотя я бы хотел, чтобы она пришла.

— Ты бы хотел, чтобы она запустила в тебя туфлей?

— Нет. Я бы хотел, чтобы она пришла.

— Подожди-ка. — Даллас опускает подбородок на ладонь и ухмыляется. — Ты в нее втюрился?

Я втыкаю нож в кусок сыра, потому что это точно не влюблённость.

— Мы с Хартвелл тусовались после игры на днях. Мне показалось, ей не помешал бы друг. Кто-то на её стороне. У меня такое впечатление, что люди раньше так для неё не делали.

— Ты никогда не дружил с женщиной.

— Э-э. Да какого хрена, дружил. Я дружу с Мейвен. И с Пайпер, и с Лекси.

— Ты дружишь с Мейвен из-за меня, а с Пайпер и Лекси вы работаете вместе. Единственное слово на букву «д», которое ты знаешь в отношении женщин, это «дрочить», — говорит он.

— С Хартвелл всё не так. Мы не друзья, и мы не дрочим. Она меня на дух не переносит, и иногда она доводит меня до приступа бешенства.

— Но вы тусуетесь после игр?

— Только потому что я нашёл её на льду, работающей до изнеможения, и заставил остановиться и поесть. Это не значит, что мы влюбляемся друг в друга или что-то в этом роде. Она часть команды, и было бы неплохо, если бы она была здесь. — Я пожимаю плечами. — Вот и всё.

— Я не хотел ничего намекать. Извини, если прозвучало так, — говорит Даллас.

— Всё нормально. — Я притягиваю его к себе в объятия. — Я не хочу, чтобы она чувствовала себя исключённой, несмотря на то, как сильно она хочет в меня чем-нибудь запустить.

— Ты, наверное, заслужил это, Мав.

— Ага. — Я усмехаюсь, думая о шести текстовых сообщениях, которые отправил ей сегодня днём. Они были доставлены и прочитаны, но остались без ответа. Удивительно, как она меня ещё не заблокировала. — Наверное, заслужил.

— Почему вы двое обнимаетесь? — спрашивает Рид. Он почти не отрывается от телефона, входя на кухню, и стаскивает крекер с сырной тарелки. Очки сползают по носу, прядь рыжих волос падает на глаза, но он игнорирует отвлекающие факторы ради экрана. — И почему не позвали меня?

— Потому что ты пользуешься телефоном, хотя это запрещено правилами. Никаких гаджетов на командном ужине. Убери его, Дункан.

Он бормочет что-то себе под нос и засовывает телефон в ящик.

— Вот. Доволен?

— На седьмом небе от счастья. Хочешь обняться?

— Нет. Я слишком напряжён для объятий. Мне нужно, чтобы девушка, которая ведёт аккаунт «Громовых ястребов», перестала действовать мне на нервы. Знаешь, что она сделала сегодня? Она сменила их хэндл с @ThunderhawksFootball на @footballindc. Они, блять, играют в Балтиморе, — стонет он.

— Ладно. И почему это плохо? — спрашиваю я, упуская суть.

— Потому что теперь я получаю уведомления на них. Наш хэндл, который я создал много лет назад — это @dcfootball, и люди путаются. — Рид смотрит на духовку так, словно это та женщина, о которой он говорит. — Клянусь, она делает это специально, чтобы вывести меня из себя.

Мы с Далласом переглядываемся, оба понимая, что его вражда с другим менеджером социальных сетей скоро достигнет точки кипения.

— Я бы тоже это делал. Ты такой привлекательный, когда злишься, Дункан, — говорю я и перемещаю мясные нарезки на фуршетный стол, где уже стоит остальная еда, принесённая моими товарищами по команде. — Все за стол, детишки!

В сторону кухни несётся табун. Коннора вжимают в стену, и стопка салфеток разлетается в стороны. Руки хватают тарелки, столовые приборы и шведские фрикадельки, которые принёс Райли.

— Я первый. — Грант протискивается вперёд локтями. — Дорогу молодым. Вы, ублюдки, слишком стары, чтобы наслаждаться жизнью на полную.

— Погоди-ка. — Хадсон отталкивает Гранта в сторону. — Я отдал этой команде больше времени, и у меня самые больные колени. Я иду первым.

— Думаю, мы все согласны, что колени Лиама самые больные, — говорит Сеймур, и Лиам мрачно смотрит на него.

Я смеюсь и стою в стороне, наблюдая, как они все ведут себя как идиоты. Еды более чем достаточно на всех, но забавно видеть их взвинченными и соревнующимися за право первым наложить себе курицу пиккату, которую Даллас захватил из итальянского ресторана по дороге.

Сквозь шум и оскорбления я слышу мягкий щелчок двери.

Я резко поворачиваюсь в сторону прихожей, и мне кажется, что из комнаты выкачали весь воздух.

Эмерсон Хартвелл стоит в моей квартире, выглядя чертовски сногсшибательно.

Я всё ещё не привык видеть её в обычной одежде, и это выбивает меня из колеи.

Слава богу, она не ходит так всё время. Я бы чертовски отвлекался. Даже сейчас кто-то пытается привлечь моё внимание, но я не слушаю. Я слишком занят, глядя на кожаные сапоги, из-за которых её ноги выглядят длиной в милю. На чёрную юбку, доходящую до колен, и топ с открытым животом.

— Привет, — говорю я, направляясь к ней.

— Привет. — Эмерсон наклоняет голову набок, и её взгляд встречается с моим. — Что девушке нужно сделать, чтобы получить тарелку еды, вместо того чтобы здесь раздевать меня глазами?

Я виновато ухмыляюсь.

— Я был не очень тонок, да?

— «Непринуждённость» — не из твоего словаря, Миллер?

— Боюсь, что нет, Рыжуля. Не уверен, что даже смогу произнести это слово. Извини, что объективировал тебя. Ты выглядишь очень хорошо, и я не думал, что ты придёшь.

— Мне можно здесь быть? — неуверенно спрашивает она, потерев носком сапога о мраморный пол.

— Конечно, можно, — говорю я сразу же, не желая, чтобы она чувствовала себя незваной. — Я удивлён, но это хорошее удивление.

— Пайпер прислала мне восемь тысяч сообщений. — Эмерсон пожимает плечами — беззаботное движение, — но она не хмурится. С такой неполноценной восторженностью я могу работать. — Я восхищаюсь её настойчивостью.

— Сила этой женщины обратно пропорциональна ее росту. Бери тарелку и накладывай себе. Никакого порядка, на кухне настоящий хаос.

— Я, наверное, побуду здесь минутку, пока безумие не утихнет, — говорит она. Её пальцы скользят по подолу юбки, и она слегка её одёргивает. — Если ничего страшного. Я не хочу никому мешать.

— Я мог бы устроить тебе экскурсию, пока ждёшь. Ты единственная, кто не видел квартиру. Ничего особенного, но я покажу.

— Ничего особенного? Это пентхаус в люксовом небоскрёбе.

— Ты права. — Я засовываю руки в карманы своих чёрных спортивных штанов и качаюсь вперёд. — Это место фантастическое и стоит своей высокой цены.

Эмерсон окидывает меня взглядом. Она смотрит поверх моего плеча на хаос, творящийся с нашими товарищами по команде, а затем кусает нижнюю губу.

Я заметил, она делает это часто. Когда глубоко задумается. Когда не уверена, как реагировать. Когда пытается не улыбнуться.

Чёрт. Я хочу заставить её улыбнуться.

— Ладно, — наконец говорит она. — Только потому что это лучше, чем стоять здесь и выглядеть извращенкой.

— Ты напоминаешь мне вуайериста. Признай: ты хочешь узнать все мои секреты.

— Увидев, как ты сортируешь свои носки, я, возможно, пойму, почему ты такой невыносимый.

— Не уверен, что нам хватит времени на это. Пошли, — говорю я, и она без лишних слов следует за мной.

Я веду её в гостиную и показываю свою квартиру — командные фотографии в рамках на полке, кукольный домик Барби, который я купил для Джун, чтобы она играла, когда приходит. Старый кофейный столик из красного дерева, который я приобрёл в маленьком магазинчике в Южной Каролине и сам тащил его пятьсот миль домой.

Эмерсон не торопится и изучает каждую деталь. Она останавливается у старинных часов на стене. У моей коллекции настольных игр и дивана посередине комнаты.

Интересно, стоило ли мне взбить подушки или накинуть плед на спинку, чтобы было уютнее. Сейчас это выглядит уныло — серые подушки на фоне серых стен.

Странно стоять здесь и позволять женщине изучать эти части моей жизни, которые я не привык выставлять напоказ. Обычно я добираюсь до дома домой с языком в чьём-то горле и рукой под её платьем. Пальцами, обхватившими край её трусов, и пытаюсь не стукнуться пальцем ноги, неся её в коридор.

Это…

Я не знаю, что это.

— Что думаешь? — спрашиваю я, и старая привычка искать одобрения, потребность услышать, нравлюсь ли я кому-то, пульсирует в груди.

— Хорошо. — Она проводит пальцем по дереву стенки под телевизор и останавливается у стопки пазлов в углу. — Ты говорил, что любишь пазлы.

Я оживляюсь.

— А ты внимательная. Я обожаю пазлы.

— Это твоё самое любимое занятие, когда ты не на льду?

— Это твой вопрос дня?

— Да. — Эмерсон кивает. Она смотрит на меня через плечо, и лёгкая улыбка изгибает уголки её губ. — Если ты не против рассказать.

— У нас не было много денег, когда я рос, но пазлы у нас всегда были. Когда я собрал первый, в моей голове стало тихо. Я сосредоточился на том, что было передо мной, и… не знаю. Я всегда чувствую себя расслабленно, когда собираю их. Понимаю, как это тупо звучит. Я тридцатилетний мужчина, который…

— То, что делает нас счастливыми, никогда не бывает глупым. У меня так с растениями, — говорит она. — Растения, цветы, садоводство. Это помогает мне отключать мозг.

— Правда? Мне нужно будет позже познакомить тебя с Ридом. Он тоже любит растения. Сможете вместе быть энтузиастами ботаники.

Её смех громкий, и я выпячиваю грудь. Встаю чуть выше, как самодовольный засранец, потому что я наконец-то добиваюсь прогресса с Эмерсон, и это тешит мою гордость.

У этой женщины больше стен, чем у замка. Она полна решимости не пускать людей внутрь, но я тоже полон решимости войти.

— Мне нужно понять, что я хочу выращивать, пока я здесь. — Она разворачивается и идёт по коридору. — Зима в Вашингтоне суровее, чем в Калифорнии.

— Но не настолько суровая, как в Мичигане, — говорю я, и она замирает на месте. — Я наконец посмотрел твои записи. И твои школьные клипы тоже.

— Тебе понадобился всего лишь месяц.

— Лучше поздно, чем никогда, правда? Ты была хороша, Рыжуля.

— А сейчас что не хороша?

— Хороша. Просто не настолько хороша, как я, — шучу я, и она показывает мне средний палец, покрытый красным лаком. — Моя комната — первая справа.

— На ней лежит какое-то проклятие? Если я войду, с меня сразу спадёт вся одежда?

— Было бы круто, правда? — Я подхожу к ней вплотную сзади и поворачиваю ручку двери. У неё перехватывает дыхание, и я жду, что она толкнёт меня локтем в живот. Пошлёт подальше. Но она не делает этого, и я приближаюсь к ней ещё на дюйм. — Твоя одежда не спадёт, — говорю я тихо ей на ухо. — Я умею быть джентльменом.

Только вот все мои мысли — о ней, раскинувшейся на моей кровати.

Эти огненные волосы разметаны по подушкам, пальцы сжимают простыни. Мои руки под её бёдрами, подтягивающими её ко мне, и моя голова между её ног.

Это не очень-то по-джентльменски.

— Отлично. Было бы жаль отрезать тебе член. Женщины во всём мире были бы так разочарованы.

— Ты пытаешься увидеть мой член, Хартвелл? Могла бы просто попросить.

Клянусь, её задница касается ширинки моих штанов, и я начинаю про себя перечислять президентов в обратном порядке, чтобы не возбудиться, пока она прижата ко мне.

— Нет, — говорит Эмерсон. — Я предпочитаю мужчин, которые действительно умеют пользоваться своей клюшкой.

— Профессиональный владелец клюшки, помнишь? — говорю я и отступаю в сторону. Мне нужно проветрить голову. — Можешь входить.

— Спасибо за разрешение. — Она снова одёргивает юбку и заходит в мою комнату. Я изо всех сил стараюсь не пялиться на её задницу. — Ничего себе. Я не такого ожидала.

— А чего ты ожидала?

— Трёх женщин в твоей постели. Бюстгальтеры повсюду. Секс-игрушки на полу и секс-качели, свисающие с потолка.

Я усмехаюсь и чешу татуировку с тако на руке.

— Извини, что разочаровываю. Здание пережило реставрацию, так что от секс-качелей весь потолок, наверное, рухнул.

Эмерсон упирает руки в боки и осматривает кровать. Её внимание переключается на двери, выходящие на балкон, и на панорамные окна от пола до потолка, открывающиеся на ночное небо. Она мычит, когда открывает мой шкаф и перебирает джерси, футболки и костюмы.

— У тебя есть именное джерси Марио Лемьё?[31] — Она вытаскивает его с вешалки и прижимает к груди. — Сколько ты за него отдал?

— Нисколько. Я встретил его на мероприятии по сбору средств для больных лимфомой Ходжкина[32] пару лет назад, и мы разговорились. В конце вечера он отдал мне джерси и сказал, как ценит, что я помогаю привлекать внимание к этой болезни. Я думал выставить его на благотворительный аукцион, но он был моим кумиром в детстве. Маленький мальчик во мне не может с ним расстаться. К тому же, я лучше выпишу чек.

Она отодвигает джерси от себя и вешает обратно на вешалку. Её взгляд скользит с одежды на меня, и она снова кусает нижнюю губу.

— Кажется, я могла ошибаться на твой счёт, — тихо говорит она. — По крайней мере, в некоторых вещах.

— Ты о чём? — спрашиваю я в замешательстве.

— А я-то думала, что ты думаешь только о себе. А оказывается, ты хороший парень.

— Тебя это бесит, да, Рыжуля?

— До ужаса. — Эмерсон убирает джерси Лемьё обратно на место и идёт к балконным дверям, распахивая их. — И я ненавижу эти виды.

— Я тоже. Отвратительнейшие. — Я следую за ней и опираюсь на металлические перила. — Видишь там Монумент Вашингтона?

— Да. Он красив ночью. Мне ещё нужно обойти все туристические места в городе. Музеи, монументы. Так много всего можно увидеть.

— Я пойду с тобой. Если нужна компания, — вызываюсь я.

— Это потребовало бы проводить с тобой больше времени. — Она поворачивается ко мне лицом, и её внимание зависает на моём ожерелье, прежде чем она смотрит поверх моего плеча. — Звучит отвратительно.

— Пока что ты вполне сносно справляешься.

— Потому что могу сбежать, когда захочу. — Она трёт свои плечи и вздрагивает от холодного ветра. Я снимаю с себя толстовку и бросаю её ей. — Что мне с этим делать?

Я смеюсь.

— Нормальные люди надели бы её и согрелись.

Она бросает её обратно мне и снова вздрагивает.

— Нет, спасибо.

Упрямая дьяволица.

Мне нравится, что она не уступает мне, как все остальные.

— Какое у тебя любимое блюдо? — спрашиваю я.

— Это твой вопрос дня?

— Ага. Решил, что потрачу первые пятьдесят вопросов на всю скучную фигню, а потом перейдём к стоящим вопросам.

Эмерсон выдыхает, и я кладу толстовку между нами. Приглашение взять её, если она захочет, потому что я не могу смотреть, как она мерзнет.

— Картофель, — говорит она на выдохе, который звучит устало и тяжело. — Пюре. Запечённый в сливках.

— Теперь понятно, почему инопланетные младенцы — наполовину картошка. А как насчет крошки-картошки?

— Не мой фаворит, но я бы не отказалась.

— Ты девушка-углевод.

— Я спортсменка. — Её пальцы тянутся к толстовке, но она отдёргивает руку и барабанит ногтями по перилам. — А насчёт тебя?

— Паста. Особенно лазанья. Ел её раз в неделю в детстве и никогда не надоедало. — Я улыбаюсь в ночь и смотрю на неё. — Не говори парням, что у меня в холодильнике припрятана. Разогрею, когда они все угомонятся.

— Кстати об этом. Я схожу внутрь и возьму немного еды.

— Слишком холодно для тебя?

— Нет. — Она стреляет в меня взглядом и поворачивается к двери. Её юбка кружится вместе с ней, и я успеваю заметить кремовые бёдра. Изгибы квадрицепсов и гладкую кожу. — Я голодна.

— Избегай мясных нарезок — там есть клубника. В следующий раз прослежу, чтобы её не было.

Эмерсон колеблется.

— О чём ты говоришь?

— Клубника? — повторяю я. — Ягода? У тебя же аллергия, да? Перелёт в Милуоки завтра был бы ужасным, если бы твои глаза опухли.

Её рот открывается, затем закрывается. Щёки заливает густой розовый румянец, и она сжимает дверную ручку так, что костяшки белеют.

— Да, у меня аллергия. Я удивлена, что ты… — Она качает головой. — Увидимся внутри, Миллер.

Я усмехаюсь, когда она тихо закрывает за собой дверь.

Меня не вышвырнули с балкона, и я заставил её смеяться.

Дважды.

Хет-трик в мою пользу.

— Снова в дороге. — Я откидываюсь на спинку кресла в чартерном самолёте и вытягиваю ноги. — Люди всегда так хорошо отзываются о Чикаго в ноябре.

Хадсон смеётся напротив меня.

— Это всё равно что сказать, что у Северного полюса самые лучшие пляжи. Будет чертовски холодно, а я забыл дома свою шапку. Она у меня счастливая, так что если завтра в игре что-то пойдёт не так, можешь винить меня.

— Могу я винить тебя в трёх других поражениях? — шучу я, прекрасно понимая, что это не вина Хадсона, что мы вляпались в проигрышную серию.

В последнее время мы все играем не лучшим образом, но я играю просто отвратительно.

Я промахивался по пустым воротам. За последнюю неделю я провёл в штрафном боксе больше времени, чем за первый месяц сезона. Я продолжаю выплёскивать своё разочарование на льду, что ставит моих товарищей по команде в невыгодное положение — это несправедливо по отношению к ним.

Я отвлекаюсь, какая-то внешняя сила занимает мой разум и оттягивает внимание от игры, но я не могу понять, что это, чёрт возьми.

Я пытался собирать пазлы. Я пытался медитировать, как советовал командный психолог. Я высыпаюсь и придерживаюсь плана питания, который составил мой личный шеф-повар, но что-то всё равно не так.

Меня это бесит до чёртиков, и мне не нравится, что это также влияет на команду.

— У тебя есть планы на Ветреный город? — спрашивает Хадсон, нажимая на свои наушники. — Ты, наверное, сегодня вечером куда-нибудь собираешься, да? Грант упоминал клуб или бар с караоке, или караоке-клуб. Подробности вылетели из головы.

— Кажется, он говорил о клубе, где играют самые популярные песни, которые люди выбирают для караоке, но сама идея караоке-клуба может быть чертовски прибыльной. — Я перевожу телефон в авиарежим и засовываю его в карман. — Но я не пойду. Я просто отдохну в отеле. А что? У тебя есть планы?

— Да ладно тебе, чувак. — Он смеётся и убирает пряди светлых волос с глаз. — Ты знаешь, что моя традиция выездных игр состоит из круассанов из местных пекарен и изучения книжных магазинов.

— Хад. Твои традиции когда-нибудь включали секс на одну ночь? — спрашиваю я. Я глубоко копаюсь в памяти, и у меня нет воспоминаний о том, чтобы он приводил кого-то в отель после отбоя.

— Нет. Ты знаешь, это не моё. Я парень для отношений. — Румянец поднимается по его шее, и он смущённо ухмыляется. — Я бы понятия не имел, как с этим справиться. Вы переходите от разговоров к перепихону за пару часов? А как же узнать их получше?

— В этом и смысл. Ты не узнаёшь их. Это просто бездумное занятие, которым вы оба наслаждаетесь одну ночь. Никаких имён. Никаких привязанностей. Никаких продолжений.

— Думаю, у меня бы получилось ужасно. Я бы спрашивал её, кем она видит себя через пять лет, пока она запускает руку мне в штаны. — Он смотрит на меня, и его внезапное внимание заставляет меня нервничать. — Кстати о сексе на одну ночь, ты в последнее время изменился.

— Изменился?

— Ты никого не приводишь в свой номер. Ты завтракаешь внизу раньше всех, и на твоей шее нет никаких засосов. — Хадсон наклоняется вперёд, хватая меня за воротник, и я отбиваю его руку. — Это интересно.

Я пожимаю плечом.

— Я ставлю хоккей на первое место и пытаюсь не дать нам проиграть четыре раза подряд. Я думаю, та победа на прошлой неделе, была случайностью.

— Дело не только в этом моменте. Это продолжается уже некоторое время. С тех пор как… — Хадсон выпрямляется и оглядывается через плечо. Он потирает челюсть, и у него на языке вертится что-то, чего он мне не говорит. — В любом случае. Я здесь, если тебе когда-нибудь понадобится с кем-то поговорить. Никаких осуждений. Обещаю.

— Я ценю это, Хад, но у меня всё в порядке. — Я улыбаюсь. — Если что-то изменится, я дам тебе знать.

— Привет, мальчики. — Стюардесса облокачивается на моё кресло и хлопает ресницами. Я не уверен, что её обтягивающая рубашка соответствует стандартам формы авиакомпании, но это выше моего уровня ответственности. — Можете пристегнуть ремни, пожалуйста?

— Конечно, — говорю я и показываю ей большой палец. Она хихикает и встряхивает волосами, торопясь по проходу. — Ничего себе. Не знал, что я такой смешной.

— Ты не смешной, — тянет Хадсон. — Она хочет присоединиться к «Клубу на высоте мили» с тобой.

— Чёрта с два. Там, наверное, всё в моче, а у меня есть некоторые стандарты.

Самолёт сдаёт назад и выруливает, катясь по взлётной полосе, пока мы не оказываемся в воздухе, а Вашингтон не превращается в точку позади нас.

Стюардессы оставляют верхний свет выключенным, зная, что большинство из нас любит спать в утренних рейсах, но я не нахожу себе места.

Я не могу усидеть на месте и вытягиваю шею, пока не вижу длинные рыжие волосы на десять рядов впереди.

Я вскакиваю в проход и направляюсь к передней части самолёта. Меня останавливают Сеймур и Коннор, и я отвечаю на их вопросы: нет, они, чёрт возьми, не могут есть хот-доги на обед завтра перед игрой, но да, сегодня вечером они могут наесться пиццей.

Когда я наконец добираюсь до ряда Эмерсон, я смотрю на неё сверху вниз с усмешкой.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, почти не отрываясь от телефона. Такое ощущение, что она ждала меня. — Табло «Пристегните ремни» горит, а это нарушение техники безопасности.

— Значит, мне придётся сесть рядом с тобой. — Я плюхаюсь на кресло у прохода и вылезаю из пиджака. — Как дела?

— Серьёзно? — Она поднимает подбородок и наконец бросает на меня взгляд — на её губах хмурая гримаса. — Слишком рано для разговоров, Миллер. Ты вообще спишь?

— Ты только что разговаривала с Пайпер и Лекси.

— Они мои подруги.

— А я тебе не друг?

— Нет. — Эмерсон фыркает. — Ты мой товарищ по команде, и это большая разница.

Я хмурюсь.

— Что на тебя нашло? Ты отлично провела время на командном ужине на прошлой неделе. Мы даже смогли поесть без того, чтобы ты хотела меня придушить, но с тех пор ты говорила со мной только на льду.

— Я не удивлена, что ты думаешь, будто всё вертится вокруг тебя.

— Почему ты так настроена не подпускать меня к себе? — бросаю я вызов. — Быть моим другом правда худшее наказание в мире?

— Да. Ты невыносим, и ты никогда не знаешь, когда остановиться.

— Ничего себе. — Я смеюсь и сплетаю пальцы за головой. — Скажи мне, что ты на самом деле чувствуешь, Хартвелл.

— Я уже проходила это. Я знаю, чем закончиться дружба с тобой, и я не хочу снова ставить себя в такое положение. Я рада, что ты считаешь всех наших товарищей по команде близкими приятелями, но я бы хотела, чтобы ты перестал так стараться сделать меня одной из них.

Я опускаю голову на спинку кресла и вздыхаю.

— Не каждый хоккеист — плохой парень. Некоторые из нас ставят интересы команды превыше всего, а это включает в себя то, чтобы все ладили друг с другом.

— А некоторые из вас не понимают, когда нужно перестать давить, — парирует она, и это пробуждает во мне что-то.

— Я не давлю на тебя. Я пытаюсь понять, как заставить мою левую крайнюю играть лучше, потому что она промахнулась три раза в прошлой игре, и я бы очень хотел, чтобы она проявила себя, когда мы в ней нуждаемся. — Я раздражённо выдыхаю. — Извини, если я думал, что если буду с тобой добрым, если буду тем, кто пытается рассмешить тебя и изредка получает от тебя неполноценную улыбку, это может исправить ситуацию.

Когда я снова смотрю на неё, в глазах Эмерсон горит жар.

— Ты тоже не проявил себя, Миллер, и мне не нравится, что ты подставляешь меня. Это командный вид спорта, и я не единственная, кто там косячит.

— Именно. Это командный вид спорта, и вот ты — не разговариваешь со мной. Это то, чего ты хочешь, Хартвелл? Чтобы я игнорировал тебя? Не обращал на тебя внимания? Относился к тебе как к незнакомке?

— Почему бы тебе не заниматься своим делом, а я займусь своим?

— Насколько я помню, моё дело как капитана — заставить команду играть вместе, и если кому-то нужно подтянуться, я укажу ему на это.

— Укажи на себя, Миллер. Занимайся своей полосой, а я займусь своей.

Я сжимаю губы.

Совершенно очевидно, что Эмерсон полна решимости держать меня на расстоянии. Если я до сих пор не завоевал её расположения, у нас нет никакой надежды, и, думаю, единственный способ двигаться дальше — это поднять белый флаг.

— Ладно. — Я сжимаю переносицу. Я раздражён. Взбешён и чертовски устал от попыток убедить её думать обо мне определённым образом. Если она хочет существовать в своём маленьком пузыре, это её проблема. Я закончил пытаться. — Извини, что побеспокоил.

Её рот открывается, будто она хочет сказать что-то ещё, но она захлопывает его и прислоняется головой к окну.

— Увидимся в Чикаго.

Нас разносят в пух и прах в Чикаго.

Мы играем как не в своей тарелке.

Та сплочённость, которая была в мою первую неделю в «Старс», исчезла — и, возможно, это моя вина.

В перерывах между периодами в раздевалке накал страстей был высок, а когда прозвучала финальная сирена, Маверик вылетел со льда как ребёнок, который не получил желаемого.

Поездка обратно в отель прошла в тишине, и после быстрого инструктажа с тренером и указания быть в лобби завтра в семь утра для вылета домой, мы разошлись по своим делам.

Коннор, Грант и Итан пригласили меня поужинать, но я выбрала путь обслуживания в номер. Миска спагетти размером с мою голову и бокал красного вина в тишине и покое куда привлекательнее, чем шумный ресторан.

В маленькой морозилке также есть пинта шоколадного мороженого, и всё, что я планирую делать остаток вечера — это посмотреть пару серий реалити-шоу и воспользоваться вибратором, который спрятан в чемодане.

Я закидываю в рот последний кусок пасты и бросаю использованные салфетки в мусорку. Достаю игрушку из сумки, вытягиваюсь на кровати и включаю её.

Последние несколько дней я была как натянутая струна. Из-за поражений, из-за плохой игры, из-за разговора с Мавериком, который я снова и снова прокручиваю в голове, я знаю, что быстрый оргазм поможет снять напряжение, которое во мне накопилось.

Я не помню, когда в последний раз трогала себя, но, боже, уже сейчас приятно отключить мозг и расслабиться в удовольствии. Я дразню игрушкой соски, затем спускаюсь к шортам. Вибрации пульсируют на клиторе, и из меня вырывается тихий стон.

Прежде чем я успеваю погрузиться в одуряющее блаженство, стук в дверь заставляет меня подбросить игрушку в воздух.

Она почти достигает потолка, затем приземляется посередине кровати, всё ещё жужжит, когда я слышу более громкий стук.

Покой мне только снится.

— Чёрт. — Я выключаю вибратор и засовываю его под подушку. — Кто там?

— Открывай, Хартвелл, — говорит знакомый голос.

Я прищуриваюсь, спрыгиваю с кровати и направляюсь к двери. Открываю её и вижу Маверика, который стоит там, выглядя неприлично привлекательно в своих серых спортивных штанах и простой белой футболке. Кончики волос влажные, а на скуле маленькое красное пятно.

— Чем могу помочь? — вежливо спрашиваю я, в трёх секундах от того, чтобы захлопнуть дверь у него перед носом.

— Нам нужно поговорить. — Его тёмные глаза скользят по шортам и майке, в которые я переоделась после душа, и он делает неглубокий вдох. — Сейчас.

Маверик протискивается мимо меня без приглашения. Его бедро задевает моё, пока он пробирается в мою комнату, и я не спорю с ним.

— Зачем ты здесь? — Я закрываю дверь и поворачиваю задвижку. — На тебя комендантский час не распространяется?

— Что, чёрт возьми, произошло сегодня на льду? — Он расхаживает по маленькой гостиной и сверлит меня взглядом. — Ты была медленной как черепаха.

Я смеюсь и поправляю лямку майки на плече. Он следит за движением, и его глаза блестят на тон темнее.

— Так что, выкладываем всё начистоту, да?

— Ты не передавала мне пас. Три раза подряд ты отдавала кому-то другому.

— Потому что у Сеймура был лучший момент для броска, ты эгоистичный засранец. Ты обходишь все номера, чтобы покритиковать чужое умение вести игру? Или мне сегодня повезло быть единственной, кого ты допрашиваешь?

Маверик перестаёт расхаживать. Он шагает ко мне, его шаг быстрый и решительный. Прежде чем я успеваю вздохнуть, моя спина прижимается к стене.

Его руки лежат по обе стороны от моей головы, запирая меня в клетку, без возможности выйти, и искра адреналина пробегает по позвоночнику.

— Нет, — говорит он, и я чувствую это слово всем телом. — По какой-то грёбаной причине, я не могу выкинуть тебя из своей чёртовой головы.

— И это моя вина? — шепчу я.

— Ты сводишь с ума. Твои эмоции — загадка для меня. — Он касается моей щеки. Проводит пальцем по моей челюсти с изысканной осторожностью. — Самый раздражающий человек, которого я когда-либо встречал.

— И тем не менее, ты здесь, прижимаешь меня к стене. — Я поднимаю подбородок, и наши взгляды сталкиваются. — Почему ты не уходишь? Вчера проблем с этим не было.

Маверик выдыхает. Это звучит так, будто вырвано из глубин его души. Будто он не хочет отпускать это дыхание.

— Я не хочу уходить, — говорит он тихо. — Больше не хочу.

— Что… — Я облизываю губы, и он тоже следит за этим движением. — Чего ты хочешь?

Наступает мгновение тишины, и я задаюсь вопросом, проигнорирует ли он очевидное приглашение, которое я положила к его ногам.

Попросить его остаться было бы самой глупой идеей в моей жизни, но мне в последнее время так одиноко.

Кажется, этот момент неизбежен, будто всё вело к этому с тех пор, как он пригласил меня к себе домой в первый же день нашего знакомства.

Если не сегодня, то когда-нибудь, и сейчас, когда он прямо передо мной, я не хочу, чтобы он уходил.

— Тебя, — говорит он, и это так тихо, что мне кажется, я ослышалась. — Будешь моей, Эмми?

Эмми.

Не Рыжуля.

Не Хартвелл.

Эмми.

У меня перехватывает дыхание. Моё сердце замирает. В груди вырезается маленькая буква «м» — надрез в том месте, которое никто другой никогда не находил.

Теперь оно принадлежит ему.

— Да, — говорю я, и его глаза сверкают ярко, как звёзды в полуночном небе. — Я твоя.

Никто из нас не двигается.

Словно мы оба ждём, кто первым уступит свою власть. Кто первым раскроет блеф другого.

Но в следующее мгновение его рот оказывается на моём.

Это грубо и беспорядочно. Лихорадочное давление его губ. Скольжение моего языка по его. Низкий звук, поднимающийся из его горла, когда я запускаю пальцы в его волосы и тяну.

— Господи, — бормочет Маверик.

— Думаю, время для господа прошло, — говорю я.

Он поднимает меня над полом и прижимает ладонь к моей грудной клетке. Его большой палец скользит по нижней стороне моей груди — мучительное движение, которое заставляет меня хотеть закричать на него.

— Сделай это снова, — говорит он.

Я тяну за кончики его волос, за длинные пряди, которые касаются его уха. Его кожа темнеет до густого красного, и он шипит, когда я оставляю горячие поцелуи на его шее.

— Что? — спрашиваю я. — Это?

— Эмерсон. — Он прижимает меня к стене, и я чувствую его твердым между ног. Длинным, толстым и абсолютно отвлекающим. Картина с мостом Золотые Ворота наклоняется вбок. Его рука обхватывает мою голову, чтобы я не напоролась на угол холста. — Что мы делаем?

— Не знаю. — Я двигаю бёдрами, и из меня вырывается вздох. Я могла бы кончить и так: от трения о шов моих шорт. Его пальцы гладят мою задницу. — Ты начал.

— А ты не останавливаешь.

— Потому что я хочу секса, и твой член, прижатый к моему бедру, лучше, чем вибратор, который я засунула под подушки, когда ты чуть не выломал мою дверь.

— Подожди. — Маверик отстраняется и смотрит на меня. На его лбу блестит капелька пота, а зрачки расширены. — Ты согласна на это?

— На разговоры? Не особенно. Я могу придумать дюжину других вещей, которыми предпочла бы заняться, и половина из них включает твои пальцы.

— А что включают другая половина?

Мой взгляд падает на ширинку его спортивных штанов, и я поднимаю бровь.

— Хочешь узнать?

Его смех тихий и мальчишеский, и он снова целует меня. Этот поцелуй более ленивый. Медленный, чувственный всплеск похоти, когда он не торопится со мной.

Он вытягивает мои руки над головой. Мои ноги обхватывают его талию. Его губы скользят по моим, вынуждая разомкнуться, чтобы он мог впиться зубами в мою нижнюю губу.

Я стону от этой боли и быстрой вспышки удовольствия. Маверик отвечает довольным мычанием, которое соперничает с лесным пожаром, сжигающим меня изнутри.

— Мы делаем это? — Он наклоняет шею и перемещает рот на мою майку. Он сосёт мой сосок через хлопок, пропитывая ткань, пока она не прилипает к моей коже полупрозрачной дымкой. — Ты готова признать, что хочешь меня, Хартвелл?

— Чёрт. — Я ёрзаю, прижимаясь к нему, и он придавливает мои руки к стене сильнее.

— Это не «да» и не «нет».

— А почему бы и нет? Может быть, твой член заставит меня ненавидеть тебя чуть меньше.

— У меня хороший член. Никогда никаких жалоб. — Маверик перемещается к другому соску и сосёт заострённую вершинку. Проводит языком по тонкой ткани, и жар нарастает у основания моего позвоночника. — И ты никогда не сможешь меня возненавидеть.

— Я ненавижу тебя больше, чем кого-либо другого, — говорю я, но когда он кусает мягкую плоть моей груди, мы оба знаем, что я лгу.

— Поэтому ты трёшься об меня, Рыжуля? Поэтому мои спортивные штаны промокли? Потому что ты меня ненавидишь?

— Да. — Я кручу бёдрами и ахаю, когда головка его члена касается моего клитора. — Но я буду ненавидеть тебя немного меньше, если ты встанешь на колени, как хороший мальчик, и покажешь мне, что умеешь пользоваться языком и пальцами для чего-то менее раздражающего, чем болтовня. А если нет, у меня нет проблем усадить тебя на стул и заставить смотреть, как я кончаю от восьмидюймового силиконового члена.

— Ох, черт. — Его большой палец гладит мою ключицу, затем линию горла. — Звучит как рай на земле.

— Правила, — говорю я. Я пытаюсь вырвать запястья из его хватки, но он не даёт мне сдвинуться. — Это на одну ночь.

— Это, вероятно, поможет нам на льду. Мы вытрахаем напряжение между нами и будем как новенькие.

— Это просто секс. Я не встречаюсь с хоккеистами.

— А я вообще не встречаюсь. Я никогда не был с одной женщиной дважды.

— Тогда это будет просто. Просто секс. Ты уходишь, как только мы закончим. Мы никогда больше об этом не говорим и не позволяем этому влиять на наши профессиональные роли.

— Договорились. Когда ты последний раз проверялась?

— Шесть месяцев назад. Всё отрицательно, и у меня ни с кем не было с тех пор. Ты?

— Больше месяца назад. Тоже отрицательно.

Я киваю в каком-то подобии согласия, не уверенная, что ещё сказать.

— Я наконец нашёл способ заткнуть тебя, Рыжуля? — бормочет Маверик. — Способ заставить твой умный рот не молоть языком постоянно?

— Есть и другие способы заткнуть меня, но вот мы здесь. Всё ещё у стены, когда я могла бы давиться твоим членом.

Он усмехается, и, боже, это нечто сокрушительное.

Маверик проносит нас к кровати и бросает меня на матрас. По тому, как его язык высовывается изо рта, когда он смотрит на меня, я знаю, что он будет доскональным, когда наконец прикоснётся ко мне.

Он стягивает футболку через голову и бросает её в сторону. Я не могу не разглядывать линии его тела, когда его торс обнажён. Рисунок на руке и тёмную дорожку волос, спускающуюся по торсу. Глубокие вырезы мышц на животе и то, как его серебряная цепочка сверкает при свете лампы.

У меня пересыхает в горле.

Маверик Миллер — самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

— Ты пялишься, — говорит он, и в его тоне звучит гордость.

Я резко поднимаю глаза, чтобы встретиться с его взглядом.

— Нет, не пялюсь.

— Нормально думать, что я красивый, Хартвелл. Можешь сказать мне об этом, когда я буду сверху.

— Я не думаю, что ты красивый.

— Лгунья. — Он проводит рукой по моей икре. Его пальцы достигают подола моих шорт, и он слегка тянет их. — Чёрт.

— Что?

— Ты. Я никогда не видел тебя настолько обнажённой.

Я снимаю майку и бросаю её к его.

— Так почему ты не смотришь на меня?

— Потому что ты не сказала мне, что я могу смотреть. — Его большие пальцы цепляются за пояс его спортивных штанов, и он стягивает их по бёдрам. — Пока ты этого не сделаешь, я буду просто смотреть на твоё красивое лицо.

Я не знала, каким будет секс с Мавериком, но он точно не таким.

Он говорит о согласии, когда я наполовину раздета перед ним. Его эрекция давит на трусы, а моя рука опасно близка к тому, чтобы скользнуть под мои собственные.

— Ты думаешь, я красивая? — спрашиваю я, беря пример из его книги.

— Нет. — Он снова расплывается в усмешке, и в центре моей груди возникает острая боль. И между ног тоже. — Я думаю, ты чертовски сногсшибательная.

— Ты можешь смотреть на меня, — говорю я, и он делает шаг ближе. — Если хочешь.

— Я хочу. Больше, чем чего-либо в жизни, — говорит Маверик, хрипло и тихо, и я ему верю.

Его взгляд отрывается от моего лица. Он опускается на мою грудь, и он издаёт звук, похожий на смесь стона и хныканья. Рука, висящая вдоль тела, сжимается, прежде чем он поправляет себя поверх своих трусов.

Он снова облизывает губы — голодный мужчина.

— Снимай шорты.

Я выскальзываю из этих пижамных шорт и отбрасываю их в сторону, оставшись в паре кружевных лиловых трусиков. Мои пальцы ног цепляются за простыню, и меня подмывает дотронуться до него.

Маверик проводит костяшками пальцев по внутренней стороне моего бедра, затем сжимает пальцы вокруг моих лодыжек. Он тянет меня к краю кровати, и я сажусь.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Ты сказала, что хочешь, чтобы я был на коленях. — Он целует мою голень, затем опускается на колени передо мной на пол. — А мне всегда нравилось быть хорошим мальчиком.

Я не планировал, что так получилось, что я постучал в её дверь.

Если бы я хотел, чтобы голая девушка оказалась со мной в постели, я мог бы ответить на три дюжины сообщений в Instagram, разрывающих мой телефон.

Но я здесь.

На коленях перед Эмерсон. Истекаю в свои трусы как похотливый грёбаный подросток, когда она широко раздвигает бёдра, дразня меня до полуобморочного состояния.

Должно быть, она делает это нарочно.

Нет другого объяснения, почему я нахожусь на грани безумия, а она самодовольно ухмыляется мне.

Чёрт.

Я не могу перестать на неё смотреть.

Её сиськи красивые, полные и идеального размера, чтобы поместиться в моих ладонях. Когда я тянусь вверх и катаю твёрдый сосок между пальцами, она издает довольный вздох, который направляется прямиком к моему члену.

Господи.

Чего я только не хочу сделать с этой женщиной.

Список длиной в милю и времени катастрофически мало.

Я хочу обхватить рукой её горло и кончить ей на грудь. Размазать сперму по её животу, нарисовать картину. Может быть, написать слово «моя», чтобы все остальные держались подальше нахрен.

Она моя только на одну ночь — час максимум, — но я собираюсь разрушить её настолько сильно, что никто никогда не сравнится со мной.

В следующий раз, когда кто-то её поцелует, она пожалеет, что это не мой рот на её.

В следующий раз, когда кто-то её коснётся, она пожалеет, что это не мои пальцы скользят по её телу.

В следующий раз, когда кто-то её трахнет, она пожалеет, что это не мой член похоронен в ней.

— Я хорошо себя веду, Эмми? — Я кручу её другой сосок, и её спина выгибается на кровати. — Достаточно хорошо, чтобы прикоснуться к тебе, где захочу?

— Да, — хрипит она, с нуждающимся звуком из глубины горла. Я не могу дождаться, когда трахну её рот и посмотрю, какие ещё звуки я смогу из неё извлечь. Задохнётся ли она или застонет. Может быть, она засмеётся. — Такой хороший мальчик. Можешь прикасаться ко мне где захочешь.

Я самодовольно усмехаюсь от её похвалы и переключаю внимание с её груди. У меня не так много времени, и я не уйду из этой комнаты, пока не попробую её на вкус.

Я замечаю что-то на нижней стороне её рёбер и наклоняю голову, чтобы рассмотреть получше.

— Одна из твоих татуировок? — спрашиваю я.

— Да. — Эмерсон кладёт свою руку поверх моей. Она направляет кончики моих пальцев на форму песочных часов, где половина песка уже ушла. — Напоминание о том, что жизнь коротка.

— Мне нравится. — Я целую рисунок и провожу языком по месту, которого только что коснулся. Она тёплая и мягкая, и я знаю, что её киска будет такой же. — Где твоя вторая?

Она перемещает наши руки на пояс своих трусов. Лиловый клочок кружева, бантиков и слишком чертовски много завязочек.

— Здесь. — Она касается бедра, и я замечаю букет из жёлтых, оранжевых и ярко-розовых цветов. Бантик, завязанный вокруг стебля, образующий сердечко. — Мне нравятся все цвета.

— Мне тоже. — Я провожу большим пальцем по рисунку. Обвожу лепестки и корзинку, в которой они все сидят, и тоже целую его.

— Маверик, — скулит она, и я выдыхаю прерывисто.

Господи Иисусе.

Я хочу слышать, как она произносит моё имя так каждый день до конца своей жизни.

Мой член становится твёрдым как камень. Я трачу все остатки своего угасающего самообладания, чтобы не подрочить быстренько. Чтобы не схватить её за затылок и не заставить давиться моим членом, как она упоминала ранее.

Как она будет звучать, когда я заставлю её кончить? Когда заставлю её принять каждый дюйм?

— И посмотри на эту красоту. — Я провожу пальцами по передней части её стрингов. Резко щёлкаю резинкой по её коже, и её стон эхом разносится по комнате. — Кто бы мог подумать, что это скрывается под твоей формой?

— Я потная и мерзкая в своей форме и щитках. Я знаю, что никто их не видит, но мне нравится надевать что-то для себя. Что-то, что заставляет меня чувствовать себя сексуально и… и как женщиной.

— Ты женщина, детка. — Я натягиваю её трусики туго, вклинивая тонкую ткань между её половых губ. — Я имею в виду, блять, посмотри на себя.

— Ты говорил, что воспользуешься своим языком. — Эмерсон ёрзает по простыне. — Тебе нужен урок по женской анатомии?

— Не думаю, что мне нужны уроки, Рыжуля.

— Ты уверен? Я что-то не вижу твоего языка рядом со своим телом.

— Думаю, у меня неплохо получается. — Я стягиваю трусики с её сильных бёдер и снимаю их с ног. Обматываю кружево вокруг своего запястья — сувенир, который я обязательно заберу с собой домой — и ухмыляюсь, увидев её киску. Блестящую, розовую. Мокрую и чертовски готовую для меня. Двумя пальцами раздвигаю её, и смеюсь. — Ты вся мокрая, правда? А я даже ещё не прикоснулся к тебе.

Она сердито фыркает.

— Я мокрая не из-за тебя.

— Да? — бросаю я вызов. — Кто ещё возбудил тебя до такой степени?

Её ухмылка опасна.

— Хадсон. Грант. Лиам. Кто угодно, только не ты.

Я выпрямляюсь на коленях и наклоняюсь вперёд, чтобы поцеловать её и заткнуть. Я прижимаюсь губами к уголку её рта, и она поворачивает голову, отвечая мне восторженно.

Зубы. Руки. Удар носа. Стон, когда я кусаю её сексуальную нижнюю губу, и хныканье, когда я провожу языком по следу, чтобы успокоить боль.

— Может, мне стоит остановиться. Или смотреть со стула. Я мог бы заставить тебя устроить для меня шоу, так и не отдав тебе свой член. Это тебе за дерзость и за то, что ведёшь себя как грёбаная капризуля. — Я сжимаю её подбородок, оставляя ей возможность отстраниться, если она захочет сбежать. — Я, блять, ни с кем не делюсь.

— Даже не смей останавливаться, Миллер, — почти рычит она. — Ты же знаешь, сегодня вечером я ни к кому из них не пойду.

Точно, блять, не пойдёт.

— Как тебе нравится? — Я откидываюсь на пятки и целую оба её колена. Провожу руками по её бёдрам и раздвигаю ноги шире, чтобы освободить место для своих плеч. — Быстро? Медленно? Нежно? Жёстко?

— Меня об этом раньше никогда не спрашивали.

— Никогда? С какими же придурками ты встречалась?

Эмерсон фыркает, но не отвечает на вопрос.

Это, наверное, к лучшему.

Сама мысль о том, что кто-то другой держит её так — рыжие волосы повсюду. Розовые щёки и твердые соски. Мягкость движений. Она заставляет что-то взреветь во мне.

— Мне нравится медленно, — наконец говорит она. — Мне нравится, когда кто-то не торопится и позволяет мне наслаждаться этим. Но мне нравится и жёстко. Ты можешь не быть нежным или осторожным со мной.

— Нежный и осторожный — это последнее, каким я с тобой буду. — Я провожу большим пальцем по её горлу. Добавляю немного давления прямо на трахею и мычу, когда она не отстраняется. — Ты превратишься в месиво, крошка Эмми.

Она вздрагивает.

— Мне бы это понравилось.

— Вот что произойдёт: я вылижу тебя. Трахну тебя пальцами, хорошенько растяну. Затем я отымею тебя так, что матрас прогнётся, и заставлю тебя кончить снова — во второй раз вокруг моего члена. Ты скажешь мне, что тебе нравится или не нравится. После я задам свой вопрос дня, а затем укрою тебя одеялом, прежде чем ты успеешь меня выгнать.

— Ты самоуверен. — Эмерсон смотрит на меня затуманенными глазами. Она выглядит немного пьяной. Абсолютно сексуальной. — Я никогда не кончала во время секса, так что удачи с этим.

Я приподнимаю бровь, заинтригованный.

— Правда?

— Правда. Всегда слишком много члена и недостаточно рук. Близко, но не до конца.

— Хорошо, что я умею пользоваться всеми своими конечностями. Закончим с разговорами. Хочу, чтобы ты откинулась и держала ноги раздвинутыми. Устройся поудобнее, детка, чтобы я мог хорошенько разглядеть эту симпатичную киску.

Она проводит рукой вверх по ногам. Сжимает бёдра, так что я вижу каждый её дюйм, и я почти забываю своё имя.

Мой член ноет, но я знаю, если я прикоснусь к себе, это будет конец игры.

Поэтому вместо этого я прикасаюсь к ней, проводя одним пальцем по её щелке и толкаясь внутрь, пока не достигаю первой фаланги. Мы стонем одновременно, и я придвигаюсь ближе, отчаянно желая большего от неё.

— Чёрт. Ты такая тугая, Эмми, — выдыхаю я, и теперь я чувствую опьянение. Я одурманен ощущением того, как она растягивается вокруг меня, и звуком её неровного выдоха.

— Мне нравится, когда ты так меня называешь, — шепчет она, словно боится признаться в этом.

— Мне тоже. — Я массирую сухожилия и мышцы на её бедре, мой большой палец гладит её ногу выше. — Можешь расслабиться для меня? Вот так. Умница. Хорошо.

— Ещё. — Эмерсон дрожит и подтягивает колени к груди, чтобы я мог войти глубже. — Дай мне больше, Маверик.

Я сделаю всё что угодно, когда она называет меня так. Когда она смотрит на меня широкими глазами и припухшим ртом.

— Скажи «пожалуйста», — говорю я. Она хмурится, и мне всё равно. Это месть за то, что она сказала, что другие парни в команде — это те, от кого она промокла. — Скажи «пожалуйста», Эмми, и я сделаю всё, что ты захочешь.

В её голове бушует война, но когда она запрокидывает голову, я знаю, что победил.

— Пожалуйста, Маверик, — говорит она.

— Ты можешь лучше. Если ты такая чертовски отчаянная, ты можешь, по крайней мере, смотреть на меня, когда умоляешь добавить ещё пальцев.

Она опускает подбородок. Её глаза тёмные, и я не уверен, хочет ли она меня убить или поцеловать.

Скорее всего, и то и другое.

— Пожалуйста, используй два пальца, Маверик. Используй три пальца и свой язык. Воспользуйся моей игрушкой под подушками. Мне всё равно, что ты мне дашь, но дай мне что-нибудь.

— Это было так трудно? — спрашиваю я.

Я проскальзываю ещё одним пальцем внутрь, прежде чем она успевает снова запротестовать. Когда я прохожу вторые фаланги, я загибаю их, и она стонет.

Я люблю секс, но это я люблю ещё больше.

Быть медленным.

Изучать её тело.

Находить ритм, который ей нравится, и повторять его снова и снова.

— Я тебя ненавижу, — шепчет она, но ёрзает на простыне. Убирает одну руку с ноги и подносит к груди, сильно щипая сосок.

— Скажи это снова, — мурлычу я. Я надавливаю на её живот свободной ладонью, растопырив пальцы и гладя её кожу. Я не могу насытиться ею, и хочу прикоснуться к ней везде. — Ты же знаешь, как это меня заводит.

Любая другая насмешка, которую она хочет добавить, замирает у неё в горле, когда я добавляю третий палец и одновременно лижу её киску и зарываюсь в неё языком.

На вкус она как рай.

Одна грёбаная секунда внутри неё — и я уже наркоман.

Никто и близко к ней не приблизиться.

Я украдкой смотрю на неё, чтобы убедиться, что ей нравится, и это была грёбаная ошибка.

Она полностью разбита; на её коже блестит испарина. Она тяжело дышит и трясётся с приоткрытыми губами, будто пытается мне что-то сказать.

Я обхватываю одной рукой её и тяну, так что она оказывается почти на краю кровати. Я кладу её ноги себе на плечи и опускаю голову ниже, удерживая её открытой, пока кружу вокруг её клитора.

— Маверик. — Её пальцы ног подгибаются и впиваются в мои мышцы. Она хватает меня за волосы. — Прямо здесь.

— Я думал, мне нужен урок по женской анатомии. Ты всё ещё собираешься учить меня, Рыжуля?

— Нет. — Она неистово мотает головой, и капелька пота скатывается по её голени. Я наклоняюсь и слизываю её. — Это хорошо. Так хорошо. Никто никогда…

— Никто никогда что?

— Не доводил меня так, — говорит Эмерсон, и это заставляет меня хотеть сжечь весь блядский мир. — Своим языком.

— Меняем позу. — Я поднимаю её на руки и забираюсь на кровать. Она держится за меня, и я опускаю её возле изголовья. — Садись мне на лицо.

— Что? — Она смотрит на меня как в тумане. — Что ты… Я была так близко!

— Я снова доведу тебя до пика. — Я ложусь на спину, головой на подушки. — Никто никогда не доводил тебя так, потому что раньше ты была с мальчиками. Я мужчина, и я сказал, что люблю полакомиться. А теперь садись, черт возьми.

Я не даю ей выбора, поднимаю её и сажаю себе на лицо.

— Чёрт, — вскрикивает она.

— Раздвинь ноги получше. Смерть от твоей киски — единственная смерть, которой я хочу умереть, и я не остановлюсь, пока не кончишь на мой язык.

Она устраивается в позе и переносит вес вперёд. Её ноги дрожат вокруг моих щёк, сжимая мои уши, а дыхание становится тяжёлым.

Я сжимаю ягодицы, впиваясь ногтями в изгибы, и она трётся о мой рот.

— Вот так, — говорю я и кусаю её за внутреннюю сторону бедра. — Бери, что тебе нужно. Используй меня. Покажи мне, как сильно ты меня ненавидишь.

— Нет, — говорит она и снова дёргает меня за волосы. — Не когда ты это делаешь. Маверик. Я сейчас кончу. Пожалуйста. Можно мне…

— Я держу тебя. — Я сжимаю её задницу невероятно сильно. — Кончи для меня, крошка Эмми. Дай мне попробовать тебя.

Она дрожит надо мной, и я смеюсь в её клитор, когда она заталкивает моё лицо глубже между ног, будто хочет меня задушить.

Не думаю, что она понимает: это не пытка, а рай.

Я замечаю тот самый момент, когда она ломается. Она наклоняется вперёд и почти падает. Её руки ударяются о стену, удерживая её вертикально, и она повторяет моё имя снова и снова сквозь рваные всхлипы.

Я буду думать об этом месяцами.

Я не останавливаюсь, провожу её через весь оргазм, пока её ноги не ослабляют хватку и она не сползает с меня в кучу уставших конечностей.

Я смотрю на неё, и она теперь ещё красивее, чем была десять минут назад. Я наклоняюсь и обвожу её губы пальцами. Когда она открывает рот, я надавливаю на язык.

— Соси, — говорю я ей.

Её глаза распахиваются и встречаются с моими. Она сосёт мои пальцы с таким энтузиазмом, что я схожу с ума от мысли, как это будет, когда она будет сосать мой член. Когда она заканчивает, я провожу большим пальцем по её нижней губе и похлопываю по щеке.

— Моя хорошая крошка Эмми, — мурлычу я, и она расцветает. Перекатывается на бок и смотрит на меня. — Тебе понравилось?

— Это опрос после оказания услуги? — Она улыбается мне мечтательной улыбкой, всё ещё явно паря высоко в облаках. Так чертовски красиво. — Та часть, где я даю тебе обратную связь?

— Какую обратную связь ты для меня приготовила? — Я приподнимаюсь на локте и провожу мокрыми пальцами по её грудям. — Скажи мне, как я могу улучшить свои навыки.

— Это было… — Её горло дёргается. — Приятно.

— Приятно? — переспрашиваю я. — И всё?

— Удовлетворительно.

Я наклоняюсь к ней ближе, касаясь носом её носа.

— Признай. Это был лучший оргазм в твоей жизни.

— Он был вполне сносным, — бормочет она и целует меня. Я прижимаю ладонь к её затылку и обматываю её волосы вокруг своего запястья — прямо там, где лежат её трусики. — Справился с задачей.

— Похоже, вся та болтовня о том, что ты меня ненавидишь, была просто чушью, правда?

— Мне нравится твой язык. И твои пальцы. И всё.

— А как насчёт моего члена? — Я засовываю свободную руку в трусы и откидываю голову назад, когда думаю о том, какой тугой она будет вокруг меня. — Он тебе тоже нравится?

— Не знаю. — Эмерсон садится и закидывает ноги по обе стороны от моих бёдер, оседлав меня. Она трётся своей киской о переднюю часть моих трусов, и я шиплю. — Наверное, нам придётся это выяснить.

— Презерватив, — говорю я, но, наверное, это звучит как бессвязное бормотание. Она двигает бёдрами, и у меня звёздочки в глазах. В шести секундах от того, чтобы войти в неё прямо здесь, прямо сейчас. — Мой бумажник.

— Ты носишь с собой презерватив?

— Люблю быть готовым. Должна быть благодарна — иначе у нас бы ничего не получилось.

— Это неправда. — Она слезает с меня, и я смотрю на покачивание её бёдер, когда она идёт к моим спортивным штанам. Я смотрю на форму её задницы, когда она наклоняется, глядя на меня через плечо. — Мы могли бы просто не использовать его.

Я стону.

— Не говори таких вещей. Это заставит меня хотеть повторить секс с тобой.

— Как жаль. — Матрас прогибается под её весом, и она встаёт на колени рядом со мной. — Один раз — всё, что ты получишь, красавчик.

Мой член дёргается от прозвища, и мои щёки розовеют.

— О, — шепчет она, в её глазах озорной блеск. — Тебе нравится, когда тебя так называют, да?

— Да. Больше, чем мне хотелось бы признавать. — Я сглатываю и хватаю её за запястья, притягивая к себе, так что она оказывается у меня на коленях. — Меня заводит, когда ты доминируешь, но сейчас я тот, кто контролирует ситуацию. Сними мои трусы, Хартвелл, и открой рот.

Я никогда ему этого не скажу, но Маверик Миллер действительно подарил мне лучший оргазм в моей жизни. Моё тело всё ещё гудит, и я чувствую себя невесомой. Умиротворённой до одури и в каком-то трансцендентном состоянии.

— Почему ты улыбаешься? — спрашивает Маверик хриплым голосом, от которого мои соски становятся твердыми пиками. — Причина во мне?

— Я не улыбаюсь. — Я ёрзаю у него на коленях и смотрю на него сверху вниз, удивлённо обнаружив, что он уже смотрит на меня. Его кожа приобрела розовый оттенок. Волосы в беспорядке, и на шее есть след в том месте, где я прижимала его своими бёдрами. — Ты бредишь.

Он усмехается, глядя на меня снизу вверх, и обхватывает мои щеки.

— Ты чертовски милая. Жаль, что у меня нет с собой телефона — я бы сейчас сфотографировал тебя и поставил на экран блокировки.

— Ты просто хочешь фото моих сисек.

— Не совсем неправда, но мне это нравится больше. — Он меняет наше положение, чтобы дотянуться и поцеловать меня. — Видеть тебя счастливой, — бормочет он мне в губы.

В двадцать лет я бы купилась на эту фразу. В тридцать я знаю, что это часть фантазии, в которую мы случайно попали. Час притворства, прежде чем мы вернёмся к тому, какими были в начале вечера: колкости и уколы, два человека, которые не могут быть более разными.

— Ты никогда не заставишь меня улыбнуться, — говорю я.

— Но я могу заставить тебя кончить на мой язык. Некоторые могли бы сказать, что это лучше, чем улыбка.

Жар разливается по мне при мысли о его руках между моих ног. Скользком движении его пальцев и блеске в его глазах, когда он назвал меня девочкой Эмми. Сидение на лице — не моя сильная сторона, но Маверик заслуживает высший балл. Золотую звезду за энтузиазм, подачу и участие аудитории.

— Удовлетворительно, помнишь? — говорю я, и его смех раскатисто отдаётся подо мной.

— Приятно, кажется, ты сказала. — Он оттягивает мою нижнюю губу и прижимает большой палец к моему языку, как до этого делал со своими пальцами. — Ты позволишь мне трахнуть тебя?

— Да, — выдавливаю я из себя, и влага скапливается между ног. — Это точно есть в планах.

Маверик откидывается назад и закладывает руки за голову — образ ленивой самоуверенности. Мои трусики всё ещё обмотаны вокруг его запястья, и я гадаю, попытается ли он забрать их себе.

— Когда будешь готова.

Я закатываю глаза, но зацепляю пальцы за пояс его трусов, отчаянно желая почувствовать его без каких-либо преград между нами. Я стаскиваю его трусы вниз по ногам, пока они не обматываются вокруг его лодыжек, и мой рот открывается сам собой.

Его член толстый и твёрдый. Длинный, и безусловно самый большой из тех, что я когда-либо видела. Предэякулят блестит на головке, и самодовольная часть меня наслаждается осознанием того, что ему было так же приятно доводить меня, как и мне — когда он это делал.

— Ты абсолютный засранец, — шепчу я.

Он гладит себя вверх и вниз. Ямочка на самодовольной усмешке притягивает уголки его губ, когда я слежу за движениями его руки.

— Средний, да?

— Ты же знаешь — в тебе нет ничего среднего. — Я кладу ладони ему на грудь и провожу ногтями по коже, оставляя маленькие полумесяцы. — Что ты хочешь, чтобы я сказала? Что ты не поместишься? Потому что я не уверена, что поместишься.

— Мы тебя подготовим. — Он отпускает свой член и дважды хлопает меня по бедру. — Иди в конец кровати и ложись на спину.

Я подчиняюсь его команде, потому что этот мужчина вооружён грёбаным оружием. Я переползаю по скомканным простыням и поднимаю ноги. Моя шея свисает с края матраса, и я жду, что он сделает дальше.

Маверик слезает с кровати и идёт, пока не оказывается надо мной. Он гладит себя, пальцы обхватывают его ствол, и я делаю ровный вдох.

— Ты всё ещё хочешь давиться моим членом? — спрашивает он, и в груди возникает острая боль от его вопроса. От того, что он тратит время, чтобы убедиться, что я согласна на то, что сказала мимоходом, а не врывается без спроса.

Я киваю, не сводя с него глаз.

— Хочу.

— Ты доверяешь мне?

Я запрокидываю голову ещё дальше, желая ясно дать понять о своих намерениях.

— Я полностью доверяю тебе, Маверик.

Его усмешка потрясающая — взрыв радости, который взрывается тысячью цветов на его лице. Я никогда не видела ничего настолько прекрасного.

«Это просто секс», — кричит моя голова, напоминание, в котором я нуждаюсь, когда он проводит своим толстым членом по моим губам. «Ты не попадёшься на его обаяние».

— Открой рот, крошка Эмми. Пришло время выполнить твоё обещание.

Я вздрагиваю от этого ласкового прозвища и открываю рот шире. Солёная смазка прилипает к моему языку, и я с энтузиазмом облизываю его от основания до самой головки. Я втягиваю щёки, и когда он приближается к задней стенке моего горла, мои глаза взрываются слезами.

— Вот так. — Маверик кладёт свою большую руку мне на горло, и мой пульс подскакивает от того давления, которое он добавляет. — У тебя так хорошо получается.

Он вытирает слёзы с моих щёк большим пальцем, и я не пытаюсь сделать это красиво. Это неряшливо. Слюни свисают с уголка моего рта, и звук моих рвотных позывов наполняет комнату. Я не останавливаюсь, беру его глубже, пока он не входит до конца, затем я сжимаю его яички в своей руке.

— Чёрт, — бормочет он, натягивая мои волосы. — Думаю, хватит.

— Но я ещё не давилась. — Я снова беру его в рот и глотаю. — Ты можешь дать мне больше этого, правда, крутой парень?

— Твои комплименты очень помогают моей уверенности, Рыжуля. — Маверик выходит из меня со звуком «поп», и я моргаю, глядя на него снизу. — Посмотри на себя — такая растрёпанная. Так красиво.

— Ты же говорил, что сделаешь из меня месиво. — Я проскальзываю рукой между ног и дразню свой чувствительный клитор легким прикосновением пальцев. От того, что я пробовала его на вкус, меня завело. — Что тебе нравится, Маверик? Что доставляет тебе удовольствие?

— Ты, — говорит он и перетаскивает меня через кровать, пока не устраивается на подушках. — Ты более чем достаточна.

— Ты всем девушкам это говоришь? — спрашиваю я в его шею, когда он ложится на спину и сажает меня на себя сверху, мои ноги по обе стороны от его бёдер.

— Нет. — Он берёт мою руку в свою и целует мою ладонь. — Я никогда никому этого не говорил. Ты единственная.

Я знаю, что я в тумане похоти, но я верю ему. Я слышу честность в его словах, и это меня пугает. Никто никогда не заставлял меня чувствовать себя единственной, но каким-то образом, в номере отеля высоко над городом Чикаго, я вдруг становлюсь особенной.

— Презерватив? — спрашиваю я, прежде чем момент становится слишком напряжённым, и Маверик кивает.

Он накатывает латекс на свою длину и приставляет к моему входу. Его глаза впиваются в мои, и наступает момент, когда мы оба колеблемся, словно в ту секунду, как он погрузится в меня, мы знаем, что динамика между нами изменится.

— Трахни меня, — шепчу я, и его глаза вспыхивают жаром. — Пожалуйста.

Он сжимает мои бёдра так сильно, что я знаю: завтра они будут покрыты синяками в форме его отпечатков пальцев. Он приподнимает бёдра, и головка его члена толкается внутрь меня. Мы стонем в унисон, и моё дыхание путается в груди.

— Нормально? — бормочет Маверик и садится, чтобы взять мою грудь в рот. Его зубы впиваются в мой сосок, и я вздыхаю. — Хочу войти глубже, детка. Нужно правильно тебя трахнуть.

Детка. Мне нравится, когда он так меня называет. Чувствую себя ценной, будто мной восхищаются. И судя по тому, как он смотрит на меня снизу вверх, прижавшись щекой к моей груди, думаю, так и есть.

Я широко раздвигаю колени и опускаю бёдра, погружаясь на него до тех пор, пока растяжение не становится слишком сильным. Пока я не наполнена настолько, что мое зрение становится размытым, и в животе начинает зарождаться тёплое и чудесное ощущение.

— Я не могу больше. Это слишком много, — говорю я.

— Чёрт. Я даже наполовину не вошёл, Эмми, — говорит он и опускает руку между моих ног. Его пальцы касаются моего клитора, и он использует мою влагу, чтобы растереть боль.

— Конечно, не вошёл, ты засранец, — говорю я сквозь всхлип, и он улыбается у моего плеча.

— Мы заставим его поместиться.

— Как? Ты отрежешь четыре дюйма?

Его смех тёплый на моей коже, и его пальцы работают медленными ритмичными кругами, которые превращают растяжение в терпимое. У него это слишком хорошо получается, и я снова слишком близка к краю.

— Он поместится, потому что эта киска — моя, — говорит он, и металл его серебряной цепочки заставляет меня вздрогнуть, когда он собственнически сжимает меня. — Можно, я попробую снова?

— Я хочу сама, — говорю я и выдыхаю, опускаясь на него ниже. — Боже.

— Мне нравятся имена, которыми ты меня называешь, — бормочет Маверик, и из меня вырывается смешок. — Вот так, крошка Эмми. Смотри. Посмотри, как хорошо ты берёшь мой член.

Я смотрю вниз, туда, где мы соединены, на скользкое движение его пальца и толчки наших бёдер в такт друг другу. Он полностью исчезает внутри меня, и ничто никогда не казалось таким невероятным.

— Сильнее, — говорю я и наклоняюсь над ним, мои руки по обе стороны от подушки. — Трахни меня сильнее, Маверик.

— Можешь сколько угодно утверждать, что ненавидишь меня, Рыжуля. — Он проскальзывает одной рукой под мои бёдра и приподнимает меня, только чтобы с силой опустить обратно. — Но мы оба чувствуем, как твоя киска сжимается вокруг моего члена. Тебе нравится, когда я заставляю тебя кончить.

Да. Мне правда нравится, и я чувствую, что снова балансирую на грани этого славного пика. Я подбираюсь всё ближе и ближе, и с каждым ударом его костяшек, каждым нажатием основания ладони, каждым рывком за волосы и скрежетом зубов по шее я опасно близка к тому, чтобы закричать его имя — достаточно громко, чтобы весь отель знал, кто заставляет меня чувствовать себя так чертовски хорошо.

— Я кажется, сейчас… — Я киваю, когда он целует меня чуть ниже уха и сосёт кожу там. Его пальцы работают в тандеме с его членом, и я знаю, что у меня нет шансов выжить. — Маверик.

— Так хорошо, Эмми. — Он прижимает меня к себе крепко, наши груди сплавлены вместе, а конечности переплетены. — Кончи на мой член. Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя.

Я больше не борюсь с этим; я позволяю волне накрыть меня с головой. Она уносит меня в открытое море, когда белогорячий экстаз прожигает меня насквозь. Мои ноги дрожат, плечи трясутся. Я зажмуриваюсь — безуспешная попытка сохранить остатки достоинства, когда я снова и снова произношу его имя сквозь удовольствие, словно читаю молитву ему.

— Чёрт возьми. Ты так хороша, — стонет Маверик в мои волосы и сжимает горсть моей задницы. — Я кончу в тебя, хорошо?

— Да, — умоляю я, желая, чтобы он тоже достиг этого предела. — Кончи для меня, красавчик.

Его стон долгий и низкий, его хватка ослабевает. Он убирает пальцы от меня один за другим, в то время как его ноги сводит судорогой. Поток проклятий срывается с его губ, когда он пульсирует внутри меня, а затем замирает.

— Святые угодники, — тяжело дышит он, отбрасывая руку на лицо. — Кажется, я улетел в открытый космос.

— Где инопланетные младенцы, когда они так нужны? — спрашиваю я, и он хихикает, словно пьяный. — Ты сделал большую часть работы. — Я слезаю с него и морщусь от пустоты, которую чувствую. — Я просто подсобила.

— Уверен, большую часть работы сделала твоя киска, Хартвелл, так сильно сжимая меня. Киска года.

— Ты дашь мне медаль? — спрашиваю я.

Маверик приоткрывает один глаз и поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня.

— Возможно, придётся.

— Что ж. — Я краснею и сворачиваюсь калачиком на боку, не зная, что теперь будет. — Было весело.

Он усмехается и тянется ко мне, притягивая ближе. Я кладу голову ему на грудь и делаю глубокий вдох.

— Мне нужно десять минут, чтобы прийти в себя, потом я уберусь с глаз твоих. Если я попытаюсь дойти до лифта прямо сейчас, мои ноги подкосятся.

— Десять минут. Меня ждёт пинта мороженого в морозилке, и я разозлюсь, если не съем его перед сном.

— Какое у тебя любимое мороженое? — Маверик проводит руками по моим спутанным волосам и массирует кожу головы. Из моего тела вырывается смущающий звук. — Это мой вопрос дня, потому что я ни о чём другом думать не могу.

— Шоколадная крошка. А у тебя?

— Oreo. — Он зевает и опускает подбородок на мою макушку. — Но, серьёзно, я ни от какого не откажусь.

— Аналогично. — Я обвожу звенья его цепочки и вздыхаю — усталая до костей и насыщенная. — Ты собачник или кошатник?

— Собачник, определённо, но мне нравятся и те, и другие. Хадсон всё пытается уговорить меня взять собаку из приюта, где он волонтёрит, но я пока не сделал этот шаг.

— Почему?

— Не знаю. Наша работа сопряжена с таким количеством неопределённостей: меня могут обменять. Могу подписать контракт с другой командой. У меня не очень много опыта с животными, но позволить питомцу привыкнуть, а потом вырвать его с корнем из всей жизни и перевезти через всю страну кажется жестоким. Я планирую завести собаку, когда выйду на пенсию — когда бы эта херня ни случилась.

— Как та, кто сменила четыре команды за шесть лет, могу сказать: неопределённости действительно много. — Я вытягиваю ноги и морщусь от боли между бёдер. — Но собаки — лучше.

— Четыре команды? Это был твой выбор?

— Отчасти. Я жажду перемен, и слишком долгое пребывание на одном месте меня нервирует. — Я делаю паузу и провожу пальцем по линии его предплечья. По татуировкам и всем историям, которые там запечатлены. — Ещё из одной команды я ушла из-за конфликта интересов.

— Твой бывший был хоккеистом, да? — спрашивает Маверик. Я приподнимаюсь на локте, чтобы посмотреть на него, удивлённая, что он догадался. — Не так сложно сопоставить. Ты сказала, что не встречаешься с хоккеистами. Был конфликт интересов. Тот комментарий в самолёте вчера о том, что ты уже проходила это. Я решил, что это из-за какого-то негодяя.

— Да, — сглатываю я. — Был.

— Мы не все ужасны. — Он ухмыляется и убирает прядь волос мне за ухо. — Возьмём, к примеру, меня.

— Ты переспал с половиной женщин в этой стране.

— Это грубое преувеличение, Рыжуля, и у меня никого не было, кроме тебя, больше месяца.

— Правда?

— М-м-м.

— Почему?

— Не знаю. — Маверик снимает с себя использованный презерватив и морщит нос. — Был занят, наверное.

— Уверена, ты скоро вернешься в строй. — Я похлопываю его по груди. — Мне пора писать, а потом есть. А тебе — одеваться и убираться восвояси, приятель.

— Ладно-ладно. — Он сжимает пальцами мой подбородок и подносит мой рот к своему. Его губы касаются моих в мягком поцелуе. — Не придумывай лишнего, крошка Эмми.

— Это ты все усложняешь, называя меня так, когда ты не внутри меня. Я вернусь к притворству, будто ты не существуешь.

— Как я люблю. К тому времени, как выйдешь из ванной, меня уже не будет.

— Хорошо. И оставь мои трусики. — Я встаю и упираюсь руками в бока. — Они дорогие.

— Ещё бы. Ты заслуживаешь хороших вещей. — Его взгляд блуждает по моему телу, и он усмехается.

— Что? — спрашиваю я, внезапно застеснявшись. — Почему ты так на меня смотришь?

— Нужно запечатлеть это в памяти. Это слишком хорошо, чтобы забыть.

Я бросаю подушку ему в лицо, и он смеётся, потянувшись за своими трусами.

— Подожди! — восклицаю я. — Я не видела твою татуировку на заднице.

— Слишком отвлеклась на мою среднюю длину?

— Боже, как я тебя ненавижу. — Я кручу пальцем. — Покажешь?

— С удовольствием. — Он поворачивается, и на его правой ягодице — персик. Оранжево-жёлто-белый, он выделяется на его загорелой коже и скульптурном изгибе задницы. — Мысли?

— Какого чёрта у тебя на заднице персик?

— Долгая история. Я проиграл спор Далласу, он из Джорджии. Он хотел, чтобы я набил штат Техас — в честь своего имени, — но это было автоматическим нет. Так что мы остановились на грёбаном персике.

— Ничего себе. Персик на твоём персике. Здесь есть над чем подумать. — Я прикрываю рот рукой, но мою улыбку невозможно скрыть. — Ты такой странный.

Он смотрит на меня через плечо.

— Но заставил тебя улыбнуться снова.

— Тебе кажется.

— Честно говоря, мне всё это кажется сном.

Я провожу рукой по груди и кусаю нижнюю губу.

— Да, — мягко говорю я. — Похоже на то.

Маверик улыбается и целует меня в лоб.

— Сладких снов, Рыжуля.

Час спустя я почти засыпаю, когда мой телефон жужжит рядом со мной на матрасе. Я открываю его, сонными глазами, на грани беспамятства, и вижу сообщение от Маверика.

Это его фотография, мои трусики в его руке, и его зубы впиваются в кружево.

Я бросаю телефон через всю комнату, клянясь заблокировать его номер первым делом завтра утром.

Из всех мест в мире, где я мог бы увидеть Эмерсон после того, как мы вернулись из Чикаго, выезд на метание топоров под названием «тимбилдинг» я бы выбрал последним. Место с меньшим количеством оружия было бы идеально. Место, где она не сможет метнуть в меня чем-нибудь, если я посмотрю на неё похотливым взглядом, когда она появится в джинсах, которые, как я уже знаю, сведут меня с ума. Но меня не особо спрашивали.

— Ты в порядке, Мавви? — спрашивает Хадсон. Он подписывает соглашение и отдаёт планшет подростку за стойкой. — Выглядишь бледноватым.

— Всё хорошо. За те годы, что тренер с нами в Вашингтоне, у него были разные идеи, но эта, пожалуй, переплюнет все.

— Это как-то связано с доверием. Он упомянул, что мы играем не так, будто прикрываем друг другу спины, но это чушь. Я бы пошёл сквозь огонь ради вас всех, и я знаю, что вы сделали бы то же самое для меня.

— Конечно. — Я оглядываю холл и смеюсь. — Какой ещё способ развить доверие лучше, чем дать группе спортсменов алкоголь и топор и посмотреть, кто из нас первым лишится пальца?

— Если это вытащит нас из кризиса, я за. Игра против Сент-Луиса завтра будет тяжёлой. Тот, кто составлял наше расписание, нас ненавидит.

— Давай обвиним Итана. Он переспал с чьей-то внучкой из руководства, и они точно нас подставляют, — говорю я. — Слушай. Ты говорил с Хартвелл после того, как мы вернулись из Чикаго?

— Нет. Мы не общаемся вне тренировок, а после того, как тренер отменил вчерашнюю утреннюю тренировку, чтобы мы все могли отдохнуть, я от неё ничего не слышал. В последний раз, когда я её видел, она крепко спала у стенки самолёта. Она даже не проснулась, когда у нас была жёсткая посадка. Должно быть, устала, — говорит Хадсон.

Устала или качественно оттрахана, — думаю я и сдерживаю улыбку. Я видел, как она поднималась по трапу, когда мы садились на рейс домой. Когда я спросил её, что случилось, прекрасно зная, что это мой член вызвал её неловкую походку, она показала мне средний палец.

Обычно я уже забыл бы о случайной связи. Я не думаю о женщине второй раз, но я не могу выкинуть Эмерсон из головы. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу её голой и давящейся моим членом. Я слышу, как она стонет моё имя и говорит «пожалуйста». Я чувствую, как её ногти впиваются в мою кожу. За два дня после возвращения я не сделал ровным счётом ничего и начинаю думать, что схожу с ума.

Она безоговорочно самая сексуальная женщина из всех, с кем я был. Мне нравится, что она не ждала, пока я дам ей что-то — она знала, чего хотела, и, блять, взяла это. И это не было игрой, чтобы показать мне, какая она смелая в постели. Это вся она, и осознание того, что я не могу получить её снова, заставляет меня хотеть её ещё сильнее.

Я моргаю, выходя из мечтаний, и прочищаю горло.

— Между тем, я слышу твоё дыхание и сразу просыпаюсь. Не скучаю по тем временам, когда нам приходилось делить комнату.

— Ты не хочешь снова поселиться со мной? — Хадсон надувает губы. — Мне нравились наши ночёвки.

— Ни за что нахрен. Я специально добиваюсь, чтобы мы были на разных этажах, чтобы твой храп не преследовал меня в снах.

— Засранец. — Хадсон толкает меня в плечо. — Что делаешь после?

— Еду домой. А что?

— Райли, Коннор и я идём в бар через дорогу выпить. Хочешь пойти и немного поиграть в пул?

— Было бы весело. Такое чувство, что я вечность с тобой не тусовался.

— Потому что не тусовался. Коннор злится, потому что этот придурок, против которого он играл в колледже, только что подписал огромный контракт с Майами, а он переживает из-за своего собственного продления контракта в конце сезона. Подумали, ему не помешало бы поднять настроение.

— Ты говоришь о Перкинсе? Ненавижу этого парня, и я пару шотов бы опрокинул. — Мои товарищи по команде заходят в маленький холл, и их тела занимают слишком много места. — Тренер придёт?

— Вряд ли. У него отцовская неделя.

— Обидно. Мог бы взять малую с собой.

— Не думаю, что сюда пускают детей. Слишком большая ответственность.

— Не больше, чем Итан и Грант с топором, — парирую я и достаю телефон. — Узнаю, где Хартвелл.

— Что смешного? — Хадсон заглядывает мне через плечо. — Я пропустил сообщение в общем чате?

— Нет. — Я выключаю телефон. — Готов метать топоры?

Прежде чем он успевает ответить, дверь здания открывается. Эмерсон входит в холл в кожаных штанах, сапогах до колен и свитере, свисающем с правого плеча. Отсюда отлично виден след от укуса, который я оставил на её шее в прошлую ночь, и я усмехаюсь при виде её.

— Это Эмерсон Хартвелл? — Пацан за стойкой встаёт, и его табуретка летит на пол. — О боже мой. Она мой любимый игрок в лиге. Вот чёрт. Она идет сюда? Могу я поздороваться? Она даст мне автограф?

— Спроси сам. Эй, Рыжуля, — зову я, и она смотрит в мою сторону. Полсекунды мне кажется, что её глаза загораются, но затем она моргает, и на место приходит её обычное холодное безразличие. — Иди сюда. Кто-то хочет с тобой познакомиться.

Она проходит мимо парней, которые все здороваются с ней. Несколько объятий. Несколько раз дали пять. Они с Итаном делают какое-то секретное рукопожатие, которое включает извивание пальцев и толчки бёдрами, и я завидую вниманию, которое получают все остальные.

— В чем дело? — спрашивает она, когда наконец добирается до стойки.

— Это Кевин, — говорю я, глядя на его бейдж. — Он твой большой поклонник.

— Большое спасибо.

— Не могли бы вы… — Он сглатывает. — Подписать что-нибудь для меня? Не соглашение о безопасности?

— Конечно.

Она оставляет свою размашистую подпись и позирует для фото с высунутым языком и закрытыми глазами. Она выглядит такой беззаботной сейчас — обветренные щёки, лёгкая улыбка на губах — и у меня немного сжимается грудь.

Я толкаю её плечо, когда она заканчивает сессию с папарацци.

— Хочешь быть в моей команде?

— Я с Грантом. Было бы опасно, если бы мы с тобой метали в одну мишень. Я могу случайно промахнуться и отрубить тебе руки.

— Я думал, тебе нравятся мои руки, — говорю я, понижая голос, чтобы слышала только она. — По крайней мере, судя по тому, что я слышал в прошлую ночь.

Эмерсон прищуривается.

— Не начинай, Миллер. Я не хочу ни о чём жалеть.

— Ты не жалеешь? — спрашиваю я.

Она делает паузу и делает вид, что стряхивает пушинку со свитера.

— Нет. А ты?

— Чёрта с два, нет. Я отлично провёл время, и с этого момента клянусь, что буду притворяться, будто ничего не было.

— Ты должен был начать притворяться, будто ничего не было, несколько дней назад.

— Упс. — Я смеюсь и делаю шаг назад. — Ты сегодня занята? Мы с Хадсоном, Райли и Коннором идём играть в пул. Хочешь с нами?

Она окидывает меня взглядом с ног до головы, и я гадаю, думает ли она о том, как она запрокинула голову и открыла рот. О слюне на её щеке и о руке, которую она просунула между ног, желая прикоснуться к себе, пока сосала мой член.

Чёрт.

— Хочешь сделать это интереснее? — спрашивает Эмерсон.

— Ты завладела моим вниманием.

— Если я наберу больше очков, чем ты, ты вернёшь мне мои трусики.

— Расставаться с ними будет трагедией, но я рассмотрю этот вариант. А что получу я, если выиграю?

— Я пойду с тобой в бар.

Я протягиваю руку.

— Договорились.

Я никогда не слышал, чтобы Эмерсон так много смеялась. Я не уверен, что, чёрт возьми, говорит Грант, но ей явно кажется это очень смешным. Она не считает меня таким уж смешным, а жаль.

— Эй, — Хадсон щёлкает пальцами у меня перед лицом, и я возвращаю внимание к нашей дорожке. — Что с тобой не так? Ты промахнулся.

Что со мной не так? Я бы с радостью ответил на этот вопрос, но не знал бы, с чего начать. Я не знаю, почему я думаю о рыжих волосах и тайной встрече в гостиничном номере. О лиловом кружеве трусиков и ощущении женщины ростом пять футов десять дюймов с бесконечными изгибами в моих руках.

Скорее всего, потому что между нами нет расстояния. После моих обычных связей на одну ночь я могу легко стереть воспоминание, потому что никогда больше их не вижу. С Эмерсон это не так. Я здесь, и она здесь, и чем больше я на неё смотрю, тем больше я вспоминаю. Должно быть, дело в этом. Единственное логическое объяснение того, почему мои мысли так чертовски сбиты с толку.

— Так то я предпочитаю бить по вещам, а не метать их. — Я поднимаю топор над головой и сильно бросаю. Он приземляется в центр деревянной доски, и я сжимаю кулак. — Вот это я понимаю. Эй, Рыжуля. Как там у тебя дела?

— Не очень, — кричит она в ответ и запрокидывает голову. — Это фигня какая-то.

Я покидаю свою дорожку и подхожу к ней, смеясь, когда вижу, что её топор приземлился далеко справа.

— Тебе не нравится быть не лучшей в чём-то, да? — спрашиваю я.

— Нет. — Эмерсон смотрит на доску. — Я не понимаю техники. Это противоречит всему, чему меня учили как хоккеиста.

— Но хороший способ выпустить любое разочарование, которое у тебя может быть, правда? — Я отступаю, давая ей пространство. — Попробуй ещё раз. Сосредоточься на цели. Представь, что доска — это ворота.

Эмерсон фыркает. Она поднимает топор в воздух и запускает его вперёд. Он не попадает в яблочко, но подбирается ближе, чем её предыдущий бросок.

— Лучше, — говорю я. — Хорошая работа.

— Я представляла, что цель — твоё лицо, — говорит она мне. — Может быть, это поможет мне выиграть.

— Ты не смотрела счёт? — Я киваю в сторону белой доски, которую мы все обновляем по ходу игры. Сеймур на первом месте, Лиам сразу за ним. Райли последний, бедолага, и у Эмерсон немногим лучше него. — Тебе не догнать, а значит, ты официально проиграла мне, Рыжуля. Похоже, ты идёшь в бар, а я оставляю…

— Не заканчивай эту фразу, — предупреждает она.

— Что ты оставишь? — спрашивает Грант. — Ты взял у неё что-то? Воровать не круто, Мавви.

— Я случайно засунул её перчатки в свою сумку прошлой ночью в Чикаго. Они лучше моих, и я хочу их оставить, — объясняю я.

— О. — Грант смотрит на Эмерсон и хмурит брови. — Какой они марки? Bauer — единственные стоящие. Они чертовски дорогие, но если тебе нужна новая пара, тебе стоит их присмотреть. Убедись, что взяла Pro серию, а не HyperLytes. Они отстой.

— Спасибо, Грант. — Она похлопывает его по плечу, и он сияет. — Я учту, учитывая, что Миллер, кажется, не понимает, что значит право собственности.

— Я прекрасно это понимаю. Это ты не понимаешь правила «Кто первый встал, того и тапки». — Я подмигиваю ей, а она хмурится. — Наслаждайся последними бросками. Возможно, ты и проиграла, Хартвелл, но ты победительница в моих глазах.

Я быстро возвращаюсь на свою дорожку и игнорирую два средних пальца, которые она мне показывает.

Бар, куда Коннор нас приводит, темнее, чем «у Джонни». Прокуренный больше, и запах алкоголя за последние сорок лет витает в воздухе.

— Мы займём столик, — говорит Хадсон. — Возьмёшь мне пива?

— Конечно. — Маверик смотрит на Коннора и Райли. — Вы, парни, хотите что-нибудь?

— Мне воды. — Райли трёт шею и закрывает глаза. — Моя спина всё ещё не в порядке после того удара в Милуоки, и я не хочу спровоцировать рецидив перед завтрашней игрой.

— Ты не ходил к Лекси? — спрашиваю я, и даже при тусклом освещении я вижу, что кончики его ушей розовеют при упоминании её имени. — Она чудотворица. На прошлой неделе у меня было напряжено подколенное сухожилие, и она размассировала боль.

— Не хочу беспокоить её такой ерундой. Я делаю некоторые упражнения, которые нашёл в интернете, и использую грелку. Через несколько дней всё будет нормально. — Райли улыбается. — Спасибо, что заботишься обо мне, Эмми.

— Я возьму пиво, — говорит Коннор, и они втроём сворачивают за угол.

Пальцы Маверика скользят по моему бедру, когда он перемещается с моей левой стороны на правую и наклоняется над барной стойкой.

— Я не знал, что мы идём в место, которое существует ещё с каменного века.

— О чём ты? Оно идеальное. Оно напоминает мне один бар у дома, куда я ходила с отцом, — говорю я.

— Жителям Мичигана плевать, да?

— Я была там по пятницам в три часа дня, а не в субботу после полуночи. Он и его друзья собирались раз в неделю и говорили обо всех важных вещах в мире: весенние сборы ГЛБ. Нужно ли больше оплачиваемых праздников. Какой фильм «Парка Юрского периода» лучший.

— Единственный правильный ответ — первый, — говорит Маверик. — Я не кинокритик, но думаю, что общество может единогласно согласиться, что третья часть — это позор для киноиндустрии в целом. Она была даже не правдоподобной.

— Но тематический парк с динозаврами — правдоподобен?

— Миллиардеры делают странные вещи, Хартвелл.

— Мой папа с тобой согласился бы.

— Он мне уже нравится. Ты участвовала в этих оживлённых дебатах?

— Нет. Я ела свою пиццу с сыром, пила своё шоколадное молоко и слушала, пока они говорили девяносто минут. Боже, я не была там много лет. Интересно, работает ли он еще.

— Кто бы мог подумать, что ты будешь готова немного поностальгировать, когда пришла сюда после поражения в метании топоров? Возможно, тебе даже понравится.

— С Хадсоном, вероятно. Не с тобой, — шучу я, но в моей голове проносится воспоминание о номере в Чикаго. Маверик, говорящий, что ни с кем не делится. Маверик с глазами чёрными как уголь и рукой на моём горле. Маверик, шепчущий «это так хорошо». В этом баре недостаточно алкоголя, чтобы заглушить звуки, которые он издаёт, когда кончает. Чтобы забыть, как татуировки выглядят при лунном свете и между моих ног.

— Ты в порядке? — хрипло спрашивает он, будто тоже думает о той ночи.

— Нормально. — Я смотрю на винную карту вместо него. — Как думаешь, здесь есть оливки?

— Если нет, я принёс. — Маверик роется в своей чёрной куртке и достаёт стеклянную банку.

Я смотрю на банку, затем на него.

— Где ты их взял? Ты носишь оливки в кармане?

— Я заскочил в магазинчик по дороге.

— Зачем ты это сделал?

— Потому что я помню, что ты говорила, что любишь мартини. Хороший напиток не приготовишь без гарнира. — Он ставит банку и пододвигает её ко мне. — Забери их домой.

Я беру банку и провожу большим пальцем по этикетке. Это дорогой бренд, тот, который я покупаю раз в месяц, когда хочу себя побаловать. Осознание того, что он не выбрал дешёвые, заставляет моё сердце трепетать.

— Это мне? — тихо спрашиваю я.

— Да. — Маверик хмурится. — Я не думал, что это так важно, когда покупал их. Это ведь не предложение руки и сердца. Можешь бросить их в меня, если хочешь. Я бы не…

— Спасибо, — перебиваю я его, и его глаза расширяются. Уголок его рта поднимается в улыбке, и ямочка на правой щеке заставляет меня покраснеть. — Я ценю это. Очень предусмотрительно с твоей стороны.

Он делает вид, что приподнимает шляпу.

— Пожалуйста.

— Я буду джин-мартини, — говорю я подошедшему бармену и прижимаю оливки к груди. — Пожалуйста.

— Три пива и воду мне, — говорит Маверик.

Он достаёт бумажник и кладёт пару двадцаток, с лихвой переплачивая за дешёвую выпивку, и мы ждём наши напитки.

Я барабаню пальцами по бедру. Он опирается предплечьями на край стойки и смотрит на футбольный матч по телевизору в углу. Тихо, и меня это тревожит.

— Ты готов к Сент-Луису в четверг? — спрашиваю я, чувствуя необходимость нарушить тишину. Это неловко и тяжело — мы оба хотим что-то сказать, но не знаем что. — Они хорошая команда.

Я морщусь. Хорошая команда? Кто, чёрт возьми, я такая? Я звучу так, будто никогда раньше не говорила о спорте, хотя на самом деле я провела весь день, изучая статистику «Пеликанс».

— Великолепная команда. — Маверик трёт подбородок, на котором щетина — тёмные волоски, которые он не брил с тех пор, как его лицо было похоронено между моими ногами, и мне интересно, каково было бы ощутить ее на внутренней стороне моих бёдер. — Двукратные обладатели Кубка Стэнли подряд.

— Они молодые, да? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

Средний возраст команды — двадцать четыре года, но я продолжу задавать вопросы, если это значит, что Маверик будет продолжать говорить со мной так, как до того, как трахнул меня до беспамятства.

— Вторая самая молодая команда, вышедшая в плей-офф, и самая молодая команда в истории, выигравшая всё, — говорит он мне. — Мне нравится то, что они делают. В их составе нет суперзвезды. У них много талантливых ребят, но один человек не затмевает остальных. Я надеялся, что так будет и здесь, когда меня задрафтовали, но мы ещё не достигли этого.

— Этот сезон не такой плохой, как последние пару лет, правда? — Я делаю глубокий вдох и готовлюсь задать вопрос, который не даёт мне покоя в последнее время. — Ты видел слабость, над которой я могла бы поработать, чтобы это было полезно для команды? Область на льду, где я могу улучшиться? Я же не тяну нас вниз?

— Что? — Маверик тянет за шлёвку моих джинсов, чтобы я повернулась к нему, и я бы хотела, чтобы он оставил свои пальцы там. — О чём ты говоришь?

— Не знаю. — Я играю с кончиками волос, мне нужно отвлечься от его интенсивного взгляда. — Вы все играли хорошо первые несколько недель сезона. Потом приехала я, и всё превратилось в дерьмо. Ты сам так сказал в самолёте.

— Это не то, что я сказал в самолёте, и я никогда не стал бы винить тебя в том, что всё превратилось в дерьмо. Так работает спорт, Хартвелл. Взлеты и падения. Ты это знаешь.

— Сейчас у нас больше падений, чем взлетов. Мы на дне.

— Причина, по которой мы играли лучше в начале сезона, в том, что мы были в лучшей форме, чем любая другая команда после предсезонки. Тренер даёт нам плановую программу силовых тренировок на лето, и мы все относимся к этому серьёзно. Мы не теряем физической формы в межсезонье и можем украсть несколько побед с самого начала. Теперь все остальные подтянулись.

— О. — Я киваю. — Это имеет смысл.

— Что-то ещё происходит? — спрашивает он и делает шаг ко мне. — Я знаю, мы не друзья, но ты можешь говорить со мной.

Что, если я хочу, чтобы он был моим другом? Что, если я хочу забрать обратно всё, что сказала в том самолёте?

— Нет. Да. — Я пожимаю плечом и пытаюсь смотреть поверх его плеча, но он слишком высокий. — После последних нескольких игр я задаюсь вопросом, не стоило ли мне остаться в ECHL. Не было ли повышение ошибкой.

— Ты счастлива, Эмерсон? — спрашивает Маверик. — Игра в этой лиге приносит тебе радость?

— Да, — говорю я без колебаний.

— Значит, это не было ошибкой.

— Теперь, когда моя жизнь — воплощение мечты, я просто… я не хочу упустить и мгновение, — признаюсь я. — Хоккей был для меня постоянством, и я не знаю, что бы я делала без него.

— Такова жизнь в спорте. В какие-то дни ты чертовски разочарован, а в какие-то хочешь бросить все. Но пока это заставляет твоё сердце биться, ты должна продолжать бороться. Ты не отказываешься от того, что любишь, только потому что становится трудно.

Я сжимаю стойку и оказываюсь застигнута врасплох тем, насколько сильными были его слова.

Маверик прав. Я чувствовала, что недостойна только потому, что в последнее время была разочарована, но это разочарование нормально. Оно приходит с глубокой любовью к чему-то, и я отказываюсь отказываться от этой возможности.

— Я не ожидала сегодня ободряющей речи, — говорю я и смотрю на него. — Я иногда загоняюсь. Спасибо, что подтвердил мою значимость.

— Ты говорила с нашим спортивным психологом, доктором Дженн? Она отличный специалист.

— Нет, не говорила. А ты?

— У меня постоянные встречи по средам, либо на арене, либо виртуально, если мы на выезде. Быть профессиональным спортсменом чертовски трудно, но помни, что я тебе сказал? Ты не одна.

— Да. — Я улыбаюсь бармену, когда он протягивает мне мой напиток. Я открываю банку с оливками и бросаю две в стакан. — Больше не одна.

— Ты не выше меня, — бросает вызов Маверик.

— Я на дюйм выше, — спорит Хадсон. — По крайней мере.

— Хрена с два, чувак! В ростере указано, что я шесть футов четыре дюйма, а ты едва шесть три.

— Я вырос за последний год.

— Это вообще невозможно.

— Мальчики, — говорю я, и оба резко поворачивают головы ко мне. — Есть простой способ это уладить. Снимите обувь и встаньте спиной к спине.

— Это будет интересно, — усмехается Райли.

— Я не уверен, на чьей стороне хочу быть, — добавляет Коннор.

— Хадсон, — говорит Райли. — Определённо Хадсон.

Маверик вскакивает со стула, желая доказать свою правоту, и сбрасывает обувь. Один ботинок улетает в воздух, другой попадает Коннору в плечо.

Хадсон двигается медленнее. Он нагибается, аккуратно развязывает шнурки на своих «Converse» и аккуратно ставит их в сторону.

— Ты проиграл, ублюдок. — Маверик отводит плечи назад и выпячивает грудь. — Ты здесь судья, Рыжуля.

— Почему я в этом участвую? — спрашиваю я.

— Потому что это была твоя идея. — Хадсон откидывается назад и выпрямляется. — И ты беспристрастная сторона. Любая другая женщина в этом баре отдала бы победу Маверику, чтобы переспать с ним. Ты так не сделаешь.

Было дело, — думаю я, — и Маверик самодовольно ухмыляется.

— Ладно. — Я допиваю последний глоток и встаю рядом с ними. Мой взгляд мечется к макушкам их голов. — Хадсон выше.

— Что? Не может быть. Давай ещё раз, — настаивает Маверик.

— Извини, красавчик. Ты больше не самый высокий в команде.

— Я не верю тебе. — Маверик скрещивает руки на груди. — Завтра на арене будем мерить рулеткой.

— Ты уверен, что хочешь использовать рулетку? — спрашиваю я, и парни взрываются смехом. — Ты можешь разочароваться.

— Мы используем каждую рулетку в здании, и вы, засранцы, ошибаетесь. — Маверик подхватывает один из своих высоких кед, надевает его обратно и смотрит на меня. — Хочешь сыграть партию в пул?

Я смотрю на время на телефоне. Только восемь, и Пайпер упоминала, что сегодня встречается с коллегами по работе. Мысль о том, чтобы сидеть дома одной, звучит уныло, а мне весело. Ничего страшного, если я останусь здесь немного дольше.

— Ладно, — соглашаюсь я, и его глаза загораются. — Одну партию.

— Скоро увидимся, — говорит он Райли, Коннору и Хадсону, и я следую за ним к столу в глубине комнаты. — Я правда ниже него? Или ты надо мной издеваешься?

— Хадсон стоял на цыпочках, — признаю я. — Ты всё ещё выше.

— Я так и знал. Этот засранец на дюймы ниже меня в лучшие дни. — Маверик складывает шары пирамидой. — Хочешь разбить?

— Может ты, — говорю я и протягиваю ему кий со стены.

Он забивает полосатый шар и жестом подзывает меня.

— Ты когда-нибудь играла?

— Нет, — говорю я, но это наглая ложь. Мой отец научил меня, когда мне было шесть, и я едва видела над столом. — Покажешь мне?

— Конечно. Иди сюда.

Я маневрирую, пока не оказываюсь перед ним. В этом углу почти нет места, но он не отступает. Я тоже его не отталкиваю.

— Что мне сделать сначала? — спрашиваю я, и его глаза смотрят на мой рот.

— Повернись. Встань лицом к столу, — говорит он, и я кручусь. — Наклонись вперёд.

Я наклоняюсь над краем, мои предплечья на сукне, бёдра сзади. Изгиб моей задницы касается передней части его джинсов, и он резко вдыхает.

Маверик кладёт одну руку на мою талию, а другую на кий — поверх моей. Он вторгается в моё пространство, его грудь прижимается к моей спине, и мне некуда деваться.

— В какую лузу ты целишься?

— В дальний угол, — говорю я. Его большой палец трёт мои костяшки, отвлекая меня, и я сглатываю.

— Хороший выбор. Отведи кий назад и прицелься.

Я киваю.

— Так?

— Идеально, Эмми, — бормочет он, и это как прикосновение к оголённому проводу. Каждая часть меня воспламеняется, меня поражает током от его низкого хриплого голоса и жара его тела на моём. Его член прижимается ко мне, наполовину твёрдый, и я переношусь обратно в Чикаго. Его похвала и бормотание слов в мою шею. То, как мы идеально подошли друг к другу, и ощущение его тела под моим.

— А теперь? — шепчу я.

— Теперь бей. — Его губы касаются моего уха. — Сможешь?

— Да, — выдыхаю я и отвожу кий.

Годы игры ничем мне не помогают. Не тогда, когда я совершенно дезориентирована и возбуждена его руками. Шар отскакивает от борта стола и улетает от лузы.

— Было отлично, — бормочет он, и рука на моём бедре скользит по моему животу. Это так мягко, что я, возможно, придумала это. — В следующий раз получится.

— Твой ход. — Я смотрю на него через плечо, и его глаза темны как ночь. Он наблюдает за мной, и когда я кусаю нижнюю губу, он откидывает голову назад. — Если ты не хочешь играть.

— Я хочу играть. Я хочу играть очень, очень сильно. — Маверик зажмуривается и похлопывает меня по бедру. Я думаю, мы оба понимаем, что он говорит не о пуле. — Возможно, это была плохая идея.

— Да. Возможно.

Я отступаю от него, но он хватает меня за локоть и разворачивает лицом к себе. Наши груди сталкиваются, и он обхватывает меня за затылок.

— Какой суперспособностью ты хотела бы обладать? — спрашивает он, и я моргаю, глядя на него.

— Зачем ты спрашиваешь меня о суперспособностях?

— Потому что это отвлекает меня от мыслей о том, чтобы нагнуть тебя над этим столом и трахнуть. Посадить тебя на край и вылизать тебя. Это то, о чём я не должен думать, но я думаю. И это сводит меня с ума.

— О. — Я облизываю губы, и его глаза следят за движением моего языка. — Раз мы не говорим об этом, если бы мне пришлось выбирать суперспособность, я бы хотела уметь летать. А ты?

— Читать мысли, — говорит он сквозь сдавленный выдох. — Чтобы я мог знать, насколько сильно тебе нравится мой член.

— Мне он не нравится, — говорю я, и его смех тихий. Сексуальный и бесящий. — Худший, что я когда-либо видела.

— Я так и думал. — Он обхватывает мою щёку и улыбается. Я не отстраняюсь. — Какой твой вопрос, Рыжуля?

— Когда у тебя день рождения?

— Пятнадцатого июня. А у тебя?

— Шестого августа.

— Значит, ты…

— У вас там всё нормально? — спрашивает Хадсон у нас из-за спины, и мы разлетаемся в стороны.

— Да, — отвечает Маверик, чуть не падая, когда отступает от меня. — Всё нормально.

— Кто выигрывает?

— Мы недалеко продвинулись, — говорю я. — Я люблю не торопиться и хочу убедиться, что забью своим лучшим ударом.

— Аналогично, — соглашается Маверик и бросает на меня взгляд. — Тщательность — единственный способ подедить.

Хадсон смотрит на нас обоих и хмурится.

— Что я пропустил?

— Ничего, чувак. — Маверик сжимает его плечо и пятится назад от нас. — Я схожу в туалет. Кому-нибудь что-то нужно?

— Нет, — говорю я, и он исчезает.

— Вы двое, кажется, ладите, — говорит Хадсон. — Вы теперь друзья или типа того?

Я провожу большим пальцем по своей щеке — по тому месту, которого только что касался Маверик.

— Или типа того.

Удача повернулась к нам лицом. После победы над Сент-Луисом дома на прошлой неделе мы разгромили Калгари и Миннесоту. Я забила свой первый гол за «Старс», и кажется, мы преодолели кризис, в который попали.

Завтра днем у нас игра против Бостона, и пока остальная команда планирует отправиться в «Сипорт» на ужин, я выбираю вечер в отеле, чтобы набраться сил.

— Ты не идешь? — спрашивает Пайпер по громкой связи, пока я просматриваю меню, лежащее на столе в моей комнате. — Лекси согласилась пойти, а эта девчонка никогда не тусуется, когда рядом парни.

— Извини, Пайпер. Мне нужно принять душ и размяться, а игра рано, так что я хочу выспаться.

— Ладно. — Она смеется чему-то на другом конце линии. — Напиши мне, если я понадоблюсь, Эмми.

Мы прощаемся, и прежде чем я успеваю бросить телефон на подушки и отключиться на ночь, он загорается от сообщения.

Я смотрю на сообщения Маверика и кусаю нижнюю губу. Я должна сказать нет. Это была бы плохая идея. Приглашать его — это как приглашение снова заняться сексом. У нас была безумная химия в спальне, и как бы я ни говорила «только один раз», будет трудно игнорировать это влечение. Но, возможно, я могу попытаться.

Через тридцать минут я открываю дверь, прежде чем Маверик успевает постучать. Я затаскиваю его внутрь и закрываю за ним замок, проверяя глазок, чтобы убедиться, что никто из наших товарищей по команде не заметил его, слоняющегося около моего номера.

— Соскучилась по мне, Хартвелл? — Маверик усмехается и снимает обувь. — Ты очень хотела меня увидеть.

— Я голодна.

— По чему именно?

Я прищуриваюсь и забираю у него пакет.

— Картошке фри.

— Странный синоним для моего члена, но ладно, — шутит он.

— Ты в двух секундах от изгнания, — предупреждаю я. — И я оставлю еду себе.

— Извини. Я всё вышутил. — Он снимает толстовку и бросает её поверх обуви. Он заходит в комнату и смотрит на две двуспальные кровати. — Пожалуйста, скажи мне, что одна для сна, а другая для того, чтобы набивать животы. Я хочу уничтожить эту картошку.

— Дурацкий вопрос. — Я прохожу мимо него и сажусь на кровать ближе к двери, бросая еду на середину кровати. — Поэтому я и положила полотенце.

— Умная девочка. — Маверик садится напротив меня и потирает руки. — Я не знал, какой соус ты предпочитаешь, поэтому взял все.

— Все? О чём мы говорим? Кетчуп? Острый кетчуп?

— Да ладно, Рыжуля. — Он усмехается и качает головой. — Мы говорим о сырном с перцем пимиенто. Соус с печеным чесноком. Копчёном чипотле. Травяном ранче. Хочешь, чтобы я продолжал?

У меня текут слюнки.

— Я хочу, чтобы ты заткнулся и накормил меня ими всеми.

Маверик выгружает из пакета две коробки из пенопласта. В первой — гора картошки фри, а во второй — дюжина отдельных стаканчиков, которые он аккуратно выстраивает в линию на полотенце.

— Ты первая, — говорит он.

— Ты платил. Тебе и начинать.

— Я уже был там, и предоставляю честь тебе. С печёным чесноком — мой личный фаворит, но с любым из них не ошибешься.

Я открываю стаканчик, на который он указывает, и макаю две картофелины в соус. Я засовываю их в рот и стону. Мои глаза закатываются, и я тянусь за ещё одной горстью, прежде чем проглотить.

— Восхитительно, — говорю я.

— Что? Я не расслышал из-за твоего варварского чавканья.

Я бросаю в него салфетку, но он ловит её на лету.

— Прости, что я умираю с голоду.

— Тогда ешь, Хартвелл. Я обычно съедаю большую порцию один, так что приятно иногда поделиться углеводами с кем-то ещё.

Я открываю стаканчик с сыром пимиенто и почти таю от запаха.

— Ты не любишь острую еду?

— Нет. Не моё. Я пробовал блюда, которые рекомендуют другие, но мне становится плохо. — Маверик пожимает плечами и залезает в пакет. — Я вырос на сэндвичах с арахисовым маслом и джемом и куриных наггетсах. Повзрослев, я стараюсь расширять кругозор, когда мы путешествуем, чтобы пробовать местную кухню.

— Ты многое упускаешь.

— Я знаю. Ты закажешь ужин в номер? Не одной же картошкой питаться.

— Да. Я планировала поесть позже. Гриль-курица и овощи выглядели хорошо. — Я встаю и иду к столу, беру меню и протягиваю ему. — Ты хочешь что-нибудь?

Его рот открывается, и на подбородке висит капелька соуса.

— Эмерсон Хартвелл. Это приглашение разделить с тобой ужин? Конец света на пороге?

— Ты принёс картошку. Я могу хотя бы ответить любезностью в виде посредственного отельного ужина.

— Я бы с удовольствием, но мне нужно несколько минут. Дай картошке сначала улечься.

— Как насчёт через час? — Я снова сажусь на матрас и откидываюсь на подушки. — Это устроит твою пищеварительную систему?

— Так любезно с твоей стороны спросить. Час — идеально. — Он закидывает в рот ещё одну картофелину и смотрит на меня. — Ты волнуешься перед своим первым матчем в НХЛ в Бостоне?

— Да. Мы играем на самой старой арене в лиге в окружении самых страстных болельщиков, и мне кажется, что я наконец-то нашла свою тактику игры на льду. — Я скрещиваю лодыжки и кладу руки за голову. — А ты?

— Я, блять, обожаю Бостон. У меня здесь всегда лучшие игры сезона.

— Правда?

— М-м-м. Я подпитываюсь негативной энергией, которую они направляют на меня. Болельщики могут свистеть сколько угодно. Я всё равно забью. — Он вытирает руки салфеткой и бросает её в сторону мусорной корзины. — Надеюсь, ты тоже забьешь завтра.

Наступает момент тишины между нами. Краем глаза я вижу, как Маверик устраивается поудобнее на подушках рядом со мной. Кровать прогибается, и я делаю неглубокий вдох.

— Тебе не кажется интересным, что после нашей ночи в Чикаго у нас внезапно началась победная серия? — мягко спрашиваю я.

— Это интересно, — соглашается он. Я решаюсь повернуть подбородок, чтобы посмотреть на него, а он уже смотрит на меня. — Я трахаю тебя, а потом ты забиваешь свой первый гол? Какое совпадение.

— Да. Совпадение. — Я смеюсь, и мои соски твердеют под футболкой. Я облизываю губы, и клянусь, его рука приближается к моей ноге поверх простыни. — Как думаешь, не стоит ли нам…

— Сделать это снова? — заканчивает за меня Маверик. — Это можно считать исследованием.

— Ты теперь увлекаешься наукой?

— Когда речь заходит о твоей киске, Рыжуля, я, блять, Билл Най[33].

Глупо думать, что одна ночь вместе изменила траекторию нашей команды. Нет никакой реальной связи между его членом, моей способностью забивать голы и нашей победной серией. Но мне любопытно.

— Те же правила, — говорю я. — Ты уходишь, как только мы закончим, и этой ночи никогда не было.

— Есть другие требования? — спрашивает он. Он протягивает руку и тянет меня к себе, его рот почти на моём. — Я хочу убедиться, что превзойду свою удовлетворительную оценку.

— Быстрее в этот раз. — Я продеваю его серебряную цепочку между пальцев и провожу большим пальцем по звеньям. — И я хотела бы снова получить от тебя памятные отметины.

Глаза Маверика вспыхивают от желания, и жар разливается по моей коже.

— Может, твоя следующая татуировка будет слово «моя» на тыльной стороне правой руки. — Его пальцы танцуют по моей шее и сжимаются вокруг горла. — Чтобы ты знала, кому принадлежишь, когда ты со мной.

— Докажи мне, — шепчу я. — Докажи мне, что я твоя на эту ночь, Маверик.

Маверик врезается ртом в мой с такой интенсивностью, будто боится, что я возьму свои слова обратно. Я не боюсь. Я хочу быть поглощённой им.

Этот поцелуй точно такой же, как в первый раз. Грубый. Горячий и неаккуратный, словно мы воюем друг с другом, и я погружаюсь в укусы его зубов и натягивание кончиков моих волос. В царапанье его ногтей по моей спине и плавное, лёгкое движение, которым он перемещает меня, чтобы я оказалась сверху, одна нога по обе стороны от него.

Я скучала по этому. Не по нему, а по близости с кем-то. По боли удовлетворения, когда что-то чувствуется так хорошо, что хочется кричать об этом. По руке, не своей собственной, и по огню, который разгорается внутри, когда достигаешь божественного блаженства.

Я всегда была сексуальной женщиной, кем-то, кто знает, чего хочет, и не боится это озвучивать. Мои партнёры критиковали мои желания и отмахивались от необходимости совместимости в постели. Я твёрдо верю, что хорошая сексуальная жизнь — построенная на доверии, честности и уважении, когда ты наиболее уязвима — важна. Она рассказывает тебе о человеке, и то, что я узнала о Маверике всего после одного раза, — он может дать мне именно то, что я хочу. Час, когда я могу отключить свой мозг. Момент времени, когда я чувствую себя красивой, сильной и на вершине грёбаного мира. Мне не нужно быть профессиональной спортсменкой, которая улыбается перед камерами и вкалывает в тренажёрном зале и на льду. Которая снова и снова доводит себя до изнеможения, потому что так от меня ожидают. Я могу быть бездумной, бескостной женщиной, достойной высочайшего удовольствия.

— У тебя есть презерватив? — спрашиваю я, прежде чем поцеловать уголок его рта. — Пожалуйста, скажи мне, что у тебя есть презерватив.

Маверик сжимает мой затылок, и из него вырывается низкий смех.

— Конечно, у меня есть презерватив. Я положил новый в бумажник после Чикаго. Я был настроен оптимистично насчёт второго раза.

— Слава богу.

— Наверное, моё любимое прозвище, которым ты меня называешь.

Я закатываю глаза и залезаю в его карман. Отчаянная потребность пульсирует во мне, когда я достаю кожаный бумажник и просматриваю его кредитные карты и удостоверение личности. Он должен быть моим. Я останавливаюсь, когда вижу фотографию, засунутую за его чёрной картой AMEX.

— Ты носишь с собой фото Джун? — спрашиваю я.

— Да. — Он проводит пальцем по её снимку с высокими хвостиками и двумя отсутствующими передними зубами, и моё сердце почти разрывается надвое. — Я же говорил тебе, она самый дорогой человек для меня.

— Чёрт тебя побери. — Я сжимаю в кулак хлопок его футболки и слегка трясу его. — Почему ты должен быть таким грёбаным красавчиком и таким хорошим парнем?

Маверик улыбается. Ямочка, румянец на щеках.

— Ты ненавидишь, что я хороший парень, да?

— Я презираю это.

— Было бы намного проще, если бы я был придурком, правда? Тогда ты могла бы притворяться, что хочешь трахнуть меня, потому что ненавидишь меня, а не потому что я знаю, как правильно с тобой обращаться. Потому что я знаю, как обращаться с тобой так, как ты заслуживаешь. — Его пальцы играют с бретелькой моей майки, и он стягивает её с моего плеча, до самого локтя. — Мы оба знаем, что двух раз будет недостаточно.

— Более чем достаточно, — говорю я, и его смех греховно отдается на моей коже. — На два раза больше, чем нужно.

— Ладно, крошка Эмми. Я буду играть по твоим правилам. — Маверик достаёт фольгированный пакетик из-за пачки денег и бросает бумажник в стену. — Только потому что я не боюсь признаться, что хочу тебя так чертовски сильно.

Наши футболки приземляются кучей на пол. Мой взгляд скользит по его груди, и я вздыхаю.

— Это правда несправедливо, как хорошо ты выглядишь, — говорю я себе под нос.

— Могу сказать то же самое о тебе. — Он кладёт одну руку на мою поясницу, другую на живот, садясь, чтобы пососать мой сосок. — Обычно я больше любитель задниц, но я мог бы трогать твои сиськи целый день.

— Я бы не возражала. — Я раздвигаю ноги шире, и головка его члена вдавливается в мои шорты. — Трогай сколько хочешь.

— Тебе понравилось то, что я сделал в прошлый раз? — Маверик переключается на другую сторону моей груди. Его язык кружит вокруг вершины моего соска, и я стону. — Что бы ты изменила?

— Сейчас не время для опроса, Миллер. — Я закрываю глаза и тянусь между нами, поправляя выпуклость его длины, чтобы потереться о неё. — О. Мне нравится это.

— Думаешь, сможешь кончить первый раз, пока ты ещё в шортах? — Он массирует мою грудь, и я качаюсь вперёд. — Спорить готов, что сможешь.

— Почему я делаю всю работу? — фыркаю я и кручу бёдрами в поисках трения, которого жажду. — У тебя есть две руки. И язык.

— Потому что смотреть, как ты пытаешься трахнуть себя об меня — чертовски горячо, даже если мы оба знаем, что тебе понадобится больше. Три пальца, да? И каждый дюйм моего члена.

Слова найти невозможно. Я делаю дрожащий выдох и трусь о ткань его одежды, медленное нарастающее давление внутри меня.

— Вот так, — шепчет Маверик и убирает прядь волос с моего лица. — Запачкай мои шорты. Заставь меня пойти в свою комнату с твоей смазкой на них.

— Я никогда…

— …не кончала у кого-то на коленях? У тебя это так красиво получается, крошка Эмми. Чёрт. Когда будешь близка, я хочу, чтобы ты отодвинула свои шорты в сторону, хорошо? Я хочу видеть тебя, когда ты кончишь.

Я держусь за его плечи и впиваюсь пальцами в мышцы. Я нескоординирована и теряю равновесие, вращая бёдрами снова и снова, пока не нахожу идеальный угол, где головка его члена давит на мой клитор.

Мои ноги дрожат, трясутся так, что трудно дотянуться и отодвинуть мокрую ткань.

— Посмотри на эту киску. Она так красива, Эмми. — Маверик целует верх моей груди, затем вонзает зубы в изгиб. Я вскрикиваю, стимуляция почти невыносима, прежде чем он проводит языком по следам укусов. — Всю, детка. Я хочу всю.

Я зарываюсь лицом в изгиб его шеи и заглушаю стон, взрываясь вспышками цвета. Я ёрзаю на нём, и он приподнимает бёдра на четверть дюйма, потираясь об меня, чтобы я не оставила ничего.

Прежде чем я успеваю понять, где я и как сюда попала, моих шорт нет, и я голая сверху на нём. Воздух холодит мою потную кожу, и мир возвращается в фокус.

Маверик смотрит на меня, обхватив ладонью свой член. Он проводит по себе дважды, прежде чем останавливается, чтобы разорвать пакетик и накатить презерватив.

Я сажусь на колени, нависая над ним, и наши взгляды встречаются.

— Отведи меня в церковь, Эмми, — бормочет он. Его руки скользят вверх по моим бёдрам и сжимают ягодицы. — Пожалуйста.

— Не думала, что ты религиозный парень, — шепчу я и опускаюсь на него в затуманенном сознании.

— Я и не такой. — Маверик кусает мягкую кожу у моего плеча, когда я принимаю его ещё на дюйм глубже, и у меня перехватывает дыхание. — Но я думаю, ты — рай на земле, так что теперь я человек верующий.

Единственный звук в комнате — лёгкое похлопывание его бёдер о мои, пока я не сажусь на него полностью. Пока я не наполнена, не согрета и не пьяна от формы его улыбки и вспышки жара в его глазах.

Он не торопится, медленно проводя левой рукой вверх по моему телу, касаясь и дразня меня, пока не достигает моей шеи. Он сжимает пальцами моё горло — сильнее, чем в прошлый раз, — и я безмолвно киваю, давая знать, что всё в порядке.

— Ты невероятна, — говорит он, вонзаясь в меня.

— Ты так говоришь, потому что твой член внутри меня.

— Я думал так с тех пор, как впервые увидел тебя.

— Ты врёшь.

— Нет. — Маверик поднимает меня с него одним движением и укладывает на живот, задницей вверх. — Я думал о твоих изгибах. О твоих ногах. О всех твоих сильных мышцах и твоём остром языке, и я мечтал о тебе днями. Чёрт, Эмми. Ты идеальна.

Идеальна. Я идеальна. Ещё одно слово, которым меня никто никогда не называл, и я сохраню его в сердце.

Он вонзается в меня, и я теряю рассудок. Это собственнически. Заявляюще, и именно то, что я хотела. Маверик безжалостен, досконален и касается меня везде, куда может дотянуться.

Его движения становятся рваными, и мягкий стон говорит мне, что он близко. Он обхватывает моё бедро и нажимает большим пальцем на мой клитор.

Я смотрю на него через плечо, отчаянно желая увидеть больше, и жалею, что не удержалась. Он прекрасен — волосы торчат в разные стороны, губы приоткрыты. Сбивчивое дыхание и розовые следы на его коже, которые скоро превратятся в маленькие фиолетовые синяки. Всё из-за меня.

— Видишь что-то, что тебе нравится? — спрашивает он с хитрой усмешкой.

— Нет. — Я качаю головой. — Абсолютно ничего.

— Я люблю, когда ты врёшь. — Он запрокидывает голову к потолку, мышцы его рук напрягаются. — Как близко ты? Я держусь на грёбаном волоске.

— Близко. Продолжай делать… чёрт, Маверик. Прямо здесь.

— Ещё раз, крошка Эмми. Еще немного.

Я ненавижу, что моё тело реагирует на него. Я ненавижу, что второй оргазм подкрадывается ко мне, его имя — стон на моих губах. Я ненавижу, что улыбаюсь, когда слышу, как он следует за мной к краю — «Эмми, Эмми, Эмми», как нашёптанная молитва в моё ухо, пока его ноги дрожат, а руки падают с моего тела.

Маверик падает на меня в оцепенении. Я выкатываюсь из-под него и пытаюсь отдышаться.

— Если это не поможет мне хорошо сыграть, — пыхчу я, — то уже ничто не поможет.

Он обхватывает рукой мою талию и притягивает к своей груди.

— Нам обоим лучше сделать по хет-трику. Топ-10 на ESPN.

— Мы, возможно, использовали всю свою энергию. — Я поворачиваюсь на бок и смотрю на него. Его глаза закрыты, и на полсекунды мне кажется, что он уснул. — Мы не продумали это.

— Было исследование об эндорфинах и спортсменках, — бормочет он. — Там говорилось, что секс улучшает их результаты.

— «Их» это чьи?

— Не знаю. — Он лениво машет рукой в воздухе. — Их.

Я фыркаю и смеюсь.

— Очень умно.

— Очень, — соглашается он. — Ты должна задать вопрос дня. Я выдохся.

— А я нет? Два оргазма, Миллер. Я могла бы уснуть стоя.

Маверик открывает один глаз.

— Я заработал ещё одно «удовлетворительно»?

— Приемлемо, — говорю я. — Не становись слишком самоуверенным.

— Всегда хорошо иметь пространство для маневра.

В его производительности ничего не нужно улучшать, но я держу это при себе.

— Чего ты боишься больше всего? — спрашиваю я.

— Ничего себе. Задаёшь глубокие психологические вопросы после того, как я глубоко вошёл в тебя. Мне нравится твой стиль, Рыжуля.

Я хватаю подушку из-за спины и бью его прямо по челюсти.

— Я больше не играю в твою игру.

— Не порти моё красивое лицо! — Маверик крепко обнимает меня и целует ключицу. — Я просто пытаюсь заставить тебя смеяться. Сработало?

— Нет, — говорю я, но сдерживаю улыбку.

— Мой самый большой страх — это океан. Я люблю бассейны, озёра и ходить на пляж, но океан меня пугает. Он слишком большой и слишком неизведанный. Мне даже ноги помочить в нем страшно, а то еще какое-нибудь морское существо утащит меня.

— Отстойный был бы способ умереть. Представь, если бы тебя схватил угорь.

— Чего боишься ты? — спрашивает он.

— Змей. Я даже видеть их в кино не могу. Мне будут сниться кошмары несколько дней. — Я вздрагиваю. — Боже, они отвратительны.

— Так не оставлять резиновую змею, чтобы напугать тебя? Понял. — Маверик проводит рукой вниз по моей руке, затем обратно. — Если бы ты могла жить где угодно в мире, где бы это было?

— Где-нибудь где тепло, например, на частном острове в Карибском море. Но мне бы ещё хотелось иметь летний дом в Англии. Это разрешено?

— Конечно, разрешено. Это наша игра. Можешь иметь столько домов, сколько захочешь.

— Где бы ты жил? В городе, наверное. Ты производишь впечатление городского парня в пальто Prada и костюмах Armani.

— Нет. Я бы хотел жить в горах. Чистый воздух. Широкое открытое небо. Никаких соседей на мили вокруг. Это был бы рай.

— Правда? — Я подпираю подбородок его грудью и касаюсь его щеки. — Это неожиданность.

— Никто не хочет быть предсказуемым, Рыжуля. В чём тогда веселье? — Маверик зевает. — Я знаю, что говорил, что заказать еду звучит как хорошая идея, но я, пожалуй, вернусь в свой номер. Я вымотан.

— Аналогично. Ужин в другой раз? — спрашиваю я, и он улыбается.

— Обязательно. — Он распутывает наши конечности и слезает с кровати. Он снимает использованный презерватив, завязывает его узлом и бросает в мусорную корзину. — У тебя будильник поставлен?

— Да. — Я вытягиваю ноги и вздыхаю. — Спасибо за хороший вечер.

— Взаимно. Увидим результаты нашего эксперимента завтра.

— Что, если мы снова выиграем?

— Думаю, придётся трахнуться в третий раз, чтобы удостовериться, — говорит он, надевая одежду.

— А если проиграем?

— Будет ли совсем убого, если мы перетрахаем разочарование?

Я смеюсь и толкаю его бедро ногой, подталкивая к двери.

— Спокойной ночи, красавчик.

Маверик наклоняется и целует меня в лоб, как и в прошлый раз, когда мы были вместе. Его губы задерживаются на моей коже, и моё сердце пропускает удар, когда он медлит, отстраняясь.

— Спокойной ночи, крошка Эмми. Сладких снов.

Секс с Эмерсон случайно превращается из двух раз в три (тёплой ночью во Флориде), а затем в четвёртый (в Нью-Йорке после того, как обогреватель в её номере перестал работать). В окружении товарищей по команде и на льду всё между нами остаётся точно таким же. Она всё ещё закатывает на меня глаза и ведёт себя так, будто я — самая большая боль в её заднице. Я всё ещё пытаюсь рассмешить её и самодовольно удовлетворён, когда получаю от неё половинчатую улыбку. Когда мы вместе за закрытыми дверями, это чертовски электризует.

Я никогда не хотел кого-то так, как хочу Эмерсон — многократно. Постоянно. Каждую секунду каждого дня. Самое лучшее? Мы продолжаем выигрывать, и, будучи суеверным ублюдком, мне нужно найти способ убедить её, что это должно быть каждую ночь.

Мы входим в начало декабря с восьмиматчевой победной серией. Я играю в лучший хоккей в своей карьере, и на прошлой неделе лига внезапно проверила меня на допинг. Я чуть не позвонил комиссару, чтобы сказать ему, что мне не нужны допинги, когда у меня лучший секс в жизни, но понял, что это повлечёт за собой вопросы, на которые я не хочу отвечать.

— Заканчивайте разминку, — кричит тренер. — Начинаем через пять минут.

Я тяну подколенное сухожилие и морщусь от напряжения в ноге. Она болит с тех пор, как я трахнул Эмерсон у окна на фоне Эмпайр-стейт-билдинг два дня назад, и я изо всех сил стараюсь держать её расслабленной, чтобы никто не спросил, почему я хромаю. Но оно того стоило.

Я сканирую арену в поисках её рыжих волос и язвительной улыбки, но нигде не могу её найти. Обычно она выходит на лёд первой, и за шесть недель в команде она никогда не опаздывала.

Я достаю телефон из спортивной сумки и быстро печатаю ей сообщение.

— В твоей жизни происходит что-то более важное, чем тренировка, Миллер? — спрашивает тренер. Я поднимаю глаза, и половина команды смотрит на меня. — Нам нужно пересмотреть правило личных устройств? Могу изложить его в картинках. Тебе так будет понятнее?

Мои щёки вспыхивают, и я бросаю телефон обратно в сумку, прежде чем он успевает выхватить его у меня из рук и прочитать компрометирующие сообщения. Те самые, где я говорю ей, что всё ещё думаю о ней. Фото, где она в рубашке, которую украла у меня в Майами, раскинулась на кровати с рукой между ног. Мне следовало бы удалить его, но она выглядит чертовски горячо.

— Извините, тренер. Это Хартвелл. Её здесь нет, — говорю я, и арена замолкает.

Грант замирает на полпути в растяжке паха. Лиам поднимает маску. Итан снимает перчатки, а Райли роняет клюшку.

— Что значит «её здесь нет»? — спрашивает тренер.

— Обычно она приходит на двадцать минут раньше, но я не могу её найти, — говорю я.

— Вот чёрт, — говорит Сеймур. — Я знал, что что-то не так, когда вышел на лёд. Что, если её убили? Я в последнее время слушаю много подкастов о настоящих преступлениях, и более семидесяти пяти процентов женщин знали своих убийц.

— Я даже паука убить не могу. Как люди умудряются убивать других людей, а потом садиться за завтрак, будто ничего такого не случилось? — Коннор вздрагивает. — Меня это пугает.

— Что, если метро разбилось? О, чёрт. Может, её толкнули на рельсы. Это случилось на Федерал-Трайангл на прошлой неделе, — говорит Итан.

— Иногда она бежит на арену, — говорит нам Грант. — Возможно, её похитили.

— Всем вам нужно прекратить. — Хадсон смотрит на меня, и он единственный, кто мыслит рационально. — Ты звонил ей?

— Можно? — спрашиваю я, и тренер вздыхает.

— Ладно, — говорит он, и я знаю, что у меня есть восемь секунд, прежде чем он навсегда конфискует мой телефон.

Я бросаюсь к сумке. Ладони влажные, когда я звоню ей — сразу же попадаю на голосовую почту. Пытаюсь ещё два раза — ответа нет.

— Она не берёт трубку, — говорю я парням, и кто-то ахает.

— Попробуй набрать Пайпер, — бормочет Лиам.

Я нахожу её контакт, но тоже попадаю на голосовую почту.

— Она тоже не берет.

— Что, если кто-то похител их обеих? — спрашивает Грант. — Это может быть саботаж.

— Хватит драм. — Тренер трёт лоб. — Ты знаешь, где она живёт?

— С Пайпер, но адреса у меня нет.

— Я не должен давать эту информацию, и если узнаю, что ты сделал с ней что-то ещё, кроме как проверил, всё ли с ней в порядке, я отстраню тебя, — предупреждает меня тренер, затем листает свой телефон.

— У тебя там много секретов, тренер? — шучу я, пытаясь разрядить обстановку, но моё сердце не перестаёт колотиться в груди.

— Не наглей, Миллер. Она живет в «Гарден Виллас» на Коннектикут-авеню.

— Что? — Я хмурюсь. — Ты уверен?

— Одиннадцатый этаж. Квартира семь.

— Какого чёрта? Это по соседству с моим домом. Я мог бы докинуть камень до её окна.

Слышал ли я сирены, когда уходил от себя час назад? Была ли жёлтая лента перед её домом, ограждающая место преступления? Чёрт. Где же она?

— Иди, — говорит мне Хадсон, и я уже убегаю со льда.

Я несусь через раздевалку как угорелый. Бросаю коньки на нашу эмблему, надеваю футболку наизнанку. Я всё ещё натягиваю ботинок, когда впрыгиваю в гараж для игроков, звоню ей снова — безрезультатно.

Я почти отрываю дверь своего «Мерседес» и направляюсь к квартире Эмерсон, крича на пробки, которые мешают мне ехать меньше пятидесяти, когда я на самом деле хочу ехать сто. Всю дорогу через город я продолжаю звонить ей — она всё ещё не отвечает.

Паника царапает моё горло. Я почти оставляю ключи в замке зажигания, когда паркуюсь на гостевое место в её комплексе. Яркий листок бумаги на лифте сообщает мне, что он не работает сегодня, и я тихо ругаюсь. Я направляюсь в холл. После десятиминутного разговора с охранником и убеждения его, что я тот самый Маверик Миллер, которого он видел по телевизору несколько дней назад, он наконец указывает мне на лестницу.

Я поднимаюсь на одиннадцать этажей быстрее, чем двигался за всю свою жизнь, и когда добираюсь до квартиры Эмерсон, я прислоняюсь к стене, тяжело дыша.

— Хартвелл? — зову я, громко стуча. Прижимаюсь ухом к двери и слушаю. С той стороны тишина. Я стучу снова. — Эмерсон? Пайпер?

Я слышу слабый стон и замираю.

Грёбаный мать его чёрт. Она ранена? С ней кто-то есть? Какого чёрта я пришёл сюда один?

— У тебя шесть секунд, чтобы сказать мне не выбивать эту дверь, — кричу я.

Не получив ответа, я врезаюсь плечом в преграду, пока она не распахивается.

— Чёрт возьми, — стону я.

Я вваливаюсь внутрь и почти падаю на паркетный пол. Боль стреляет вверх по руке, и это хуже, чем когда тебя врезают в борт во время игры.

— Возьми себя в руки, Миллер, — бормочу я и стряхиваю плечом.

Я захожу в прихожую и осматриваю квартиру в поисках следов насилия. Хватаю подсвечник со стола и держу его перед собой.

— Алло? Слушайте, если это захват заложников, я отдам вам свою кредитку, и вы можете забрать все деньги, договорились? Просто оставьте того, кто здесь, в покое. У меня есть оружие.

Из коридора доносится шум, и я срываюсь с места. Вижу комнату справа, поднимаю подсвечник над головой, готовый атаковать. Толкаю дверь и нахожу Эмерсон, склонившуюся над унитазом.

— Маверик? — Она поднимает подбородок, и я замираю. — Что ты здесь делаешь?

Она выглядит ужасно. Глаза красные, кожа бледная. Волосы спутаны на макушке, в уголке рта засохшая рвота. Я бросаю подсвечник в раковину и двигаюсь к ней.

— Что случилось? — спрашиваю я, и она вытирает лоб тыльной стороной ладони.

— Пищевое отравление или что-то столь же ужасное от сэндвича, который я взяла в аэропорту Ла-Гуардия. — Она морщится, и всё её тело сотрясается. — Терминальный киоск. Никогда больше. — Она наклоняется над унитазом и её выворачивает. — Боже. Надеюсь, это последнее.

— Ты выглядишь так, будто тебя сбил грузовик.

— Это, наверное, самое милое, что ты мне когда-либо говорил.

— Милее, чем когда я называл тебя сногсшибательной, когда ты была сверху? Мне нужно поднажать.

— Наверное, нет. — Она слабо улыбается. — Я в порядке. Правда. Тебе пора идти.

— Чушь. Где Пайпер?

— Уехала из города навестить семью.

— Это объясняет, почему она не ответила на мой звонок. Как долго ты в таком состоянии? — спрашиваю я.

— Не знаю. — Эмерсон закрывает глаза и запрокидывает голову. Я бросаюсь вперёд и ловлю её, прежде чем она успевает стукнуться черепом о стену за ней. — Я не знаю, какой сегодня день.

— Среда.

— Среда. — Она приоткрывает один глаз и смотрит на мою тренировочную одежду. Её губы складываются в букву «О», и на её глазах слёзы. — Чёрт. Чёрт. Я пропустила тренировку.

— Не волнуйся о тренировке, Рыжуля. Мы потом это решим. Я здесь. Чем помочь?

— Ты не обязан помогать.

— Я ничего не обязан, но я хочу. Скажи, что тебе нужно.

Эмерсон моргает, и я жду, что она начнёт спорить. Оттолкнёт меня и скажет убираться к чёрту, но она не делает этого. Она вздыхает и слегка кивает.

— Мне нужен душ, но я боюсь вставать.

— Достаточно просто. — Я снимаю футболку и бросаю её в сторону двери. — Я, кстати, обожаю душ.

— Ты просто ищешь повод раздеться, да? — бормочет Эмерсон, и я обхватываю её руками.

— Ты меня хорошо знаешь, — шепчу я ей на ухо. — Раздевайся, Хартвелл.

— Я отвратительна и плохо пахну, — возражает она.

— И что? Я видел, как ты вкалываешь на тренировке до седьмого пота и в форме в крови. Это ерунда.

— Слишком много работы.

— Тогда подними руки, дорогая. Я сделаю это за тебя.

Эмерсон ворчит, и я сдерживаю улыбку, когда она медленно поднимает руки. Я слышу, как она что-то бормочет себе под нос, похожее на «засранец» и «наглец», но считаю это победой.

Она вздрагивает, и я провожу руками вниз по её рукам. Её кожа теплеет от моего прикосновения, и вздох, который она издаёт, — лучшее, что я слышал за весь день.

— Я сниму твои шорты, а потом подниму тебя, хорошо? — спрашиваю я, желая убедиться, что мы на одной волне. Она не в себе, реагирует с задержкой в полсекунды, и последнее, чего я хочу, — чтобы она подумала, что я пользуюсь её состоянием. — Это только чтобы посадить тебя в душ.

— Хватит со мной флиртовать.

— Ты бы поняла, если бы я флиртовал. — Я провожу губами по её плечу и целую шею. — Это ерунда.

Я выхожу из-за её спины и осторожно прислоняю её к стене. Провожу рукой вверх по её голеням и выпрямляю ноги, стягивая лёгкие шорты с бёдер.

— Ненавижу их, — говорю я.

— Что они тебе сделали?

— Они отвлекают. Я годами обходился без того, чтобы что-то отвлекало моё внимание от льда. А потом появляешься ты, и я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме твоей пижамы.

Её улыбка мягкая и тонкая. — Извини. Буду спать в тактических штанах.

— Ты нисколько не извиняешься.

— Нет. — Эмерсон тянется и проводит пальцами по моим татуировкам. Её пальцы движутся по оболочке тако на бицепсе и папоротнику на предплечье. — Не извиняюсь. Душ, кстати, позади тебя.

— Догадался. Просто хотел продолжать смотреть на тебя.

— Ты сказал, что я выгляжу так, будто меня сбил грузовик.

— Это не значит, что ты не красива, — говорю я. — Почему ты не сказала мне, что плохо себя чувствуешь? Я был бы здесь в ту же секунду, как ты позвонила. Тебе не пришлось бы проводить часы в одиночестве с головой в унитазе.

— Ты бы приехал?

— Я уже один раз дверь выбил. Сделаю это снова.

— Ты выбил дверь? Ради меня?

— Ага. Возможно, заодно сломал половину костей в руке, но я выживу. И новую тебе поставлю, кстати.

Она проводит большим пальцем по внутренней стороне моего запястья и закрывает глаза.

— Возможно, мне придётся начать называть тебя Суперменом.

— Полегче, Хартвелл. Ты всё усложняешь.

— Я бы позвонила, если бы поняла, что происходит. Минуту я была в порядке, а в следующую меня выворачивало часами подряд. Я не знаю, где мой телефон, а передвигаться по квартире звучит как ад.

— В следующий раз дашь мне знать, хорошо?

Она снова ворчит.

— Ладно.

— Упрямая женщина. — Я встаю и подхватываю её на руки. — Я не позволю тебе принимать душ — ты не сможешь держать голову ровно. Как насчёт ванны?

— Я не принимала ванну много лет.

— Правда? Я обожаю ванны.

— Правда?

— Чёрт, да. Я зажигаю свечи, насыпаю туда английской соли и включаю на iPad эпизод «Тед Лассо». Мой любимый способ расслабиться после тяжёлой тренировки.

Из неё вырывается тихий смех, и я обожаю этот звук. Я хочу снова заставить её смеяться.

— Я представляю тебя с военными кораблями и резиновыми уточками.

— Весело притворяться военным генералом. — Я отдёргиваю шторку душа и открываю кран. — Насколько горячую воду ты любишь?

— Обжигающе горячую, — говорит она.

Я жду, пока вода нагреется, прежде чем посадить её в ванну.

— Не слишком горячо?

— Нет. — Эмерсон стонет и откидывается назад. — Идеально.

— Где твой шампунь? — спрашиваю я, и она жестом указывает на полку, заставленную бутылками. Их почти дюжина. — Господи. Ты пользуешься всем этим?

— Не всё время. Иногда.

— Здесь как в салоне.

— Ты правда не обязан этого делать, Миллер.

— Заткнись, Хартвелл. — Я беру баночку и хватаю душевую лейку. Она стонет, когда я намачиваю её волосы, и массирую кожу головы ногтями. — Что нужно, чтобы ты расслабилась?

— Вот, — выдыхает она. — Это как рай.

Для меня это тоже рай. Я люблю, когда она заводится. Люблю, когда в её словах пламя, а в тоне — огонь. Но мне нравится она и такой. Тихой. Мягкой. Такой чертовски красивой с капельками на ресницах и губами, изгибающимися в довольном вздохе.

Всё в этом моменте интимно. Я никогда не прикасался к женщине без обещания секса в конечном итоге, но с ней мне это нравится. Мне нравится, как она наклоняет голову, чтобы я мог помыть и нанести кондиционер на концы её волос. Мне нравится, как она погружается глубже в ванну, чем дольше я стою рядом с ней на коленях.

Интересно, каково было бы делать это каждый день.

— Спасибо, — говорю я, и её глаза распахиваются. — Спасибо, что позволила мне помочь тебе, Эмми. Спасибо, что позволила мне быть здесь. Ты можешь сказать мне уйти когда захочешь, и я уйду, но я хочу, чтобы ты знала: это именно то место, где я хочу быть. Я тебя держу.

Она переплетает наши пальцы и сжимает мою руку.

— Спасибо, что пришёл. Я не… это…

— Я знаю. — Я улыбаюсь и ставлю душ на место. — Это разовая акция. Наш маленький секрет. Завтра ты сможешь быть привычной крутой девчонкой, и никто не будет знать.

— Ты думаешь, я крутая?

— Лучшая из лучших. Я уложу тебя в постель и принесу еду. Тебе нужны белки и углеводы. Что ты хочешь? Суп? Тосты? Рис? Целую тарелку пюре?

— Гостиная пойдет. Не нужно заходить в мою комнату.

Я вынимаю пробку из ванны.

— Что ты так прячешь свою комнату?

Эмерсон сглатывает.

— Возможно, я намочила постель, и там точно рвота на подушках.

Я смотрю на неё, и тот страх из прошлого возвращается.

— Ты могла умереть.

— Я бы не умерла. Я могу позаботиться о себе. Я добралась до ванны, правда?

— Ради всего святого, женщина. — Я поднимаю её из ванны и заворачиваю в полотенце. — Никто не говорит, что не можешь. Я хочу помочь, Эмми. Позволь мне помочь. Раздели эту ношу со мной. Тебе не нужно нести её одной.

Я держу её на руках и хватаю подсвечник из раковины, направляясь в гостиную.

Делаю мысленные заметки обо всём, что нужно сделать: новая грёбаная дверь. Чистое бельё и пресная еда. Галлон воды и термометр, чтобы убедиться, что у неё нет температуры. Сообщение тренеру и парням, что с ней всё в порядке.

— Зачем ты держишь свечку? — спрашивает Эмерсон в моё плечо.

— Помнишь, как я выбил дверь? Я думал, кого-то взяли в заложники, и это было моё оружие, — говорю я смущённо.

— Пайпер будет очень сбита с толку.

— Сегодня вечером всё починят. — Я сажаю её на диван и натягиваю мягкое одеяло до подбородка. — Не двигайся ни на дюйм, Рыжуля. Если я увижу, как ты ползаешь как грёбаный червяк, я перекину тебя через плечо и приклею скотчем к стулу.

— Спорить готова, что я буду двигаться быстрее тебя, — бормочет она и кладёт голову на подушки. — Даже если извиваясь.

— Ты бредишь.

— Маверик? — говорит она. Наши глаза встречаются, и моя грудь раздувается от звука моего имени. — Спасибо, что ты здесь. Спасибо, что взял часть ноши с меня.

— Пожалуйста, крошка Эмми. Устраивайся поудобнее. Я скоро вернусь.

Эмерсон кивает и закрывает глаза. Её дыхание становится поверхностным, и она засыпает в считанные секунды.

Прежде чем я успеваю дважды подумать о том, что, чёрт возьми, делаю, я целую её в лоб и принимаюсь за работу.

На улице темно, когда я открываю глаза, и моя грудь прижимается к чему-то твёрдому. Мне нужно секунду, чтобы сориентироваться, и я понимаю, что тошнота, которая была раньше, утихла. Я расслаблена, и меня охватывает блаженство, от которого ноют кости, — такого я никогда раньше не чувствовала.

Я потягиваюсь, поворачиваю голову в сторону и вижу Маверика рядом со мной. На лбу у него след от подушки, волосы невероятно спутаны. Одна его рука лежит на моём бедре, длинные пальцы растопырены на изгибе и на нижней части моей татуировки. Он без футболки, крепко спит и тяжело дышит, и из всех мгновений, что я его знаю, это — моё любимое.

Я смотрю на него, и последние несколько часов возвращаются ко мне. Мытьё волос и дверь, которую он выбил. Как он застелил мою постель чистым бельём и отнёс меня в комнату. Суп, которым он меня кормил с ложки, и вода, которую заставил выпить.

Я провожу рукой по груди — боль пробирается за рёбра, когда я смотрю на его ресницы и слушаю его тихие выдохи. Он бросил всё ради меня. Он помог собрать меня заново и остался, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке, просто потому что он этого хотел. Никто никогда не был так добр ко мне, особенно когда я чувствовала себя маленькой и некомфортно, сама не собой, и это сбивает с толку.

Во мне возникает магнетическая потребность прикоснуться к нему, и я не борюсь с ней. Я обхватываю его щеку и провожу большим пальцем по его челюсти. Я изучаю плоскость его лица. Крючковатость носа и то, как он выглядит так, будто самодовольно ухмыляется, даже когда без сознания. Красивый мужчина.

Щетина колет мою ладонь, и я улыбаюсь, когда он поворачивает голову и тычется в моё прикосновение.

— Ты проснулась? — хрипит он усталой невнятицей из горла. Пальцы на моём бедре гладят мою кожу, и мне почти кажется, что он пытается написать слово. — Или мне снится?

— Определённо снится, — бормочу я, придвигаясь ближе к нему. — Который час?

— Не знаю. — Он трёт глаза и тянется за спину, чтобы включить лампу свободной рукой. Он нажимает на телефон, и я вижу фото его и Джун с боевой раскраской на лицах и высунутыми языками. — Восемь.

— Почему ты меня не разбудил?

— Ты зарылась под одеяло как медведь в спячке. Это было мило. — Маверик щиплет меня за щеку. — Мне пришлось втиснуться сюда и проверить, ты такая уставшая или кровать такая удобная.

— И то, и другое. Это матрас Пайпер, и когда она сказала мне, что отдала за него четыре штуки, у меня чуть сердце не остановилось.

— Хороший. — Он подбивает локтём подушки и пытается их взбить. — Но не такой хороший, как мой.

— Сколько ты отдал за свой? Пять штук?

— Почти. Шесть.

— Меня это не удивляет. Если вспомнить, я помню, что унитазы в твоей квартире были из золота.

— Шути сколько хочешь, но мой физиотерапевт говорит, что мышцы моей спины в отличной форме. Матрас стоил вложений. — Он зевает и отодвигает меня от своего тела. Его взгляд скользит по моему лицу и вниз к футболке, которую он, должно быть, натянул на меня. Между бровями залегает морщинка, и я понимаю, что мне не очень нравится, когда он не улыбается. — Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. Я удержала в желудке еду и воду, так что думаю, я иду на поправку.

— Хорошо. Я заставлю тебя выпить ещё стакан воды, прежде чем ты ляжешь спать. Твоя кожа была липкой, и ты была сильно обезвожена.

— Думаю, извержение из себя каждой жидкости и кусочка еды, который ты съел, к этому и приводит. — Я вздыхаю. — Тренер злился, что я пропустила тренировку?

— Нет. Я сказал ему, что тебя сильно рвало, и он сказал, что тебя не пустят обратно, пока ты не сможешь удерживать ужин.

— Уже завтра я буду как огурчик.

— Спорно. Тебя сначала должен осмотреть командный врач. Ребята тоже были рады услышать, что с тобой всё в порядке.

— Они волновались за меня? — спрашиваю я.

— Ага. Ну, если честно, они думали, что тебя на части распилил серийный убийца, пока толкал на рельсы метро, так что услышать, что это было пищевое отравление, было огромным облегчением, — говорит Маверик.

— Вы все странные.

— Мы такие, но мы твои странные. Хорошая новость в том, что ты должна вернуться в форму на сто процентов до праздничного гала через две недели. Это наше самое большое благотворительное мероприятие, и доноры будут в восторге, что ты там будешь.

— Не напоминай мне. Благотворительный обед звучит как ад для меня. Я, наверное, буду есть KFC с каким-нибудь жутким парнем по имени Барфоломью.

— Ты знаешь много Барфоломью?

— Нет. Но они, наверное, там прячутся.

— Я не позволю этому случиться, Рыжуля. Я вброшу пару тысяч в общий котёл, чтобы уберечь тебя от всяких любителей облизывать пальцы.

— Рада знать, что ты человек из народа. Ты не… — Мой телефон звонит, и я распутываю ноги. Я ищу под подушками и на тумбочке. — Где, чёрт возьми, мой телефон?

— Вот. — Маверик отключает его от зарядного устройства рядом со своим, протягивая мне с хмурым видом. — Грейди? Кто, чёрт возьми, такой Грейди?

— Чёрт. Не говори ни слова. — Я выхватываю его у него из рук и отвечаю, отодвигаясь на край кровати, чтобы у меня было немного пространства. — Привет.

— Вот ты где. Я звонил тебе четыре раза вчера, и ты не ответила, — говорит Грейди на другом конце линии. — Ты жива?

— Жива, но едва. Я болела, — говорю я ему. — Меня выворачивало, везде.

— Пищевое отравление?

— Да.

— Это ужасно.

— Это было ужасно. В общем, извини, что пропускала твои звонки и сообщения. Ноябрь был безумным с шестнадцатью играми, и в начале этого месяца я тоже была занята. — Позади меня Маверик фыркает, и я показываю ему средний палец. — Как ты? Я скучаю по тебе.

— Тоже скучаю. Ты чувствуешь себя лучше?

— Да, лучше. — Рука обхватывает мою талию и гладит живот. Я запрокидываю голову, чтобы приблизиться к нему, и делаю дрожащий вдох. — Как дела в Калифорнии?

— Нормально. Джереми отправили в АХЛ, так что это хорошая новость.

— Когда наступит твоя очередь? — спрашиваю я, и пальцы Маверика движутся вверх по моей коже. Он щиплет один из моих сосков, и я сдерживаю стон. — Ты так же хорош, как любой из парней в АХЛ.

— Я знаю. Легко расстраиваться из-за того, что мне не дают шанс, но я держу голову высоко и играю на пределе возможностей.

Другая рука Маверика скользит по передней части моих трусов, раздвигая бёдра. Он надавливает на мой клитор, а ладонь под моей футболкой перемещается на шею. Я прикрываю рот и зажмуриваюсь, так близка к тому, чтобы выкрикнуть его имя.

— Ты мой номер один, — говорю я Грейди, но это звучит приглушённо.

— Ты в порядке, Эм?

— Кажется, меня снова может стошнить. Я могу написать тебе завтра? Мне нужно выспаться, так что сегодня я лягу рано.

— Конечно. Люблю тебя, Эмми. Поговорим скоро.

— Тоже люблю тебя, придурок, — говорю я и заканчиваю звонок. — Ты грёбаная заноза, Миллер.

— Ты приняла звонок от другого парня, когда лежишь в постели со мной. Мне пришлось напомнить тебе, кто наполнял тебя своим членом три ночи назад. Когда ты собиралась сказать мне, что трахаешься с кем-то ещё? — Его губы скользят по моей шее. Он посасывает место на плече, от которого я схожу с ума, и я прижимаюсь к нему. — И «люблю»? Эмерсон Хартвелл. Ты кто?

— Он мой лучший друг, — ёрзаю я, когда Маверик медленно кружит по моему клитору. — И кто бы говорил. У тебя, наверное, очередь из женщин ждёт у твоей квартиры.

— Подожди. — Его руки падают с моего тела, и он поднимает меня к себе на колени. — О чём ты говоришь?

— О чём ты говоришь?

— Ты не спишь с ним?

— С Грейди? — Я заливаюсь смехом. — Он мне как брат. Я видела его член один раз, и это было травматично.

— Ты спишь с кем-то ещё? — спрашивает Маверик.

— Ты спишь с кем-то ещё?

— Нет. Ты единственная женщина, с которой я был в последнее время.

— Правда? — Я сажусь на него верхом и смотрю на него. — Ты никого не приводил в свой номер? Или в квартиру?

— Между нашими встречами и сообщениями, которые ты мне отправляешь, когда у меня было бы время привести кого-то в номер? Ты так хорошо объезжаешь мой член, Рыжуля, и я не могу держать глаза открытыми после того, как ты заканчиваешь со мной. У меня нет физической возможности трахать кого-то ещё, да я и не хочу.

— Мы никогда не говорили об эксклюзивности или о том, спим ли мы с другими. Я просто предположила, основываясь на твоём прошлом, что ты не из тех, кто довольствуется одной.

— Раньше я таким не был, но ты вполне меня устраиваешь, крошка Эмми. Трёшься о моё бедро? Заставляешь меня смотреть, как ты пользуешься своими пальцами, прежде чем наконец позволишь мне прикоснуться к тебе? Те фото, где ты в моей рубашке? — Он касается носом моего подбородка и привлекает моё внимание к себе. Наши глаза встречаются, и я делаю резкий вдох. — Мне никто не нужен, когда есть ты.

Моё сердце колотится. Та же боль, что и раньше, поселяется в груди. Мне слишком жарко. Я ошеломлена нежным вниманием его рук. Тем, как его слова проникают в мою кожу и остаются там — ключ в замке. Это совершенно слишком интимный разговор, но я отчаянно в нём нуждаюсь.

— Что это значит? — шепчу я. — Ты не встречаешься. Я не встречаюсь с хоккеистами. Мы… — Я замолкаю и тянусь к его цепочке, дёргая за звено. — Есть название для этого?

— Друзья с привилегиями, которые эксклюзивны? — предлагает Маверик. — Приятели по оргазмам, которые не кончают ни с кем другим? Товарищи по команде, которые трахаются, а потом играют вместе на льду и помогают своей команде лидировать в Столичном дивизионе без всякой ерунды вроде эмоций и чувств? Тебе нравится, да?

— Боже, да, — говорю я, прежде чем успеваю остановиться, и его ухмылка горда. Он злорадствует, и я это ненавижу. — Это самое весёлое времяпрепровождение с парнем в моей жизни. Раз мы на одной волне, почему бы не продолжать в том же духе?

— Могу я кое-что предложить?

— Возможно.

— Давай просто не будем трахаться только на выездах. Я буквально в соседнем здании. Подумай, как весело мы могли бы проводить выходные. К тому же, я чертовски суеверный. Это было бы в интересах команды.

— Я подумаю, — говорю я, потому что это действительно звучит весело. — Ещё что-нибудь?

— Мы держим нашу договорённость между нами. Никому из парней не нужно знать. Сейчас всё просто, и чем больше людей узнает, тем больше всё усложнится. Я не люблю сложности.

— Договорились. — Я протягиваю руку, и он пожимает её. — Не могу поверить, что ты ревновал.

— Похоже, в последнее время я много ревную. Твои телефонные звонки с друзьями. Тайные рукопожатия с некоторыми парнями. — Он опрокидывает нас обоих на подушки и прижимает меня к своей груди. — Я тоже этого хочу.

— Но я здесь с тобой. Я ни с кем из них домой не ухожу.

— Пусть так и останется. И это моё любимое место.

Я зеваю и закрываю глаза, прижимаясь к нему. Я обычно не любительница обниматься, но в объятиях Маверика есть что-то, что заставляет меня хотеть остаться подольше.

— Тебе бы понравился Грейди. Хадсон напоминает мне его. Вечно оптимистичный. Хороший парень.

— Кто не любит хороших парней? — Он проводит пальцами по моим волосам, и я мычу в знак признательности. — Когда-нибудь я должен буду с ним встретиться.

— Посмотрим. Чья очередь задавать вопрос? Я уже сбилась со счёта.

— Ты можешь спросить первой. Что у тебя для меня?

— Что ты изучал в колледже? Ты закончил его?

— Нет. Представилась возможность попасть на драфт НХЛ, и я ей воспользовался. Когда я был в школе, я хотел получить степень по биологии.

Мои глаза распахиваются.

— Биология? Это неожиданно.

— Неожиданно? Ничего себе, Хартвелл. Ты думала, я тупой качок, да? — спрашивает он и вонзает пальцы мне в рёбра. Я визжу и пытаюсь вырваться из его хватки, но он не уступает мне ни дюйма. — Я отлично учился в школе. Круглый отличник, иди ты на хер.

— Это просто необычный предмет, — говорю я, и он наконец смягчается, отпуская меня. — Я никого не знаю, кто изучал биологию.

— Теперь знаешь. — Его улыбка бьёт мне прямо между ног, и мне хочется задушить его подушкой. — Что изучала ты?

— Я получила степень по коммуникациям. Если бы с хоккеем ничего не вышло, я хотела работать в пиаре. К счастью, мои навыки на льду пригодились. Я бы ненавидела разговаривать с людьми весь день.

— Люди — это самое ужасное, правда? Ладно. Мой черёд. — Маверик трёт подбородок, глубоко задумавшись. — Что ты хочешь сделать перед смертью?

— Поехать в Антарктиду. Это поездка раз в жизни, увидеть ледники и бесконечные просторы ландшафта, которого никогда не касалась рука человека, было бы невероятно. И пингвинов увидеть, конечно, тоже.

— Хороший вариант. Слишком предсказуемо, если я скажу, что хочу выиграть Кубок, да?

— Тебе придётся думать за пределами хоккея.

Он молчит минуту, а когда снова говорит, его голос становится мягче. Это мечта, которую он лелеял тысячу раз и наконец делится ею с миром.

— Я хотел бы основать свой собственный благотворительный фонд и создать стипендии для детей, у которых может не быть крыши над головой. Да, я хочу увидеть мир, путешествовать и баловать тех, кто вокруг меня, но моё наследие не будет ничего значить, если я не поделюсь ресурсами с теми, кого упускают из виду и кому может понадобиться немного дополнительной помощи.

Я поддерживаю его подбородок в своей руке.

— Это замечательная идея.

— Я разговариваю со своим юристом о распределении богатства и многих других юридических терминах, которые выше моего понимания, но я думаю, мы запустим этот проект в следующем сезоне. Это всё равно будет особенный этап — мой десятый год в лиге.

— У тебя доброе сердце, Маверик, и очень ценно, что ты хочешь поделиться им со столькими людьми.

— Ерунда. Ты раздуваешь моё эго.

— На этот раз оно заслуживает того, чтобы его раздули.

— Как ты себя чувствуешь? Хочешь попробовать съесть что-нибудь ещё?

— Нет. Думаю, я готова уснуть на ночь. Я всё ещё такая уставшая. Спасибо тебе за всю помощь. Ты выходил меня до фантастического здоровья. Десять из десяти, рекомендую твои услуги по очистке рвоты снова.

— Напишешь мне, если что-то понадобится или если тошнота вернётся? Я смогу быть здесь через три минуты. Через две, если побегу.

— Это примерно так же быстро, как ты всё остальное делаешь.

— Ты маленькая зараза. — Он слезает с кровати и натягивает футболку. — Что-нибудь ещё нужно, прежде чем я уйду?

Наступает момент, когда я думаю попросить его остаться. Лечь обратно и прижаться ко мне до утра, но я не уверена, куда это относится на шкале «друзья по перепиху» и разрешено ли мне это вообще. Вместо этого я качаю головой, отгоняя приглашение далеко-далеко.

— Увидимся на тренировке завтра.

— Ты увидишь меня на арене завтра. Пойдёшь ли ты на тренировку — ещё вопрос. — Маверик наклоняется и целует меня в лоб. Он убирает прядь волос за ухо и улыбается. — Командовать тобой весело.

— Не привыкай. — Я натягиваю одеяло до подбородка. — Спокойной ночи, красавчик.

— Сладких снов, крошка Эмми, — говорит он и прислоняется к двери моей спальни, глядя на меня, пока я не засыпаю.

— Ненавижу играть с вами в видеоигры. — Рид бросает контроллер на диван и поправляет очки. — Вы используете свои спортивные способности, а я вам уступаю в этом.

— Это Grand Theft Auto, а не настоящий спорт. Спортивные навыки ни черта не значат, когда ты ведёшь машину по улицам Лос-Анджелеса, — говорю я. — По крайней мере, ты лучше тех двенадцатилетних детей, против которых мы играли в Halo. Было бы реально обидно проиграть в захвате флага.

— Мы выиграли захват флага, потому что ты сказал детям, кто ты, и они орали восемь минут. — Он чешет свою рыжую бороду и откидывается на подушки. — А не потому что мы играли лучше.

— Победа есть победа, — говорит Даллас, вскакивая на ноги. — Вы останетесь на ужин, да? Мейвен и Джун ужинают у её отца, и вечность прошла с тех пор, как мы тусовались втроём.

— Сезон из восьмидесяти двух игр намного интенсивнее, чем из восемнадцати[34], — замечаю я с усмешкой. — Некоторые из нас заняты.

— У нас лучший результат в лиге, и я уже забил два победных гола, так что можешь идти на хер, — говорит Даллас.

— Хоккей всё равно сложнее.

— Боже. — Рид стонет. — Только не начинайте снова.

— Думаю, мои отсутствия простительны, учитывая, что я был в трёх разных часовых поясах за последние две недели, но на ужин сегодня я согласен, — говорю я, игнорируя его.

— Ты был дома достаточно, но мы тебя всё равно не видели. — Рид берёт телефон и листает приложения соцсетей. — Ты выложил, что ходил в Georgetown Cupcakes на днях, а мы не получили приглашения.

Я действительно ходил в Georgetown Cupcakes на днях, но не для себя. Эмерсон сказала, что у неё ещё не было возможности сходить в эту знаменитую пекарню, поэтому я купил полдюжины кексов по дороге к ней домой. Я проявил творческий подход с глазурью на красном бархатном кексе, слизывая её с её груди и живота, прежде чем скормить остальное, когда её ноги были обмотаны вокруг моей шеи, а пальцы — в моих волосах. Сообщения от Далласа, Рида и остальных моих товарищей по команде остаются без ответа, но трудно отвечать им, когда Эмерсон приглашает меня зайти, опускается на колени в прихожей, а затем сосёт мне, пока мои джинсы болтаются вокруг лодыжек.

Я жажду её, и мне становится трудно держать руки при себе, когда мы на людях. Я возбуждён постоянно, и чувствую себя вернувшимся в старшую школу, когда она садится ко мне на колени и целует, пока мои губы не опухают. Секс — высший уровень, но меня радует не только физическая составляющая. Иногда ночью, когда она пробирается в мой гостиничный номер, мы сидим на кровати в халатах и говорим о предстоящих играх или любимых фильмах. Мы не прикасаемся друг к другу, кроме быстрого поцелуя или касания пальцем бедра, но это чувствуется правильно. Это чертовски весело, и хотя я знаю, что как капитан и как лучший человек на предстоящей свадьбе должен быть доступнее, оставаться вдали от неё практически невозможно.

— Извини, приятель. В следующий раз, когда пойду за ночным перекусом, я заскочу к тебе с доставкой, — говорю я, улыбаясь ему. — Как проходит сезон? И та женщина, в которую ты влюблён?

— Я не влюблен в нее, — парирует Рид, не удосуживаясь поднять взгляд от телефона.

Даллас фыркает.

— Ты уверен? Ты говоришь о ней ужасно много.

— Она меня бесит до невозможности, и если я когда-нибудь встречу её, я выскажу ей всё, — говорит он. — Я понимаю. Она хороша в своей работе. Видео, которые она выкладывает в соцсетях, собирают тысячи лайков, и даже те, кто не болеет за футбол, следят за аккаунтами. Я просто хочу, чтобы она немного сбавила обороты. Это выставляет меня в плохом свете.

— Может, тебе стоит поднапрячься, — говорю я и срываю горсть винограда с закусочной доски на журнальном столике. — Как идёт планирование свадьбы, Дал?

— Хорошо. Мейвен сказала, что нашла платье, и мне хочется отменить всю эту помпезную вечеринку, чтобы увидеть её в нём завтра. — Он мечтательно вздыхает, а Рид делает вид, что его тошнит. — Я самый везучий ублюдок на свете.

— Так и есть. Она невероятная. Запомни мои слова, Лэнсфилд. Если ты когда-нибудь сделаешь ей больно, я приду за тобой, — говорю я ему.

Он отмахивается от меня и направляется к кухне.

— Я перешел на следующий уровень, — кричит он. — И никуда не ухожу.

— Нужно организовать его мальчишник, — говорю я Риду, когда мы остаёмся одни. — Их свадьба следующей осенью, так что, может, летом?

— Конечно. На работе будет затишье, и я смогу уехать на несколько дней без проблем. Что хочешь сделать? Круиз? Остров, полный женщин? Место, где можно сыграть в гольф?

Я морщу нос.

— Женщины не обязательный пункт.

— С каких пор?

— Не знаю. С сегодня?

Рид смотрит на меня и прищуривается. Он тянется и отодвигает воротник моей рубашки, осматривая шею.

— Ты не хочешь женщин, но у тебя засос? Что-то хочешь нам рассказать, Мав? Надеюсь, ты знаешь, что мы не будем тебя осуждать.

— Я это знаю, но это не то, что ты думаешь. — Я отодвигаюсь от него и прикрываю рукой следы, которые оставила Эмерсон. — У меня, э-э-э, вроде как появилась подруга с привилегиями, и мы договорились не спать ни с кем другим.

— Как можно появиться «вроде как» подруга с привилегиями? Она либо есть, либо ее нет.

— Верное замечание. У меня четкая договоренность «друзья с привилегиями» с кое с кем, и я сплю только с ней.

— Даллас, — рявкает Рид, и я подпрыгиваю. — Иди сюда.

— Какого чёрта происходит? — Даллас стоит в дверях в розовом фартуке и с цветной лопаткой в руке.

— У Маверика есть девушка, — говорит Рид.

— У меня нет девушки. У меня есть партнёрша по сексу, — уточняю я. — Большая разница.

— Подожди. Это поэтому ты не отвечаешь в общем чате, когда Джун спрашивает, где ты? Потому что ты с кем-то спишь? — спрашивает Даллас.

— Не нужно делать из этого проблему. Мы просто двое взрослых людей, которые трахают друг друга. Это ничем не отличается от того, что я делал в прошлом с десятками других женщин.

— Ты никогда не спишь с одной женщиной дважды, — указывает Рид. — Но с ней все по-другому.

Я пожимаю плечами. — Потому что она весёлая и умная, и мне хорошо, когда я с ней. Никто из нас не ищет серьёзных отношений, и наши графики достаточно хорошо совпадают, чтобы гарантировать, что мы оба получим желаемое друг от друга, прежде чем двигаться дальше по жизни. Это взаимовыгодная договорённость.

— Ничего себе. Никогда не думал, что доживу до этого дня, — говорит Даллас. — Маверик Миллер связан обязательствами.

— Это отношения без обязательств. Нет никаких цветов, стихов или чего-то подобного. Это просто секс.

Рид фыркает.

— Пока не перестанет быть просто сексом.

— Что это значит?

— Это значит, что с физическими отношениями всегда связаны какие-то эмоции. Возможно, сейчас это просто секс, но в конце концов один из вас влюбится в другого, и всё станет запутанным.

Я смеюсь.

— Поверь мне. Этого не случится. Эта женщина любит во мне одну вещь, и только одну.

Кроме того раза, когда я проснулся с Эмерсон в объятиях в ночь, когда ей было плохо. Она смотрела на меня с выражением, которого я раньше у неё не видел, и это чувствовалось… важным. Будто у меня была цель, и она была рада, что я там, так же как и я был рад быть там и помогать ей. Но с тех пор я такой ее не видел, так что, должно быть, это был взгляд благодарности после того, как я полил её растения, заменил дверь и отмыл её — взгляд человека, лишённого сна и совершенно обессиленного.

— Не знаю, почему ты ведёшь себя так, будто отношения — это самая ужасная вещь на свете, — говорит Даллас, прислоняясь к стене. — Это именно то, чем ты занимаешься сейчас, но с другими приятными вещами.

— Например, носить парные пижамы? Звучит чертовски уныло.

— Моя дочь выбрала эти пижамы, засранец. — Он фыркает и указывает на меня лопаткой. — Просто подожди. Однажды ты доживешь до этого, и я тебе такую кучу дерьма выскажу.

— Мечтай дальше, Лэнсфилд.

Мой телефон жужжит в кармане, и я вижу пятнадцать уведомлений из командного чата, которые я игнорировал последний час. Но есть ещё одно сообщение от Эмерсон, и я усмехаюсь, проводя пальцем по экрану.

Три точки появляются, затем исчезают, и я жду её ответа.

— Почему ты улыбаешься? — спрашивает Рид. Он пытается забрать у меня телефон, но я на сорок фунтов тяжелее его и легко отбиваю его руку. — Это она?

— Это никто, — говорю я. — Не лезь не в своё дело и бери консоль. Играем ещё раз.

— Тактика уклонения. Я слежу за тобой, Мав.

Мой телефон снова жужжит, и я украдкой смотрю на него, пока Рид настраивает следующий раунд GTA.

Пришло ещё одно сообщение от Эмерсон — одно чёрное эмодзи-сердечко, от которого я ухмыляюсь как идиот весь остаток вечера.

— Отличная победа, народ! — кричит Грант. — Сегодня идём гулять, и я не принимаю «нет» в качестве ответа!

Я закидываю сумку под автобус и вздрагиваю от холода.

— Здесь холодрыга, и мои ноги убивают.

— Да ладно, Эмми, — скулит он. — Сам Господь послал нам дневную игру в субботу. У нас полно времени отдохнуть перед тусовкой. Эй, Лекси! Разве после тренировки не полезно двигаться, чтобы вывести молочную кислоту?

Она поднимает взгляд от телефона.

— Хочешь научный ответ или тот, что попроще?

— Попроще, — шутит Коннор. — Грант едва протянул год в УШФ[35].

— УШФ — отличный университет, и я продержался там всего год, потому что меня задрафтовал НХЛ, чтобы вытаскивать ваши жалкие задницы — пылко говорит Грант и толкает Коннора в плечо. — Можешь говорить со мной на научном языке сколько хочешь, Лекс. Ты же знаешь, мне нравится, когда ты используешь очень длинные слова.

— Забавно, что он думает, будто понимает длинные слова, — бормочет Маверик, его губы касаются моего уха, а рука ложится на талию. — Как себя чувствуешь после игры? Тошнота есть? Обезвоживание? Остались какие-нибудь симптомы с того периода, когда твоя голова висела над унитазом?

Моё сердце ровно бьётся от его вопросов и от того, как он проверял меня каждый день с тех пор, как нашёл меня в моей квартире с пищевым отравлением. Маверик присылает мне сообщения утром и вечером, спрашивая, не нужно ли мне чего. Он задерживается после тренировок и ждёт, пока я покажу ему большой палец, прежде чем уйти. Это до неприличия мило, и сказать ему «спасибо» кажется недостаточным.

— Я в порядке. — Я сжимаю его руку. — Я отлично чувствовала себя сегодня на льду.

— Ты и выглядела отлично. Пойдёшь с нами?

— Ты идёшь?

— Думал пойти. Победа и правда была отличной, и отпраздновать — звучит как хорошая идея.

— Я не планировала. Горячий душ, бокал вина и тёплый ужин в пижаме звучат намного приятнее, чем громкая музыка и триста человек.

— А что, если я сделаю так, что это того будет стоить? — Он проводит пальцами вниз по моему плечу. — Было бы весело. Повод прикоснуться к тебе на людях, и никто не узнает, что я уже был внутри тебя.

Клуб — моё представление об аде, но я не сомневаюсь в способности Маверика изменить моё мнение. Тёмные углы и громкая музыка. Рука на талии, когда наших товарищей по команде нет рядом, и мы стоим близко, чтобы нас не разлучили. Это рискованно, но он заставляет меня хотеть нарушать правила.

— Ладно, — говорю я, и его губы расплываются в улыбке. — При двух условиях.

— Называй, — сразу же отвечает он.

— В конце вечера я получаю своё любимое мороженое, и ты несёшь меня на спине до отеля, когда мы закончим танцевать.

— Одна пинта мороженого с шоколадной крошкой и твои ноги, обхватывающие меня? Давай удвоим ставки. — Он запрыгивает в автобус и протягивает мне руку, чтобы я не поскользнулась на обледенелых ступеньках. — Ты слишком облегчаешь мне задачу.

— Посмотрим, будешь ли ты так говорить, когда выдохнешься и будешь карабкаться вверх по холму у нашего отеля.

Его мизинец обхватывает мой, прежде чем он убирает руку и плюхается на сиденье.

— Не могу дождаться, чтобы увидеть, что ты наденешь сегодня вечером.

— Не завышай ожидания. Это просто что-то, что я бросила в сумку. — Я осматриваю свободные места в автобусе и решаю сесть рядом с Мавериком. — Я, наверное, буду выглядеть как тролль.

— Ты никогда не будешь выглядеть как тролль, Рыжуля.

— Грант. — Я поворачиваюсь, и он поднимает голову. — Во сколько мы выходим?

— Ты идёшь, Эмми? Вот это да. Победа на выезде против соперника по дивизиону. Мой любимый член команды снова здоров, не убита и идёт с нами в клуб. Может ли сегодняшний день быть лучше?

— Эй. Я думал, я твой любимый член команды, — говорит Сеймур, и Грант закатывает глаза.

— Тебя понизили недели назад. Думаю, встретимся в девять. У всех будет время отдохнуть, чтобы мы могли отрываться до утра. Три дня выходных после этого — мы отрываемся по полной.

— Наш вылет в шесть, — зевает Маверик. — Дольше этого ты отрываться не сможешь.

Я роюсь в своей сумочке, пытаясь найти телефон.

— Можно пригласить Пайпер?

Мне устроили разнос, когда она вернулась от родственников, — двадцатиминутную речь в гостиной о том, что в следующий раз я должна позвонить или написать ей в ту же секунду, как почувствую себя плохо. И я скучала по ней.

— Чем больше людей, тем веселее. — Он оглядывает автобус, пока не находит Лекси, и его лицо светлеет. — Ты слышала, Лекс? Девчонки идут с нами сегодня вечером. Ты тоже придёшь?

— Скажи «пожалуйста», — говорит она, и я клянусь, я вижу сердечки в глазах Гранта. — И, возможно, я подумаю.

— Пожалуйста, приди. — Он опускается на колени в проходе, и Хадсон перешагивает через него, чтобы сесть на своё место, качая головой. — Я куплю тебе любой напиток, который захочешь, и прослежу, чтобы никакие извращенцы к тебе не приставали.

— Это значит, что ты тоже не будешь ко мне приставать? — спрашивает она, и автобус взрывается хором возгласов «о-о-о».

— Современная молодежь удручает. — Маверик снова зевает и трогает царапину на щеке. — Они не знают, когда остановиться.

— Говорит человек-пиявка, — парирую я, и он усмехается.

— Я обожаю прозвища, которыми ты меня награждаешь, но я предпочитаю «боже». Особенно когда ты сверху.

Румянец ползёт по моей шее, и я рада, что никто из наших товарищей по команде не обращает достаточно внимания, чтобы слышать наш разговор.

— В следующий раз, пожалуй, назову тебя Сатаной, чтобы держать тебя в тонусе.

— Мне всё равно, как ты меня называешь. — Он обхватывает мою лодыжку своей и силой ноги притягивает меня к себе, пока наши бёдра не соприкасаются. — Мне нравится, что следующий раз будет.

У меня никогда раньше не было друга с привилегиями, но Маверик — хорошая отправная точка. Никаких необузданных эмоций или часов поэтических разглагольствований о чувствах и ожиданиях от отношений. Секс у нас такой, как мы любим, когда мы его хотим, и мне тайно нравится, что он может перебрасываться со мной колкостями, и это кажется флиртом. Мне также нравится, что он прикасается ко мне, когда не должен — маленькие украденные моменты, когда никто не видит, потому что он не может держать руки подальше. Приятно быть желанной.

— Ты уверен, что всё ещё хочешь следующего раза? — тихо спрашиваю я. — Ты видел меня, когда я выглядела как свалка.

— Это ничего не меняет.

— И тебя устраивает быть эксклюзивным и спать только со мной? — Я тру лоб и морщусь. — Извини. Мне не следует говорить об этом сейчас. Та ночь, когда я болела, немного туманна, и…

— Эй. — Пальцы Маверика обхватывают моё запястье, и он улыбается. — Меня это более чем устраивает. Я серьёзно сказал: ты достаточна, Эмми, и то, что мы делаем сейчас, делает меня счастливым. Включая рвоту.

Моё сердце опасно трепещет в груди.

— Меня это тоже делает счастливой.

— Посмотри на нас. — Он усмехается. — Два счастливых человека.

— Кстати о счастливых людях, как бы тебе не пришлось растягивать рукопашную схватку. — Я смотрю через плечо и вижу, как Грант говорит с Лекси, не умолкая. На два ряда позади них Райли наблюдает за их разговором с опущенными плечами, и мне хочется его обнять. — Имей в виду как капитан.

— М? — Глаза Маверика закрыты. Он в полубреду и готов вздремнуть. — О чём ты?

— Грант флиртует с Лекси. Райли она явно нравится. Не уверена, что Лекси нравится кто-то из них.

— Гранту нравится Лекси?

— Ага.

— И Райли она нравится?

— Это самая очевидная вещь на свете.

— Правда? Хм. Никогда не замечал.

— Как ты мог не заметить?

— Не знаю. — Он пожимает плечами, и его пальцы танцуют по моему колену. — Наверное, я был слишком занят, глядя на тебя.

Бас в клубе такой громкий, что мои барабанные перепонки могут лопнуть.

Десятерых из нас, кто прошёл полмили до клуба в центре Торонто, проводили в VIP-зону на втором этаже с плотными шторами вдоль стен и мягкими кожаными сиденьями.

Напитки потекли рекой, как только мы сели, и не прекращались всё девяносто минут, что мы здесь. Вереница мужчин и женщин подходила, пытаясь привлечь наше внимание, но никто не обращал на них внимания. Даже Маверик, когда наш разговор прервала толпа женщин в платьях с глубокими декольте, которые кричали его имя и просили автограф, не сводил с меня глаз.

Я не знаю, как наши товарищи по команде до сих пор не поняли, что мы не можем держаться друг от друга подальше. Хорошо, что большинство из них на танцполе. Остальные настолько подшофе, что не вспомнят ничего из сегодняшнего вечера.

— Веселишься? — шепчет Маверик. Его дыхание тёплое на моей коже, и он играет с подолом моего платья. Он поднимает его выше по бедру, и я вздрагиваю. — Боже, ты выглядишь чертовски невероятно, Рыжуля. Каждый парень здесь пялится на тебя с той минуты, как мы вошли.

— Спасибо. — Я скрещиваю ноги, и моё платье поднимается ещё на дюйм. Маверик следит за движением и облизывает губы, жар за его глазами. — Здесь терпимо. Компания сносная.

Он усмехается, и, боже, я хочу поцеловать его прямо сейчас. Я хочу поднять подбородок и прижаться его ртом к своему. Утащить его в тёмный угол и позволить ему бродить руками по всему моему телу.

— Хочешь ещё выпить? — спрашивает он.

— Выпить звучит как неплохая идея, — говорю я.

Он оглядывается вокруг. Не видя никого из знакомых, он быстро целует меня в щеку и выскальзывает из-за столика.

— Скоро вернусь.

Я наблюдаю, как он пробирается к бару сквозь толпу людей. Три разные женщины пытаются заговорить с ним, толкая друг друга локтями, чтобы подобраться ближе. Он вежливо кивает им и движется дальше к стойке, болтая с единственным барменом-мужчиной.

Я знаю, что он не поцелует кого-то другого, пока я рядом, но удивительно, как видеть его игнорирующим потрясающих посетительниц клуба делает меня счастливой. Я ожидала, что эта его сторона плейбоя просочится наружу. Ухмылка. Подмигивание. Флиртующая рука на чьём-то теле, когда он проскальзывает мимо. Ничего этого не было, и когда он поворачивается и его глаза встречаются с моими сквозь переполненный зал, его улыбка становится мягче. Что-то тайное, что-то, что знаю только я. Это та улыбка, которую я вижу поздней ночью, когда моя нога закинута ему на плечо, а он смеётся мне во внутреннюю сторону бедра.

Он машет мне по-дурацки и гордо поднимает напитки. Я пытаюсь закатить глаза, но вместо этого улыбаюсь — глупое, радостное ощущение уносит меня прочь только из-за его проклятых ямочек и лазерно-острого внимания.

— О боже мой. — Пайпер падает на сиденье рядом со мной, и я отвожу взгляд от Маверика. — У меня ноги болят.

— Почему ты выглядишь такой счастливой? — Я касаюсь её розовых щёк и смеюсь. — Ты вся горишь.

— Я только что танцевала с каким-то парнем из Италии, и он был очень красив. Я спросила, может ли он пойти со мной на наш гала через неделю, но он сказал, что завтра улетает обратно в Европу. — Она надувает губы. — Обидно.

— Будут другие итальянцы. У тебя уже есть платье?

— Да! Оно розовое, в пол и очень нарядное. — Пайпер хихикает и тянется к моему пустому бокалу. — О нет. Куда всё делось?

— Я всё выпила, хочешь верь, хочешь нет. Может, тебе стоит что-нибудь съесть, Пайпер.

— Бургер звучит отлично. — Она закрывает глаза и покачивается в такт музыке. — In-N-Out[36]. Разве здесь нет In-N-Out?

— Думаю, он есть только на Западном побережье.

Пайпер стонет.

— Чёртова география. Будь она проклята.

— Что она хочет? — спрашивает Лиам с другого конца стола, и я подпрыгиваю.

Я не знаю, когда он сел, и он наблюдает за нами с напряжённой челюстью и вспышкой раздражения в глазах. Не могу поверить, что парни уговорили его прийти сегодня, но Грант говорил что-то о джентльменском кодексе, будто я поняла, что это значит.

— Она голодна. Я присмотрю за ней. Может, найдём где-нибудь открытое место, и я…

— Я понял. — Он резко перебивает меня и встаёт, возвышаясь над нами со своими шестью футами тремя дюймами и весом под двести фунтов. Этот мужчина — настоящая кирпичная стена. — Хочешь поесть, Малышка?

— Что? — Она моргает, и её рот открывается. — Ты только что придумал мне прозвище? Я думала, ты не способен на человеческие эмоции. Только на круглосуточную угрюмость. — Она зажимает рот рукой, и её щёки становятся ещё краснее. — О боже мой. Сделай вид, что я этого не говорила.

Губы Лиама дёргаются — намёк на улыбку на его лице — и он протягивает руку.

— Я знаю одно хорошее место.

— Ты не собираешься её убивать? — спрашиваю я, и он фыркает. Либо наступает конец света, либо я пьянее, чем думала.

— Убийство — не моё. — Он ждёт, пока Пайпер возьмёт его за руку, и когда она это делает, он двигается так осторожно, будто держит в руках что-то хрупкое. — Я напишу, если мне что-то понадобится, — говорит он, и они исчезают внизу по лестнице.

— Это был Лиам? — спрашивает Маверик с двумя бокалами в руках. — И Пайпер? Какого чёрта происходит?

— Не то, что ты думаешь. — Я беру напиток, который он мне протягивает. — Он идёт за бургером для неё.

— Лиам никогда ничего ни для кого не делает. — Он убирает прядь выбившихся волос мне за ухо. — Хочешь поболтать?

— Нет. — Я проглатываю половину своего мартини, прежде чем поставить бокал на стол и встать. — Я хочу танцевать.

— Да? — Его глаза следят за движением моего горла и задерживаются на моих губах. — Это приглашение, Рыжуля?

— Если найдёшь меня там, Миллер, можешь делать со мной всё, что захочешь, — говорю я и удаляюсь прочь под звук его стона.

Эмерсон меня убивает. Изгибы её упругой задницы и свечение её кожи под светом софитов пьянят сильнее, чем алкоголь, который я потягивал весь вечер. Я не шутил, когда сказал ей, что каждый мужчина в этом клубе смотрит на неё с той минуты, как мы вошли. Некоторые из наших товарищей по команде тоже смотрели на неё. Я видел, как Коннор уставился на её бёдра, когда она поднималась по лестнице в VIP-секцию. Я не пропустил, как Итан округлил глаза, когда она села и скрестила ноги. Мне хочется закричать им всем, что она моя.

Моя, моя, моя и, свалите на хрен. Ублюдки.

Я даю Эмерсон фору в нашей игре в прятки. Мы оба знаем, что я достаточно высок, чтобы видеть поверх толпы, а она достаточно хитра, чтобы заставить меня попотеть, и я не могу дождаться, чтобы сыграть. К тому времени, как я считаю до тридцати, с меня хватит. Внизу громко, и я пробиваюсь сквозь стену людей. Я замечаю её сбоку, почти спрятанную в углу, спиной к залу, танцующую в одиночестве.

Я замираю на секунду, чтобы полюбоваться тем, как она движется, и опасным взмахом её серебряного платья, которое едва прикрывает задницу. От неё невозможно отвести взгляд, и есть что-то гипнотическое в том, как она поднимает руки над головой и покачивается в такт музыке.

Я сокращаю расстояние между нами.

— Вот ты где, — говорю я. — Что я получу за то, что нашёл тебя?

— Выслеживаешь меня, Миллер? — спрашивает она, но меня отвлекает покачивание её бёдер и её длинные волосы, спадающие на спину. Её грудь и тонкий слой пота на руках и верхней части груди.

— Разве не очевидно? Я, блять, подсел на тебя. — Я прижимаюсь членом к её заднице, и её дыхание сбивается. — Вот что ты со мной делаешь.

Мне нужно прикоснуться к ней, и если для этого придётся притворяться, что я танцую под электронную музыку, чтобы уйти подальше от наших товарищей и побыть наедине, то пусть так.

— Что мы делаем? — спрашивает она, когда я обхватываю рукой её талию и притягиваю к себе.

— Отрываемся после победы.

Эмерсон мычит. Её платье задирается на заднице, достаточно, чтобы я увидел нижнюю сторону её ягодиц, и я стону. Господи. Я возбуждён, и я знаю, что она чувствует меня. Я почти вижу самодовольную усмешку на её кроваво-красных губах, будто она гордится тем, что это она меня заводит.

— Я давно не отрывалась, — говорит она, кладя голову мне в изгиб шеи, и я касаюсь носом её горла. — Это могло бы быть весело.

— Ты в безопасности со мной. — Я опускаю руку на её бедро и сжимаю голую кожу, которую там нахожу. — Если хочешь напиться, я присмотрю за тобой. Если хочешь выпить восемь шотов, я прослежу, чтобы ты благополучно добралась до постели.

— А если я захочу потанцевать с кем-то другим?

— Я сломаю ему пальцы.

— Я не твоя собственность, Маверик, — говорит она, и, боже, я обожаю, когда она называет меня так.

— Не моя собственность? Кто заставил тебя кончить прошлой ночью? — спрашиваю я, и моя хватка вокруг неё усиливается. — Чьё имя ты произнесла сегодня утром, когда мои были пальцы внутри тебя? Похоже, что ты все-таки моя, Рыжуля.

Она поднимает подбородок, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на неё сверху вниз. Часть макияжа вокруг её глаз размазалась от жары, но она такая чертовски красивая.

— Что, если я попрошу тебя прикоснуться ко мне? — Её голос тихий, и мой член пульсирует под джинсами. — Ты сделаешь это?

— Да, — говорю я хрипло. Я двигаю рукой вверх по её бедру, и её ступни прижимаются к моим, чтобы раздвинуть ноги. — Я дам тебе всё, что ты захочешь. Даже если ты не просишь.

Её губы складываются в улыбку. Наполовину порочную, наполовину опасную. Хорошие неприятности, в которые я продолжаю влипать снова и снова.

— Для хоккеиста ты совсем не чувствуешь ритм, — говорит она сквозь шум, и я зарываюсь лицом в её шею.

Её кожа горячая, и я чувствую следы её мыла. Это оттенок лета и край экстаза. Я вдыхаю, потому что я чертовски пропал, и целую её прямо над ключицей.

— Потому что я слишком занят, пытаясь скрыть свой стояк посреди танцпола, — говорю я.

— Хорошо, что здесь темно, — её плечи трясутся от смеха. — Я не знала, что такая музыка тебя заводит.

— Не музыка. — Я тяну руку выше, и мой мизинец касается её трусов. Мне хочется узнать, какого они цвета сегодня. — Ты.

— Я здесь. — Её рука накрывает мою. — Может, тебе стоит что-то с этим сделать.

Я никогда не прикасался к кому-то публично. Не так. Но что-то в Эмерсон заставляет меня хотеть быть безответственным. Моё сердце колотится от мысли, что нас увидят. Я провожу большим пальцем по передней части кружева под её платьем, и она ахает.

— Тебе нравится? — спрашиваю я. — Я знаю, тебе нравится, когда я сразу приступаю к делу, но тебе нравится, когда тебя дразнят?

— Да. — Она выдыхает, и её грудь поднимается и опускается. — Но только когда ты это делаешь.

Я вторгаюсь в её пространство и почти складываюсь над ней, чтобы никто не мог её видеть. Чтобы никто не мог смотреть, как я отодвигаю мокрую ткань и провожу двумя пальцами по её входу.

— Какого чёрта, Эмми. Ты уже вся мокрая.

Эмерсон шипит. Она выгибает спину, прижимаясь к моей груди, и обхватывает рукой мою шею, чтобы удержать меня на месте. Мне хочется смеяться, потому что она не в своём уме, если думает, что я собираюсь куда-то ещё, кроме как глубоко внутрь её тугой киски.

— Тебе нравится, когда я так тебя называю, да? — говорю я ей в ухо. Её дыхание становится прерывистым, и она быстро кивает.

— Да. — Она сжимает кончики моих волос, пытаясь ухватиться за что-то устойчивое. — Да, нравится.

— Эмми. — Я тру большим пальцем её клитор, и её стон зависает между нами. — Моя сладкая девочка Эмми… — Я проскальзываю одним пальцем внутрь, одновременно проводя свободной рукой вверх по её шее. Мой большой палец гладит пульсирующую точку на её горле, и она трётся об меня. — …которая обожает, когда я трахаю её киску на глазах у всех. Вся команда могла бы нас увидеть. Может, я заставлю их смотреть, чтобы они знали, что ты моя.

— Маверик, — скулит она. — Мне нужно больше. Пожалуйста.

— Два? — спрашиваю я, и когда она кивает, я ввожу в неё второй палец. — Глубокий вдох, детка. Ты сможешь, правда?

— Конечно, смогу. Я же беру твой член, нет? — бросает она вызов, и я смеюсь.

— Ты, возможно, мой самый любимый человек на свете.

Капелька пота скатывается по её щеке, и я слизываю её. Каждый дюйм её кожи краснеет, и я дую ей на шею, чтобы охладить.

Эмерсон закрывает глаза. Она использует меня — я здесь для её удовольствия и только для её удовольствия, и это самое горячее, что я когда-либо испытывал.

— Что ещё нужно, чтобы довести тебя? — спрашиваю я.

— Больше, — умоляет она, и её хватка на моих волосах становится жёстче. — Можно три пальца?

— Я сказал тебе, что ты можешь получить всё, что захочешь, — говорю я, и когда я ввожу третий палец и чувствую, как она растягивается вокруг меня, мне приходится зажмуриться, чтобы не потерять контроль. — Чёрт, Эм. Меня это заводит.

Эмерсон поворачивается ко мне лицом. Мои пальцы выскальзывают из неё, прежде чем она направляет их обратно, одновременно убирая другую руку с моих волос на ширинку моих джинсов. Она проводит по моей эрекции через деним — мягкое прикосновение, от которого я подаю бёдрами, как нуждающийся грёбаный придурок.

— Ни один парень ещё не кончал в штаны из-за меня, — говорит она, и за этим стоит вызов.

— Ты знаешь, что мне всегда нравится быть первым и лучшим. — Я откидываю голову назад и стону, когда она сжимает меня, проводя большим пальцем вверх и вниз. — Эмерсон. Серьёзно. Если ты продолжишь…

— Я хотела бы это увидеть. — Её другая рука обхватывает моё запястье, и она ускоряет ритм моих пальцев, заставляя их входить и выходить из неё. — Я хотела бы увидеть, как ты теряешь контроль.

— После тебя. — Я загибаю пальцы, и она ахает. Я открываю глаза и улыбаюсь, глядя на румянец на её щеках и заострённые соски под платьем. — Вот моя девочка. Я же сказал, что ты в безопасности со мной. Расслабься, Эмми. Дай мне посмотреть, какая ты красивая, когда кончаешь.

Её дыхание меняется. Я наклоняюсь и целую её висок, щеку и шею. Она сжимается вокруг меня и говорит, что близка. Я кружу её клитор, пока она не стонет долго и низко, её тело сотрясается в моих руках под пульсирующую вокруг нас музыку.

Я провожу её через пик, шепча на ухо, какая она хорошая. Какая красивая и как мне нравится быть здесь с ней. А когда она расстёгивает мои джинсы и проскальзывает пальцами в мои трусы, поглаживая и дроча мой член, удовольствие нарастает у основания позвоночника.

— Эмми, — говорю я, перетаскивая нас в дальний угол клуба. Я упираюсь рукой в стену, чтобы удержаться. — Я…

Её большой палец проводит по головке моего члена, и я теряю контроль.

Моё зрение темнеет, конечности тяжелеют. Я стону — в костях одно удовлетворение и полный беспорядок в штанах.

— Чёрт. Чёрт.

— Дай мне всё это, красавчик.

Я хнычу — какой-то отчаянный звук, которого буду стыдиться завтра. Но прямо сейчас она всё ещё держит меня, всё ещё гладит, вытягивая из меня каждую частичку удовольствия, которую может.

— Чёрт. Чёрт, Эмми, — пыхчу я. Кажется, я сейчас упаду. — Господи.

— Тебе понравилось, Маверик?

Я проглатываю глоток воздуха. — Я так не кончал с четырнадцати лет, — признаюсь я.

— Это горячо. — Она снова целует меня и проводит языком по моим губам. — Ты такой хороший мальчик, делаешь то, что я прошу. Посмотри, какой беспорядок ты устроил.

Чёрт возьми. Моё тело — это адское пламя, и я скуля от её похвалы. Я вытаскиваю пальцы из неё и подношу к её рту.

— Открой рот, — говорю я. — Хочу посмотреть, как ты слижешь их. — Её губы размыкаются, и я нажимаю пальцами на язык. — Как ты на вкус?

— Хорошо. Но ты бы был вкуснее.

Я беру её за подбородок и целую — обещание того, что ещё произойдёт этой ночью. Мы могли бы закончить здесь, но я только начинаю с ней.

— Хочешь вернуться в отель? — спрашиваю я.

— И что мы будем там делать?

— Заниматься сексом. Очень-очень долгим сексом, — говорю я. — А дальше посмотрим.

— Ладно. — Она смотрит на ширинку моих джинсов, и на её губах появляется милая маленькая усмешка. — Я хотела спросить, можно ли нам поесть, но…

— Я закажу тебе по одному всего из меню обслуживания номеров. Мороженое тоже.

— Мне сначала нужно прийти в порядок.

Я беру её ладонь и вытираю её пальцы о свою футболку, наплевав на пятно.

— Всё. Проблема решена.

Эмерсон переплетает свою руку с моей и тащит меня к двери.

— Пошли, красавчик.

На улице я наклоняюсь и хлопаю себя по плечам.

— Залезай. Кто-то просил прокатить на спине.

Эмерсон запрыгивает мне на спину, её ноги обхватывают мою талию, а лицо утыкается в мои волосы, пока мы идём по тротуару на ледяном холоде. Когда мы возвращаемся в отель, я трахаю её дважды: один раз в постели и другой — у стены. Мы не ложимся спать до двух ночи, поедая картошку фри, курицу-гриль и миску мороженого. Когда она выскальзывает из моего номера перед самым рассветом, я целую её ещё раз, думая о том, что быть с одной женщиной — совсем не отстойно. Это чертовски весело.

— Чёрт, Эмми. — Пайпер присвистывает. — Ты выглядишь фантастически. Покрутись, чтобы я могла оценить образ целиком.

Я смеюсь и кружусь в прихожей её квартиры, демонстрируя своё облегающее платье и шпильки, которые я подобрала к изумрудному наряду.

— Решила, что нужно выложиться по полной ради важных спонсоров, — говорю я.

— Ты не прогадала, женщина. Боже мой. Посмотри на свою задницу. Может, мне стоит выбраться из медиаложи и выйти на лёд, если он сможет подарить мне такой зад, как у тебя.

— Тсс. — Я шлёпаю её по руке своей чёрной сумочкой, но не могу сдержать улыбку от комплимента. — Наша машина уже приехала?

— Ага. Лекси и Мейвен ждут нас в лобби. На таких мероприятиях пробки всегда кошмарные. Если уж торчать в заторе, то лучше в лимузине с шампанским.

— В лимузине? Как тебе это удалось?

— Не мне. Маверику. — Пайпер хитро улыбается. — Тебе есть чем поделиться, Эмми? Есть причина, почему печально известный плейбой и звёздный правый крайний не был замечен с женщиной уже несколько месяцев и присылает шикарные тачки к дому?

Я делаю вид, что интересуюсь своими серебряными серьгами, и пожимаю плечами. — Я ничего не знаю о личной жизни Миллера. Что он делает вне льда — его личное дело.

Кроме того, это стало и моим делом тоже. Границы начали размываться с тех пор, как мы поговорили об эксклюзивности. Я продолжаю запутываться в нём и не могу найти способ остановиться. Не уверена, что хочу. На прошлой неделе я была у него дома дважды, а вчера он пробрался ко мне, пока Пайпер была в магазине. Всё было поспешным и безумным, когда он зажал мне рот своей большой ладонью и велел молчать.

— Кто-то проходил медиатренинг, — говорит она. — Это эквивалент «без комментариев». А единственные, кто говорит «без комментариев» — это те, кому есть что комментировать.

— Мне нечего сказать.

Пайпер открывает дверь шкафа и перебирает вешалки, пока не находит своё чёрное пальто.

— Если у тебя хороший секс, я рада за тебя. И нисколечко не завидую.

— О боже, — заливаюсь я смехом. — Пожалуйста, никогда больше не говори «хороший секс».

— Значит, плохой секс?

— У меня нет никакого секса.

Мне плохо от того, что я ей лгу, но мы с Мавериком договорились держать это между нами. Как бы сильно мне ни хотелось посплетничать с ней, будто мы снова в старшей школе и говорим о симпатиях и самых горячих парнях в нашем классе, я держу это в себе. Я запираю это в отсек, который открываю только когда остаюсь одна.

— Как жаль. — Она вздыхает. — У кого-то должен быть секс.

— Поддерживаю, — соглашаюсь я, поднимая воображаемый бокал. — Может, пойдём? Зная, что за эту поездку платит Миллер, думаю, мы должны поехать длинной дорогой.

Пайпер берёт меня под руку и усмехается.

— Чёрт возьми, да, должны.

Мы встречаемся с Мейвен и Лекси внизу и проводим пятнадцать минут, восхищаясь нарядами друг друга. Нашими волосами, туфлями, бриллиантовым ожерельем, которое демонстрирует Мейвен — подарком Далласа в пару к бриллианту на её безымянном пальце. Мне тепло и весело, когда мы забираемся в лимузин и открываем первую бутылку шампанского. Я ещё не выпила ни глотка, но во мне уже кипит это пузырящееся, шипучее возбуждение. Та самая дрожь, которую испытываешь, когда ты с людьми, которые заставляют тебя чувствовать себя хорошо.

Взрослому человеку трудно заводить друзей, а с моим графиком это почти невозможно. Но дружба с ними даётся легко. Каждый раз, когда мы вместе, я чувствую себя всё больше и больше частью чего-то особенного. Будто я хочу остаться в Вашингтоне дольше, чем на сезон, и создать себе имя не только в «Старз», но и с этими женщинами тоже.

— Там записка от Маверика. — Лекси берёт карточку, лежащую на маленьком столике слева от неё, и прочищает горло, прежде чем прочитать вслух. — «Четырём лучшим женщинам в лиге — спасибо за всё, что вы делаете. Вы заслуживаете того, чтобы ваши имена выкрикивали с крыш».

— Ой, Мавви! — Мейвен прижимает руку к груди, и моё собственное сердце пропускает удар от его щедрости. — Я так люблю этого мужчину. Он такой хороший парень.

— Наверное, стоит открыть вторую, да? Раз уж он платит и всё такое, — говорю я и тянусь за следующей бутылкой.

Девушки отвлекаются, гадая, кто кого пригласил на сегодняшний вечер, но моё внимание привлекает маленький листок бумаги, спрятанный за парой бокалов для мартини. Я переворачиваю ее и вижу неразборчивый почерк и наспех нацарапанную записку.

Я перечитываю её во второй раз, и у меня болят щёки от улыбки. Я должна выбросить эту тайную записку в мусорку, но вместо этого засовываю её в сумочку, желая сохранить её по причинам, которых сама не могу понять.

Я вижу шикарный отель, где проводится гала-вечер, за два квартала. Он сияет яркими огнями, перед ним расстелена красная дорожка, будто мы спортивная королевская семья. Фотографы стоят в ряд, щёлкая снимки прибывающих игроков, вспышки камер жаждут запечатлеть самую горячую команду НХЛ прямо сейчас.

— Ничего себе, — шепчу я, ступая на тротуар. — Это невероятно.

— Команда по проведению мероприятий любит громкие заявления. — Пайпер машет кому-то впереди, а Мейвен и Лекси поднимаются по ступенькам к зданию. — Я почти уверена, что они тратят свой годовой бюджет на одну эту ночь.

— Теперь можно отпраздновать по-настоящему. Аукцион так ужасен, как я думаю?

— Нет. Всё очень прилично. Чаще всего парни сами делают ставки друг на друга, если всё становится неловко. Два года назад одна женщина никак не отставала от Хадсона. Она пыталась привлечь его внимание и повышала ставку всю ночь, чтобы выиграть обед с ним. Это перешло все границы приличия, и Хаду стало очень некомфортно. Маверик пришёл на помощь и в итоге пожертвовал сто тысяч, и они сходили на братское свидание в планетарий Смитсоновского музея[37].

— Нехорошо говорить о людях за их спиной, леди, — говорит глубокий голос Маверика, и у меня по рукам бегут мурашки. — Даже если вы делаете мне комплименты.

Я выжидаю секунду, прежде чем развернуться. Я очень не хочу опозориться или испытать физическую реакцию при виде его на публике. Я не хочу доставлять ему такое удовольствие.

Маверик прислал мне селфи сегодня днём — снимок сбоку, где я увидела запонки. Начищенные ботинки и костюмные брюки, облегающие его тело. А ещё изгиб его фирменной самодовольной усмешки, и две верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, открывая ровно столько кожи, чтобы разглядеть засос на шее. Красный цвет выцветает до фиолетового, и мне захотелось оставить ещё один рядом.

Я выдыхаю, кружусь и тут же хочу запустить в него своей туфлей. Какого чёрта, будь он проклят. Я видела его в костюмах и галстуках, когда он входил в игру, но это другое. Он сексуальный. Сама картина женской фантазии, воплощённая в шестифутовом четырёхдюймовом куске мужчины в смокинге и бабочке.

Влага скапливается между моими ногами, а внизу живота возникает парящее ощущение. Жидкое тепло разливается в моей крови, чем дольше я смотрю на него. Мои соски твердеют под платьем — острые пики, которые он наверняка видит, и как бы я ни хотела списать это на ветер, холод или что-то ещё, мы оба знаем, что это из-за него.

— Привет, Мав. — Пайпер быстро обнимает его. — Огромное спасибо за лимузин.

— Что угодно моим любимым леди. Вы повеселились?

— Мы отлично провели время. — Она улыбается и сжимает его руку. — Хорошо выглядишь.

Мне хочется рассмеяться. Маверик Миллер выглядит более чем хорошо.

— Ты тоже, Пайпер, — говорит он, но он не смотрит на неё.

Он смотрит прямо на меня. В темноте его глаз и в изгибе улыбки на его губах есть раскалённо-горячее осознание. Он облизывает губы — медленное движение языка, напоминающее голодного мужчину, — и мне кажется, что он проводит языком по каждому дюйму моего тела. По выступу бедра, по внутренней стороне ляжки, по изгибу груди и по животу, раздвигая мои колени, готовый пировать.

— С тобой всё в порядке, Хартвелл? — спрашивает Маверик и наклоняет голову набок. — Ты выглядишь немного раскрасневшейся.

Мне кажется, у меня остановка сердца.

— Я в порядке, — говорю я. Я поправляю бретельку платья, и его взгляд темнеет на оттенок. Интересно, раздевает ли он меня глазами так же, как я его. — Ты действительно хорошо выглядишь, Миллер. Рада знать, что ты умеешь так прихорашиваться.

— Я пойду наверх, — говорит Пайпер, поворачиваясь к лестнице. — Увидимся внутри, Эм.

— Ты займешь для меня место за твоим столом? — спрашиваю я.

— Извини, Рыжуля. Места назначены, и твоё — рядом со мной, — вмешивается Маверик. — Но я прослежу, чтобы ты хорошо провела время.

— Я пойду, — обещает Пайпер и посылает мне воздушный поцелуй. — Не стойте здесь слишком долго. Здесь холодрыга.

Забавно. Такое чувство, будто я в огне.

— Я иду за тобой, — уверяю я её, и когда она исчезает в толпе, я снова смотрю на Маверика. — Ты пригласил спутницу?

— Да, — говорит он, и я не знаю, почему моё сердце падает на пол. — Она примерно такого роста. — Он поднимает руку до своего бедра. — Любит много болтать. Определённо знает о «Старс» больше, чем я, и уделала бы меня в викторине. — При моём недоумённом выражении лица он смеётся. — Я пригласил Рейчел. Ту девочку с…

— Экскурсии по арене, — заканчиваю за него, и моё сердце подпрыгивает обратно к горлу. — Правда?

— Я подумал, она… — Он замолкает, оставляя предложение незаконченным. Он засовывает руки в карманы и смотрит на ночное небо. — Она заслуживает быть здесь.

Я протягиваю руку и касаюсь его бицепса, прямо там, где я знаю, у него татуировка со звёздами.

— Можно мне с ней познакомиться? — спрашиваю я, и его улыбка — выстрел прямо в центр моей груди.

— Она сидит с родителями, так что я подведу её к столу. Она была бы рада тебя увидеть. — Сбоку от толпы кто-то выкрикивает его имя. — Оставь для меня танец, Рыжуля. Если я не прикоснусь к тебе сегодня, кажется, могу умереть.

— Мы не захочешь знать, но. — Я похлопываю его по груди и прохожу мимо него, покачивая бёдрами, когда поднимаюсь по лестнице. — На мне ничего нет.

Его рот открывается, и я улыбаюсь всю дорогу до своего места.

Наблюдать за Эмерсон весь вечер было пыткой. Её колено коснулось моего, когда мы слушали вступительную речь тренера, и я клянусь, будто она была сверху на мне. Её пальцы скользнули вверх по моему бедру, когда она встала из-за стола, чтобы выйти в туалет, и я на несколько минут забыл, где нахожусь.

Без нижнего белья. Платье, облегающее её изгибы. Самодовольная маленькая усмешка, которая говорит мне, что она думает, будто выигрывает в какую-то игру, в которую мы играем. Она действительно рыжая намница.

Люди добиваются её внимания с той минуты, как она вошла в бальный зал, и я вижу, что она близка к тому, чтобы сдаться. Её взгляд каждые несколько минут возвращается к выходу, будто она планирует побег. Она всё время пытается направиться к линии фуршета, и я не видел, чтобы она за весь вечер откусила хоть кусочек.

Пришло время вмешаться.

Я отодвигаю стул и снимаю пиджак от смокинга, направляясь прямиком к Эмерсон. Я пробираюсь через переполненный танцпол к ней. Меня останавливают несколько раз некоторые из наших корпоративных спонсоров и обладателей сезонных абонементов. Они говорят мне, как намного веселее болеть за команду, которая выигрывает, и я смеюсь там, где должен смеяться. Я пожимаю руки всем важным людям, которые платят большие деньги, чтобы прийти посмотреть на нашу игру, но всё это время я не спускаю с неё глаз.

Когда я наконец вырываюсь из разговора о команде всех звёзд в этом году, я делаю остановку у линии фуршета. Я набираю куриных наггетсов и порцию картофеля фри. Я засовываю стопку салфеток в карман брюк на всякий случай — я видел, как эта женщина ест. Она устроит беспорядок, и это будет самая милая вещь на свете.

— Извините, что прерываю. — Я подхожу к Эмерсон и кладу свободную руку ей на поясницу. — Мне нужно ненадолго украсть свою крайнюю нападающую. Там срочный вопрос, касающийся длины клюшек, и её мнение очень важно.

— О. — Репортёр — Стюарт, подсказывает мне его бейдж — округляет глаза. — Это звучит важно.

Я киваю, очень желая продать эту историю.

— Это крайне важно. Большое спасибо за понимание, Стюарт. Я с удовольствием пришлю вам джерси.

— Ничего себе, правда? Это было бы замечательно. — Он шарит в кармане и достаёт визитку. — Вот мои контактные данные.

— Я свяжусь с нашими ребятами по мерчу, и они свяжутся с вами в понедельник. Спасибо, приятель. — Я похлопываю его по плечу, и он сияет. — Вы хороший человек.

— Приятно было поговорить с вами, Стюарт. Хорошо проведите остаток вечера, — добавляет Эмерсон, и я провожу её к столику, спрятанному за колонкой и огромным растением в горшке. Здесь нас никто не побеспокоит. — Длина клюшек, да? Пожалуйста, скажи мне, что это не очень пошлая двусмысленность, Миллер.

— Могла бы быть. — Я понижаю голос и провожу костяшками пальцев по её голому плечу. Она вздрагивает, и мне хочется прикоснуться к ней везде. — Ты выглядишь невероятно в этом платье, Рыжуля.

— Спасибо. У меня не часто бывает возможность носить такую одежду, и я хотела воспользоваться этим моментом.

— А должна носить почаще. — Я указываю на пустой стул, и она садится. Я передаю ей тарелку и салфетки и сажусь рядом с ней. — Ты всё равно приходишь на арену в повседневно-деловом стиле. Почему бы иногда не надевать бальное платье?

Эмерсон закидывает в рот картофелину фри, затем облизывает соль с пальца, и я достиг нового дна своей жизни: я официально ревную к грёбаному пальцу.

— Хотела бы я, чтобы всё было так просто.

— Нет? — Я хмурюсь и опускаю локоть на бедро, глядя на неё. — Просвети меня.

— Я не хочу превращать это в сплошной сексизм, но к женщинам предъявляют двойные стандарты. Я надеваю юбку на арену, которая показывает мои ноги, и люди называют меня шлюхой. Я надеваю пиджак и застёгнутую на все пуговицы рубашку — и меня называют ханжой. Я уверена, когда сегодняшние фото разойдутся в интернете, люди будут думать, что я плохой пример для маленьких девочек только потому, что видно моё декольте.

— Я, например, целиком за декольте. Более того, думаю, оно должно быть глубже. А ещё лучше — сними всё. Желательно в моей спальне.

Она улыбается мне. Здесь четыреста человек, и она выбрала меня, чтобы дарить свои улыбки. Я самый везучий ублюдок в этом зале.

— Ценю твою преданность делу. — Эмерсон откусывает кусочек куриного наггетса и вздыхает. — Это изматывает. Быть профессиональным спортсменом и так достаточно сложно, а потом ещё комментарии под каждым моим постом критикуют меня. Почему я накрашена? Кто выпустил меня из дома в этом наряде? Со сколькими парнями в команде я переспала? Ничего подобного нет под твоими фотографиями.

Я хватаю ножку её стула и притягиваю её ближе к себе. Наши бёдра прижимаются друг к другу, и я даже не пытаюсь отодвинуться. Я хочу её прямо здесь.

— Мне жаль, что тебе приходится через это проходить, и мне жаль, что я шутил о том, что не смешно. Я понятия не имел, что это происходит, и чертовски неправильно, что люди вообще говорят такое. Ты образец для подражания независимо от того, что на тебе надето. Посмотри на арены — не только нашу, но и на выездные. Сотни девочек носят джерси с твоей фамилией. Они равняются на тебя из-за того, какая ты хорошая спортсменка, но ещё и потому, что ты добрая, и ты идёшь навстречу, чтобы показать свою благодарность болельщикам, которые приходят поддержать тебя. Возьми сегодняшний вечер. Ты проговорила с Рейчел двадцать минут и сделала её год, когда могла бы общаться с богатыми мужиками, которые помогают оплачивать наши зарплаты. То, что на тебе снаружи, не изменит то, что у тебя внутри, а внутри — красивая женщина.

— Ничего себе, — говорит она, и я удивляюсь, когда она тянется и переплетает свои пальцы с моими. — Это была самая горячая вещь, которую я когда-либо слышала.

— Я говорю это не только для того, чтобы потом засунуть руку тебе под платье.

— Можешь, кстати.

— О, я планирую. Я иначе сойду с ума. Но я сказал бы то же самое, даже если бы мне не пришлось зарываться головой между твоих ног. Я серьёзно, Эмми. Каждое слово.

— Мне нравится, когда ты так меня называешь, — шепчет она. — Мне нравится, когда ты называешь меня Рыжулей и Хартвелл, но мне ещё очень нравится, когда ты называешь меня Эмми. Это звучит не так, как когда кто-то другой произносит моё имя.

— Да? — Я тяжело сглатываю, напряжение между нами медленно растёт. Мне стоит невероятных усилий не усадить её к себе на колени и не зацеловать до беспамятства, но я довольствуюсь тем, что кладу наши соединённые руки на её бедро. — Тогда, думаю, мне придётся продолжать это делать.

Это чертовски безрассудно — быть на виду и вести себя так, прикасаться к ней и рисовать круги на её колене, но я хочу, чтобы она знала, что она идеальна. Что она могла бы прийти на игры в мешковине, и я всё равно считал бы её самым невероятным человеком.

Я думал об этом всё больше и больше в последнее время, и это сбивает меня с толку. Я знаю, почему меня сексуально привлекает к ней: её сарказм и эта строгая дерзость. Её быстрые односложные шутки и то, как легко она заставляет меня смеяться. Та мягкость, которую она проявляет, когда опускает защиту, и то, как загораются её глаза, когда что-то делает её счастливой.

Я просто не понимаю, почему мне это ещё не надоело. Мне всегда было трудно сохранять интерес к одному человеку. Я становлюсь беспокойным. Моё внимание рассеивается через несколько часов, и я готов двигаться дальше. Я был со многими женщинами, которые добры, милы и смешны. Они удовлетворяют всем критериям, которые ищут другие мужчины, и меня это никогда не волновало. Но с Эмерсон волнует. Очень сильно волнует, и я не знаю, что это, блять, значит.

— Ты в порядке? — Она сжимает мою руку и смотрит на меня. — Ты о чем-то задумался.

— Извини. Потерялся в мыслях.

— Это были хорошие мысли?

Я смотрю на неё — её красивое платье и красивый макияж, блеск в глазах и полуулыбку на губах.

— Я думал о тебе. — Я сглатываю. — Это были лучшие мысли.

Она касается моей щеки, и её улыбка расцветает до сияющей.

— Я рада.

— Хочешь потанцевать?

— Под Джастина Бибера? Это вообще возможно?

— Всё возможно, если верить. — Я встаю и тяну её за собой. — Пошли.

— Подожди. — Она держится за моё плечо и сбрасывает туфли. — Они меня убивали. У меня волдырь на мизинце, который будет болеть завтра, когда я надену коньки.

Я отпускаю её руку, когда мы идём сквозь толпу, но я чувствую жар её тела позади меня.

Как только мы выходим на танцпол, музыка становится медленнее. Эмерсон поджимает губы и приподнимает бровь.

— Ты это подстроил, Миллер? — спрашивает она. — Готова поспорить, ты сунул диджею двадцатку.

— Я невиновен, клянусь. — Я протягиваю ладонь — приглашение, — и она оглядывается вокруг. Я знаю, что она переживает, что люди могут подумать, но мы можем списать это на дух благотворительности. Капитан и его товарищ по команде танцуют вместе одну песню во имя сбора средств для местного продовольственного банка и программ по работе с населением. — Я буду вести себя примерно.

— Ладно. — Она сокращает расстояние между нами. Одна её рука ложится мне на плечо, а я кладу ладонь ей на поясницу. — Но если ты хоть на шаг отойдёшь от правил, у тебя будут большие проблемы.

— Обещаю, — говорю я, погружая пальцы в гладкую ткань её платья. — Ты ещё не задала свой вопрос сегодня.

— Потому что я спрашивала первой в прошлый раз, — говорит она, и её грудь почти прижимается к моей. — Твоя очередь.

— Я применил к тебе карту «Уно» обратного направления. Теперь твой ход.

— Ты хочешь детей?

— Ничего себе, Хартвелл. — Я смеюсь и провожу рукой вверх по её руке. — Ты меня пытаешь, да?

— Извини. Очевидно же, что ты любишь Джун, и ты так хорошо ладил с Рейчел. Я не знала, видишь ли ты в своем будущем детей.

— Честно говоря, я не уверен, — отвечаю я, сохраняя голос тихим на случай, если кто-то подслушивает. — Я никогда не представлял себя в ситуации, когда у меня будут дети, так что я никогда об этом не задумывался. Мне очень нравится быть дядей и общаться с юными болельщиками, которые приходят на игры, но не могу сказать наверняка, хочу ли я своих. Это не «нет», а «может быть».

— Я думаю, из тебя получился бы отличный отец. У тебя одно из самых добрых сердец в мире, Маверик. И есть много людей, которым нужна та радость, которую ты даришь.

От её похвалы моя кожа чешется, будто я не уверен, что достоин её. Дети означают обязательства, а обязательства означают навсегда и… чёрт. Смог бы я на это пойти? Мои собственные родители не смогли. Кто сказал, что у меня не получится так же?

— А ты? — спрашиваю я охрипшим голосом и прочищаю горло. — Ты хочешь детей?

Каждый раз, когда я снимаю с неё один слой, появляется ещё больше. Она никогда не упоминала свою мать, и я задаюсь вопросом, то ли потому что она ближе к отцу, то ли потому что мать больше не в её жизни. Я не уверен, что когда-нибудь узнаю ответ.

— Меня устроит и так, и так, — говорит мне Эмерсон. — Я вижу в соцсетях много счастливых семей и думаю: а могла бы я быть на их месте? Но есть во мне и более громкая часть, которая знает, как сильно я люблю свою работу. Мне нравится, что я живу своей мечтой, и сейчас это мой приоритет. Возможно, это делает меня эгоисткой, но пока я не закрою эту главу, я не готова переходить к следующей.

— Из тебя вышла бы отличная мать, если ты решишь, что хочешь этого.

Она фыркает.

— Не уверена, что вышла бы. Я только что сказала, что хочу ставить себя на первое место. Разве родительство не должно быть самой бескорыстной работой на планете?

— Это не значит, что у тебя бы плохо получалось. Ты самосознательна, и это важно.

— Я не ожидала, что мой вопрос обернётся такой глубиной. Пожалуйста, смени тему на более лёгкую.

Я наклоняю её в своих руках, и кончики её волос касаются пола. Она смотрит на меня снизу вверх, и я вижу улыбку, которую она пытается сдержать.

— Боксеры или плавки? — спрашиваю я, и её резкий смех удивляет меня.

— На ком? На тебе или на мне?

— На мне, очевидно.

— Плавки. — Её взгляд падает на мои брюки, и в нём вспыхивает жар. — Мне нравится, что они ничего не скрывают. Мне нравится видеть, с чем имею дело.

— Тебе нравится то, что ты видишь сейчас, крошка Эмми?

Эмерсон переводит взгляд на мой рот и задерживается там.

— Да, — говорит она. — Мне очень нравится.

— Хочешь пойти в гардероб? Я достаточно пообщался. Если я не войду в тебя в ближайшее время, я умру.

— Ты совсем не драматичен. — Она закатывает глаза, но когда я ставлю её обратно на ноги, она тянет меня за руку. — Пошли, Миллер. И картошку тоже бери.

— Я знал, что еда — один из твоих сексуальных фетишей, — говорю я, и мы ускользаем от наших товарищей по команде так, что никто и глазом не моргнул. — Но, на ноте честности, Рыжуля, я должен кое-что тебе сказать.

Она смотрит на меня через плечо.

— Что?

— Я действительно заплатил диджею, чтобы он поставил медленную песню, и это было намного больше двадцати баксов. Ты выглядишь шикарно, и я хотел побыть с тобой наедине хотя бы минуту. Думаю, это делает меня эгоистом. Вот что у нас общего.

— Сколько ты ему заплатил?

— Тысячу баксов. И заплатил бы ещё тысячу.

— Ты абсурден.

— Тебе нравлюсь, — парирую я.

В этот раз, когда она улыбается мне, я чувствую что-то в центре своей груди. Там, за рёбрами, есть полое место, где я никогда раньше не чувствовал боли. Она распространяется по мне, пока всё не сводится к одному: к ней.

— Да, — шепчет Эмерсон, и никогда еще слова меня так не радовали. — Нравишься.

Когда она хватает меня за шлёвку и затаскивает в гардероб, в моей голове звучит маленький, затяжной голос, который говорит мне, что я в серьёзной, блять, беде.

— Ты уверена, что не хочешь пойти с нами? — спрашивает Пайпер. — Сегодня же Новый год!

— Знаю, но после проигрыша на днях и предстоящей выездной серии мне нужно провести вечер дома. — Я засовываю чек из магазина в книгу, чтобы отметить место, и вытягиваю ноги. — Вы идёте в тот новый клуб в центре, да?

— Ага. Я очень хочу, чтобы меня кто-нибудь поцеловал в полночь. Даже если это будет незнакомец. — Она смотрит на меня в зеркало и надувает губы. — Я правда не могу тебя уговорить?

— Не-а. У меня в холодильнике мороженое, я открою бутылку вина, почитаю любовный роман, от которого я в восторге. Чего ещё желать?

— Я отстаю от тебя только потому, что тоже начала эту книгу и мне пришлось заставлять себя её отложить. Я знаю, что это вымысел, но она заставляет меня снова верить в любовь. Это глупо?

Я встаю с дивана и подхожу к ней.

— Это значит, что такая любовь существует, и ты её достойна. В этом нет ничего глупого, даже если слова выдуманные. Они могут быть реальными для тебя.

— Боже. — Пайпер обмахивает лицо рукой. Слеза скатывается по её щеке, и она вытирает её большим пальцем. — Я сейчас расплачусь, а я обещала себе, что в этом году не буду плакать.

— Плакать можно, но нельзя плакать из-за никчёмных мужчин. Они не заслуживают твоей любви и внимания, не говоря уже о твоих слезах. — Я обнимаю её и крепко прижимаю к себе. — Я так горжусь тобой. Этот год будет твоим. И что может быть лучше для начала года, чем найти самого горячего парня в клубе и засунуть ему язык в глотку?

— Спасибо, Эмми. — Она смеётся мне в плечо и сжимает меня в ответ. — Возможно, я переночую у Лекси, в зависимости от того, как поздно мы засидимся. Мы можем продержаться всего час, а потом набить животы в Taco Bell[38].

— «Кранчврап суприм»[39] никогда не подведёт. Я поддерживаю это решение. — Я отстраняюсь от неё и похлопываю по макушке. — Веселись. Передавай привет Лекси и напиши мне, если я понадоблюсь. Я оставлю звук включённым на всякий случай.

— Ты прервёшь свой сон ради меня? Я знаю, как ты ненавидишь, когда кто-то будит тебя до будильника.

— Ты не «кто-то», Пайпер. Ты моя лучшая подруга.

— Чёрт бы тебя побрал, Эмерсон Хартвелл, — ругается она, хватая сумочку. — Я ухожу, пока ты не размазала мне всю косметику.

— Я тоже тебя люблю, — кричу я ей вслед, смеясь, когда она складывает из рук сердечко перед тем, как закрыть дверь.

Я поворачиваю задвижку и возвращаюсь на диван. Я читаю следующий час с половиной, уставая и зевая, когда время на часах приближается к полуночи.

Когда я закрываю книгу и встаю, мой телефон жужжит на журнальном столике. Я беру его, ожидая увидеть сообщение от Пайпер, что она что-то забыла, но удивлена, увидев сообщение от Маверика.

Вместо входящего сообщения мой телефон звонит входящим видеозвонком FaceTime.

Фото контакта Маверика — то, которое он сделал на тренировке на прошлой неделе, где он без футболки держит восемь хоккейных клюшек над головой — вспыхивает на моём экране. Лёгкая улыбка расползается по моему лицу, когда я отвечаю.

— Вот и она, — говорит он и машет в камеру. На его щеке синяк — фиолетово-красное пятно после того, как его ударили в челюсть на субботней игре. — Привет, Хартвелл.

— Это не похоже на яхту. Ты празднуешь в одиночестве?

— Ни за что. — Он наклоняет телефон вниз, и Джун сидит у него на коленях. Она красит ногти на его левой руке, и на них надеты одинаковые праздничные колпаки с надписью С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! — Со мной моя девочка. Она делает мне маникюр.

— Какой цвет ты выбрал?

— Розовый. Это её любимый цвет, — говорит он, и камера возвращается к нему. — Ты дома одна?

— Да. Пайпер и Лекси пошли в клуб. Они меня приглашали, но я устала. К тому же мысль о том, чтобы надеть нормальную одежду, звучит абсолютно уныло.

— Хочешь прийти к нам и отпраздновать? У нас тоже есть мороженое, так что тебе не придётся отказываться от своих планов.

— И шампанское, — добавляет Джун, и я смеюсь.

— Шампанское, да? Ты плохо на неё влияешь, Миллер?

— Я? Никогда. Детская версия — виноградный сок, но у меня есть и взрослая. Давай, Рыжуля. Ты же через стенку. Можешь быть здесь через пять минут. Никто не должен встречать Новый год в одиночестве.

Внезапно квартира становится слишком пустой. Тишина, которой я жаждала, становится слишком громкой, я чувствую себя неуютно и беспокойно. Смена обстановки звучит как идеальная идея. Маверик звучит как идеальная идея.

— Ладно, — говорю я, и его лицо всё светлеет. Уголки его глаз морщатся, а улыбка может осветить целую комнату. — Дай мне причесаться и переодеться. Я скоро буду.

— Кого волнует, как ты выглядишь? Тащи свою задницу сюда. — Маверик показывает камере свои бёдра и спортивные штаны, обтягивающие его мышцы. У меня текут слюнки — естественная реакция на мужчину в серых трениках. — У нас всё по-простому.

— Не все мы так хорошо выглядим в трениках.

— Надень какие-нибудь и позволь мне быть судьёй. Я проведу тщательный осмотр.

Я закатываю глаза, но я уже на полпути к своей комнате, стягивая толстые носки. Распуская волосы из небрежного пучка и открывая ящики комода. Я опрокидываю стопку сложенного белья и оставляю её на полу, не забыв захватить маленький подарочный пакетик, стоящий на моей тумбочке.

— Я буду через десять минут.

— Можешь и быстрее, крошка Эмми. Успей за восемь.

— А мне будет приз, если я успею?

— Да. — Его глаза блестят. — Полуночный поцелуй.

Никогда не уклоняясь от вызова, я улыбаюсь ему.

— Договорились.

Я добираюсь до его квартиры за семь минут и тридцать две секунды.

Маверик открывает дверь, прежде чем я успеваю постучать, и меня сразу же награждают праздничным колпаком.

— Обязательный дресс-код. — Он натягивает резинку у меня под подбородком и проводит пальцами по моей челюсти. — Отлично сработано, Рыжуля. Я горжусь тобой.

Я краснею от похвалы и отвлекаюсь, снимая пальто. Я добавляю свои ботинки к куче обуви и улыбаюсь, увидев маленькие кроссовки Nike на вершине стопки.

— Где Даллас и Мейвен? Как получилось, что ты сидишь с ребёнком?

— Я вызвался сам. У них ужин в Four Seasons, и я снял для них номер на ночь. Они были заняты работой и подготовкой к праздникам, и я подумал, что они заслужили немного времени для себя сегодня.

— Это было очень мило с твоей стороны.

Он притягивает меня к себе и кладёт руку мне на бедро. Его большой палец гладит внутреннюю сторону моего бедра, и я вздыхаю.

— Мне нравятся твои треники.

— Хозяин был непреклонен. Он невыносим.

— Похоже на то. — Маверик обхватывает меня за затылок и прижимается своим ртом к моему. Поцелуй поджигает мои нервные окончания, и я чувствую, что парю высоко над облаками. — Спасибо, что пришла.

— Спасибо, что пригласил. Я, э-э, принесла тебе подарок. Это спасибо за то, что сделал самую высокую ставку за обед со мной на благотворительном аукционе. Теперь мне не придётся есть с какими-то извращенцами.

— Подарок? — Он улыбается и забирает у меня пакет. — Ты не обязана была.

— Это ничего особенного. Глупость, на самом деле. Кое-что тупое и…

— Можно открыть?

— Конечно.

Маверик достаёт из пакета папиросную бумагу и вытаскивает коробку.

— Пазл? Ничего себе. Спасибо, Эмми.

— Я взяла с меньшим количеством деталей, чтобы вы с Джун могли собрать его вместе. — Я качаю головой. — Я же говорила, что это глупость.

— Ничего подобного. Я добавляю его в коллекцию. У меня никогда не будет достаточно пазлов, и этот идеален.

— Я ценю ставку на аукционе, но нам не обязательно идти куда-то обедать.

— А что, если вместо обеда со мной ты сходишь на обед с Рейчел? — предлагает он. — Деньги уже ушли на благотворительность, и я хочу, чтобы она пошла вместо меня.

— Это… — Я киваю, лишившись дара речи. — Мне бы очень этого хотелось.

— Я свяжусь с её родителями, и мы что-нибудь организуем.

Он берёт меня за руку и ведёт в гостиную, где на диване сидит Джун. Она болтает ногами взад-вперёд, увлечённая празднованием по телевизору.

— Жучок Джун? Хочешь познакомиться с моей подругой Эмми?

— Да, — визжит она, спрыгивая с дивана и бегая ко мне. — Ничего себе, дядя Мав. Она очень красивая.

— Ты заплатил ей, чтобы она так сказала? — спрашиваю я его.

— Нет. Это всё она. — Он наклоняется и поднимает её, прижимая к своему боку. — Она и правда красивая?

— Мне нравятся твои волосы, — говорит мне Джун. — Они похожи на огонь.

— Спасибо. — Я улыбаюсь и трогаю один из её хвостиков. — Мне твои тоже нравятся.

— Ты поцелуешь дядю Мава в полночь? Мама и папа сказали, что нужно поцеловать кого-то особенного.

— Я не уверена. Думаешь, я должна его поцеловать?

— Да! Дядя Мав самый лучший.

Мои глаза встречаются с глазами Маверика, и он смотрит на меня с нечитаемым выражением лица. Оно застыло где-то между счастливым и озадаченным, будто он не может понять, что чувствует.

Я тоже не могу понять, что чувствую, потому что видеть его с ребёнком на руках и проявляющим к ней любовь делает что-то с моими внутренностями. В голове всплывает картинка на пять, десять лет вперёд. Большой дом с большим двором. Велосипеды на подъездной дорожке и Маверик на крыльце, сложивший руки на груди и с самой красивой улыбкой на свете.

— Он и правда самый лучший, — соглашаюсь я и отгоняю мечту.

— Хочешь выпить? Она едва дотянет до полуночи, и я уложу её спать сразу после того, как упадет шар[40].

— Ты будешь пить?

— Нет. Я остаюсь трезвым, когда смотрю за ней. Мой маленький монстр может быть та ещё непоседой, и мне нравится быть начеку, когда я главный. — Маверик щекочет Джун бока, и она взвизгивает. — Но я бы не хотел иначе.

Я смотрю на них двоих, и вместо того, чтобы чувствовать себя посторонней, я чувствую себя включённой. Частью их маленькой группы, когда Джун тянется ко мне и Маверик передаёт её мне. Когда мы садимся на диван, а он обнимает меня за плечо, притягивая ближе. Когда начинается обратный отсчёт за пять минут и Джун подпрыгивает у меня на коленях. Я именно там, где должна быть.

— Жучок Джун, ты знаешь, что такое новогоднее обещание? — спрашивает Маверик, и она качает головой. — Это когда ты выбираешь что-то, что будешь стараться делать целый год. Это может быть что-то большое или что-то маленькое. Например, мои обещания — я постараюсь чаще готовить дома и волонтерить хотя бы раз в месяц.

— Я хочу научиться кататься на велосипеде, — заявляет она. — Кристал приносила свой велосипед в школу на урок «покажи и расскажи», и он розовый.

— Ничего себе. — Маверик приоткрывает рот в удивлении, но что-то подсказывает мне, что он уже слышал эту историю раньше. — Розовый велосипед? Как это круто? Нам придётся поговорить с начальством, но я уверен, они будут не против. Ты скоро будешь здесь рассекать, малышка. — Он подталкивает меня. — А ты, Рыжуля? Какое твоё обещание?

— Я хочу сделать так, чтобы Вашингтон стал моим постоянным местом жительства. Я хочу найти квартиру и по выходным ходить в одну и ту же кофейню. Я хочу сходить на фермерский рынок, когда погода станет хорошей. Я хочу наслаждаться тем, где я нахожусь, и не искать следующее место хотя бы раз.

Слова вырываются из меня, и до того, как он спросил, я не была уверена, каким будет моё обещание. Я не думала, что у меня вообще есть обещание. Но, видя, как живут мои друзья, мне хочется попробовать. Страшно думать о том, что я пущу здесь корни и оставлю часть себя здесь… но я готова.

— Да? — Улыбка Маверика соперничает с солнцем, и мне хочется закупорить её в бутылку. Хранить на случай, когда мои дни станут тёмными и серыми, как напоминание о том, как много хорошего осталось в мире. — Мне очень нравится сама мысль о том, что ты останешься здесь надолго.

— Это не значит, что мы должны продолжать наши отношения или что-то в этом роде, — добавляю я, потому что не хочу, чтобы у него сложилось неверное впечатление. Будто я делаю это ради него.

— А если я хочу продолжать наши отношения? — спрашивает он достаточно тихо, чтобы Джун не могла нас услышать. — Что, если я хочу узнать, какой ты пьёшь кофе? Посмотреть, какие растения ты купишь в свою квартиру, и посмеяться над тем, что ты спишь с восемью одеялами?

Я облизываю губы.

— Мне бы этого очень хотелось.

— Хорошо. Я рад, что у нас одинаковые взгляды.

— Десять! — кричит Джун, и я смотрю на телевизор. Конфетти падает с неба, начинает играть «Auld Lang Syne»[41]. — Девять! Восемь!

— С Новым годом, красавчик, — шепчу я, и он кладёт руку мне на затылок. Его прикосновение — якорь на моей коже, и я выдыхаю.

— Два! Один! С НОВЫМ ГОДОМ! — кричит Джун и дует на серпантин.

— С Новым годом, крошка Эмми, — бормочет он низко и хрипло, и врезается губами в мои. Это кратко, почти ничего похожего на то, что мы делаем, когда мы вместе в постели, но та же молния пробегает по мне. — Думаю, это будет самый лучший год.

— Джун уснула. Она просила передать, что ты ей очень понравилась, и она не может дождаться, когда ты снова придёшь в гости. — Я прислоняюсь к стене своей спальни и улыбаюсь Эмерсон. — Тебя одобрили, Рыжуля.

— Не хотелось бы её разочаровывать, — говорит Эмерсон с моей кровати, свесив ноги с края матраса, почти касаясь ступнями пола. — Видимо, придеться заходить почаще.

— Мы были бы очень рады.

Она нажимает на телефон на моей тумбочке и встаёт.

— Поздно. Мне пора идти.

— А что, если ты останешься? — выпаливаю я. — Холодно, и я знаю, что ты через стенку, но все будут сейчас возвращаться домой пьяные. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— Мы не остаемся на ночь, — медленно говорит Эмерсон. — Никогда не оставались.

— А что, если ты останешься сегодня?

За всё время, что мы трахались, мы всегда расходились по своим номерам после нескольких минут объятий. Я целую её в лоб. Она проводит рукой по моей груди. Наступает момент, когда мы отдаляемся друг от друга, — нить обрывается, и интимность естественным образом заканчивается. Я не хочу этого сегодня. Я хочу, чтобы она была здесь.

Эмерсон кусает нижнюю губу. Её взгляд мечется к двери за моим плечом, затем к стопке подушек рядом с ней.

— Ладно, — говорит она, и я почти вскидываю кулак в воздух. — Только при условии, что ты поставишь будильник, чтобы я могла выскользнуть до того, как Джун проснётся. Я не хочу, чтобы меня привлекли к ответственности за необходимость читать лекцию о тычинках и пестиках.

— Договорились. — Я запираю дверь и снимаю толстовку. — Хочешь какую-нибудь одежду для сна? Можешь одолжить одну из моих джерси. Я хочу посмотреть, как ты будешь выглядеть с моей фамилией на спине.

— А когда ты наденешь мою фамилию на свою спину?

— Я бы с удовольствием, Рыжуля. — Я роюсь в своём комоде и нахожу старую тренировочную футболку, бросая её ей. — Надень эту.

— Спасибо.

Эмерсон снимает свою футболку, и её грудь выскакивают на свободу. Я выдыхаю, когда она встаёт и снимает спортивные штаны, оставляя пару шортиков, которые она прятала всю ночь.

— Они красивые, — хриплю я, глядя на розовое кружево. — Мне нравится эта пара.

— Правда? — Она натягивает мою футболку и медленно кружится, чтобы я мог полюбоваться её задней стороной. Мышцами её бёдер и икр. Её ягодицами и гладкой кожей. Моей грёбаной фамилией, растянутой на её плечах, и я могу кончить уже от одного этого зрелища. — Всё остальное во мне красивое?

— Очень красивое, детка. Мне нравится, что у тебя есть красивые вещи. — Я выскальзываю из штанов и меняю трусы на свободные боксеры, не сводя с неё глаз. — Мне нравится, что ты балуешь себя и покупаешь то, что хочешь. Это сексуально.

— У меня нет такого контракта, как у тебя, но мужчин пугает то, сколько я зарабатываю игрой и несколькими брендовыми партнёрствами. Им обычно не нравится, что я высокая или что я могу победить их в армрестлинге. Им не нравятся мозоли на моих руках или когда я потная и грязная. — Она наклоняет голову набок, и наши взгляды встречаются. — Но не тебе. Тебе всё это нравится.

— Я это обожаю. — Я сглатываю и снимаю футболку, оставляя её в куче с остальной нашей одеждой. — Я же говорил тебе, что ты была с мальчиками, а не с мужчинами. Мужчины хотят, чтобы ты тратила свои с трудом заработанные деньги. Они хотят, чтобы ты носила туфли на каблуках, крошка Эмми, потому что ты выглядишь в них как богиня.

Эмерсон садится на кровать и раздвигает бёдра. На её трусиках влажное пятнышко спереди, которое я хочу лизнуть и попробовать на вкус.

— Однажды ты должен трахнуть меня в моих каблуках.

Я запрокидываю голову и стону. Мой член подпрыгивает в боксерах, рука сжимается на боку. Чёрт, я хочу почувствовать её туфли на своей талии. Вдавливающимися в мою спину, когда я вхожу в неё.

— Мне бы этого хотелось, — говорю я, чувствуя головокружение, когда смотрю, как она откидывается на локти и предлагает себя мне. — В следующий раз, когда мы будем на выезде, и на тебе будет та маленькая кожаная мини-юбка. Я трахну тебя в ней.

— Следишь за моими нарядами, Миллер? — Её улыбка мягкая в уголках, и она тянется ко мне. — Этот твой любимый?

— Да. — Я выключаю лампу у кровати и подхватываю её на руки, перебираясь на середину огромной кровати размера «California king»[42]. — Я без ума от твоих ног. Наплевать, что думают ханжи.

— Принято к сведению. — Она кладёт щёку мне на грудь и зевает. Как бы сильно мне ни хотелось усадить её сверху и трахнуть, я вижу, что она вымотана. — Какой твой вопрос? Он первый в этом году, так что должен быть хорошим.

— Расскажешь мне о своей семье? — спрашиваю я, перебирая её волосы пальцами. — Ты ведь не ездила домой на праздники, правда?

— О. — Эмерсон замолкает на минуту и замирает в моих руках. — Нет, не ездила.

— Не обязательно говорить об этом, если не хочешь. Ты ничего мне не должна.

— Все сложно. Мой папа играл в хоккей в колледже, и когда они с мамой пытались завести детей, он очень хотел мальчика. Когда я родилась, мама была полна решимости направить меня к любому другому виду спорта. Балет. Фигурное катание. Я даже пробовала водное поло и греблю. Я всё равно возвращалась к хоккею, и она это возненавидела — говорит она.

— Почему?

— Она всегда хотела дочь, и, думаю, у неё в голове была картинка, как мы ходим вместе за покупками, делаем маникюр, и меня не окружают потные парни-подростки. Мне нравится всё это, но мне ещё нравится и забивать шайбу. Я возвращалась домой с синяками и ссадинами, и она ужасно злилась. Они с папой много ссорились — было много обвинений. Много крика. В конце концов они развелись. Иногда… — Эмерсон замолкает.

— Эй. — Я убираю прядь волос с её лица. — Не обязательно рассказывать, если не хочешь.

— Нет, дело не в этом. Просто… я ношу этот груз с собой. Думаю, что это моя вина. Возможно, мне стоило заняться чем-то другим, чтобы сделать её счастливой. Вот почему я хожу с таким чувством обиды на плече: мне кажется, что я постоянно должна защищать свои решения.

— Ни за что, — говорю я с жаром. — Родительство устроено не так. Ты делала то, что делало тебя счастливой, и она должна была радоваться за тебя.

— Она вышла замуж снова, и у неё трое идеальных дочерей, которые носят платья, ходят с ней за покупками и у которых нет синяков на руках от того, что их вдавливают в борт во время игры. — Она вздыхает. — Она получила то, что хотела, и я, наверное, тоже.

— А что насчёт твоего отца?

— Он получил травму, — тихо говорит она, и моё сердце падает куда-то в пятки. — Несчастный случай на матче любительской лиги десять лет назад. Перелом шейных позвонков. Он парализован ниже пояса.

Она всхлипывает и зарывается лицом в мою шею. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, как утешить кого-то, кто только что поделился со мной самой трагичной частью своей жизни, потому что говорить ей, что всё в порядке. Всё будет хорошо звучит как куча грёбаного дерьма. Но я хочу, чтобы всё было хорошо. Я хочу забрать её боль и взять часть её на себя, чтобы ей не пришлось нести её одной.

— Мне жаль, — шепчу я и глажу её волосы. Я тру её спину и прижимаю к своей груди. — Мне так жаль, что ему пришлось через это пройти.

— Это не твоя вина. — Она смотрит на меня, и её нижняя губа дрожит. Я вытираю слезу и целую её в лоб. — Я приезжаю домой летом, но в течение сезона трудно уехать больше чем на день. Когда я там, всё движется немного медленнее, и я не хочу, чтобы он чувствовал, что я тороплюсь уехать от него.

— Я рад, что ты всё ещё можешь его видеть. Готов поспорить, он очень гордится тобой.

— «Гордится» — это слабо сказано. — Её смех щекочет мою кожу. — Он рассказывает всем, что я играю в хоккей. Людям в продуктовом магазине. Парням на заправке. У него около пятнадцати моих джерси, и он меняет их каждую неделю.

Я улыбаюсь.

— Я уже его фанат.

— Он лучший. Несмотря на всё, через что он прошёл, каждое утро он присылает мне сообщение: «Отличные новости! Сегодня — лучший день в твоей жизни!» — Она смеётся. — Я не унаследовала его оптимизм, но в любом случае соглашаюсь с ним.

— О чём ты говоришь? Ты самый оптимистичный человек из всех, кого я встречал, — дразню я, и она щиплет меня за рёбра. — Спасибо, что поделилась этим со мной.

— А что насчёт тебя? — спрашивает Эмерсон. — На твоей странице в Википедии ничего нет о твоей семье. Я проверяла.

— Следишь за мной, Хартвелл?

— Это называется любопытство, Миллер.

Я мычу.

— Ты никогда ничего не найдёшь на моей странице в Википедии. Я плачу большие деньги, чтобы так было.

— Правда? — Она хмурится. — Почему? Ты не настолько закрытый человек, нет?

— Нет. Я, э-э, рос в приёмных семьях, — говорю я, и её глаза расширяются. — Я вышел из системы по возрасту.

— Что? — Эмерсон садится. Она скрещивает ноги и смотрит на меня. — Ты серьёзно?

— Да. Я мало что помню о своём детстве. Знаю, что мой отец был не очень добр к моей матери. Было много крика и летающих предметов. Мой детский психолог говорил, что моя мать боролась со многими психологическими проблемами: послеродовая депрессия и тревожность, биполярное расстройство. Лучшим способом спасти мое будуее была приёмная семья.

— Ты так и не нашёл новый дом? — тихо спрашивает она.

— Нет. Ничего никогда не получалось. Я сменил восемь разных семей, прежде чем вышел из системы по возрасту, и к тому времени я был благодарен, что вышел. Я не хотел питать надежды только для того, чтобы меня вернули обратно. — Я беру её руку в свою и целую костяшки. — Люди спрашивают, почему я сплю со столькими женщинами, и я думаю, это потому, что я просто хочу быть желанным, черт возьми. Они знают, на что идут, потому что я честен с ними — это только на ночь. Секс и никаких привязанностей. Они могут утверждать, что хотят встречаться со мной, что хотят чего-то долгосрочного, но мы знаем, что это только ради билетов, денег и славы.

Связи на одну ночь утоляют эту потребность быть желанным, иметь кого-то, кто хочет оставить меня себе, даже если всего на несколько часов. Так я контролирую ситуацию. Я тот, кто уходит, а не они. Это, наверное, делает меня ужасным человеком. Мой терапевт говорит, что секс не может быть моим механизмом выживания вечно, и я начинаю понимать почему. Чем старше я становлюсь, тем больше у меня появляется это глубинное желание быть желанным по-настоящему. Найти кого-то, кто захочет просто меня — не хоккеиста Маверика Миллера, а Маверика Миллера, никчёмного ребёнка без семьи, который шутит, чтобы никто не знал, что иногда он чувствует себя мёртвым внутри. И не просто на ночь, а навсегда. Это противоречит всему, чего я хотел до этого момента, и это чертовски дико сбивает меня с толку.

— О, Маверик, — шепчет Эмерсон и забирается ко мне на колени. Её объятие возвращает меня к реальности, и когда она покачивает меня в своих руках, у меня щиплет нос. Я моргаю, смахивая слёзы, и прячу лицо в её волосах. — Ты хороший человек. Ни у кого язык не повереться назвать тебя плохим человеком. У тебя нежная душа, которую избивали и ломали не по твоей вине. Мне так жаль, что кто-то заставил тебя чувствовать, что ты не стоишь того, чтобы с тобой провести больше одной ночи. Ты стоишь, и ты замечательный, и… и однажды, когда ты захочешь остепениться, ты сделаешь кого-то очень счастливым, и этот человек никогда не уйдёт. Знаешь почему?

— Почему? — спрашиваю я, не поднимая лица.

Я боюсь смотреть на неё. Показывать ей эту обнажённую, разбитую часть себя, которую я никогда никому не показывал. Даже Хадсону, Далласу или Риду не вскрывали эту часть моей скорлупы. Наверное, не стоит удивляться, что именно Эмерсон это удалось; она слышала так много моих секретов, это просто очередной в нашей куче.

— Потому что ты любишь всех беззаветно. Ты вкладываешь всю свою сущность в людей, которые тебе небезразличны, и появится женщина, которая это увидит. Которая поймёт, какой ты подарок судьбы, и для неё будет честью влюбиться в тебя. Она будет беречь твоё сердце, и всё будет хорошо.

Я никогда не представлял своё будущее, но на секунду представляю. Я смотрю на один год, пять лет, десять лет вперёд и пытаюсь разглядеть, кем может быть этот человек, но вижу только рыжие волосы. Зелёные глаза. Озорную улыбку и шёпот «красавчик» в ухо.

О, чёрт возьми.

Мои глаза распахиваются, и я отстраняюсь, чтобы посмотреть на неё. Эмерсон смотрит на меня, и я не знаю, что делать. Я не знаю, что, блять, делать, потому что это моя партнёрша по сексу, а не моя партнёрша по жизни. Но идея трахать её вечно не пугает меня так, как пугала бы обычно, и мне кажется, у меня инсульт.

— Эй. — Она касается моей щеки и хмурится. — Ты в порядке?

Нет.

Да.

Хрен знает.

Смотрю ли я на женщину, на палец которой однажды надену огромное чертово кольцо? Вхожу ли я в ступор, потому что никогда не говорю об этом дерьме, и она — та, с кем я об этом говорю, и это обманывает мой мозг, заставляя думать, что у нас будет будущее?

— Я в порядке, — выдавливаю я, и знаю, что она мне не верит. — Спасибо, что выслушала меня. Я знаю, что это не нужно говорить, но если бы ты могла никому…

— Мой рот на замке. Обещаю.

Я закончил с разговорами. Закончил с чувствами и сбивающими с толку эмоциями.

Я хочу её.

Я хочу трахнуть её, как раньше, и вернуться к нормальным отношениям, которые у нас были.

Я снимаю с неё футболку и припадаю ртом к её груди, всасывая сосок. Проскальзываю рукой между её ног и раздвигаю бёдра, шипя, когда обнаруживаю, что она мокрая, тугая и готовая для меня.

— Чёрт, я хочу тебя, Эмми, — говорю я в её шею и провожу горячим языком по её горлу. — Можно мне взять тебя?

— Пожалуйста, — умоляет она и стягивает с меня боксеры. Её рука обхватывает мой член, и она гладит меня решительными движениями. — Ты мне нужен, Маверик.

— Дай мне взять презерватив. — Я тянусь к тумбочке, но её пальцы обхватывают моё запястье. — В чём дело?

— Можешь трахнуть меня без него? — шепчет она, и моя кожа горит. — Я хочу чувствовать тебя.

Я делаю глубокий вдох и пытаюсь вытолкнуть все разумные и рациональные мысли в переднюю часть мозга, но это чертовски сложно, когда она берёт мою другую руку и прижимает её к кровати. Когда она приподнимает бёдра и опускается, трахая себя на моих пальцах.

— Чёрт возьми, — стону я. — Ты… что…

— Я принимаю таблетки, — говорит она. — Каждый день.

— Ты уверена? — Я отпускаю ящик и обхватываю рукой её шею. — Ты должна быть уверена на сто процентов, Эмми, потому что когда я войду в тебя и буду трахать без презерватива, всё. Ты моя навсегда. Я ни с кем тебя не делю. Моя сперма наполнит тебя. Мой член будет заботиться о твоей киске. Я буду брать тебя где, блять, захочу, и я требовательный мужчина, детка. Ты мне будешь нужна очень часто.

Её горло дёргается, глаза пылают желанием. Она крутит бёдрами и стонет.

— Никто не трахает тебя так, как я, правда? Поэтому ты продолжаешь возвращаться ко мне. Я единственная девушка, с которой ты был больше одного раза, потому что тебе меня мало, да?

Горячее удовольствие разрывает меня, когда она сжимает мой член и проводит большим пальцем по головке. Она растирает смазку по всей головке, и я уже вижу гребаные звёзды.

— Мне тебя мало, — соглашаюсь я, и она гладит меня от основания до кончика. Вверх, затем вниз, я тяжело дышу, будто меня никогда раньше не трогали. — Я никогда не насыщусь тобой, детка.

— Я знаю. Знаю, Маверик, и я хочу, чтобы ты трахнул меня так, будто я твоя.

Всё становится размытым после этого.

Моя.

Я укладываю Эмерсон на спину и забираюсь на неё сверху. Я сгибаю её ноги, пока они не прижимаются к её груди, и сжимаю её бёдра. Я дразню её своим членом, тру клитор, пока не покрываюсь её влагой, а она умоляет меня взять её.

И я беру.

Я скольжу внутрь неё, и это, это гребаный рай. Как она ощущается тёплой и идеальной вокруг меня. Как она сжимается вокруг моего члена и стонет, когда я попадаю в идеальную точку.

Это грубо и первобытно, и я заявляю на неё права так, как никогда ни на кого не заявлял.

Но это чувствуется иначе. Я замечаю это, когда она берёт меня за руку. Когда наши взгляды встречаются на середине толчка, и она улыбается. Когда я пытаюсь выйти, но она просит меня кончить внутрь — в её словах появляется робость, которой никогда не было раньше.

Потом, когда мы приводим себя в порядок и она оказывается в моих руках, это снова здесь.

Я никогда не чувствовал, что у меня есть дом. Но с Эмми рядом я думаю, что дом — там, где она.

Место, где я хотел бы остаться навсегда.

В дверь туалета, в котором я готовлюсь, стучат. У «Даллас Уайлдбистс», как и у любой другой команды НХЛ, нет женской раздевалки на своей арене. Мне приходится довольствоваться гостевой уборной в коридоре, который ведёт на лёд. Я ненавижу это. Ненавижу, что вся моя экипировка разбросана по полу. Ненавижу, что у меня нет места или зоны, которая чувствовалась бы моей. Ненавижу, что мне приходится вешать свою игровую футболку на сушилку для рук, в то время как мои товарищи по команде получают восьмифутовые шкафчики, где они могут повесить свою форму и сохранить её в хорошем состоянии. Ненавижу, что здесь пахнет мочой, и ненавижу, что я отделена от всех остальных.

— Здесь занято, — говорю я. Я проверяю резинку на своей косе и убеждаюсь, что она держится крепко. — Я выйду через секунду.

— Эмми? Это Пайпер. Можно войти?

Я отпираю дверь и отступаю назад, чтобы она могла проскользнуть внутрь.

— Привет.

— Привет. — Она сжимает руки и смотрит в пол. — Я должна тебе кое-что сказать.

Мои мысли сразу же обращаются к Маверику. Травма. Обмен. Дисквалификация за какую-нибудь глупость, которую он только что сказал в интервью. В моём животе — груда кирпичей, и каждая мышца моего тела напрягается.

— Что происходит? — спрашиваю я, и моё сердце переходит в сверхскоростной режим.

— «Уайлдбистс» только что передали нам свой окончательный состав на игру. — Пайпер поднимает подбородок и смотрит на меня. — Они вызвали Коула Мейерса из своего фарм-клуба в АХЛ, и он играет сегодня вечером.

Мир перестаёт вращаться. Я вцепляюсь в край раковины так сильно, что мои костяшки белеют. Моё дыхание сбивается в груди, и я почти падаю.

У каждого из нас есть отношения, которые хочется отменить. Которые хочется пережить заново и предупредить себя в прошлом: держись подальше. Для меня это Коул Мейерс.

Я встретила его, когда мы играли за «Нэшвилл Буллс» в ECHL четыре года назад. Он был дополнением в конце сезона, приобретённым в результате обмена из Филадельфии, и он сразу же меня привлёк. Он из тех парней, которые нравятся всем. Его энергия доминирует в комнате, он всегда в центре внимания. Любимец публики и настоящий обаяшка, он умеет смешить людей. Его светлые волосы заставляют его выглядеть так, будто он должен быть где-то в Калифорнии, ловя волны, а не на льду, и с его голубыми глазами и доброй улыбкой я влюбилась в него. Я сильно влюбилась в него.

До него у меня были другие мужчины, но я думала, что Коул будет тем самым. Всё было отлично в наш первый год вместе. У нас установился распорядок между тренировками, играми и выбором растений для моей квартиры. Я говорила о том, чтобы он переехал ко мне. Он говорил о кольцах. О свадьбе в поле или церемонии на пляже. Глупые вещи, которые мы говорим, когда мы влюблены.

После череды игр, в которых его игра была неважной и у него были проблемы с контролем гнева, его перевели во второе звено, а затем в третье. Я заняла его место в стартовом составе, и вот тогда начался настоящий ад.

На людях всё было нормально. Идеальная пара, живущая своей мечтой. Когда мы были наедине и никто не мог его слышать, это была другая история.

«Ты же знаешь, тренер перевёл тебя в основной состав только потому, что хочет переспать с тобой, а не потому что у тебя есть какой-то талант». «Единственная причина, по которой у тебя есть место в этой команде — руководству нравятся твои сиськи». «Ты знаешь, какая шутка ходит по раздевалке, с кем у тебя будет групповуха? Иногда я говорю нашим товарищам, что проведу их к тебе, когда ты уснёшь. Может, разрешу им приподнять твою футболку и заглянуть».

Желчь подступает к горлу. Я не знаю, почему я осталась ещё на целых шесть месяцев после этого. Может быть, я увязла в попытках оправдать его поведение. Может быть, эти слова стали настолько привычными, что я начала думать, будто они правдивы. Только когда я увидела, как он даёт свой номер болельщице на одной из наших игр, это наконец вырвало меня из этих ужасных чар. Я хотела уйти, и две недели спустя я была в Сан-Диего.

— Когда это случилось? Насколько я помню, он был в Юте.

— Был, пока «Уайлдбистс» не потеряли крайнего нападающего после рождественского несчастного случая на лыжах, в результате которого тот сломал руку, и Коула вызвали. — Пайпер делает шаг ко мне. — Ты в порядке?

Нет. Я не в порядке.

Через месяц после того, как я приземлилась в Сан-Диего, я узнала, что его повысили до АХЛ. Это было таким облегчением. Мне больше никогда не придётся его видеть. Мне не придётся кататься мимо него и не обращать внимания на то, что он бормочет себе под нос. Я могла притворяться, что эта часть моей жизни никогда не происходила. Но теперь я увижу его снова на глазах у двадцати тысяч болельщиков. Боже.

— Он знает, что я играю за «Старз»? — спрашиваю я, но это глупый вопрос, потому что как он может не знать? Внимание СМИ не утихало с тех пор, как я присоединилась к команде. Любой, кто смотрел спортивные каналы за это время, видел моё фото в джерси «Старз». Даже Коул.

— Да. Он, э-э-э, давал интервью в туннеле и сказал, что не понимает ажиотажа вокруг твоей посредственной игры.

Некоторые вещи никогда не меняются.

— Конечно. — Я тру лоб и вздыхаю. — У меня есть какие-то варианты?

— Ты хочешь играть?

— Да, — говорю я сразу. — Я не позволю ему отнять это у меня.

— С медийной точки зрения, я могу сказать тебе, что самое лёгкое для тебя — это не вступать с ним в контакт, если только это не совершенно необходимо. Игнорируй то, что он говорит, — ты же знаешь, он попытается устроить какую-нибудь херню. Держи голову низко и играй в свою игру. — Она делает паузу. — Как подруга, я бы сказала тебе задать ему трепку.

— Я могу это сделать. — Я расправляю плечи и поправляю щитки. — Я буду в порядке.

— Я знаю, что будешь. Ты очень сильная, Эмми. Извини, что мне пришлось сказать тебе, но я решила, что ты предпочтёшь узнать сейчас, а не столкнуться с этим неожиданно на льду.

— Да. Я ценю, что ты присматриваешь за мной, Пайпер. — Я поднимаю свой шлем с пола и застёгиваю его под подбородком. — Мне нужно идти в туннель.

— Ребята там. Ты скажешь им?

Я не хочу, но думаю, что должна.

— Да. — Я киваю и кусаю нижнюю губу. — Я скажу им.

— Я буду на трибунах. — Пайпер сжимает мой локоть. — И я буду здесь после игры, если я понадоблюсь.

— Ты самая лучшая подруга. — Я обнимаю её. — Боже, я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, Эм. А теперь иди и надери задницу этому ублюдку.

Я открываю дверь. Туннель заполнен людьми, все мои товарищи по команде ждут выхода на лёд. Коннор и Грант стучат клюшками друг о друга. Райли слушает что-то, что говорит Лекси, и я никогда не видела, чтобы кто-то так много кивал. Лиам смотрит на стену, бормочет себе под нос и кусает свою форму, как всегда, а Хадсон и Маверик в углу болтают без умолку.

Когда Маверик замечает меня, его глаза загораются. Он расплывается в улыбке и поднимает руку в приветственном жесте. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но получается скорее гримаса. Он хмурится и идёт ко мне, протискиваясь мимо Сеймура и Итана.

— Эй. Что случилось? — спрашивает он.

— Ничего.

— Чушь собачья.

Я поднимаю подбородок, чтобы посмотреть на него.

— Я только что узнала, что мой бывший сегодня играет за «Уайлдбистс». Я не ожидала этого, и я в некоторой степени паникую.

— Это тот парень с четырёхдюймовым членом?

— Да.

— Неприятный разрыв?

— Что-то вроде того.

Маверик делает шаг ближе. Он вторгается в моё пространство, глаза впиваются в мои.

— Он тронул тебя хоть пальцем?

— Что? — спрашивает Хадсон слева от меня. — Кто тронул её пальцем?

— Кто-то обидел Эмми? — Итан снимает перчатки. — Кто, блять, это был?

— Чёрт, нет. Мы выступаем на рассвете! — кричит Грант, и Сеймур похлопывает его по плечу.

— Может, выступим в ближайшие десять минут, Грант.

— Мой бывший, с которым я играла в ECHL. Он перешёл в АХЛ, и «Уайлдбистс» вызвали его на сегодняшнюю игру, — выпаливаю я, рассказывая им всю правду.

— Он причинил тебе боль? — спрашивает Маверик смертельно тихим голосом.

— Нет. Нет. Он был плохим парнем, но он никогда не трогал меня в этом смысле.

— Что он говорил? Что он делал? — Маверик стягивает шлем и бросает его в стену. В его глазах столько интенсивности, что я почти перестаю дышать. — Скажи мне, Эмерсон.

— Он много чего говорил… Что единственная причина, по которой я добилась хоть какого-то места в команде, — это то, что мой бывший тренер хотел со мной переспать. Что меня подписали только потому, что руководству нравилось, как я выгляжу. Он шутил… — Я качаю головой. Я не могу закончить следующую часть.

— Что. Он. Сказал?

— Он шутил, что собирается разрешить моим товарищам по команде приходить и делать со мной всё, что они захотят, пока я сплю. Что меня будут передавать из рук в руки в раздевалке, чтобы каждый мог насытиться. — Из меня вырывается рыдание. — Извините. Я не знаю, почему я плачу. Я не хочу вас нагружать. Обещаю, я контролирую свои эмоции.

На трибунах болельщики кричат в предвкушении игры. Начинает играть музыка для объявления стартовых составов, но в нашем туннеле стоит гробовая тишина.

— Иди сюда, — говорит Хадсон, первый нарушивший молчание, и притягивает меня к себе в объятия.

Я погружаюсь в комфорт его объятий, и мне хорошо, когда меня обнимает тот, кого я считаю братом. Знать, что он прикроет мою спину и он здесь ради меня, вместе со слезами и всем прочим.

— Я убью его, — шепчет Маверик. — Я оторву каждую его конечность от тела, пока от него не останется только куча грёбаных костей.

— На какой позиции он играет? — спрашивает Хадсон, и я вытираю глаза.

— Левый крайний. Я заменила его в стартовом составе, и тогда всё пошло наперекосяк.

— Это наша девочка, — кричит Сеймур, и я снова близка к тому, чтобы разрыдаться.

— Мы разберёмся с ним, — говорит Итан и кладёт руку мне на плечо. — Мы прикроем твою спину, Эмми.

— Да, — добавляет Грант. — Теперь ты одна из нас.

— Если он подойдёт в пределах четырёх футов от ворот, я засуну свою клюшку ему в глотку, — говорит Лиам, и с его стороны это эквивалент любовного стихотворения.

— Вы все правда не обязаны…

Меня тянут за руку, и Маверик притягивает меня к себе. Он обхватывает мою щеку и опускает голову, так что его лоб прижимается к моему шлему.

— Мне нужно напомнить тебе о том, что мы должны делать и что мы хотим делать?

— Нет. — Я сглатываю. — Я помню.

— И ты также помнишь, что я забочусь о том, что моё, да? — спрашивает он, на этот раз тише.

— Да, — шепчу я. — Помню.

— Хорошо.

Он отстраняется и смотрит вниз по коридору. Тренер Сондерс идёт в нашу сторону и останавливается как вкопанный, когда видит нас всех собравшимися вместе.

Маверик усмехается, и в этом нет ничего милого.

— Вам, возможно, стоит позвонить комиссару и начать извиняться, тренер. У нас будут огромные, блять, неприятности, когда мы сегодня здесь закончим.

Я не жестокий парень. Иногда я участвую в драках во время игр — потасовках, где я сбрасываю перчатки и приступаю к делу, — но по большей части это веселья ради. Чтобы раззадорить толпу, без какой-либо реальной злости. Но сегодня я на тропе войны. Коул Мейерс — моя цель, и я не остановлюсь, пока не разорву его на тысячу кусочков.

Остальные ребята чувствуют то же самое. Я вижу это в их глазах, когда мы выходим на лёд для разминки. Презрение исходит от них, когда они смотрят на скамейку «Уайлдбистс», и я знаю, что сегодня вечером будет грёбаная кровавая баня.

Я делаю растяжку для виду возле центра круга. Бесполезно тратить обычное время, чтобы размять тело и сделать его гибким — я не останусь в игре достаточно долго, чтобы заботиться о том, как себя чувствуют мои ноги.

Коул подъезжает ко мне и широко ухмыляется.

— Миллер, — говорит он, будто мы лучшие друзья. Приятели по колледжу из одного братства, которые вместе тусовались, и меня от этого тошнит. — Приятно познакомиться.

Я бы с удовольствием сомкнул руки на его горле. Сжал бы его шею, пока он не задохнётся и не сможет дышать. А когда он взмолился бы о пощаде, я сжал бы ещё сильнее.

— А ты кто? — Я наклоняюсь, чтобы поправить шнурки. Всё лучше, чем смотреть на его тупое лицо.

— Коул, — кричит он сквозь музыку. — Коул Мейерс. Меня вызвали на сегодняшнюю игру. Это моя первая игра в НХЛ, — гордо говорит он, и я мычу, будто мне есть до этого дело.

— Поздравляю, — бросаю я в ответ.

«Передавать из рук в руки». «Чтобы каждый мог насытиться».

Мне всё равно, сказал ли он это в качестве шутки. Будь то раздевалочная херня, которую он разбрасывает, потому что пытается быть смешным. Этот человек — хищник и отброс земли, и я не могу дождаться, чтобы уничтожить его.

Я делаю вдох и осматриваю арену, пытаясь успокоиться и игнорируя ублюдка передо мной. Я замечаю Эмерсон, заканчивающую растяжку и разговаривающую с Хадсоном. Он заставляет её смеяться, рассказывая какую-то замысловатую историю с помощью рук. Я улыбаюсь, когда её плечи трясутся, а она запрокидывает голову, и её смех эхом разносится по льду. Во мне нет ни капли ревности, когда я смотрю на них. Я не хочу оттаскивать его от неё или вести себя как идиот, чтобы привлечь её внимание. Я просто чертовски благодарен. Я благодарен за его спокойное поведение и за то, что он составляет ей компанию. Я благодарен за то, что он следит, чтобы на её лице была улыбка. Я благодарен, когда он смотрит на меня и даёт мне один кивок, говоря, что всё в порядке.

— У вас всех хороший год, — говорит Коул, и я понимаю, что он говорил последние пятнадцать секунд. — Наверное, попадёте в плей-офф.

— Похоже на то.

— Моя команда в АХЛ дерьмово играла в этом сезоне, и я очень надеюсь, что смогу остаться с «Уайлдбистс» надолго. АХЛ полна всяких неудачников, так что приятно быть рядом с настоящими спортсменами.

У меня дёргается глаз. Настоящими спортсменами — будто мы все не играем в один и тот же вид спорта. Я горжусь собой за то, что ещё не размазал этого ублюдка по льду, но я должен действовать стратегически. Удар по лицу без провокации до начала игры приведёт к моему аресту. Но как только прозвучит свисток, позволено всё.

Я собираюсь подмазаться к нему. Позволить ему думать, что я на его стороне с его «я ангел во плоти» позицией, а затем выдернуть землю у него из-под ног. Удивить его там, где он не ждет.

— Удачи тебе сегодня на льду, — говорю я, и Коул моргает, глядя на меня. Он настолько заблуждается, что думает, будто я искренен. — Она тебе понадобится.

Гудок на табло арены звучит, и я направляюсь к своим товарищам по команде. Мы сбиваемся в круг, и я обнимаю Итана и Гранта за плечи.

— Я знаю, что у каждого из нас есть личная задача на эту игру, так что я даже не буду читать лекцию о том, что нужно сохранять концентрацию. Как вы хотите выпустить это разочарование — решать вам, но знайте, что я вас поддерживаю. Я прикрою ваши спины. Мы проведём много времени в штрафном боксе, и меня это устраивает, — говорю я.

— Можно мне кое-что сказать? — спрашивает Эмми, и я киваю. — Я не из тех женщин, кому нравится, когда за неё всё делают другие, и я никогда не просила бы вас защищать мою честь или что-то в этом роде. Но знание того, что вы прикрываете мою спину, много для меня значит. Мне очень повезло играть рядом с вами каждый вечер, и я не хотела бы называть кого-то другого своими товарищами по команде.

— Мы любим тебя, Эмми, — кричит Грант и пытается запрыгнуть к ней на руки. Её конёк соскальзывает, и они оба падают на лёд.

— Падайте, — говорит Итан, и другие ребята присоединяются к ним, будто мы только что выиграли Кубок.

— Эй, — говорю я. — Никаких травм до игры. У нас есть дело.

— Какой у тебя план на сегодня, Кэп? — бормочет Хадсон, толкая меня локтем в бок.

— Единственное, что я запланировал, Хад — это провести пятьдесят восемь минут в раздевалке после того, как меня выгонят, а вы все будете играть без меня.

— Когда Эмми рассказала нам всё это… — Он замолкает и качает головой. Он всегда был чувствительным парнем, с глубочайшим уважением к женщинам. Я видел ужас в его глазах, когда он услышал о её прошлом, и его чуть не вырвало. — Я не знаю, что хочу сделать.

— Думаю, нам нужно решить, важно ли для нас поражение или нет. До Матча всех звёзд три недели, и мы прекрасно сидим на вершине нашего дивизиона. Третьи команда на Востоке, но мы отстаём от Бостона всего на две игры для первого места. Я знаю, каким был бы мой ответ, и…

— Забудь о победе. Это выходит за рамки хоккея. Это личное, — говорит он и смотрит на меня. — Для некоторых из нас больше, чем для других.

— О чём ты?

— Я видел, как ты отреагировал, когда Эмми повторила то, что сказал её бывший. Я видел, как ты хотел утешить её. Тебе не обязательно говорить мне, что происходит между вами двумя, но я играл за твоей спиной годами. Я читаю тебя как открытую книгу, Мав. Она много для тебя значит.

— Да. — Я сглатываю и смотрю, как Сеймур ставит её обратно на коньки. — Значит. Поэтому все ставки отменяются.

— Я так и думал. — Он сжимает моё плечо. — Давай зададим этому придурку трепку.

— Взять его, — кричу я Итану со скамейки запасных, и он вбивает Коула в борт так сильно, что стекло дрожит.

Толпа освистывает, требуя штрафа, и я знаю, что Итан показывает им средний палец под перчаткой.

Пять минут игрового времени, а этого парня уже избили десять раз. Мне его почти жаль, но потом я вижу Эмми, проезжающую мимо, и думаю, что этого недостаточно.

Тренер свистит, и я выпрыгиваю обратно на лёд, устремляясь к шайбе. Я ловлю пас от Хадсона и устремляюсь к воротам в отрыве. Краем глаза я вижу Эмми, открытую слева от меня.

— Рыжуля, — кричу я. Я передаю ей шайбу и блокирую игрока «Уайлдбистс», который был у неё на пятках, вытесняя его нижней частью тела. — Давай!

Эмми набирает скорость, и когда она приближается к воротам в отрыве, она заводит клюшку — красивый кистевой бросок, отправляющий шайбу прямо в сетку.

Это тот же самый манёвр, который она проделала со мной много месяцев назад, когда мы впервые катались вместе, и моя грудь становится невыносимо тесной.

— Да! — кричу я, обхватывая её руками и притягивая к себе в объятия. Хадсон врезается в нас, и Райли присоединяется тоже. — Это было идеально, Хартвелл.

— Какой бросок, Эм.

— Чёрт, как хорошо. — Она смеётся и вытирает капельку пота со щеки. — Теперь нервы прошли.

— Умница, — бормочу я, и она сжимает низ моей джерси. — Ты невероятна.

— Спасибо за передачу.

— Я же говорил, что буду работать над этим. — Я усмехаюсь, когда она качает головой. — Вам придётся заканчивать без меня. Я закончил быть хорошим парнем и готов к резне.

— Ты уверен? — спрашивает Эмми.

— Никогда в жизни не был так уверен, Рыжуля. Остаток игры я буду смотреть из раздевалки. — Я смотрю на Хадсона. — Думаешь, сможешь начать драку за меня?

— Хочешь, чтобы я начал?

— Я знаю, что ты не зачинщик, но я буду тем, кто её закончит.

Понимание приходит, и он твёрдо кивает.

— Договорились, Мав.

Толпа нервничает. Их команда проигрывает, и как человек, проигравший много игр в своей карьере, я хочу дать им то, от чего они заведутся.

Игра переходит за центральную линию, и шайба у Итана. Хадсон отстаёт, и когда Коул начинает продвигаться вперёд, он выставляет свой конёк и подсекает его.

Коул падает на лёд лицом вперёд, и болельщики кричат. Он вскакивает обратно, готовый к дуэли, и Хадсон бросает перчатки быстрее, чем успевает моргнуть глаз.

Я даю им секунду, чтобы обменяться ударами, и я должен отдать должное Хаду. Как парень, который никогда, никогда ни с кем не дерётся, он держится молодцом.

Я подъезжаю к ним и сбрасываю перчатки, хватая Коула за заднюю часть его формы.

— Какого хрена? — кричит он и смотрит на меня безумными глазами. — Какая у тебя, блять, проблема?

— Хочешь список? — Я бью его прямо в челюсть, и его лицо отворачивается в сторону. — Начнём с Эмми.

Коул пытается ударить меня по плечу, но я больше него. Более спортивный, с большим опытом, и он даже близко не может до меня дотянуться.

— Эта шлюха? С кем она на этот раз спит, чтобы получить место в старте? С тобой, Миллер? С твоим приятелем Хейсом? Или с вами обоими?

Судья пытается схватить меня, но я использую свои габариты в своих интересах и стряхиваю его. Болельщики в первом ряду колотят по стеклу — слабый шум, который я едва слышу, потому что мой следующий удар приходится прямо в середину его лица. Из его носа брызгает кровь, и я усмехаюсь. Адреналин пульсирует во мне, и я не чувствовал себя таким живым много лет.

— Позволь мне кое-что сказать тебе об Эмми, ты мелкочленный кусок дерьма. Через пятнадцать лет, когда её будут вводить в Зал славы, а ты будешь никем, никогда ничего не добившимся в этом виде спорта, твои дети будут говорить о ней. — Я тяну за его воротник и притягиваю ближе, чтобы он точно услышал каждое слово. — Тебе придётся покупать им её игровые джерси, и ты расскажешь им о том времени, когда ты упустил её, потому что не мог вынести мысли о том, чтобы быть с женщиной, которая была спортсменом лучше, чем ты. Но угадай что? Теперь она моя, ублюдок, и я больше не позволю тебе неуважать её. — Мой кулак встречается с его зубами, и я смеюсь, когда он хнычет от боли. — Хочешь ещё? Я могу продолжать.

Коул вырывается из моей хватки и умудряется нанести удар, который попадает мне в правый глаз. Я отшатываюсь назад и хватаю его за руку, стаскивая его на лёд вместе со мной. Я освобождаю ноги и переворачиваю нас, оседлав его и хрустя пальцами.

Я снова целюсь в его нос.

— Это за то, что сказал, что у неё есть работа только потому, что она спит со всеми налево и направо.

Я наношу удар по челюсти, и что-то щёлкает на его щеке.

— Это за то, что сказал, что позволишь своим товарищам по команде прикасаться к ней.

Я перемещаюсь на лоб и бью его там.

— Это за то, что высмеивал книги, которые она любит читать.

Мой последний удар приходится по глазу, и я надеюсь сломать ему глазницу.

— А это за то, что ты встретил её раньше меня.

Вокруг нас царит хаос. Два судьи пытаются оттащить меня, но игрок «Уайлдбистс» отрывает меня от Коула и сбивает с ног. Меня бьют в нос, и медный привкус крови обжигает язык. Свисток, и Хадсон передо мной, помогая мне подняться на ноги.

Коул лежит неподвижно, его глаза закрыты, а кровь течёт по лицу.

Хорошо.

Я пинком отбрасываю его ногу, когда направляюсь в раздевалку, уже зная своё наказание.

Я смотрю на скамейку запасных и вижу Эмми — её рот приоткрыт, глаза широко раскрыты. Я усмехаюсь ей, и прежде чем войти в туннель, складываю из рук сердце и поднимаю его к ней. Она опускает подбородок и прячет улыбку.

Возвышаясь над Коулом, я кое-что понял.

Я хочу её не как товарища по команде или девушку, с которой я трахаюсь несколько раз в неделю.

Я хочу её как нечто гораздо большее — партнёра. Любимую. Мою лучшую подругу.

Я не знаю, проиграли мы игру или нет.

Мне, по большому счёту, всё равно, потому что я уже выиграл.

У меня есть она — величайший приз из всех.

Гостевая раздевалка после игры — хаос. Грант тайком проводит меня внутрь, и ребята ведут себя так, будто мы выиграли Кубок. Кто-то просветил тренера о том, почему мы играли так агрессивно, и хотя он зол, что его звездный игрок и трое других ребят были удалены, в его глазах гордость, когда он оттаскивает Маверика в маленькую нишу для разбора полётов.

— Среди нас дама, — кричит Итан. — Никому не спускать штаны, и чтобы всё было прикрыто.

— Это стоило того, чтобы играть в меньшинстве, — говорит Райли. Он вытирает лоб своей формой и усмехается. — Мои ноги горят, но мне было приятно видеть, как этих ублюдков размазали.

— Как ты? — спрашивает Хадсон, похлопывая по месту рядом с ним на скамейке. — Горжусь тобой за тот гол.

— Я в порядке. — Я улыбаюсь и вытягиваю ноги. Коньки тяжелы на ногах, но мне лень их снимать. — Во мне столько адреналина, что я чувствую, что могу сыграть ещё три периода.

— Не говори это тренеру. Он найдёт способ это устроить. — Он смеётся и толкает меня плечом. — Эй. Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с таким дерьмовым человеком из твоего прошлого. Я не могу притворяться, что знаю, каково это, но ты теперь наша подруга. Если кто-то плохо к тебе относится, дай кому-нибудь из нас знать. Мы разберёмся.

— Начав драку? — Я беру его руку в свою и сжимаю. — Спасибо, Хадсон. Ты такой милый.

— Мав был умён, устроив драку именно так. Обычная потасовка не сработала бы, и я впечатлён, что он так долго продержался, не врезав этому придурку по лицу.

Я сдерживаю улыбку.

— Я тоже удивлена.

Я знаю, почему он заставил Хадсона начать всё это: правило третьего участника. Первый игрок, который присоединяется к уже начавшейся драке, автоматически удаляется. Маверику нечего было терять. Один удар не сработал бы. Было очевидно, что он хочет пойти на смертельный удар. И, боже, он это сделал. Я никогда не видела столько крови. Я никогда не была так возбуждена, и я ставлю под сомнение свои сексуальные предпочтения с тех пор, как его удалили. Наблюдать за тем, как Маверик выбивает всё дерьмо из Коула, было чертовски горячо, но вишенкой на торте стало то, когда его выводили со льда. Он оглянулся на меня, окровавленный и избитый, и улыбнулся. Грёбаная улыбка, и одними губами произнёс: «Я бы сделал это снова». Я знаю, что сделал бы.

— Слушайте сюда, — говорит тренер, и раздевалка затихает. — Хорошая победа. Очевидно, накал страстей был высок, но мы сделали свою работу. Это показывает мне не только то, что мы умеем играть под давлением, но и то, что мы можем играть, когда наш лучший игрок не на льду. Это командный вид спорта, и вы все сегодня показали характер. У нас игра против Сан-Антонио послезавтра, затем мы едем домой. Мы отпразднуем победу, но давайте не будем терять фокус.

— Спасибо, что подтянулись сегодня вечером, — добавляет Маверик. Он сканирует комнату, не торопясь, чтобы посмотреть каждому из наших товарищей по команде в глаза. — Я знаю, что моё поведение не отражает ценности нашей команды, и мне жаль, что я поставил вас всех в положение, когда пришлось играть в меньшинстве.

— Чушь, — кричит Грант, и все смеются. — Не давай нам ответ для прессы, Мавви! Скажи нам, что ты на самом деле чувствуешь!

Маверик смотрит на тренера, который вздыхает и жестом разрешает ему продолжать.

— Пошёл на хер Коул Мейерс, — практически рычит он. — Пусть горит в аду. Дело было не только в характере. Дело было в доверии и в том, что мы прикрываем спины друг друга, что мы и делаем. Эти придурки усвоили, что если ты свяжешься с одним из нас, ты свяжешься со всеми нами. Мы не играли так в конце октября, и видеть этот прогресс говорит мне о том, насколько велика эта команда.

Он произносил много речей, но я никогда не видела, чтобы он так сильно воплощал роль капитана, как сейчас. У него на лице засохшая кровь, щека распухла, но я знаю, что каждый в этой комнате повторил бы последние два с половиной часа заново.

— Я не хочу видеть никаких постов в социальных сетях, — предупреждает нас тренер. — Ничего о драках или насмешках над игроками «Уайлдбистс». Мой телефон уже разрывается, и я уверен, что комиссар скоро позвонит, чтобы объявить наказания. — Его взгляд останавливается на Маверике. — Я буду в шоке, если тебя не дисквалифицируют.

— А мне-то что. — Маверик пожимает плечами и стягивает игровую джерси, бросая её в сторону своего шкафчика. — Я уравновешу штраф пожертвованием на благотворительность.

Интересно, жертвует ли он на жильё для приёмных детей в Вашингтоне. После того, что он рассказал мне на Новый год о своём детстве, я постоянно думаю о том, как он участвует в жизни общества. Мне это тоже хочется делать, и в следующий раз, когда мы останемся наедине, я хочу спросить его, могу ли я присоединиться к его волонтёрской работе.

— В душ. Мы летим в Сан-Антонио сегодня вечером, и завтра у нас будет поздняя утренняя тренировка, чтобы вы могли перевести дух, — говорит тренер и смотрит на меня. — В конце коридора есть маленькая душевая комната, Эмми. Персонал арены сказал, что они открыли её для тебя.

— Спасибо. — Я улыбаюсь. — Приятно будет хоть раз быть чистой в самолёте.

— Я знаю, что сейчас это ничего не меняет, но я работаю с нашим менеджером арены, чтобы оборудовать что-то для тебя. Что-то, что не было бы подсобкой.

— Я ценю это, тренер.

Ребята начинают направляться в душ, и Хадсон сжимает моё колено.

— Ты в порядке? — спрашивает он, и я киваю.

— Да. — Я смотрю через комнату и вижу Маверика, смотрящего на меня. — Я в порядке.

— Я так и думал. — Хадсон расшнуровывает коньки и вскакивает на ноги. — Увидимся в автобусе, Эм.

Я машу ему и снимаю свою игровую джерси, бросая её в кучу потной одежды вместе с наплечниками. Я достаю пакет со льдом из аптечки и направляюсь к Маверику, наблюдая, как он опускается на одну из скамеек в углу и протягивает руку.

— Привет, — говорю я.

— Привет. — Он оглядывается вокруг и, не видя никого из наших товарищей по команде или тренерского состава, кладёт руки на мою талию. — Ты отлично сыграла сегодня.

— Спасибо. — Я прижимаю пакет со льдом к его правому глазу, и он шипит. — Ты будешь в синяках несколько дней.

— Оно того стоило. — Он запрокидывает голову и смотрит на меня. — Я знаю, что действия говорят громче слов, но я обещаю, что никогда, никогда не буду обращаться с тобой так, как твой бывший. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности со мной, и…

Я кладу руку ему в волосы и массирую кожу головы, перебивая его.

— Я чувствую так много всего, когда я с тобой, Маверик, и безопасность — всегда одна из составляющих, — шепчу я, и его рот изгибается в улыбке.

Маверик сжимает мои бёдра.

— Что ещё ты чувствуешь?

— Это твой вопрос дня? — спрашиваю я.

— Да. — Он кивает и сжимает пояс моих штанов сильными пальцами. — Да. Я очень хочу знать.

— Я чувствую себя сильной. Красивой. — Мои пальцы перемещаются на его щеку, и он расслабляется под моим прикосновением. — Будто я могу сделать всё, что задумаю.

— Ты можешь все и даже больше. Ты действительно можешь всё, Эмми.

— Что я заставляю тебя чувствовать? — шепчу я, и когда он усмехается, я вижу засохшую кровь на его зубах. Остатки драки и то, как он заступился за меня. — Расскажешь?

— Ты заставляешь меня чувствовать себя важным. — Большой палец Маверика проводит по моему животу, и я вздрагиваю от его прикосновения. — Я знаю, что на мне всё ещё коньки и я только что избил парня до полусмерти, но ты заставляешь меня чувствовать себя больше, чем просто хоккеистом. И такого никогда раньше не было. Ты заставляешь меня чувствовать, что у меня есть цель.

— Ты гораздо больше, чем просто хоккеист. Помнишь, я сказала, что у тебя доброе сердце? Сегодняшний вечер — идеальное доказательство этого.

Он фыркает. — Я, по сути, совершил нападение, но всё в порядке, потому что мне платят двенадцать миллионов в год, чтобы я забивал пару голов.

— Я не это имею в виду. Ты человек, который глубоко заботится о людях, и знать, что ты так ко мне относишься… — Я качаю головой. — Спасибо.

— Я забочусь о тебе больше, чем о ком-либо ещё, Эмми, — бормочет он, и моё сердце взрывается в груди. — И я позволил бы снова врезать себе по лицу, если бы это означало, что я увижу твою улыбку.

Я хочу сказать ещё кое-что, но не могу подобрать слов. Это зависает на кончике моего языка и остаётся там, пока ребята начинают возвращаться в раздевалку — с полотенцами на бёдрах и мокрыми волосами. Это эхом отдаётся в моей голове, когда я отдаю Маверику пакет со льдом и делаю шаг назад, чтобы между нами было расстояние, и никто не начал задавать вопросы. Думаю, после сегодняшней ночи им всё равно не было бы дела.

— Я позволю тебе привести себя в порядок, — говорю я. — Увидимся в автобусе.

— Эй. — Он протягивает руку и обхватывает пальцами моё запястье. Он сжимает один раз и смотрит на меня. — Ты в порядке?

— Да. — Я киваю, и это чувство возвращается — сильнее, чем когда-либо. — Мне никогда не было так хорошо.

— Я так рада, что ты здесь, — Пайпер берёт меня под руку, пока мы поднимаемся на лифте в квартиру Маверика. — Командный ужин — моя любимая часть работы на «Старс», и это даже не официальное мероприятие.

— Я приходила на последние шесть ужинов, — говорю я. — И это только ради фрикаделек Райли.

— В любом другом контексте это могло бы звучать совсем иначе. — Она хихикает и кладёт голову мне на плечо. — Какая безумная неделя, да?

Она была полна выматывающей суматохи. Драка Маверика и Коула попала в заголовки национальных новостей. Все спортивные каналы только об этом и говорят, а SNL даже сделала пародию на это в выходные. Социальные сети заполонили комментарии людей, пытающихся понять, что заставило его ввязаться в драку, но никто не угадал правильно. Маверик получил двухматчевую дисквалификацию за незаконный силовой прием в голову, и он не стал обсуждать наказание с профсоюзом.

— Я в порядке, — говорю я. — Возможно, я отправила анонимную подсказку администраторам ветки r/hockey на Reddit и дала им доказательства того, что Коул вёл себя как подонок. Было забавно наблюдать, как люди его поносят. Думаю, самая странная часть во всём этом — теперь, когда я увидела его, с меня как будто сняли груз. Мне больше не нужно этого бояться, потому что я уже преодолела этот барьер, и всё остальное отныне будет легко.

— Лиам рассказал мне кое-что из того, что Коул тебе говорил. — Пайпер берёт меня за руку и крепко сжимает. — Он отвратительное существо, и если он когда-нибудь сыграет ещё хоть одну игру в НХЛ, я сделаю так, чтобы его имя опорочили в наших трансляциях.

— Ты лучшая. Моя воинственная маленькая боевая подружка. — Я целую её в щеку, и мы останавливаемся у двери Маверика. — Я не знала, что вы с Лиамом общаетесь.

— Мы не общаемся, — говорит она, но её щёки краснеют. Она делает вид, что поправляет прядь волос за ухом и подол юбки. — Это было упомянуто между делом.

Я мычу и нажимаю на дверную ручку, ведя нас внутрь оживлённого пентхауса. Командный ужин тоже стал моей любимой частью пребывания в «Старс». Я играла во многих разных командах и видела много разных отношений, но ни у кого нет такого доверия и сплочённости, как у этих ребят. Очевидно, что эти связи повлияли на их игру, и теперь мы приближаемся к Матчу всех звёзд с лучшим результатом, который команда имела за многие годы.

— Половина девчонок пришла, — кричит Грант, а Коннор и Итан машут с дивана.

— Привет, — приветствует нас Хадсон и быстро обнимает каждую одной рукой. — Где ваша вторая половина?

— Мейвен едет с Далласом, а Лекси не придет. У неё свидание, — говорит Пайпер, и Райли поднимает взгляд от контроллера видеоигры.

— Свидание? — спрашивает он. — С кем?

— С парнем, которого она встретила на занятиях по пилатесу. Она не выглядела слишком воодушевлённой, — добавляю я, когда его лицо вытягивается, и мы с Пайпер переглядываемся.

— О. — Райли смотрит обратно на телевизор. — Хорошо для неё.

— Кто-нибудь хочет выпить? — спрашивает Хадсон, и мы идём на кухню, где Маверик занят расстановкой еды.

Я не видела его с тех пор, как мы вернулись из поездки, и моё сердце колотится при виде его. Он поднимает взгляд от подноса с овощами и улыбается мне. На его щеке, прямо под глазом, всё ещё синяк. Нос всё ещё припухший, волосы немного длиннее обычного. В его чертах есть что-то, что говорит мне, что он истощён, но он всё равно душераздирающе красив. Боже, как я скучала по нему. Не только по его рукам, пальцам и уголку его рта, который я люблю целовать прямо перед тем, как он кончает. Я скучала по нему. По его шуткам, его смеху и тому, как он прижимает меня к своей груди перед сном. Мы перешли к более регулярным ночёвкам, и я скучала по тому, как он выглядит в раннем утреннем свете со следом от подушки на лбу. С маленькой капелькой слюны на щеке. С затуманенными глазами и блуждающими прикосновениями.

— Привет, Пайпер, — говорит он и огибает угол кухонного островка, чтобы обнять её. Затем он переходит ко мне, и когда он обнимает меня, груз с моих плеч спадает. Я не осознавала, как сильно он мне нужен, пока его не было рядом, и в моей груди вспыхивает волнение, когда он кладёт руку мне на поясницу и не отстраняется.

— Привет, крошка Эмми, — тихо бормочет он.

— Привет, красавчик.

— У тебя был хороший день?

Я киваю в его футболку — в вытертый хлопок, который пахнет кедром, яблоками ишлейфом шоколада.

— Теперь лучше.

— Мой тоже.

«Я скучала по тебе. Я скучала по тебе. Я скучала по тебе».

Я отстраняюсь.

— Тебе нужна помощь?

— Нет, всё хорошо. Через минуту я позову всех сюда. Тебе стоит взять тарелку, пока всё не разобрали, — говорит Маверик.

— Вы и ваш аппетит.

— Говорит девушка, которая съедает три пинты мороженого в неделю, — дразнит Пайпер. — Клянусь, наша морозилка на данный момент — это просто склад Ben & Jerry’s[43].

— Мальчики! Ужин готов! — кричит Маверик, и раздаётся топот ног.

— Чёрт, — ругаюсь я, хватая тарелку и становясь в начало очереди. — В следующий раз предупреждай, Миллер?

— Я дал тебе достаточно предупреждений, Хартвелл. Я сказал «через минуту». Ты знаешь, сколько это времени, да?

— А ты знаешь, сколько это времени?

— У меня отличное чувство времени, и на меня не поступало недавних жалоб. — Он закидывает виноградину в рот и указывает на мясную тарелку. — Сегодня клубники нет, так что можешь брать всё, что хочешь.

Клубники не было с тех пор, как я впервые появилась много недель назад, и всё равно во мне что-то происходит, когда он говорит, что всё безопасно. Это заставляет меня чувствовать себя липкой и тёплой, как хихикающая школьница, у которой влюблённость в самого красивого парня в школе.

— Спасибо, — говорю я, и Грант прокатывается мимо меня по полу, чтобы влезть в начало очереди. — Берегись, Эверетт. Я наступлю на тебя.

— Это не угроза, Эмми. — Он усмехается и вскакивает на ноги, беря кусок пиццы, к которому я тянулась. — Это была бы честь.

— Я не понимаю эту игру, — стонет Пайпер и откидывается на диван в разочаровании. — Я пасую мяч, но мой другой игрок не забивает.

— Потому что ты также управляешь и другим игроком. — Лиам накрывает своими большими руками её меньшие руку на контроллере. — Ты должна переключаться между ними.

— Вот так? — Она двигает джойстик вперёд и ахает, когда игрок на экране тоже двигается вперёд. — У меня получилось!

— Отлично, Пайпер, — говорит он ей, и она сияет, глядя на него.

Маверик наклоняется, и его бедро прижимается к моему колену.

— Тебе не кажется, что мы кому-то мешаем? — тихо бормочет он, и я киваю.

— Да. Через десять секунд я скажу, что мне нужно ещё выпить. Ты предложишь принести, и мы оставим их одних.

— С чего бы мне предлагать принести тебе выпить? Ты приносила последние напитка три сама, — говорит он, и я вздыхаю.

— Тебе не нужно на самом деле приносить мне выпить. Это просто чтобы они подумали, что ты идёшь за ним.

— О. — Его ухмылка широкая, и он стучит костяшками пальцев о мои в знак приветствия. — Понял.

Я закатываю глаза и разглаживаю юбку.

— Я пойду возьму ещё выпить. Я скоро вернусь, — объявляю я.

— Я принесу тебе, госпожа, — говорит Маверик. — Я все равно за водой собирался.

Мы выходим из гостиной и идём по коридору. Вместо того чтобы повернуть на кухню, Маверик ведёт меня в свою спальню. Мы проходим мимо панорамных окон, и я вижу некоторых ребят на балконе, наслаждающихся аномально тёплым январским вечером. Они смеются и играют в соревновательную игру в мешочки[44], в которой Коннор бросает мешочек в голову Райли, а Хадсон спорит о расположении доски.

Боже, как я люблю этих парней.

— У тебя квартира для вечеринок мирового уровня. Ты где-нибудь прячешь поле для гольфа на восемнадцать лунок? — спрашиваю я.

— Оно на крыше. Я не показывал тебе? — шутит он и открывает дверь в спальню.

— Ещё нет. — Я притягиваю его к себе, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать. Он улыбается в мои губы и обхватывает меня за затылок. — Мне очень хотелось это сделать. Я скучала по тебе.

— Чёрт, я тоже скучал по тебе. — Он закрывает дверь ногой и ведёт нас к кровати. — Я был так занят дисциплинарными слушаниями и встречами с тренером, чтобы заверить его, что я не превращаюсь в буйного психа на льду. Извини, что меня так долго не было.

— Просто в обычного психа, — говорю я, и он бросает меня на матрас. — И я прощаю тебя.

— Сегодня ночуешь у меня? — спрашивает он, заползая на меня и наклоняясь, чтобы поцеловать мою шею.

Я вздыхаю и приподнимаю бёдра, отчаянно желая чувствовать больше его.

— Не могу. Я приехала с Пайпер, и ей покажется подозрительным, если я останусь. Как насчёт завтрашнего вечера?

— Не получится. У меня примерка смокинга с Далласом и Ридом для свадьбы, а потом мы идём ужинать.

— А как насчёт смокинга, который ты одевал на гала-вечер? Ты хорошо в нём выглядел.

— Правда? — Маверик проводит рукой по внутренней стороне моего бедра, и мои соски твердеют под футболкой. — Каждому известно, что для каждого нового мероприятия нужен новый смокинг.

— Извини, что я не в курсе всех правил ношения смокингов.

— Значит, никаких ночёвок сегодня и завтра? Значит, я должен взять тебя прямо сейчас.

— Когда все снаружи?

— Ты не против?

— Да, — шепчу я. — Но я не уверена, что смогу молчать.

Его глаза блестят озорством, и он зацепляет большим пальцем пояс моих трусов. Он стаскивает красные стринги с моих ног и держит их передо мной.

— Я знаю, как это исправить. Открой рот.

Я резко вдыхаю, понимая, что он имеет в виду. Мои губы размыкаются, и он заталкивает кружево мне в рот, похлопывая по щеке, когда я сжимаю зубы на трусиках.

— Вот так, — говорит он. — Ты выглядишь идеально, крошка Эмми.

Я ёрзаю от похвалы, и он скользит вниз по моему телу. Маверик задерживается на моей груди, тот же озорной блеск всё ещё в его взгляде.

— Подними футболку, детка. Дай мне посмотреть на эти красивые сиськи.

Мои руки трясутся, когда я поднимаю футболку до подбородка. Волна удовольствия начинает нарастать внизу живота — осознание того, что любой может войти в любую минуту и увидеть меня такой: полураздетой, мокрой. Уже дрожащей на простынях при мысли о том, что будет дальше.

Он тянет мой бюстгальтер, чашечки приподнимают мою грудь, и он берёт её в рот. Его язык лижет мой сосок, и он мычит о мою чувствительную кожу, заставляя меня стонать сквозь стринги.

Ни один мужчина не ценил моё тело так, как Маверик. Нет гонки за финальным результатом; ему нравится не торопиться и смаковать каждый дюйм. Он заводил меня, прикасаясь к частям, которые я никогда не считала сексуальными — к лопаткам, к икре, к тому разу, когда он довёл меня до оргазма, просто используя вибратор на моей груди и животе. Он досконален на льду и ещё более досконален в постели. Когда он знает, что мне что-то не нравится, он пробует что-то новое, не останавливаясь, пока я не стану счастливой обладательницей трёх новых оргазмов.

Я была голой перед ним десятки раз, но когда он перемещается с моей груди на юбку, задирая деним до моей талии, выставляя меня на всеобщее обозрение на его кровати, как свою личную игрушку, жар пронзает меня насквозь.

— Я не могу не торопиться с тобой, как мне хочется, — говорит Маверик и ложится на живот между моих ног. — Если мы пробудем здесь слишком долго, кто-нибудь нас найдёт. — Он раздвигает меня большими пальцами, и я пытаюсь свести колени, смущённая. — Никаких глупостей, детка. Дай мне посмотреть. Прошло слишком много времени, и я хочу увидеть твою идеальную киску поближе. — Он трёт внутреннюю сторону моего бедра, и когда я расслабляюсь, его усмешка становится самодовольной. — Вот так. Вот моя девочка.

Я ненавижу, что не могу с ним разговаривать, но я люблю за ним наблюдать. Его зрачки расширены, щёки розовые. Он издаёт тихий стон, который перекликается с моим собственным, когда он осторожно вводит два пальца внутрь меня, а большим пальцем другой руки массирует мой клитор медленными, ленивыми кругами.

— Хорошо? — хрипит он, и я киваю. — Можешь быть настолько громкой, насколько захочешь, Эмми. Они не услышат.

Я погружаюсь в ощущение его — в изгиб его пальцев, в то, как он добавляет третий, в неожиданный момент, когда он приподнимает мои бёдра и прижимает большой палец между моих ягодиц — к тому месту, которое он начал очень-очень любить. Один из парней смеётся снаружи за окном, и ток пронзает меня, будто я ударилась об электрический провод.

— Тебе понравилось, — с восхищением говорит Маверик. — То, как ты сжалась вокруг моих пальцев — не могу дождаться, чтобы почувствовать это вокруг моего члена.

Я скулю, когда он кружит языком, и стону, когда он зарывается им внутрь меня, заменяя пальцы и отправляя меня на грань экстаза быстрее, чем я когда-либо добиралась. Я тянусь вниз и дёргаю его за волосы, предупреждая, что близка, и он смотрит на меня острыми глазами.

— Я не остановлюсь, — говорит он. — Я не остановлюсь, пока не выпью каждую каплю тебя. — Его ладонь скользит по моему животу, надавливая, и я снова приподнимаю бёдра, насаживаясь на него. — Вот так, крошка Эмми. До самого конца для меня, детка.

Я переступаю через край — свободное падение, заставляющее меня стонать так громко, что у меня пересыхает в горле. Глаза защипает, ноги сводит судорогой, и я наслаждаюсь этим подъёмом, пока мои мысли не становятся пустыми.

Когда я возвращаюсь на землю, Маверик касается моей щеки.

— Встань на колени, — говорит он. — На четвереньки, лицом к окну.

Мне нужно время, чтобы принять позу — мой мозг медленно догоняет остальное тело. Я наклоняюсь вперёд, локтями на хрустящие простыни, выставив задницу в воздух. Маверик проводит рукой по моим изгибам и издаёт довольное мычание. Он раздвигает мои ягодицы и целует левую, затем правую, и моё лицо становится ярко-красным.

— Твоя задница — следующая, — говорит он, озвучивая то, о чём я сама мечтала. — Мы будем продвигаться постепенно, но я хотел отыметь тебя туда с того самого дня, как увидел тебя в тех обтягивающих лосинах.

Я киваю — отчаянное кивание головой, которое заставляет его смеяться и касаться губами моей шеи сзади. Я слышу, как его спортивные штаны скользят по ногам, и смотрю через плечо, замечая Маверика с рукой, обхватывающей его член.

Я люблю видеть его таким — настолько близким к тому, чтобы отпустить контроль и потерять себя. Голод в глазах и раскрасневшаяся кожа. Растрёпанный, но с острой решимостью в движениях.

Он проводит головкой своего члена по моему клитору, проводя им по входу, но не проникая внутрь. Я скулю и качаюсь навстречу ему, прося того, чего хочу.

— Какая же ты требовательная, — смеётся он, и его хватка на моих бёдрах становится жёсткой.

Я делаю ровный вдох, зная, что будет дальше, но всё равно не готова к тому, как он скользит внутрь меня. К ощущению наполненности и растяжения, чтобы вместить его толстую длину.

Маверик даёт мне секунду, чтобы привыкнуть, и когда я протягиваю руку назад, чтобы провести ногтями по его бедру, он погружается в меня до конца.

— Чёрт, — выдыхает он. — Посмотри, как хорошо ты меня принимаешь, крошка Эмми.

Его бёдра врезаются в мои быстрыми толчками, и я подстраиваюсь под его ритм и интенсивность. Мы движемся, будто делали это тысячу раз, предугадывая желания друг друга прежде, чем попросить.

Маверик прижимает руку к моему горлу — восхитительное давление сжимается вокруг моей трахеи. Я запрокидываю голову, и он целует меня в лоб.

— Это ненадолго. Неделя без тебя — будто я никогда в жизни не трахался. — Он наклоняется надо мной, его вес тяжело давит на мою спину, и его рука перемещается на мой клитор. — Я хочу, чтобы ты закричала, когда кончишь в этот раз, Эмми. Сможешь сделать это для меня?

Я киваю, и эта волна снова нарастает. Я знаю, что Маверик не позволит себе кончить первым — бескорыстный засранец, — и я хочу довести его до этого почти так же сильно, как хочу довести себя. Я сжимаю зубами кружево и закрываю глаза — стимуляция слишком сильна.

Наши тела работают в унисон. Пот скатывается по его груди и прилипает к моей спине. Рот на моём плече и большой палец, нажимающий туда, где я наиболее чувствительна. Это лихорадочно — мы оба знаем, что работаем взаймы у времени.

Второй оргазм поднимается по моему позвоночнику — языки пламени на коже. Я кричу не потому, что он велел мне, а потому что это так, черт возьми, хорошо, и я почти падаю лицом в матрас.

Маверик следует за мной — ещё пять толчков, прежде чем я чувствую тепло его семени глубоко внутри. Дёрганье его ног и долгий, низкий стон из глубины горла.

— Эмми, — говорит он. — Боже. Ты примешь всё, правда?

Принимаю.

Каждую каплю, включая ту, что стекает по моей ноге. Он проводит по ней пальцами и вводит обратно в меня — интимность, которой я никогда раньше не испытывала.

С осторожной нежностью он массирует мои плечи и переворачивает на спину. Он трёт мою щеку, и мой рот послушно открывается. Маверик вытаскивает трусики и целует меня, будто завтра не наступит.

— Привет, — шепчу я, и его глаза сверкают.

— Привет, — шепчет он в ответ, и его нос касается моего. — Ты в порядке?

Я киваю — что-то тёплое и пушистое давит на мои рёбра от его тихой заботы.

— Как никогда.

— Хорошо. Я не хочу, но мне стоит отмыть тебя.

— Да. — Я зеваю и вытягиваю руки над головой. — Я не хочу, чтобы парни видели меня такой.

— Конечно, нет. Только для моих глаз. — Он слезает с кровати и протягивает руку. — Хочешь принять душ?

— Я думаю, это выдаст, чем мы здесь занимались. — Я улыбаюсь и поправляю одежду. — Можно мне вернуть мои трусики, пожалуйста?

— Нет. — Он запрыгивает в спортивные штаны и засовывает кружево в один из карманов. — Теперь они мои.

— Ты не можешь постоянно воровать мое бельё, Миллер. У меня скоро совсем не останется.

— В этом и суть, правда? — Он усмехается. — Вопрос дня?

— Просить меня придумывать вопросы после того, как ты меня трахнул, нечестно. Я не могу мыслить ясно. — Я стону и встаю, ноги немного дрожат. — Сегодня вопрос простой: ананас на пицце — да или нет?

— Черт возьми, нет, — отвечает он сразу. — Пожалуйста, скажи мне, что ты согласна.

— Согласна. Какой твой вопрос?

— Самый лучший вкус фруктового льда?

— Ничего себе. Сегодня нас разбросало. — Я смеюсь и проверяю, застёгнута ли юбка. — Апельсиновый.

— Неправильно. Виноградный — вот единственный правильный ответ.

— Ты такой странный, — говорю я и иду к двери ванной, чтобы привести себя в порядок.

— Тебе это нравится, — бросает в ответ Маверик, и на одну страшную секунду мне кажется, что да.

— Эй, Билл. — Я присвистываю, глядя на его винтажную футболку Гретцки. Она выглядит на десятилетия старше, и я чертовски завидую. — Чёрт. Она настоящая?

— Настоящая. — Охранник поворачивается и с гордостью демонстрирует памятный предмет. — Она из его первого сезона.

— Чёрт. Я бы отдал многое, чтобы увидеть его игру в те времена.

— Я видел его в его первый год и знал, что он станет особенным. Я подумал то же самое о тебе. До сих пор думаю.

— Нет, приятель. — Я качаю головой. — Не надо. Я рядом с ним даже не стоял. Я в лиге почти вдвое меньше времени, чем он, и мне нечем похвастаться. Никаких Кубков Стэнли. Никаких седьмых игр, никакого опыта плей-офф. Мы не на одном уровне.

— Победы — не всё, Маверик. Ты такой же лидер. У тебя такая же страсть к игре. Вот что важнее голов и передач.

— Да ладно, Билл. Ты меня растрогаешь, а мне нужно готовиться к игре.

— Извини. — Он виновато улыбается. — Кого ты одел? Я не вижу под курткой.

— Это сюрприз. — Я машу рукой и направляюсь к рамке металлоискателя. — Всё, что я скажу — это мой любимый игрок на сегодняшний день.

Я бросаю телефон и ключи в миску и болтаю с офицером, стоящим у металлоискателя. Он выбрал одну из моих футболок на сегодня, и я с радостью подписываю её для него на спине. Я насвистываю, идя по коридору к раздевалке, с лёгкостью в походке.

В последнее время всё так хорошо. Я участвовал в Матче всех звёзд и играл в одной команде с некоторыми парнями, с которыми учился в колледже. Наше расписание на вторую половину сезона свободнее, чем на первую, что вселяет в меня оптимизм относительно наших шансов на плей-офф. Эмми была у меня почти каждую ночь на этой неделе, а когда у нас была выездная игра в Финиксе два дня назад, мы провели день, гуляя по центру в бейсболках, наслаждаясь солнцем.

Я знаю, что это не свидания, но это именно то, на что были бы похожи свидания. Даллас был прав — всё остальное действительно весело. Мы спим вместе и едим вместе. Мы тусуемся, когда не на тренировках и не на выездах. Она звонит мне, когда поливает свои растения, а я звоню ей, когда я в продуктовом магазине. Иногда мы болтаем десять минут. Иногда это перерастает в час.

Мы словно застряли в мутной середине между «друзьями с привилегиями» и «парнем и девушкой», и я думаю, что пришло время поговорить с ней. Я не знаю, хочет ли она продолжать идти по этому пути постоянного присутствия в жизни друг друга, но я хочу. И я хочу дать этому название, чтобы не было путаницы.

— Улыбнись, Мавви, — зовёт Мейвен, и я ухмыляюсь, когда она делает несколько моих фото в коридоре для игроков. — Сними куртку, чтобы я видела, чью джерси ты надел, пожалуйста.

— Такая требовательная. — Я снимаю куртку и накидываю ей на руку, поворачиваясь, чтобы она могла увидеть фамилию, вышитую на спине. — Что думаешь?

— О, чёрт. — Она смеётся, и её камера щёлкает два десятка раз. — Ты взорвёшь интернет.

— Что? — Я поворачиваюсь к ней и хмурюсь. — Чёрт. Я сделал что-то не так?

— Нет, милый. Ты сделал кое-что очень, очень правильное. Обычно девушка надевает джерси парня, а не наоборот. Это так круто.

Я смотрю на джерси, которую заказал две недели назад — джерси «Старз» размера XL с фамилией Хартвелл и номером семнадцать на спине в нашей белой расцветке для домашних игр. Эта идея пришла мне в голову, когда объявили тематический вечер, но я не хотел, чтобы она думала, что я надеваю её в шутку или чтобы подколоть её.

— Как думаешь, ей понравится? — спрашиваю я, внезапно нервничая из-за её возможной реакции. Эмми не производит впечатление женщины, которая любит грандиозные жесты, и я очень надеюсь, что не переступаю какую-то невидимую границу, которую мы установили. — У меня в шкафчике есть запасная футболка, я могу переодеться.

— Она будет в восторге, — уверяет меня Мейвен.

— Она уже здесь? Я попытался прийти пораньше, чтобы увидеть её до того, как мы переоденемся.

— Нет, но она будет с минуты на минуту. Она едет с Пайпер, и у них есть странная привычка приезжать точно в одно и то же время каждый вечер.

— Спасибо, Мей. — Я наклоняюсь и целую её в макушку. — Как моя жучок Джун?

— Мы ходили за платьем цветочницы на днях, и ты умрёшь, когда увидишь его. — Она хитро улыбается. — Кстати о жучке Джун, одна маленькая птичка напела мне, что у тебя был особенный гость на Новый год.

— Возможно, — говорю я. — Мы…

Я слышу её раньше, чем вижу.

Голос Эмми разносится по коридору, и я смотрю через плечо. В одну секунду коридор пуст, я моргаю — и она здесь. Рыжие волосы повсюду. Белая водолазка и брюки в полоску с жилетом в тон. Золотое ожерелье на шее и кожаные кроссовки, от которых у меня подкашиваются колени.

— Иисус чтоб его Христос, — бормочу я себе под нос.

— Я слышала, — говорит Мейвен, и я показываю ей средний палец.

Прошли месяцы с тех пор, как я видел её в повседневно-деловом стиле, в красивых платьях и разных туфлях на каблуках, и моё сердце всё равно пропускает грёбаный удар при виде её. Кажется, у меня хроническое заболевание, и имя ему — Эмерсон Хартвелл.

— Привет, Мей, — зовёт Эмми и машет рукой. — Миллер? Что ты… — Она замирает и моргает на меня своими зелёными глазами. Её взгляд задерживается на моих плечах, затем перескакивает на лицо. — Что на тебе надето?

— М? — Я стою к ней спиной и пожимаю плечами. — Не знаю, о чём ты.

Она топает через коридор, и мне стоит невероятных усилий не рассмеяться над её воинственностью. Она тянет меня за рукав.

— Это моя джерси.

— Да ну?

— Маверик. Зачем… ты надел мою джерси?

— Потому что сегодня вечер «Героев и легенд». Ты мой герой, Хартвелл, и ты определённо станешь легендой. Ты уже стала, но технически один сезон в НХЛ вряд ли можно считать легендарным. Довольно хреново, если спросишь меня. Кроме того, я отчётливо помню, как ты сказала, что еще увидишь свою фамилию на моей спине — вот так мы здесь и оказались.

— Зачем… Я… — Её пальцы обводят печатные буквы и номер семнадцать, затем обводят их снова. — Единственный, кто когда-либо носил мою джерси — это мой отец.

— И восемь тысяч болельщиков там, — говорю я.

— Я имею в виду другого спортсмена.

— Мужчины в других лигах постоянно носят женские джерси. Эта тенденция должна начаться и в НХЛ, тебе не кажется?

— Это, наверное, самый романтичный поступок, который кто-либо для меня делал, — шепчет она.

— Ты заслуживаешь самого лучшего, помнишь? — Я смотрю в сторону и вижу, что Мейвен и Пайпер исчезли. Я даже не заметил, как они ушли. — Для меня честь и удовольствие играть рядом с тобой. Я ни секунды не сомневался, чью джерси хочу надеть. Это ты, и это всегда будешь ты.

— Ты говоришь только о джерси? — Эмми поднимает подбородок. — Или о чём-то ещё?

Я вторгаюсь в её пространство и упираюсь руками в стену, зажимая её голову.

— Ты хочешь, чтобы я сказал о кое-чем ещё?

— Да. — Она кусает нижнюю губу. — Да.

Я делаю глубокий вдох. Я не ожидал, что у нас будет этот разговор здесь, но я не жалуюсь. Чем раньше, тем лучше.

— Я хочу большего с тобой, Эмми. Я хочу приходит домой к тебе каждую ночь, и я хочу водить тебя ужинать в город. Я хочу держать тебя за руку во время прогулок, и я хочу целовать тебя под дождём. Я хочу всю эту хрень, о которой говорят в фильмах. Я буду с тобой честен: я, блять, понятия не имею, как вести себя в отношениях или как быть чьим-то парнем, но я научусь. Я буду стараться, и ты единственная, с кем я когда-либо хотел бы попробовать. Для меня это не просто секс, и так уже давно. Если тебе нужно, чтобы у нас всё было без обязательств — что ж, пусть так. Но я думаю, ты тоже хочешь чего-то большего.

Её кивок медленный.

— Я хочу этого. Я хочу, чтобы ты носил мою джерси и позволял мне надевать мои туфли на каблуках. Я хочу, чтобы ты ходил со мной за продуктами и читал мне восьмиминутную лекцию о том, почему миндаль лучше пекана.

— Так и есть, — твёрдо говорю я, и она касается моей щеки.

— Вот почему ты мне так нравишься. Ты так страстно относишься к тому, что для тебя важно — например, к миндалю. Кого, чёрт возьми, может заводить миндаль?

— Меня, потому что он полезен для здоровья. В нём есть витамины и минералы, и всё остальное, что мы должны есть каждый день. — Я беру её руку в свою и целую внутреннюю сторону ладони.

— Хватит о миндале.

— Это «да» на… на то, что будет после «партнёров по сексу»?

— Думаю, обычно это называют «парень и девушка». Отношения. Ведём себя как идиоты, потому что не можем держать руки вдали друг от друга.

— Да. — Я киваю. — Да на всё это.

Её улыбка мягкая и красивая.

— Всё в порядке, если ты не знаешь, что делаешь. Мы обязательно будем ошибаться, но мы можем ошибаться вместе, и это не важно. Я буду злиться на тебя за носки разного цвета. Ты будешь злиться на меня за то, что я не смеюсь над твоими шутками. Мы попробуем и посмотрим, что из этого выйдет.

— Этот разговор не был тем, что я планировал, когда надевал твою джерси.

— Что ты планировал?

— Я был готов хвалить тебя и рассказывать все причины, по которым я куплю по джерси каждого цвета. У меня наготове была твоя статистика.

— Я иногда могу быть трудной, Маверик. Я знаю, что я язвительная, и я бы не хотела, чтобы это выглядело как неблагодарность за что-то настолько приятное. — Эмми делает паузу, чтобы вздохнуть. — Я хочу, чтобы ты знал: когда ты делаешь такие вещи — Она жестом обводит моё тело — мне трудно подобрать слова, чтобы описать, что я чувствую. «Спасибо» кажется слишком маленьким словом, и я работаю над тем, чтобы быть более открыто благодарной за твою доброту. Внутри я… — Она пожимает плечом и опускает подбородок к груди. — У меня бабочки в животе, и я чувствую себя счастливой, что я та, кому ты уделяешь своё время.

— Я знаю, что ты чувствуешь, Эмми. — Я кладу руку ей на затылок. — Я вижу это, когда ты улыбаешься мне. А ты, кстати, часто улыбаешься.

— Нет, не часто, — бросает она вызов, и я усмехаюсь.

— Ты улыбаешься прямо сейчас, Рыжуля. У тебя эти маленькие морщинки вокруг глаз, и они самые милые. Из-за них мне хочется остаться здесь на некоторое время.

— Надолго?

Навсегда.

— Пока я тебе не надоем.

— Не уверена, что ты мне когда-нибудь надоешь, — признаётся Эмми. — Ты самый дорогой человек в мире для меня.

— Забавно. Ты самый дорогой человек в мире и для меня.

Дверь в конце коридора открывается, и она выскальзывает из моей клетки. Грант машет нам рукой, и Эмми машет в ответ.

— Как дела, Грант? — спрашиваю я, и мы обмениваемся хлопком по ладони. — Ты в порядке?

— Да, я в порядке. О, чёрт, Кэп. Это джерси Эмми? Да ладно, черт возьми. Огонь идея. — Грант достаёт телефон и начинает записывать видео. — Зацените прикид Маверика Миллера сегодня, народ. На нём эксклюзивная джерси Эммерсон Хартвелл в комплекте с кастомными кедами Nike.

— Я не знаю, что означают половина этих слов, — говорит Эмми.

— Я тоже. — Я показываю язык в камеру. — Я пойду в раздевалку переодеваться. Вам тоже пора, чтобы мы не опоздали и не наматывали круги до игры.

— Так точно, — Грант отдаёт мне честь и идёт по коридору, разговаривая со своими подписчиками.

— Увидимся там? — говорю я Эмми.

— Да. — Она толкает меня локтем, проходя мимо. — И сегодня вечером я хочу, чтобы ты трахнул меня в этой джерси.

Я стону и прижимаюсь лбом к стене, смущённый тем, как сильно меня заводит её усмешка.

— Тот, кто додумался сочетать вино и пиццу — гений. — Я откусываю огромный кусок пепперони и запиваю красным вином. — Это была отличная идея, Лекси. Спасибо, что устроила это в ночь, когда на следующий день у нас нет игры, чтобы я могла по-настоящему насладиться.

— Мне нужны были друзья, чтобы посочувствовать. У меня было ужасное свидание прошлой ночью, и я больше никогда не свяжусь ни с одним мужчиной. — Лекси доливает бокал Пайпер и откидывается на диван. — Они все отстой.

— Что случилось? — спрашивает Мейвен. — И как ты с ним познакомилась?

— В продуктовом магазине. Мы оба потянулись за упаковкой апельсинов. Он пошутил. Я засмеялась. И это был последний раз, когда он меня рассмешил. Я не сказала ему, что я спортивный терапевт, и мы пошли в спортивный бар на ужин. Шёл баскетбольный матч, и женщина-репортёр у края поля брала интервью у Колтона Кларка — ну, знаешь того парня из Орландо? В общем, этот мужчина повернулся ко мне, посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Я очень хочу, чтобы женщины перестали говорить о том, в чём они ничего не смыслят».

Пайпер ахает.

— Не может быть.

— Мамой клянусь. Я дотерпела до конца ужина, потому что я слишком хороший человек, но заблокировала его номер, как только ушла. Это так бесит. Где все хорошие мужчины? — Лекси стонет. — Мне тридцать один. Нормальных уже не осталось.

— Вот почему я держусь подальше от свиданий. В субботу вечером я скачала приложение, просто чтобы посмотреть, что там есть, и удалила его через несколько минут. Два разных мужчины попросили меня прийти и сесть им на лицо. — Пайпер раздражённо выдыхает. — Быть тридцатилетней разведёнкой — отстой, ну почему идеальный мужчина не может просто свалиться с неба.

— Такое бывает только в кино. — Мейвен отщипывает кусочек сыра от пиццы и отправляет в рот. — Не хочу звучать как стерва, но я так рада, что у меня есть Даллас. Я помню, каким геморроем были свидания, и это совсем не весело. У меня достаточно страшилок, чтобы написать целую книгу.

— Однажды один парень сказал мне, что хочет, чтобы в спальне его называли Королём, — говорю я. — Я думала, меня перенесло в Лондон эпохи Регентства.

— Наглость. Не можешь поделиться с нами своим идеальным женихом, Мей? — спрашивает Лекси. — Мне даже не нужны физические отношения, просто кто-то противоположного пола, чтобы время от времени вести цивилизованный разговор.

— Хотела бы я, но он едва справляется со мной и Джун. Я боюсь представить, что будет, когда она станет подростком. Добавь ещё трёх женщин, и он, наверное, сбежит ночью и больше никогда не позвонит.

— Ни за что. — Пайпер бросает кончик хлебной палочки через стол. — Этот мужчина — святой, и он без ума от тебя.

— Реально без ума, — соглашаюсь я. — У него появляется мечтательный взгляд, когда он говорит о тебе. Когда ты входишь в комнату, он весь светится. Это мило.

— Хотите поговорить о мечтательных взглядах? Как насчёт Маверика и того, как он смотрел на тебя на днях, когда надел твою джерси на арену? Напряжение в том коридоре было безумным. — Мейвен ставит бокал с вином и кладёт локти на бёдра. — Ты знала, что он ждал там, чтобы устроить тебе сюрприз?

Я кручу напиток и краснею.

— Нет. Не знала.

Но меня это не удивляет. Я узнаю, что Маверик — именно такой. За неделю с тех пор, как мы дали название нашим отношениям, он был идеален. Это такое приторное и глупое слово, но это правда. Он купил мне цветы и приготовил картошку тремя разными способами на ужин. Он отвечает на мои сообщения почти в ту же секунду, как они отправляются, а после того как я сказала, что мне хочется сладкого чая, он объехал четыре разных магазина, пока не нашёл марку, которую я люблю.

Я пыталась сказать ему, что он не обязан этого делать, что это не отношения по принципу «всё или ничего», но этот человек взял один из моих любовных романов, плюхнулся на мою кровать и сказал, что учится быть идеальным парнем по моим книгам.

Имея репутацию плейбоя, который никогда не проводил с одной женщиной больше пары часов, он отлично справляется с этой ролью партнёра.

Я делаю всё возможное, чтобы не быть с ним настороже. Я перестала ожидать, что что-то может пойти не так, и моё доверие к нему растёт с каждой его улыбкой. Он совсем не похож на мужчин из моего прошлого. Я знаю это, и чем больше времени я провожу с руками в его волосах и его губами на моём лбу, перечисляя всё, что он во мне обожает, тем ближе моё сердце к тому, чтобы выпрыгнуть из груди.

— Мне надо кое в чем признаться, — говорю я. — Но признание не должно покинуть эту комнату.

Мы с Мавериком не говорили о том, чтобы делиться нашими отношениями с другими, но эти женщины — мои подруги. Они показали мне так много частичек себя за последние пару месяцев — и хорошие, и запутанные — и мне очень хочется немного повосторгаться им.

— Клянусь, — говорит Пайпер.

— Жизнью, — добавляет Мейвен.

— Твой секрет в безопасности, — соглашается Лекси.

— Мы с Мавериком спим друг с другом, — выпаливаю я.

— Что? — кричит Мейвен. — Я думала, вы только целовались на Новый год!

— Вы целовались на Новый год? Ты сказала, что остаёшься дома!

— Поэтому он зашёл ко мне на днях и жаловался на боль в подколенном сухожилии? Потому что вы пробовали новую сексуальную позу?

— О боже. — Я прячу лицо в ладонях. — Я забираю все слова назад. Я ненавижу этого мужчину и никогда не видела его голым.

— Мы хотим подробностей. — Пайпер отнимает мои руки и ухмыляется. — Все подробности.

— Это продолжается с ноября и…

— Ноября? Это же месяцы прошли!

— Время летит, когда тебя трахают, — говорит Лекси, и я не могу не рассмеяться.

— Кто был инициатором? — спрашивает Пайпер.

— Он. Возможно, я. Не знаю, всё было как в тумане. В одно мгновение мы спорили в моём гостиничном номере после игры, а в следующее мгновение он уже целовал меня у стены.

Я вспоминаю ту ночь — возбуждение, которое пробежало по мне, и его вкус в первый раз. Я чувствовала то же самое головокружение сегодня утром, когда он наклонился и поцеловал меня, прежде чем выскользнуть из своей спальни, чтобы пойти в тренажёрный зал до тренировки.

— Чёрт, это горячо, — говорит Лекси.

— Это должно было быть разовым явлением, но это повторилось. Потом снова и снова. Секс перерос в ночёвки, держание за руки и чувства, которых я постоянно пыталась избегать, но ему невозможно сопротивляться. На днях мы решили, что не хотим, чтобы то, что у нас есть, было только физическим. Теперь мы встречаемся, и я… — Я делаю глубокий вдох. — Я так счастлива.

— Так много всего, что нужно осознать. Я живу с тобой, — говорит Пайпер. — Как я не знала, что это происходит?

— Мы ловки в наших скрываниях, и многое происходит на выездах. Что касается того вечера, когда он надел мою джерси… — Я замолкаю и сдерживаю усмешку. — Я понимаю, почему парни сходят с ума, когда видят своих девушек в их одежде. Это была самая горячая вещь на свете.

— Можно задать вопрос, который мы все хотим задать? Как он в постели? — спрашивает Лекси, и Пайпер визжит.

Я краснею.

— Я не буду вдаваться в подробности, но все слухи правдивы. Размер. Уровень удовлетворения. Бескорыстие. Все остальные, с кем я была до него, делали это неправильно.

— А множественные оргазмы?

— Сущая правда.

— Мне нужно ещё бокал вина, — говорит Пайпер. — Везучая ты сучка.

— Что дальше? — спрашивает Мейвен. — Этот мужчина никогда раньше не был в такой ситуации, и мне любопытно, что вы планируете делать.

— Жить одним днём, наверное. Мой контракт только на этот год, и Финн в конце концов вернётся после травмы. Я не уверена, что для меня найдётся место в составе напостоянку, и это немного пугает. Я обычно бегу и всегда ищу следующую цель, и было весело замедлиться и наслаждаться настоящим. Не беспокоиться о будущем и о том, что будет дальше. Вот что я делаю с Мавериком, и это своего рода идеально, — говорю я.

— Почему я плачу? — Пайпер вытирает глаза. — Так приятно видеть, что кто-то, кто заслуживает любви, наконец получает эту любовь.

— Можно списать на алкоголь, — говорит Мейвен. — Этот мужчина однажды сказал мне, что лучше умрёт, чем остепенится. Я знала, что нужна особенная девушка, чтобы обуздать его, и она появилась.

Лекси ухмыляется.

— Ему нужна была та, кто не будет терпеть его выходки, и это определённо Эмми.

Я смеюсь.

— Попридержите лошадей, народ. Не нужно пока бросаться словом на «Л».

— Возможно, нет. Но он без ума от тебя. Мы не можем выбирать, кого любить, а если уж влюбляться, то он — лучший выбор, — говорит Мейвен.

— Да. — Я тру рукой грудь. Кажется, там не хватает частички, будто Маверик забрал кусочек моей души и привязал к своей. — Он такой.

— Тост. — Мейвен поднимает бокал в воздух. Мы все следуем её примеру, и она улыбается. — За хороших мужчин с классными членами, которые хорошо к нам относятся. И за хорошие члены, которые ещё не нашли к нам дорогу. Пусть они поторопятся, чтобы все были счастливы и удовлетворены.

— Поддерживаю на все сто, — говорит Лекси, и мы чокаемся.

Так долго я чувствовала себя одинокой. Я гналась за чем-то, чего не могла достичь, и бежала до тех пор, пока всё во мне не начинало болеть.

Когда я в объятиях Маверика, мне кажется, я наконец твёрдо встала на ноги.

— На следующей неделе мы играем в Детройте. Ты, наверное, рада играть дома. — Маверик приподнимается на локте и улыбается мне. У него засос на шее, чуть ниже уха, а футболка надета наизнанку. — Кто придёт на тебя посмотреть? Будет целый фан-клуб Эмми, да?

— Нет. — Я провожу большим пальцем вверх по его руке и наклоняюсь вперёд, чтобы поцеловать его татуировки. Вишни, наверное, мои любимые, и я целую их дважды. — Моя мама никогда не приходит на мои игры, а моему папе трудно передвигаться.

— Из-за инвалидной коляски? — спрашивает он, и я киваю.

— Да. С перемещениями связано много стресса, а Детройт слишком далеко, чтобы он мог доехать. Места на арене тоже не очень приспособлены для людей с ограниченными возможностями, и не дай бог начать говорить о дополнительных мерах безопасности, через которые он должен пройти.

— Он когда-нибудь видел твою игру?

— Он был на всех моих играх в старшей школе, потом раз или два в колледже. Он не смог увидеть меня в ECHL. — Я пожимаю плечами и мягко толкаю Маверика на спину, чтобы положить голову ему на грудь. Он пахнет банановым хлебом, который мы пытались испечь на кухне ранее, пока не сдались и не съели целый пакет шоколадной крошки. — Но я отправляю ему записи игр, и он смотрит их. У него нет проблем с тем, чтобы сказать мне, когда мне стоило бросать по пустым воротам вместо того, чтобы отдавать передачу.

— В половине случаев, когда ты отдаёшь пас, тебе стоило бросать по пустым воротам, — соглашается он, усмехаясь и обхватывая меня руками за талию. Он зарывается лицом в мои волосы, и его сердце бьётся под моей щекой. — А что, если мы сможем привезти его на игру?

— Как мы это сделаем? Лансинг в ста милях от Детройта. Мы не можем сделать остановку на командном автобусе.

— Я провёл небольшое исследование. — Маверик тянется за телефоном и протягивает его мне. — Пароль 3669.

— Зачем ты говоришь мне свой пароль?

— Чтобы я мог продолжать тебя обнимать. Ты такая тёплая.

Я ввожу цифры, и на экране отображается веб-сайт. — Что это?

— Можно арендовать фургоны, приспособленные для инвалидных колясок. Я подумал, мы могли бы съездить в Лансинг перед утренней тренировкой, забрать его, привезти на арену, чтобы он посмотрел игру, а потом отвезти домой. Мы улетаем только в пятницу утром, так что времени достаточно.

— Подожди. — Я сажусь. Мой взгляд мечется от телефона к нему и обратно к телефону. — Что ты… Маверик. Это так предусмотрительно с твоей стороны, но он не может оставаться один во время игры. То есть может, он в здравом уме, но если ему нужно выйти в туалет или взять еды, лучше, чтобы кто-то был с ним и помог. Пробираться сквозь толпу тоже может быть кошмаром.

— Я помню, ты упоминала об этом. — Маверик садится и целует меня в лоб. — Я поговорил с тренером, и у меня нет проблем с тем, чтобы не выходить на лёд, чтобы побыть с ним. Или, если тебе так удобнее, папа Хадсона будет в Детройте на игре. Дюк — отличный парень, и он умеет помогать людям в инвалидных колясках. Мама Хадсона пользовалась коляской до своей смерти, и я уверен, что он будет рад составить ему компанию.

Я делаю глубокий вдох и стараюсь не плакать. Такое чувство, будто из меня выбили воздух из лёгких, и мои пальцы вцепляются в его синие простыни.

— Ты пропустишь игру только для того, чтобы провести время с моим отцом? — шепчу я. — Зачем тебе это делать?

— Это важно для тебя. Я знаю, как много для тебя значило бы, если бы он был там. Это сделало бы тебя счастливой, и, если честно, я очень хочу познакомиться с мужчиной, который помог привести в мир мою любимую девчонку-сорванца.

— До плей-офф меньше шести недель, и без тебя в составе мы можем проиграть. Ты хочешь рискнуть?

— Мне нравится твоя уверенность во мне. — Его улыбка мягкая, и он тянется ко мне. — Мы опережаем Орландо на пять игр в нашем дивизионе и отстаём от Бостона всего на пол-игры на Востоке. Если только всё не пойдёт к чертям, домашнее преимущество в плей-офф у нас в кармане. Если я пропущу игру, Грант сможет получить немного опыта в первом звене. Это будет выигрыш для всех.

Я не знаю, что сказать.

В моей голове круговорот — мешанина звуков, чувств и эмоций, с которыми я так старалась бороться и держать их подальше, но одно слово проскальзывает и громко эхом разносится сквозь весь этот шум.

Любовь.

Любовь, любовь, любовь.

Кажется, я, наверное, люблю его немного. На самом деле очень сильно, и я не знаю, когда это случилось. Где-то между тайской едой, которую он начал для меня заказывать после тренировок, когда мне хочется чего-то острого, и вопросами, которые он записывает на стикерах и подсовывает мне под дверь на арене, я влюбилась по уши в того самого человека, к которому, как я клялась, у меня иммунитет.

Хотя не думаю, что у меня когда-либо был шанс с Мавериком. Это было неизбежно с самого начала.

О, боже.

Это ужасно. Кошмарно. Возможно, это лучшее, что когда-либо случалось со мной.

Я только что сказала подругам, что ещё слишком рано бросаться этим словом, но теперь так мучительно очевидно, что это именно оно.

Вот почему быть в его руках так правильно. Вот почему я устойчива и спокойна, когда он рядом. Вот почему его прикосновение успокаивает и возвращает меня на землю.

Я люблю его.

— Эй. — Маверик берёт меня за подбородок. — Что происходит, крошка Эмми? Я сделал что-то не так? Это было слишком? Чёрт, извини. Я не хотел…

— Нет. Нет. — Я шмыгаю носом и вытираю нос тыльной стороной руки. Последнее, чего я хочу, — чтобы он подумал, что облажался, когда он так прав. — Это очень благородно, и мне трудно в это поверить.

— О. — Его нос касается моего, и я поднимаю подбородок. Его глаза яркие и сверкающие, как красивые звёзды на ночном небе за его окном. — Ничего страшного. Не торопись, крошка Эмми. Я могу чем-то помочь?

Перестань быть таким добрым ко мне. Люби меня в ответ. Останься со мной навсегда, потому что меня пугает то, что может случиться, если ты уйдёшь.

— Могу я продолжать тебя обнимать? — спрашиваю я.

— Можешь обнимать меня сколько хочешь. — Маверик перемещает нас так, что я оказываюсь у него на коленях, а моя щека прижимается к его плечу. Его рука скользит под мою футболку и мягкими, успокаивающими кругами гладит мою спину. — Это та часть, где я говорю, что никогда тебя не отпущу?

— Пожалуйста, не сравнивай себя с Лео. Он был моей детской влюблённостью, а ты — не он.

— Я твоя взрослая влюблённость, да? — дразнит он, и его губы — рай на моей коже.

— Ты важен, — говорю я, и сбивающее с толку покалывание застывает у основания позвоночника. — Спасибо, Маверик. Это самый добрый поступок, который кто-либо для меня делал, и я так рада, что он увидит мою игру.

— Ты заслуживаешь всех хороших поступков, крощка Эмми, и когда ты со мной, я буду делать их ради тебя.

Я люблю его.

— А когда мы доберёмся до Детройта? Ребята поймут, что нас нет, и у них наверняка будут вопросы.

— Хадсон заметит, он слишком умён. И что с того, если они все поймут? Я не собираюсь скрывать, что мы едем за твоим отцом. Если тебя это устраивает, меня это устраивает.

У меня ком в горле, и я киваю.

— Ладно.

— Ладно? Это «да» на то, чтобы привезти его на игру?

— Да. — Я кусаю нижнюю губу, и из меня вырывается улыбка. — Это чёртово да.

Маверик издаёт победный клич и откидывает нас обратно на подушки. Они как маленькие облачка под моей головой, и из меня вырывается смех.

— Я поговорю с Хадсоном насчёт Дюка, а потом забронирую всё.

— У тебя он на быстром наборе?

— В общем-то, да. Мы с Хадсоном сразу поладили, когда его задрафтовали. Он близок со своим отцом, а значит, и я стал близок с его отцом. Дюк стал для меня отцовской фигурой, которой у меня никогда не было. Мне нравится притворяться, что я нравлюсь ему больше, чем Хад, и так весело его подкалывать.

— Ты такая задира, Маверик Миллер. — Я убираю прядь тёмных волос с его лба. — Я рада, что у тебя есть кто-то такой в твоей жизни.

— Я тоже. Я недооценивал давление, связанное с тем, чтобы быть первым номером драфта, и всё внимание, которое сопутствует профессиональному спортсмену. Это не только хоккей — это умение управлять деньгами, нанимать людей, которым я доверяю, и отстаивать свои интересы. Говорить «нет» без чувства вины. Я бы хотел создать в лиге программу наставничества, где опытные игроки могли бы объединяться с новичками, которым, возможно, нужна помощь, чтобы ориентироваться в этой новой жизни. Именно так Дюк поступил со мной.

— У тебя так много блестящих идей. — Я касаюсь его висков и массирую тёплую кожу над бровью. Он издаёт довольный вздох и закрывает глаза. — Можно задать тебе личный вопрос, на который ты не обязан отвечать?

— Ты можешь спрашивать меня о чём угодно, Эмми. Я расскажу тебе что угодно.

— Кто-нибудь из твоих родителей пытался с тобой связаться после того, как тебя задрафтовали? Я знаю, что скрывать своё прошлое от интернета, наверное, проще, чем скрываться от людей, которые могли быть в твоей жизни раньше.

— А. — Пальцы Маверика танцуют по моей руке и сжимают моё бедро. — Нет, они не пытались. Я ждал звонка в свой первый сезон, и ничего не было. Но это мотивировало меня играть лучше. Я хочу быть лучшим в этом виде спорта, и знание того, что кто-то из них может смотреть меня, подливает масла в огонь.

— Так же и у меня с мамой. Я сказала себе, что единственный способ оправдать потерю отношений с ней — это стать лучшей из лучших. Теперь я в НХЛ, и я знаю, что всё было не зря.

— Наши родители дерьмо, да?

— Наверное. Но, может быть, поэтому мы так хорошо ладим.

— Мне нравится, когда ты со мной флиртуешь, крошка Эмми.

Я люблю тебя.

Люблю, люблю, люблю тебя.

— Спасибо тебе ещё раз за то, что придумал, как привезти моего отца, — говорю я, потому что одного раза недостаточно. Не для чего-то настолько доброго и заботливого. — Он будет так рад с тобой познакомиться.

— Конечно. Это же я, — шутит Маверик, и я вдавливаю пальцы ему в рёбра.

Его смех высокий и заразительный, и когда ночь переходит в раннее утро, мы засыпаем в объятиях друг друга, и я думаю, что это значит — быть по-настоящему счастливой.

— Кому пришло в голову прийти сюда в выходной? — Я оглядываю холл шикарной фитнес-студии. — Мы и так достаточно растягиваемся.

— Пилатес не только про растяжку, у него есть и другие преимущества, — отвечает Хадсон, балансируя на одной ноге. — Он помогает контролировать мышцы и развивает гибкость. А ещё может увеличить объём лёгких и улучшить концентрацию.

— Ты, чёрт возьми, кто — посол пилатеса? — Я держусь за стену и тяну подколенное сухожилие. — Это одна из тех финансовых пирамид? Моргни дважды, если тебе нужна помощь, Хад.

— Он просто хороший друг, — вставляет Эмми, поправляя высокий хвост на голове. — Лекси только что получила сертификат, и что может быть лучше, чтобы показать, какой она невероятный инструктор, чем привести хоккеистов из Вашингтона на её первый класс?

— Лекси должны платить больше за работу спортивным терапевтом. Тогда мне не пришлось бы поддерживать её, надевая лосины, — ворчит Лиам, хмурясь и скрещивая руки на груди. Хорошо, что мы здесь одни, иначе его кислое настроение отпугнуло бы любых потенциальных клиентов.

Пайпер наклоняет голову.

— Это не лосины, Лиам. Это леггинсы, и между ними большая разница. Я думала, тебе они покажутся лучше, чем большие щитки, которые ты надеваешь на лёд. В них ты можешь свободно двигаться.

— Мне удобно в щитках. В этих я чувствую себя так, будто выставляю напоказ свой член. Тут практически видно мои яйца.

Она окидывает его взглядом с ног до головы.

— По крайней мере, тебе есть чем гордиться.

Лиам — мужчина, который может задушить кого угодно одним движением запястья — краснеет.

— Спасибо, — бормочет он, и я никогда не слышал, чтобы он звучал так искренне.

— Это не записывается, надеюсь? — спрашиваю я. — Однажды я попробовал горячую йогу, и это было ужасно. Мне пришлось заплатить женщине пять тысяч долларов, чтобы она удалила прямую трансляцию, и мою позу собаки мордой вниз не увидели миллион человек.

— Всё будет хорошо. — Эмми похлопывает меня по руке, и её пальцы скользят по моей футболке. Для постороннего взгляда не видно, как её прикосновение задерживается на моём плече. Но я чувствую её нежелание убирать руку, и это заставляет меня усмехнуться. — Ты, наверное, станешь профессионалом, как и во всём остальном.

— Ничто так не поднимает самооценку с утра пораньше.

— Не волнуйся, Кап. Пилатес — это ерунда, — говорит Грант. Он вырядился в спортивный костюм и выглядит как полный придурок. — Многие мамочки им занимаются.

Эмми приподнимает бровь.

— То есть, если мамочки им занимаются, значит это легко?

— Я не это имел в виду, — говорит он, пятясь назад.

— А что ты имел в виду?

Грант смотрит на меня с паникой, а я пожимаю плечами.

— Сам напросился, парень, — говорю я, и его щёки становятся тёмно-красными.

— Просто… знаешь… это не каратэ с чёрным поясом.

Эмми мычит, и я с трудом сдерживаю смех при виде озорного блеска в её глазах.

— Посмотрим, как ты будешь себя чувствовать через тридцать минут. Ты знаешь, что такое мышцы тазового дна?

— Эм… Нет. А должен?

— Это будет весело, — говорит она, поворачиваясь к Пайпер и погружаясь в разговор о паре носков, которые она держит в руках и которые выглядят иначе, чем у всех нас.

— Это будет жестоко, если я скажу, что надеюсь, Гранту зададут трепку? — спрашиваю я Хадсона, и он усмехается.

— Нет. Ему нужно научиться немного уважению. Ты сам был таким в его возрасте.

— Но теперь я лучше, да?

— Гораздо лучше, Мавви. И ты не явился в спортивном костюме. Это о чём-то говорит.

— Слушай, у меня к тебе вопрос, — говорю я, понижая голос. — Я хочу привезти отца Эмми на игру в Детройт через несколько дней, а он пользуется инвалидной коляской. Она сказала, что ему понадобится помощь на арене, и я подумал, что Дюк мог бы составить ему компанию. Я снял ложу, чтобы им было удобно и было достаточно места. Я хотел сначала обсудить это с тобой, прежде чем Эмми расскажет отцу о планах.

— Ты делаешь всё это, чтобы её отец увидел её игру?

— Он ещё не видел её в джерси «Старс».

Хадсон трёт подбородок и смотрит на меня.

— Она тебе нравится, да?

— Конечно, нравится. Она наша товарищ по команде. Вы все мне нравитесь.

— Не в том смысле, Маверик.

Я отвожу взгляд. Как мне сказать ему, что Эмми — это всё, о чём я думаю? Она первое, что приходит мне в голову, когда я просыпаюсь. По ночам, когда она свернулась калачиком рядом со мной, я всё ещё думаю о ней. Я закрываю глаза, и она здесь. Она мне так сильно нравится, что мне больно, когда её нет рядом. Я сделаю всё, чтобы сделать её счастливой, и когда она улыбается мне, я чувствую себя самым везучим парнем на свете.

— Это так очевидно?

— Для других балбесов? Вовсе нет. Но мы лучшие друзья, Мав. Я знаю, что та драка с её бывшим была не только потому, что ты хотел помериться членами. Ты заступился за неё, потому что она тебе небезразлична. Больше, чем кто-либо другой.

— Да. — Я провожу большим пальцем по нижней губе, и на ней зарождается улыбка. — Она мне очень нравится, и я тоже нравлюсь ей.

— Неужели Маверик Миллер наконец остепенился?

— Я никогда не думал, что это случится, но вот я здесь. Снят с рынка и чертовски счастлив. У нас всё хорошо, поэтому я всё это и делаю. Это важно для неё, а значит, важно и для меня.

Хадсон усмехается и хлопает меня по плечу.

— Больше никаких интрижек на одну ночь? Никаких сборов номеров у случайных женщин каждый раз, как мы куда-то выходим? Времена изменились. Я рад за тебя, приятель, и уверен, что Дюк будет рад помочь. Мне достаточно сказать слово «ложа», и он будет обеими руками за.

— Скажи ему, что его любимый сын всё устроил. Я не хочу, чтобы ты приписывал всю заслугу себе.

— Мальчики, — зовёт Эмми, и мы поворачиваем головы. — Вы собираетесь болтать весь день или присоединитесь к нам?

Когда я смотрю на неё, в моей груди возникает странное давление. Такое чувство, будто я не могу дышать, и чем дольше я смотрю, тем хуже становится. Ощущение расширяется за рёбрами и заполняет всё пространство в моей голове. Когда её рот изгибается в лёгкой улыбке, мне интересно, чувствует ли она то же самое.

— Это твоя девушка? — спрашивает Хадсон.

— Да. — Я усмехаюсь, и в моей груди застревает стрела. — Это моя девушка.

— Какого чёрта? — стону я, отбрасывая руку на лицо. — Их нужно называть орудиями пыток, а не реформаторами пилатеса. Это неестественно — так изгибаться.

— Мой пресс ещё никогда так сильно не болел. — Грант хнычет и перекатывается на живот. Кожаный коврик под ним весь в поту, и он выглядит отвратительнее, чем после игры. — Это жестоко.

— Клянусь богом, я порвал подколенное сухожилие на этих выпадах. Кто бы мог подумать, что двигать ногой туда-сюда может быть так больно? — спрашивает Итан.

— Не вижу проблемы, — говорит Хадсон, упираясь руками в бока, и капелька пота скатывается по его груди. Он избавился от футболки до того, как мы начали, и этот ублюдок даже не тяжело дышит. — Ты делаешь выпад. Замираешь. Пульсируешь. Повторяешь.

— Говорит подхалим, который выглядит так, будто ходит на занятия годами, — выдыхаю я, глотая воздух ртом.

— Так и есть, — говорит он. — И у меня ни разу не было травмы за всю карьеру. Называй меня подхалимом сколько хочешь, но моё тело меня любит.

— Я ненавижу тебя. — Я снова стону и слезаю с тренажёра. — У меня дырка на шортах не появилась? Я слышал треск во время тех подъёмов ног.

— Единственная дыра — это в моём сердце. Я никогда не испытывал такой боли. — Грант тянется ко мне, и я беру его за руку. — Скажи моим сёстрам, что я их люблю, и не дай Итану забрать мой Xbox X. Отдай его на благотворительность.

— Ладно. — Лекси хлопает в ладоши, и я подпрыгиваю. — Теперь переходим к боковым жимам пятками. Начинаем с правой стороны, и я прошу не забывать напрягать мышцы корпуса.

— Мы ещё не закончили? — Райли на грани слёз, и где-то позади меня кто-то шмыгает носом. — Мы здесь уже несколько часов.

— Прошло тридцать минут, — говорит Эмми через плечо, и наши взгляды встречаются.

Её щёки красные, волосы влажные. Она тоже сняла футболку, и её ярко-розовый спортивный бюстгальтер меня отвлекает. Чёрт, она красива. Она всегда красива, но когда она демонстрирует свои спортивные способности, она чертовски великолепна. Сильная, свирепая и решительная. Достигающая цели и идущая к ней. Я провёл весь урок, наблюдая за тем, как она двигает своим телом. Она делает это точно так же, как на льду — грациозно и мощно. Она выполняла позы, которые вымотали всю остальную команду, с лёгкостью.

— Я предпочёл бы тридцать минут в аду чем тридцати минутам этого. — Я растираю ноги и руки. Мышцы, о существовании которых я не знал, уже болят, и я понятия не имею, как переживу завтрашнюю утреннюю тренировку. — Господи, Лекси. Ты создашь армию солдат.

— Слишком? — Она хмурится и осматривает комнату. Половина парней растянута на полу, другая половина упирается руками в колени, пыхтя и отдуваясь. Мы все входим в один процент лучших по композиции тела и состоим из сухих мышц, которые позволяют легко врезать кого-то в борт, но мы не можем угнаться за брюнеткой, которая едва достаёт мне до груди. — Я переборщила, да?

— Нет, не переборщила, — говорит Сеймур, и, кроме Эмми и Хадсона, он меньше всех пострадал от изнурительной тренировки. Даже Пайпер, кажется, с трудом стоит на ногах. — Мы просто дохляки. Это кросс-тренинг, который нужно включить в нашу программу. Может, будем делать это раз в неделю.

— Я забираю назад всё, что сказал. Эмми и Лекси, извините. Это не легко. На самом деле, это самое трудное, что я делал в своей жизни. Я бы лучше провёл час на уличных тренировках, чем сидел здесь ещё пятнадцать минут, — говорит Грант. — Но знаете что? Никогда не сдаёмся, так что мы соберёмся и закончим эту тренировку.

— Правда, не нужно. — Лекси ставит на паузу музыку, играющую через стереосистему. — Я не хочу никого травмировать так поздно в сезоне. Тренер будет на меня зол.

— Ты нас не травмируешь, Лекс. Мы все отлично знаем своё тело, и если кому-то станет по-настоящему больно, он выйдет.

— Ты уверена? — спрашивает она, и Эмми кивает.

— Абсолютно. Всё идёт отлично, и твои инструкции понятны. У тебя Лиам так хорошо делает эту растяжку русалки, что это поможет ему, когда он будет в воротах.

Лиам мычит в знак согласия.

— Точно.

— Ладно. Скажите, если понадобится перерыв, и мы остановимся.

— Хочешь поспорить, красавчик? — шепчет Эмми, пока остальные парни забираются обратно на тренажёры.

— На каких условиях, Рыжуля?

— Если ты продержишься до конца тренировки без перерыва, сегодня вечером я позволю тебе делать со мной всё, что захочешь.

— А если я остановлюсь?

— Я буду делать с тобой всё, что захочу.

— Похоже, я выигрываю в любом случае.

— Уверен? Я могу захотеть связать твои руки или глаза.

Я наклоняюсь вперёд и медленно усмехаюсь. Её дыхание сбивается, и я касаюсь большим пальцем её щеки.

— В любом случае, я с тобой, — бормочу я. — Это победа, и я думаю, тебе нравится, когда я выигрываю, крошка Эмми.

— Да. — Её горло дёргается, и её взгляд остаётся прикованным к моему. То давление вернулось, и на этот раз я приветствую его. — Думаю, да.

— Ты уверен, что мне можно остаться? — Эмерсон снимает свитер и джинсы и заменяет их одной из моих старых джерси. — У нас никогда не было ночёвок перед выездной серией, и я не хочу нарушать твои предыгровые ритуалы.

— Единственный предыгровой ритуал, который у меня сейчас есть — прикасаться к тебе. К тому же, у нас игра только послезавтра. У меня полно времени, чтобы провести свои ритуалы. — Я откидываю простыни и похлопываю по месту на кровати рядом со мной. Подушки уже начали пахнуть её шампунем — цитрусово-цветочным, как тёплым летним днём. — Пожалуйста, останься.

— Ладно. — Её рот изгибается в красивую улыбку. Я знаю, что она пытается не выглядеть слишком взволнованной, но я вижу милые маленькие морщинки вокруг её глаз. То, как она спешит к кровати и плюхается рядом. Она хочет быть здесь так же сильно, как я хочу её здесь. — Только потому что ты сказал «пожалуйста».

— Я умею быть убедительным. — Я раскрываю объятия, и она устраивается в них, её голова на моём плече, а волосы — на моей голой груди. Я вздыхаю от прикосновения её тела к моему, её кожа всё ещё тёплая после душа, который мы приняли вместе после ужина и миски мороженого. — Где, по мнению Пайпер, ты сегодня вечером?

— О. — Эмми прячет лицо. — Я, возможно, сказала девчонкам, что мы встречаемся, — признаётся она. — Были вино и пицца, и все делились частичками своей жизни. Мне захотелось поделиться чем-то, так что я как бы случайно проговорилась, что мы спим вместе уже несколько месяцев, а теперь мы встречаемся.

— Мне всё равно, что ты им сказала. — Я улыбаюсь и обвожу пальцем веснушки на её плече. Я выписываю слово «моя» и добавляю маленькое сердечко в конце. — Я уже некоторое время хочу кричать с крыш, что ты моя девушка.

— У тебя нет аллергии на это слово? Ты понимаешь, что оно значит?

— Говорит женщина, которая сказала мне, что не встречается с хоккеистами. Я знаю, что значит это слово. Это значит, что я твой, а ты — моя. Ты делаешь меня счастливым, и я надеюсь, что тоже делаю тебя счастливой.

— Ты делаешь меня счастливой, — тихо говорит она. — Ты делаешь меня счастливее, чем кто-либо другой.

Гордость распирает мою грудь. Мне стоит невероятных усилий не ухмыльнуться как полный идиот, и такое чувство, будто я лечу.

— Не могу врать и говорить, что когда-либо с нетерпением ждал поездки в Детройт, но в этот раз жду. Ты рада увидеть отца?

— Рада. И нервничаю тоже. Я хочу, чтобы он хорошо провёл время, и я хочу хорошо сыграть. Но если я сыграю неважно, я не буду слишком злиться на себя, потому что он всё равно будет мной гордиться, независимо от того, выиграем мы или проиграем. Это снимает часть давления. — Эмерсон поднимает подбородок, чтобы посмотреть на меня, и я целую её в лоб. — Это имеет смысл?

— Да. В конце концов, его присутствие важнее, чем результат игры. — Я провожу ладонью по её руке и улыбаюсь. — Но мы выиграем.

— Ты, наверное, самый уверенный в себе хоккеист, которого я когда-либо встречала.

— Поверь мне, это проклятие. — Моя рука падает на середину её спины, и я снова вздыхаю. Не знаю, какими магическими способностями обладает Эмми, но когда она в моих руках, я совершенно спокоен. — С фургоном всё уладили. Я убедил тренера перенести утреннюю тренировку на десять тридцать, так что мы сможем выехать около шести, забрать твоего отца около восьми и вернуться вовремя, чтобы сесть на командный автобус.

— Кто-нибудь из ребят знает, что ты едешь со мной за ним? — спрашивает Эмми, её острые зелёные глаза смотрят на меня.

— Хадсон знает.

— Тебя это не беспокоит?

— Что он знает, что мы с тобой проводим время вместе?

— Да. Это не то, чем ты обычно занимаешься. — Она пожимает плечом. — Я не хочу, чтобы тебе было неловко.

— Я делал с тобой много такого, чего не делал ни с кем другим. То, что один из моих лучших друзей узнал о наших отношениях, не заставляет чувствовать неловкость. Более того, я рад этому. — Теперь моя очередь пожимать плечами. — Я серьёзно сказал, что хочу держать тебя за руку на публике и показывать всем. Теперь одним человеком меньше, от кого нужно это скрывать. Хадсон полностью за. Он сказал, что рад за меня, и это чертовски круто.

— Будь честен. — Её пальцы обхватывают мою серебряную цепочку и слегка тянут её, притягивая меня ближе. Наши рты в дюйме друг от друга, и я касаюсь носом её носа. — Насколько ужасно больше не быть холостяком?

— Я бы сказал, что жалею, что не остепенился раньше, но это означало бы, что я был бы не с тобой и… не знаю. Не хочу, чтобы это звучало как приторные сопли и всё такое, но ты стоила ожидания. Мне нравится учиться делать это вместе с тобой. Мне нравится узнавать, что ты натягиваешь одеяло на себя и что тебе нужно спать с одной ногой поверх простыни.

— Это уравновешивает температуру моего тела, — спорит она, и я усмехаюсь. — Ты улыбаешься мне. Мне нравится, когда ты мне улыбаешься.

— Раньше ты это ненавидела.

— Уже не так сильно. Это глупо — говорить, что я рада, что ты встретишься с моим отцом? Я никогда раньше не знакомила его со своими парнями, и я рада, что ты первый.

— Как всё меняется. Пять месяцев назад ты бы рассмеялась мне в лицо, если бы я попросил встретиться с твоим отцом. А теперь посмотри на себя. Ты улыбаешься, Рыжуля.

Она шлёпает меня по груди, и я сжимаю пальцами её запястье.

— Ничего подобного.

— Ты ужасная лгунья. Какой твой вопрос дня?

— Мы задали их так много, что я боюсь, у меня скоро закончатся темы, — вздыхает Эмми. — Хочешь начать первым сегодня вечером?

— Конечно. Чем ты больше всего гордишься?

— Я скучаю по тем временам, когда мы говорили о днях рождениях и любимых цветах. Теперь мы углубляемся в действительно серьёзные вещи.

— Ну, я мог бы спросить твоё мнение о путешествиях во времени.

— Я даже не знаю, как начать отвечать на это. — Она ёрзает в моих руках и закрывает глаза. — Думаю, я горжусь тем, что не позволила шуму вокруг спорта, который я люблю, стать слишком громким. Я не была уверена, что задержусь в этой лиге, не потому что сомневалась в своих способностях как игрок, а из-за внешних факторов, которые так старались заставить меня провалиться. Комментарии в соцсетях. Плакаты на выездных играх, кричащие, что мне не место на льду. Я доказала им, что они ошибаются, и нашла место, где хочу остаться надолго, с человеком, с которым хочу быть. Такого никогда раньше не случалось.

— Я тоже горжусь тобой. Не знаю, достаточно ли часто я это говорю, но, чёрт возьми, Эм. Ты напоминаешь мне, почему я влюбился в хоккей.

— Спасибо. Теперь ты должен сказать, чем ты больше всего гордишься.

— Тем, что не убил Коула Мейерса, — говорю я, и она фыркает. — Я серьёзно. Я был готов прикончить этого ублюдка голыми руками, и я бы задушил его, если бы выпал шанс. Обидно, что судьи вмешались.

— Я могу позаботиться о себе, и прекрасно, я делала это годами, но наблюдать, как ты за меня заступаешься… Я впервые почувствовала, что я твоя. Что у меня есть кто-то, кто будет на моей стороне, что бы ни случилось.

Я снова выписываю слово «моя» по её веснушкам. Моя, моя, моя.

Вся моя, пока она будет меня терпеть.

Надеюсь, это навсегда.

— Ты моя, — говорю я ей, и чувствуется, будто что-то ещё пытается просочиться наружу.

Что-то, что я проглатываю и заменяю поцелуем в уголок её рта, затем местом ниже уха, которое приносит мне довольный стон и мягкое движение её бёдер. Я меняю наши позиции и осторожно укладываю её на спину, мои руки по обе стороны от её головы. Её волосы разметались по моим подушкам, как лесной пожар, и когда её глаза встречаются с моими, я думаю, что в меня ударила молния.

— Докажи мне, — шепчет Эмми, и её пальцы находят крошечное местечко на моём бицепсе без татуировок. Единственный квадратик моей кожи, который ещё не обрёл постоянного произведения искусства. Я клянусь, она выписывает своё имя розовыми ногтями и горячим прикосновением губ. — Докажи мне, что я твоя.

Время ускоряется после этого. Есть одежда — и нет ее. Я касаюсь её везде, и она касается меня. Я целую её, погружаясь внутрь, и она запускает пальцы в мои волосы, когда кончает, с тихим смешком в горле.

После того, как я её обмываю и зарываюсь лицом в её шею сзади, у меня всё ещё такое чувство, будто я забыл ей что-то сказать, но я понятия не имею, что именно.

Эмми — точная копия своего отца. У Алана Хартвелла такие же огненно-рыжие волосы и зелёные глаза. Такие же длинные руки и ноги, и такая же язвительная улыбка, которую я могу узнать за милю.

Когда мы паркуемся на подъездной дорожке у старого дома в стиле ремесленников с крытой верандой и большими окнами, я выпрыгиваю из водительского сиденья и следую за Эмми к пандусу для инвалидных колясок, ведущему к входной двери. Она наклоняется, чтобы обнять отца, а я остаюсь позади, чтобы они могли побыть наедине.

— Привет, папа, — говорит она.

— Вот и моя девочка. — Он проводит пальцами по её волосам, и когда она отстраняется, вытирает глаза. Его внимание переключается на меня. — А это кто?

— Здравствуйте, сэр. — Я подхожу ближе и протягиваю руку для пожатия. — Я Маверик. Приятно познакомиться. Эмми много о вас рассказывала.

— Правда? — Алан смотрит на дочь и усмехается. — Я о тебе ничего не слышал.

— Ты ему заплатила, чтобы он так сказал? — спрашиваю я, и Эмми усмехается.

— Сто баксов.

— Господи, Рыжуля. На эти деньги ты могла бы купить мне ужин.

— Говорит человек, состояние которого оценивают в 12 миллионов.

Алан отбивает мою руку и притягивает меня в те же объятия, что и Эмми.

— Приятно познакомиться, сынок. Спасибо, что приехал повидаться со мной.

— Кто не любит Мичиган в феврале? — спрашиваю я.

— Я бы предложила провести для тебя экскурсию, но мы ограничены во времени, — говорит Эмми.

— В следующий раз я заставлю тебя показать мне тот бар, где ты ела пиццу и потягивала шоколадное молоко. — Я смотрю на Алана. — И я согласен с вами в споре о «Парке Юрского периода», сэр.

— Он мне уже нравится.

— Ты будешь спереди, пап, а я сяду сзади. Фургон не такой хороший, как «Мерседес» Маверика, но он водит его вполне нормально.

— «Мерседес»? — спрашивает Алан. — Какая модель?

— G-Wagon. Он не очень практичен для города, но я купил его на свою первую зарплату, когда был молодым, глупым и у меня не было финансового консультанта. Теперь я не хочу с ним расставаться.

— Хорошая машина. У меня никогда не было ничего такого шикарного, но в своё время у меня была ярко-красная «Мазда Миата». Я обожал гонять на этой штуке.

— Я понятия не имею, что это за машины, — говорит Эмми.

— Я разочарован. Будь со мной, Рыжуля и я научу тебя. — Я проверяю телефон и жестом указываю на машину. — Мы поедем? Не хочу вас торопить, но ты же знаешь, тренер разозлится, если мы опоздаем на автобус.

— Чёрт, да. — Эмми смотрит на Алана. — Тебе что-нибудь нужно из дома, папа? Я могу взять.

— На кухонном столе сумка, если не возражаешь, и пластиковый пакет с лекарствами на стойке.

— Помочь? — спрашиваю я, и она кивает.

— Было бы отлично. Спасибо. — Она целует отца в щеку и ведёт меня в прихожую. — Добро пожаловать в дом подростка Эмми.

— Мне нравится. — Я улыбаюсь, глядя на высокое растение в углу и фотографии на стене. — Как долго ты здесь жила?

— Пару лет в старшей школе, и он остался здесь с тех пор. Дом ремонтировали после его травмы. Я зарабатывала всего семьдесят тысяч долларов в год в ECHL, так что этот контракт со «Старс» очень помог спланировать некоторые долгосрочные изменения, которые я хочу сделать. Я также думала о покупке нового дома, который будет приспособлен для его нужд, но не уверена, что смогу заставить его расстаться с этим местом. Для него это наконец-то стало домом.

Я тру рукой грудь. Мне бы однажды хотелось иметь дом. Место, которое хранит годы воспоминаний. Сколько бы денег я ни выбрасывал на дизайнера интерьеров, чтобы сделать квартиру уютнее, она никогда не будет такой. Но я чувствую это, когда прихожу к Мейвен и Далласу. Там есть любовь, тепло и всё то дерьмо, которое приходит с чувством счастья и покоя, и, чёрт возьми, я хочу этого. Я никогда не хотел этого раньше, но теперь, когда у меня есть Эмми, я хочу больше. Я хочу всё это. Крытую веранду с качалками. Игровой комплекс на заднем дворе, который я соберу сам, и рыжеволосую спутницу, смотрящую на меня из окна. Забор и спальня, в которую мы будем падать вместе каждую ночь. Кольца и детские кроватки и, чёрт возьми. Как мне это устроить?

— Эй. — Эмми касается моего локтя. Её пальцы вдавливаются в мою куртку, и я вздыхаю. — Ты в порядке?

— Да. — Я киваю и обхватываю рукой её руку. — Как никогда, крошка Эмми.

— Ложа? — Алан смотрит на приватный бокс над центром площадки. — Это слишком хорошо для такого человека, как я.

— Маверик. — Эмми упирается руки в бока, и мне нравится, как её кожаные штаны облегают её ноги. Я не должен смотреть на изгиб её бедра, но это трудно. — Это было не обязательно.

— Я знаю. Но я хотел, чтобы у Алана был лучший вид сегодня вечером, и что может быть лучше, чем обслуживание на уровне VIP-гостя?

— Ты делаешь так, что почти невозможно сказать «нет». — Эмми фыркает и смотрит на стены из тёмного дерева и кожаные диваны. — Здесь действительно очень хорошо. Я никогда раньше не была в ложе.

— Спасибо, сынок. Это прекрасный сюрприз, — говорит Алан.

Сынок. Гордость, которую приносит мне это слово. Я хотел бы сделать так, чтобы он продолжал меня так называть, потому что мне нравится, что я при этом чувствую. Будто я могу достичь всего, что задумаю. Будто у меня есть кто-то, кто заботится обо мне и желает мне лучшего. Будто пустота желания иметь постоянную отцовскую фигуру заполнена.

— Не стоит. — Я засовываю руки в карманы своих брюк и улыбаюсь. — Я поставил перед собой задачу, чтобы чужие папы любили меня больше, чем своих собственных детей. Ложа для вас — это только начало моего плана.

— Ты невыносим, — говорит Эмми, но без злости. — Я проверю, чтобы парень у лифта знал, что ты здесь, папа. Я вернусь через несколько минут.

— Дай знать, если я понадоблюсь, — говорю я ей. — После игры мы сможем спуститься в раздевалку.

— Спасибо. — Она сжимает мою руку и направляется к двери. Я смотрю, как она уходит, и когда она оглядывается и улыбается мне, я усмехаюсь.

Алан прочищает горло, и я подпрыгиваю, застенчиво проводя рукой по волосам.

— Папа Хадсона Хейса, Дюк, будет здесь через несколько минут, — говорю я, нарушая тишину. — Он довольно тихий, как и его сын, пока игра не начнётся, а потом он становится самым восторженным болельщиком, которого я когда-либо видел. Если вам что-то понадобится, он с радостью поможет.

— Уверен, мы отлично поладим. Хадсон — один из твоих друзей?

— Да. — Я сажусь на диван напротив него и вытягиваю ноги. Мои квадрицепсы затекли от долгого нахождения в фургоне, но я бы снова проехал этот длинный путь туда и обратно. — Все мои товарищи по команде отличные ребята, но я больше всего сдружился с Хадсоном. Если бы мне что-то понадобилось, он бы сразу же пришёл на помощь. Я бы сделал для него то же самое.

— Такая дружба — очень ценна, особенно в спорте. Трудно знать, что ждёт спортсмена в будущем, и иметь кого-то на твоей стороне, кого ты уважаешь и кому доверяешь, очень важно.

— Эмми сказала мне, что вы играли в хоккей в колледже. Где вы учились? В Мичигане?

— Я парень из Бостонского колледжа. Лучшее время в моей жизни было, когда я играл там.

— Итан с Северо-Востока. Он тоже учился в БК, — говорю я.

— Ричардсон? Мне нравится этот парень. Он же цепкий центральный нападающий, да? — спрашивает Алан.

— И ещё заноза в моей заднице, — шучу я, и он смеётся.

— Как ты себя чувствуешь перед сегодняшней игрой? Вы выходите на финишную прямую сезона. Уверен, давление нарастает.

— Давление есть. Но я чувствую себя хорошо. Детройт был очень активен последние пару недель. Они извне гонки за плей-офф переместились на седьмое место на Востоке, и так просто этого не добиться без характера. Мы должны держать их в поле зрения, особенно по мере приближения к концу сезона. У меня такое чувство, что они проскользнут по «уайлд кард»[46], и я, чёрт возьми, не хочу играть против них с той динамикой, которая у них была в последнее время.

— Если мне и приходится болеть за кого-то кроме моих родных «Блейдс», я рад, что Эмми в «Старс». — Алан улыбается. — У тебя хорошая карьера в Вашингтоне.

— Спасибо, сэр. Не такая хорошая, как мне бы хотелось, но мы идём к этому. Последние несколько месяцев стали переломным моментом для нас, и ваша дочь сыграла в этом большую роль. Эмми — талантливая спортсменка, и нам повезло, что она в нашей команде.

— Она хороша, правда? Я помню, когда ей подарили первые коньки. После этого она научилась объезжать пруд за нашим домом, не падая, я не мог оттащить её ото льда. Я знал тогда, что она станет особенным игроком.

— Очень особенным, — соглашаюсь я.

— Как давно ты влюблён в неё? — спрашивает Алан, и я моргаю.

— Простите?

— Как давно ты влюблён в мою дочь? — повторяет он, и в комнате становится жарко, будто тысяча градусов.

— Эм… Я не… — Я прочищаю горло и смотрю на дверь позади него. Интересно, смогу ли я сбежать, придумав оправдание своему исчезновению. Внезапная болезнь, вынуждающая меня немедленно покинуть помещение. Это была бы не совсем ложь. Моя кожа липкая. Меня тошнит, на лбу выступил пот. Я вытираю его тыльной стороной ладони. — Мы не…

— Очевидно, что вы с ней что-то значите друг для друга, раз ты прилагаешь все эти усилия ради её старика. Это точно не для того, чтобы произвести на неё впечатление; она и так уже от тебя без ума.

— Правда? — спрашиваю я. Я вижу это в её глазах и в том, как её рука всегда находит мою, но приятно слышать это от кого-то ещё. — Это приятно знать.

Алан усмехается.

— Я не хотел тебя смущать. Ничего страшного, если ты ещё не понял. Иногда нам нужно время, чтобы подобрать слово к нашим чувствам.

Я чешу ухо.

Любовь? Я люблю её? Что, чёрт возьми, вообще значит «любовь»? Я использовал это слово только с друзьями, но к Эмми я чувствую не это. Это глубже — будто кто-то залезает в мою грудь и сжимает моё сердце, когда она рядом. Мне становится тепло и щекотно, когда она прикасается ко мне, и каждый раз, когда она смеётся, клянусь, я лечу. Это любовь?

— Я, э-э-э, очень сильно за нее переживаю, — бормочу я. Я никогда не был более сбитым с толку, и все шестерёнки в моей голове решили крутиться одновременно. Любовь. Любовь. Любовь. Я произношу это дюжину раз и всё ещё не уверен. — Она мне очень нравится.

— Кто нравится? — спрашивает Эмми, появляясь в дверях.

Любовь.

Я люблю её?

Кровь отливает от моего лица, и я сжимаю переносицу.

О, боже.

Я люблю её. Я, блять, люблю её. Я люблю её и сделал бы для неё всё. Она ведь не может любить меня в ответ, правда? Но… когда она смотрит на меня, она вся светится. Её улыбка широкая, глаза сверкают. Это ведь должно что-то значить, да?

— Ты, — говорю я. — Я говорил твоему отцу, как сильно переживаю за тебя. Как много ты для меня значишь.

— О. — Её улыбка такая же, как поздно ночью. Когда она полусонная сварачивается калачиком вокруг меня, отказываясь отпускать. — Я тоже переживаю за тебя, красавчик.

Я выдыхаю смех и встаю.

— Нам пора, сэр, но мы увидимся после игры, — говорю я Алану.

— Играйте на совесть. И не торопитесь с подбором слов, Маверик. Она стоит ожидания, — говорит он, подмигивая.

— Почему мне кажется, что у вас двоих есть секрет? — спрашивает Эмми, и я обнимаю её за плечо.

— Может быть, Рыжуля, и когда-нибудь я расскажу тебе всё.

«Я люблю тебя», — думаю я, когда мы идём в раздевалку.

«Я люблю тебя», — думаю я, когда мы празднуем её гол в первом периоде.

«Я люблю тебя», — думаю я, когда мы выигрываем игру и она прыгает ко мне на руки.

«Я люблю тебя», — думаю я, когда она кладёт голову мне на плечо в лифте отеля после того, как мы отвезли Алана обратно в Лансинг.

«Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя», — хочется мне кричать.

Когда она целует меня в грудь перед сном, я думаю, что она тоже меня любит.

Маверик затаскивает меня в свою квартиру, прежде чем я успеваю постучать. Он прижимает меня к стене и кладёт руки по обе стороны от моей головы.

— Привет, крошка Эмми, — бормочет он.

— Привет, красавчик. — Я касаюсь его щеки, и он тает надо мной. — Как прошёл твой выходной?

— Теперь лучше, когда ты здесь. — Он целует меня в лоб и улыбается. — Ты правда ходила на кулинарный курс с Хадсоном? Вы хорошо провели время? Где мои остатки еды?

— Нечего было приносить, но я подумала, что могла бы дать тебе кое-что другое на съедение. — Я тяну за пояс своего тренча, ткань распахивается, показывая бельё, которое на мне под ним. — Если ты голоден.

Маверик отступает на шаг, окидывает меня взглядом с головы до ног и стонет.

— Господи, детка. Ты видение.

Я выскальзываю из пальто, и оно падает к моим ногам. Я заказала сексуальный красный комплект на днях, когда была у Лекси. Девчонки сказали мне, что Маверик сойдёт с ума, если увидит меня в нем, и судя по тому, как его глаза расширились, а щёки порозовели, я бы сказала, они были правы.

— Тебе нравится? — спрашиваю я, играя с бретельками.

— Да, — хрипит он. — Пожалуйста, не говори мне, что ты была в этом на кулинарном курсе.

— Была. Под другой одеждой, так что это был мой маленький секрет. — Я делаю паузу и выгибаю спину от стены. — Может, я начну надевать такое и на арену. Особенный синий комплект в цвет нашей формы.

Он подхватывает меня на руки, поднимая над полом, и быстрым шагом направляется в спальню.

— Мне придётся заходить в твою раздевалку перед каждой тренировкой, — говорит он мне в ухо и целует мою шею. — Просто чтобы посмотреть, какие сюрпризы ты прячешь.

— Мило с твоей стороны называть мою подсобку раздевалкой. — Я тянусь вниз и сжимаю его длину через ткань его спортивных шорт. Он уже твёрдый, и я улыбаюсь, когда он вздрагивает под моим прикосновением. — И забавно, что ты думаешь, будто я впущу тебя туда.

— Почему? Не хочешь, чтобы я увидел все фотографии, которые ты повесила на стену?

— Ты слишком самоуверен.

— А что, если я буду умолять? — Маверик наклоняет голову и проводит зубами по моей шее. — Что, если я буду умолять как хороший мальчик, Эмми?

— Может быть, — выдыхаю я. — Это могло бы меня убедить.

Его смех прекрасен, и он открывает дверь в спальню ногой. Он опускает на край кровати и смотрит на меня, его рот приоткрыт, а руки сжимаются по бокам.

— Ты красивая, — говорит он. — Не могу поверить, что заполучил тебя. Не могу поверить, что ты моя.

Когда мы вместе, это адское пламя. Горячее, быстрое, гонка за тем, кто кончит первым. Иногда мы едва добираемся до спальни, выбирая вместо этого стойку, стену или стул. Но сейчас всё по-другому. Медленнее, будто Маверик пытается смаковать меня. Пытается сохранить это в своей памяти. И когда он опускается на колени передо мной и раздвигает мои ноги, из моей груди вырывается вздох.

Я люблю смотреть на него, когда он выглядит так. Искренним и жаждущим. С затуманенными глазами и грудью, вздымающейся так быстро, будто он бежал сюда.

— Возьми меня, — шепчу я, и его взгляд вспыхивает жаром.

«Люби меня», — тоже хочется мне сказать, но я держу это при себе. Я проглатываю это, потому что, когда Маверик наклоняется вперёд и целует внутреннюю сторону моего колена, я почти забываю своё имя.

— Насколько ты мокрая? — спрашивает он, и его рот прижимается к передней части моих трусов. — Насквозь, готов поспорить.

Я закидываю ногу ему на плечо, и его усмешка становится самодовольной.

— Узнай сам.

— Но ты такая красивая. Я не хочу его снимать.

— Тогда трахни меня в нем. — Мои пальцы сжимают его одеяло, и я ёрзаю, отчаянно желая его. — Мне всё равно, что ты делаешь, просто сделай что-нибудь.

— Теперь кто умоляет? — Маверик зацепляет большим пальцем мои трусики и отодвигает их в сторону. Он мычит, и я откидываю голову назад. — Чёрт возьми, посмотри на себя.

— Меньше смотри. Больше делай, Миллер.

— Так точно, мэм. — Один палец проникает в меня, и я стону. — Вот так, детка. Это то, чего ты хочешь, да?

— Да, — шепчу я, насаживаясь на его руку. Я кручу бёдрами в поисках того, чего хочу, и он вознаграждает меня вторым и третьим пальцами, даже не спрашивая. — Маверик.

— То, как ты произносишь моё имя, сводит меня с ума. — Его левая рука обхватывает мою ногу, удерживая меня на месте. Я чувствую, как он вторгается в моё пространство, как его плечо упирается в моё колено, а мягкий хлопок его футболки касается моего живота. — Это моя еда, да? Я был очень хорошим мальчиком, Эмми. Я заслужил попробовать, да?

— Боже. Да. Просто…

Он перебивает меня языком — дразнящим кружком по моему клитору, от которого мои бёдра отрываются от матраса, а пальцы тянут его за волосы. Его стон вибрирует на мне — глубокий звук, заставляющий меня обхватить обеими ногами его шею, не оставляя ему пути к отступлению.

— Рай. — Он проводит горячим языком по моему входу. — Грёбаный рай. Позволь мне умереть здесь, девочка Эмми.

— Если я не кончу, так и будет, — цежу я сквозь зубы, и его смех запечатлевается на моей коже.

— Наверное, пришло время показать тебе, на что я способен. — Маверик вытаскивает пальцы из меня, и я скулю от потери. Он снимает мои ноги с плеч и стягивает трусики, отбрасывая их в сторону. — Подожди, нетерпеливая. Я позабочусь о тебе.

Он нажимает большим пальцем на мой клитор, и мои глаза распахиваются, чтобы увидеть, что он смотрит на меня.

— Я хочу видеть тебя, — бормочет он, его взгляд скользит по каждому дюйму моего тела. — Хочу видеть, как ты теряешь контроль.

Струна внутри меня натягивается. Она становится тугой, когда он раздвигает меня, его язык заменяет пальцы и сводит меня с ума. Я получаю то, о чём просила — это действительно его лучшая работа. Ритм, который мне нравится, и то, как он доводит меня до предела; тщательно и полностью, его рот не останавливается, а прикосновение не слабеет. Маверик остаётся прижатым ко мне, пока мои ноги не начинают дрожать, а кожа не начинает гореть.

— Маверик, — шепчу я. — Я сейчас… пожалуйста, не останавливайся. Прямо здесь. Это так хорошо.

— Никогда, Эмми, — говорит он хрипло. — Я буду здесь вечно.

Я знаю, что «здесь», о котором он говорит, — между моих ног, но на полсекунды я представляю, что это метафора чего-то другого. Рядом со мной. Со мной. Любящий меня в ответ и стареющий. Блаженство взрывается в моей крови, и я вскрикиваю, прижимая руку к его затылку, чтобы он не мог отстраниться.

— Всё. Я знаю, у тебя есть ещё, детка. — Два пальца внутри меня и ладонь на животе, и накатывает вторая волна. — Вот моя девочка. Вот что я просил. Разве тебе не хорошо?

Я стону и наслаждаюсь удовольствием, пока перед глазами не начинают расплываться разноцветные пятна. Когда ощущение утихает, я поднимаю руки над головой, пытаясь вдохнуть, но Маверик не даёт мне ни секунды на отдых.

— Я с тобой не закончил. — Я моргаю, а его футболка уже снята. Он выходит из своих спортивных штанов и направляется ко мне, рука обхватывает его толстый член, а глаза смотрят на меня. — Сядь, Эмми, и открой рот. Намочи его и устрой беспорядок.

Я приподнимаюсь на локтях и размыкаю губы. Он трётся головкой члена о мои губы и улыбается, когда мой язык высовывается и слизывает капельку смазки. Я кладу на него руку, мои пальцы сжимаются вокруг его эрекции, и я шире открываю рот, чтобы он мог войти глубже. Он касается задней стенки моего горла, и я смотрю на него, безмолвно говоря, что могу принять больше.

Маверик оттягивает одну чашечку моего бюстгальтера и щиплет мой сосок. Его прикосновение скользит вверх по моей груди к горлу, и его ладонь ложится на мою шею.

— Говорил с моим тату-мастером вчера. — Он толкает бёдра вперёд, и я стону вокруг его члена. — У меня запись на следующей неделе. Я не шутил насчёт «моя» на тыльной стороне руки. Я хочу видеть это каждый раз, когда прикасаюсь к тебе. Красивое ожерелье для моей красивой девочки.

Я сжимаю бёдра, влага скапливается между ног при мысли о том, что он наносит постоянную частичку меня на свою кожу. Я киваю, желая показать, как мне нравится эта идея, и он усмехается — ярко и красиво.

Я вынимаю его изо рта и глажу его длину. Капелька слюны висит в уголке моих губ, и он тянется, вытирая её большим пальцем.

— Мокрая. Грязная. Идеальная, — говорит он.

— И твоя, — добавляю я, отползая назад по матрасу к подушкам. Я расслабляюсь у изголовья и широко раздвигаю ноги, касаясь себя там, где он был раньше. — Иди и возьми своё, Маверик.

Он двигается молниеносно, в мгновение ока оказывается на кровати и садится сверху на мои бёдра. Он держит меня за затылок, пальцы запутываются в моих спутанных волосах, и прижимается ртом к моему.

— Нет ничего, чего бы я хотел больше. — Маверик приставляет себя к моему входу и смотрит на меня. — Нормально?

— Да. — Я провожу руками по его рукам, оставляя следы ногтей на изгибах мышц. — С тобой всегда нормально.

Он целует меня в тот же момент, когда толкается вперёд и наполняет меня. Маверик проглатывает мой стон, мягко прикусывая мою нижнюю губу, чтобы помочь мне привыкнуть к растяжению.

— Я тебя держу, — говорит он, лоб касается моего, на щеке блестит капелька пота. — Боже, Эмми. Не могу поверить, что ты моя.

— Ты так говоришь только потому, что ты на восемь дюймов внутри меня. — Я задыхаюсь, когда он приподнимает одну мою ногу, прижимая её к своему боку, и погружается ещё на дюйм глубже. — Чёрт.

— Стараюсь, — цедит он, и из меня вырывается смех. — Твоя киска такая тугая, что трудно хотеть делать что-то, кроме как сидеть здесь и наслаждаться.

Я хватаю его за задницу, призывая двигаться, и наши тела входят в синхронный ритм. Это грубо, с его рукой на моей шее и ртом, оставляющим маленькие розовые следы на моей коже, но это и нежно тоже. Нежно в том, как он переворачивает нас, чтобы я оказалась сверху, одна нога по обе стороны от его бёдер, когда я опускаюсь на него и контролирую темп. Благоговейно в том, как он держит меня за щеку и улыбается снизу вверх, его волосы в беспорядке, а моё сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

— Помнишь, как ты сказала, что ты единственная женщина, с которой я был дважды, потому что ты мне никогда не надоешь? — Маверик берёт обе мои груди в руки. Его большие пальцы гладят мои соски, и из моего тела вырывается сбивчивый выдох. — Ты была права, Эмми. Ты мне никогда не надоешь. Мне никогда не надоест твоё тело и то, как оно идеально сочетается с моим. Я никогда не перестану восхищаться твоим блестящим умом и чудесным сердцем. Ты будешь моей до скончания времён, и это будет так же хорошо, как сейчас, детка, потому что ты идеальна для меня.

«Я люблю тебя», — почти кричу я. «Я люблю тебя так чертовски сильно», — почти кричу я, и показываю ему все способы, яростно трахая его. Целуя, пока он не начинает задыхаться, произнося моё имя, пока он не спрашивает, можно ли ему кончить в меня, пока его ноги не начинают сводить судорогой, а его член не начинает пульсировать, и тепло его семени не заставляет меня переступить край вместе с ним.

Я падаю на него сверху, и он крепко меня обнимает. Когда он выходит из меня, отолкает меня на спину и раздвигает мои колени, располагаясь на животе между моих ног.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Хочу посмотреть, как ты выглядишь, полная моей спермы. Хочу посмотреть, как это выглядит, когда ты моя.

Жар поднимается по моей коже от пальцев ног до щёк. Маверик размазывает большим пальцем своё семя по моей киске, и в момент, когда я должна чувствовать себя выставленной напоказ и уязвимой, я чувствую только восхищение.

— Эмми, — говорит он, и это звучит так, будто вырвано откуда-то из глубины его души. — Я… — Он облизывает губы и целует мою икру. Он похлопывает меня по лодыжке и смеётся. Мне тоже хочется смеяться. — Ты правда самый дорогой для меня человек в мире.

— Взаимно. — Я тянусь к нему, и он меняет наше положение, чтобы я оказалась у него на коленях — там, откуда я никогда не хочу уходить. — Расскажешь мне о том, как ты впервые меня увидел?

— Ты имеешь в виду в тот день, когда я начал клеить тебя, приняв за болельщицу, а ты назвала меня зазнайкой?

— Да. — Я играю с его цепочкой и улыбаюсь. — В тот день.

— Я подумал, что ты горячая. Звучит так поверхностно, потому что ты гораздо больше, чем просто горячая, но, чёрт возьми, я любовался твоими изгибами.

— Ты много раз раздевал меня глазами, — соглашаюсь я, и он щиплет меня за бок.

— Меня можно винить? Моя слабость — высокие спортивные женщины, и ты подходила под это описание, Рыжуля. Но случилось кое-что странное. Ты знаешь, у меня было много женщин, но когда ты заговорила со мной… у меня словно сердце пропустило удар. Ладони вспотели, мне стало трудно дышать. Такого никогда раньше не было.

— А потом я надрала тебе задницу на льду.

— У нас разные воспоминания о том, что произошло потом.

— Я видела твои фото, но не была готова к встрече с тобой в реальной жизни. Ты меня бесил, но я подумала, что ты самый привлекательный мужчина, которого я когда-либо видела. Я до сих пор так думаю. — Я убираю прядь его влажных волос и улыбаюсь. — Ты тоже гораздо больше этого.

— Скажи мне, — умоляет он, и я знаю, что это его потребность в подтверждении пробивается наружу. Его потребность быть желанным. — Скажи мне все.

— Ты умный. Ты такой добрый. Я никогда не встречала никого добрее тебя. Мне нравится, что ты так сильно меня смешишь. Эта самоуверенность — не высокомерие. Это уверенность, потому что ты знаешь, как усердно ты работаешь, чтобы быть лучшим другом. Лучшим спортсменом. Лучшим любовником. Иногда я думаю о том, как мне повезло, что в моей жизни есть такой мужчина, и я… — Мне приходится зажмуриться, чтобы не смотреть на него, когда я говорю следующую часть. — Мне интересно, что я сделала, чтобы заслужить кого-то настолько замечательного. Мне интересно, не стала ли я наконец достаточно хороша, чтобы получить в своей жизни что-то настолько… настолько прекрасное.

— Эмерсон. Посмотри на меня, пожалуйста.

Я открываю глаза. Его взгляд встречается с моим, и я чувствую его силу за рёбрами.

— Ты достаточно хороша, — говорит Маверик. — Ты более чем достаточна, и ты настолько выше моей лиги, что даже не смешно. Я… Тебя… — Он качает головой, проясняя мысли. — Каждый день я буду показывать тебе, насколько ты достаточна.

— А я буду показывать тебе каждый день, насколько ты желанен, — тихо говорю я. — Насколько тебя хотят за то, кто ты есть, а не за твою зарплату или статистику. Я никого не хотела так, как хочу тебя, Маверик.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя так чертовски сильно.

Мы больше ничего не говорим друг другу, но нам и не нужно. Тишина идеальна.

Целиком и полностью идеальна.

Броуди Сондерс — прямолинейный парень. Он никогда ничего не приукрашивает, и тот факт, что он не упомянул подробностей в сообщении, кроме возможного обмена, заставляет меня чертовски нервничать.

— Привет. — Я опускаюсь в кресло напротив него в его кабинете и пытаюсь улыбнуться. — Как Оливия?

— Хорошо. — Он поворачивает фотографию своей девятилетней дочери. — Её день рождения в стиле принцессы прошёл успешно. Спасибо за подарок, кстати. Ей понравились трафареты и скетчбук, которые ты прислал.

— Не стоит. Ребёнок моего друга сейчас в фазе большого увлечения искусством, и я подумал, что Ливви тоже может понравиться вся эта творческая ерунда.

— Так и есть. Я не успеваю за всеми материалами, которые она просит меня купить. — Тренер смеётся и откидывается на спинку стула. — Эта девчонка обвела меня вокруг пальца.

— Вы бы не хотели иного, правда?

— Боже, нет. — Он делает паузу и смотрит на меня. — Слушай, перейду сразу к делу, зачем я попросил тебя зайти. Сегодня утром мне позвонили из Торонто насчёт обмена, и я рассматриваю возможность согласиться.

До крайнего срока обменов осталось три дня, так что я не удивлён. Команды всегда пытаются торговаться до последнего, а наша победная серия и успешный сезон делают наших игроков более желанными.

— Кто? — спрашиваю я.

Я не уверен, что он мне скажет — такая информация обычно остаётся в зале заседаний, а не у капитанов. Но мне, блядь, очень интересно.

— Джастин Харпер, — говорит он, и у меня отвисает челюсть.

Он лучший крайний нападающий в лиге, двукратный обладатель Кубка Стэнли в возрасте всего двадцати пяти лет. Я восхищался им с той секунды, как его задрафтовали, и мы были приятелями с тех пор, как играли в одной команде на Матче всех звёзд три года назад.

— Соглашайтесь, — говорю я. — Мне всё равно, кого отдавать. Это чертовски важный шаг. Если мы получим его, мы выйдем в плей-офф и выиграем всё.

Тренер делает паузу.

— Они хотят Эмми.

Я смотрю на него, и он начинает расплываться. Всё вокруг меня становится размытым, в ушах звенит. Горло сжимается, я пытаюсь сглотнуть и вздохнуть.

— Эмми? — переспрашиваю я.

— Ага. — Тренер проводит рукой по лицу и стонет.

— Кого ещё?

— Финна, когда он снова будет здоров, и выбор в первом раунде драфта.

Они, по сути, отдают Харпера даром, и это грабёж среди бела дня. Каждый менеджер в лиге согласился бы не раздумывая, и мне кажется, эта встреча — скорее вежливость, чем просьба моего мнения.

— Чёрт. Ладно. Что… — Я сглатываю, но ком в горле не проходит. — Что вы об этом думаете?

— Я разрываюсь. Сейчас у нас всё действительно хорошо. Стоит ли всё это взрывать ради шанса на «может быть»? Ради того, что хорошо выглядит на бумаге, но может не быть лучшим вариантом в долгосрочной перспективе?

— С со всем уважением, тренер, это «может быть» выиграл два грёбаных Кубка Стэнли.

— Мы можем добиться этого и с нынешней командой. Я знаю, что можем. Я видел улучшения, которые мы достигли, и знаю, что если мы сохраним наших основных игроков, мы будем только лучше. Но кто знает, не появится ли предложение по кому-то ещё в межсезонье, и они не согласятся? Деньги имеют значение, и у команд будет много свободного пространства под потолком зарплат этим летом. Чёрт, я удивлён, что ты не ушёл. Проигрывать — очень хреново. Этот сезон лучше, но провалы — отстой.

Я не удивлён, что остался. Эта команда стала моей семьёй. Братья, которых у меня никогда не было, и внимание со стороны авторитетных фигур, которого я всегда жаждал. Я никогда не брошу их, даже когда мы в аду. Со «Старс» я не просто номер на спине или пешка, которую можно передвигать. Я — Маверик, так же как Хадсон — это Хадсон, а Эмми — это Эмми.

Чёрт.

Эмми.

— Думаю, нам нужно решить, перевешивают ли краткосрочные выгоды долгосрочные цели, — говорю я, и мой голос срывается. — Почему они хотят от него избавиться? Что-то происходит за кулисами, о чём СМИ ещё не пронюхали?

— Насколько я слышал, нет. Торонто знает, что Харпер ищет большой контракт, а у них нет ресурсов, чтобы дать ему желаемое. Они также видят привлекательность Эмми с её ростом и скоростью. Финн, когда поправится, может стать лучшим игроком десятилетия. Он молодой. Он умный. Если он в твоей команде, ты выигрываешь как минимум на десять игр больше в год. Они восполнят потерю своей звезды, добавив в состав более универсальных игроков.

— Я не знаю, что сказать, тренер. Шесть месяцев назад я бы сказал «какого хрена, да» и не стал бы тратить ещё одно дыхание. Но сегодня? Сегодня я очень хочу сказать «нет».

Тренер смотрит на меня, и он выглядит уставшим. Будто тяжесть всего мира лежит на его плечах, и меня не заставили бы делать его работу.

— Я спрошу тебя кое о чём. Как мужчина мужчину. Броуди — Маверику, как будто мы треплемся в баре, а не тренер с игроком. И я хочу, чтобы ты ответил честно.

Я киваю, уже зная, что будет дальше.

— У вас с Эмми романтические отношения?

Я наконец-то делаю настоящий вдох, и его вопрос вызывает у меня желание рассмеяться. «Романтические отношения» кажется самым маленьким словом в словаре, чтобы определить то, что у нас есть. Так ли описывают человека, встречу с которым я жду с нетерпением каждый день? То ли слово используют, чтобы говорить о женщине, которая заставляет меня улыбаться, даже когда я устал, и всё болит, и я зол после плохой игры? Так ли это — сказать людям, что когда я смотрю на неё, я вижу солнце, луну и все гребаные звёзды?

Это кажется таким незначительным, потому что то, что я к ней чувствую, больше неба. Целой, блять, планеты. Можно улететь в открытый космос, и всё равно не будет достаточно способов показать ей, как сильно я её обожаю.

Но я также знаю свою роль капитана. Работу, за которую мне платят и на которую люди полагаются. Я никогда не позволял своим личным чувствам преобладать над профессиональными, но, чёрт возьми, это трудно, когда всё так близко касается дома.

— Да. — Я прочищаю горло. — У нас романтические отношения, и… — Я пожимаю плечами и смотрю на угол его стола. Там не хватает кусочка дерева, и мне интересно, куда он делся. — Я переживаю за нее. Очень сильно.

Тренер опускает голову. Такое чувство, что я разочаровал его, и у меня во рту горький привкус.

— Я так и думал. Я заметил, что химия между вами усилилась, но не хотел ничего предполагать. В последнее время это становится немного очевиднее, а та игра против «Уайлдбистс» всё решила. Я должен был спросить.

— Я в неприятностях? — бормочу я, и за глазами возникает давление, которого раньше не было. — Извините.

— Маверик, — мягко говорит он, и я поднимаю на него глаза. Теперь он улыбается, и я так чертовски сбит с толку. — Ты не в неприятностях.

— Нет?

— Нет. Для этого нет прецедентов, и, честно говоря, я ждал, что это произойдёт. Вы заставляете друг друга становиться лучше, и ваши отношения на льду, вероятно, отражают то, что происходит и за его пределами. Это именно то, что хочется видеть в партнёре, и я никогда не стал бы отсылать её из-за твоих чувств. Я хочу, чтобы ты очень хорошо понимал: это не имеет никакого отношения к тебе.

— Ладно. — Я провожу рукой по волосам и пытаюсь вести себя спокойно. Невозмутимо, хладнокровно и собранно. — С точки зрения капитана, вы должны делать то, что лучше для команды, тренер. Вы не отвечаете за то, что происходит за закрытыми дверями. Если вы думаете, что этот обмен — то, к чему нам нужно стремиться, вы получите мою поддержку.

Я никогда не стану на пути карьеры Эмми. Она беспокоилась о том, какую роль будет играть в команде в следующем сезоне, когда Финн вернётся, а Торонто было бы для неё гарантией. Больше денег. Больше возможностей для рекламных контрактов. Шанс помочь её отцу отремонтировать дом, чтобы сделать его более приспособленным. Я был бы идиотом, если бы вообще просил тренера позволить ей остаться.

— Я знаю, как тяжело тебе это говорить, и я ценю твою поддержку. — Тренер сжимает переносицу. — Было бы намного проще, если бы мы говорили о фэнтези-драфтах, а не о людях, которые нам небезразличны.

— У вас есть фэнтези-команда?[47] — спрашиваю я, и он усмехается.

— Да. Я всегда выбираю тебя первым.

— Ох, приятель. — Я прижимаю руку к груди, и напряжение, которое я чувствую, ослабевает на полградуса. — Вы слишком добры ко мне.

— Мне нужно всё это обдумать. Мне нужно посмотреть на звенья и на то, кто заполнит то место в составе, которое мы потеряем. Есть пара ребят из АХЛ, которые могли бы вытянуть нас до конца сезона, но это риск. Через сорок восемь часов я дам тебе знать, к чему склоняюсь.

— Хорошо. — Я киваю и сжимаю руки. — Могу я попросить об одолжении?

— Конечно.

— Могу я сам сказать Эмми, что назревает что-то? Она любит перемены, но Вашингтон — это место, где она хотела бы остаться. Я не хочу, чтобы её застали врасплох.

— Ты можешь ей сказать. — Тренер снова улыбается и протягивает руку через стол, чтобы пожать мою. — Ты хороший человек, Маверик. Для меня честь быть твоим другом и наблюдать, как ты взрослеешь.

Возможно, он и думает, что я хороший человек, но сейчас я чувствую, что стану засранцем года.

Я расхаживаю по гостиной Далласа. Мысли несутся с бешеной скоростью, а сердце находится где-то между грудью и горлом.

— Ладно. — Я останавливаюсь перед журнальным столиком и осушаю пиво, которое Даллас открыл для меня. Слава богу, завтра у нас нет тренировки, потому что, в зависимости от того, как пройдёт этот разговор, мне может понадобиться что-то покрепче. — Ладно.

Даллас, Рид и Хадсон сидят на диване, глядя на меня. Никто из них не проронил ни слова, и я думаю, они ждут, когда я сделаю первый шаг.

— Я… там… — Я чешу ухо и провожу рукой по волосам. — Она… — Я качаю головой и смотрю на Далласа. — Как, блять, ты делаешь это каждый день?

— Делаю что, собственно? Говорю обрывками предложений без смысла? Я очень надеюсь, что я так не делаю каждый день.

— Я имел в виду с Мейвен. Как ты говоришь ей о своих чувствах каждый день? Ты просто, блять, говоришь?

Даллас моргает.

— Ты влюблён в мою невесту?

— Нет. Боже, нет. Чёрт. — Я смеюсь и запрокидываю голову к потолку. — Это было бы, наверное, проще, чем всё это.

— Мы играем в пьяные шарады, — ворчит Рид и поправляет очки. — Начни с начала, Мав.

Началом был гостиничный номер в Чикаго, где я впервые поцеловал Эмми. Кажется, это было вечность назад.

— Так. Ну, мы с Эмми спим вместе. Хотя это немного больше, чем просто секс. Мы, собственно, встречаемся, и тренер только что сказал мне, что её могут обменять. Я… в груди всё сжимается, когда я думаю о том, каково это будет, если её здесь не будет, и я думаю, я, возможно… не знаю… как…

Даллас усмехается. Он встаёт и смотрит на Рида и Хадсона.

— Мы знаем, что это, да?

— Лёгкий диагноз. — Хадсон откидывается на диван и улыбается. — Я подозревал это уже некоторое время.

— Он правда не понимает? — спрашивает Рид.

— В первый раз, — говорит Хадсон. — Нужно сделать скидку.

— Нет ничего похожего на первый раз, — соглашается Даллас.

— Чувак. С тобой это случилось только один раз, — спорит Рид.

— И что? Я всё равно могу так говорить, — спорит он.

— Кто-нибудь может сказать мне, какого, блять, хрена происходит? У меня сердечный приступ? Такое чувство, что может быть. — Я тру рукой по футболке. — Почему мне так чертовски трудно дышать?

— Ты любишь Эмми, — говорит Даллас, и я моргаю.

— Это мне сказал её отец, и я подумал, что, может быть, люблю, но… я никогда никого не любил. Как я могу быть уверен? — Я вдавливаю ладони в глаза и сажусь на пол. — Мне нужно определение. Что-то, от чего можно оттолкнуться.

— Ты думаешь о ней всё время? Скучаешь, когда её нет? Чувствуешь себя лучше, когда она рядом, и сделал бы всё, чтобы заставить её улыбнуться? — спрашивает Даллас.

— Да, — хриплю я и почти уверен, что комната кружится. — Всё это.

— Твоё сердце бьётся быстрее, когда она держит тебя за руку? Ты ищешь её глазами в переполненной комнате? — настаивает Рид.

— Определённо. Ты бы видел его на арене. Он постоянно ищет её, — говорит Хадсон смеясь. — Я на днях посчитал. Семнадцать раз за двухчасовую тренировку он смотрел на неё, а не на шайбу.

— Ебаный рот, — шепчу я. — Я люблю её. Я, блять, люблю её.

— Добро пожаловать в клуб, — говорит Даллас. Я открываю глаза, и он стоит надо мной, протягивая руку. Он помогает мне подняться на ноги и притягивает в объятия. — Любовь — это, блять, лучшее чувство в мире.

— Что мне делать с этой информацией? — спрашиваю я его.

— Сказать ей, наверное, — предлагает Рид. — Обычно это работает лучше всего.

— Я не могу ей сказать. — Я качаю головой. — Я не хочу оттолкнуть её. Она и так уезжает в Торонто. Что, если она не любит меня в ответ?

— Чушь, — говорит Хадсон, и я смотрю на него. Я никогда не слышал его таким страстным, даже после наших самых больших побед и самых тяжёлых поражений. — Эта женщина любит тебя. Она всё время смотрит на тебя, Мав. Ты половину времени этого не замечаешь, потому что она гораздо лучше умеет это скрывать, чем ты, но я ловлю её на том, что она смотрит на тебя, и её глаза наполнены светом. Когда она видит тебя, у неё появляется такая маленькая улыбка, и это самая милая, блять, вещь. — Он делает паузу и трёт подбородок. — Я говорю это по-дружески. Пожалуйста, не надирай мне задницу.

— Никогда. Итак, что? Я просто иду к ней домой и говорю: «Эй, кстати, ты, возможно, будешь в Торонто в это время на следующей неделе, но сюрприз! Я люблю тебя!» Так это работает?

— Отмотай назад. Обмен. Тренер рассказал тебе о нём? — спрашивает Хадсон, и я киваю.

— Да. Её, Финна и выбор в первом раунде за Джастина Харпера. Нет никакого шанса, что он не согласится.

— Чёрт, — говорит Даллас. — Харпер хороший игрок. Я не говорю, что Эмми не хороша, но…

— Но у неё нет его опыта. Я знаю. Поверь мне, понимаю. Тренер сказал, что ему нужно сорок восемь часов на размышления, но он сказал, что я могу предупредить её. И я должен её предупредить.

— Ладно. Вот что ты сделаешь. — Рид потирает руки, и вот где он сияет. Логистика. Планирование того, как могут развиваться сценарии. — Ты пойдёшь к ней прямо сейчас — я не понимаю, почему ты всё ещё здесь. Сначала ты расскажешь ей плохие новости, то есть об обмене. Потом перейдёшь к хорошим. Ты скажешь ей, как сильно ты её любишь — и ты должен использовать именно эти, блять, слова, Мав. Ты не можешь быть двусмысленным. Скажи ей прямо и чётко, что ты чувствуешь, и предложи решение. Выходные по очереди здесь и в Торонто. Купить себе жильё там, где ты сможешь останавливаться, когда будешь в городе, чтобы она не чувствовала, что ты её подавляешь. Дать ей ключ от своей квартиры здесь, чтобы она знала, что может тебе доверять, даже если она в другой стране. — Он делает паузу, чтобы вздохнуть. — А потом она тоже скажет тебе, что чувствует.

— Как… какого, блять, хрена, Дункан? — Я смотрю на него. — Где были эти знания об отношениях?

— Здесь всё это время. Но ты тупой придурок, который думал, что не влюбится в свою подругу с привилегиями. Как так вышло?

Я показываю ему средний палец и смотрю на Далласа и Хадсона.

— Вы согласны? Вы трое — самые ориентированные на отношения люди, которых я знаю, так что я доверяю вашему совету.

— Рид прав, — говорит Хадсон. — Если ты хочешь быть с ней и готов вкладываться, сказать ей будет лучшим решением в твоей жизни, приятель. Особенно когда она ответит тем же.

— Я помню, когда впервые сказал Мейвен, что люблю её. Я был напуган до усрачки, но всё сложилось именно так, как должно было, — добавляет Даллас.

— Мне разрешено злиться? Я сказал тренеру, что команда на первом месте, но я так, блять, зол. Я зол, что в первый раз, когда я так сильно забочусь о ком-то, она может ускользнуть. Я зол, что не показал ей, насколько серёзно к ней отношусь, раньше. Хотел бы я, чтобы мы не ходили вокруг до около несколько месяцев, потому что теперь я не хочу терять с ней ни минуты.

— Иди, — говорит Хадсон. — Иди сейчас. Перестань переживать о всём этом дерьме, которое ты не можешь контролировать, и иди скажи ей, что ты чувствуешь. Чем дольше ты стоишь здесь с нами, тем меньше времени у тебя с ней. Она может уехать, Мав. Ты хочешь каждую секунду, которую можешь получить. Поверь мне.

— Да. — Я киваю и достаю телефон, нахожу наш диалог и нажимаю на её контакт. — Я позвоню ей.

Телефон звонит, и парни смотрят на меня. Я не уверен, что Даллас моргнул за последнюю минуту, и когда Эмми берёт трубку, я почти подпрыгиваю.

— Алло? — говорит она.

— Привет, детка, — говорю я. — Чем занимаешься?

— Я купила несколько растений на фермерском рынке по дороге домой с тренировки, так что я расставляю их со всей остальной растительностью, которая захватила гостиную Пайпер. Где ты?

— Я у Далласа.

— Всё в порядке?

— Да. — Я снова киваю, хотя она не может меня видеть. — Всё будет в порядке. Можно приехать? Мне нужно кое-что с тобой обсудить.

— Это ужасно расплывчато.

— Я предпочёл бы сделать это лично.

— Господи, Маверик, — шипит Даллас.

— Не то, что я сказал, — шепчет Рид, и я игнорирую их.

— О. — Эмми прочищает горло, и я слышу шорох на другом конце линии. — Можешь приезжать в любое время. Я сегодня вечером ничем не занята.

— Хорошо. Скоро буду. — Я вешаю трубку и смотрю на своих лучших друзей. — Ну?

— Как человек, который спал в соседнем гостиничном номере и слышал, как ты склеил больше женщин, чем я могу сосчитать — ты никогда не называл кого-то «детка». Не так. — Хадсон мягко толкает меня плечом. — Влюблённый идиот.

— Не называл?

— Нет. Это было в первый раз, и это было так мило, что меня сейчас вырвет.

— Хватит надо мной смеяться. Я поеду. Пожелайте мне удачи?

— Тебе не нужна удача. — Даллас притягивает меня к себе в объятия, и ещё две пары рук обхватывают меня. — Всё будет хорошо.

— Я очень, блять, надеюсь. Я не знаю, что буду делать, если она не ответит взаимностью.

— Она ответит взаимностью, — говорит мне Рид. — Просто расслабься.

— Иди за своей девушкой, Мав, — говорит Даллас.

— Надеюсь, она знает, что теперь она и наша девочка тоже, — добавляет Хадсон.

— Я люблю её, — говорю я снова. — Сделаем это, парни.

Я в панике. Маверик никогда ещё не звучал так тревожно. В его голосе была хрипотца, будто он изо всех сил пытался удержать в себе какой-то секрет. Он был запыхавшимся, и мне кажется, он боялся мне звонить. Я не знаю, что это значит. Я готовлюсь к тому, что он скажет мне что-то ужасное. Что он собирается со мной расстаться. Что он болен. Что мой отец пострадал и он хочет сообщить мне новость, чтобы я не впала в истерику. Ожидание его — пытка. Я смотрю на часы на микроволновке и слежу за тикающими минутами, гадая, где, чёрт возьми, он.

Стук раздаётся пятнадцать минут спустя, и я бегу к двери, распахивая её, и вижу на пороге Маверика.

— Привет, — шепчу я, и он заходит в прихожую.

— Привет. — Он крепко обнимает меня и целует в макушку. — Я так, блять, скучал по тебе.

Я таю в его объятиях, веря, что если бы у него были новости, которые ему отчаянно нужно было мне сообщить, он бы уже сказал. Это вселяет надежду, что, возможно, всё это недоразумение.

— Я видела тебя два часа назад. — Я провожу рукой вверх и вниз по его спине, по плечам. Боже, как я люблю к нему прикасаться. — Что происходит?

Маверик распутывает наши тела и переплетает свои пальцы с моими.

— Пойдём в гостиную.

Я позволяю ему вести меня по коридору и запоминаю его затылок. Тёмные волосы, которые длиннее на шее, чем были месяц назад. Маленький синяк, едва заметный под воротником его рубашки — след, оставшийся после той игры, когда его вдавили в борт. Мой красивый, прекрасный мужчина.

— Ты меня пугаешь, — говорю я, и его большой палец скользит по внутренней стороне моего запястья. — Можешь, пожалуйста, сказать мне, что происходит?

— Извини. Я не хотел тебя пугать, Эмми. Я хочу поговорить об этом там, где нам будет удобно. — Он тянет меня на диван и прижимает к своей груди. — Я собираюсь сказать тебе кое-что, чего я, строго говоря, не должен тебе говорить, но мне разрешили. Я хочу, чтобы ты выслушала всё это, прежде чем что-то сказать, хорошо?

— Хорошо. — Я делаю глубокий вдох. Моё сердце колотится как барабан, и я киваю. — Давай.

— Тренер пригласил меня к себе в кабинет после тренировки и сказал, что твою кандидатуру рассматривают для обмена.

У меня спазмирует живот. Я меняю положение на диване, чтобы посмотреть на него, и моргаю.

— Что?

— Тебя, Финна Адамса и выбор в первом раунде за Джастина Харпера.

— Что? — повторяю я, потому что это абсурдное предложение. — Зачем им это делать? Это же практически отдать звездного игрока бесплатно.

— Они видят твой рост и скорость как преимущество, а Финн, когда вернётся — а он скоро вернется — отличный спортсмен. Выбор в первом раунде даёт им что-то на будущее, и это избавляет их от контракта игрока, который уже отработал своё в этой команде и дал им то, что они хотели.

— Подожди. Джастин играет в Торонто. — Мой мозг медленно соображает, и я качаю головой. — Это значит, что я уеду из Вашингтона?

— Ничего ещё не решено, — спешит сказать Маверик. — Тренер сказал, что ему нужно сорок восемь часов на размышления, и я знаю, что он будет делать то, что лучше для команды. Он, э-э-э, знает о наших отношениях, и я сказал ему не принимать никаких решений, исходя из моих личных чувств.

Я киваю и смотрю в пол.

Я хочу разочароваться, но это было по-капитански. Я бы сделала то же самое на его месте.

— Может, Торонто — это хорошо. Сидеть на одном на месте — не в моей стиле, а если я слишком расслаблюсь, моя игра может пострадать. Я не могу упускать из виду свою цель.

— Не говори так. — Он придвигается ближе ко мне, его колено касается моего. — Не беги от меня, Эмми. Я не хочу, чтобы ты уезжала. Я хочу, чтобы ты была здесь, со мной.

— Такова реальность жизни спортсмена, да? Кто-то из нас всегда будет где-то в другом месте. — Я кусаю нижнюю губу и пожимаю плечами. — Невозможно нам по-настоящему осесть. Пока мы не выйдем на пенсию, и бог знает, сколько это будет длиться. Пять лет, как минимум. Может, десять? Это ещё долго.

— Я уйду на пенсию, если это потребуется, чтобы быть с тобой, — говорит он.

Я смеюсь, хотя это не смешно.

Он никогда этого не сделает.

— Зачем тебе отказываться от спорта, который ты любишь?

— Потому что я люблю тебя больше! — кричит он, и мой рот приоткрывается. Его грудь вздымается, и он закрывает глаза. Должно быть, я ослышалась. — Извини. Я не хотел кричать, но тебе нужно это услышать. Я люблю тебя. Я люблю каждую твою частичку, и это не изменится, будешь ты здесь или там. Я сказал тебе в самом начале, что найду способ заполучить тебя, и я бы это сделал. Я сделаю, детка, потому что я, блять, люблю тебя. Я буду прилетать к тебе так часто, как только смогу. Я куплю квартиру там, чтобы мне было где останавливаться, не вторгаясь в жизнь, которую ты себе создашь. Остальное мы придумаем по ходу дела. Я знаю, что сможем, потому что я. Люблю. Тебя.

Он выделяет последние три слова, и они пронзают моё сердце.

Любовь.

О боже, он меня любит.

Я тоже его люблю.

Я люблю его уже так долго. Дольше, чем я считала возможным, разумным или правдоподобным, но я люблю его, люблю, люблю.

— Ты правда меня любишь?

— Да, но не думай, что ты должна отвечать взаимностью. Я просто хотел, чтобы ты знала. Если ты уедешь в Торонто, я буду там каждые выходные. Ты будешь приезжать сюда, и мы всё уладим, Эмми, потому что так поступают двое людей, которым есть дело друг до друга.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я. — Я так сильно тебя люблю, Маверик. Я не то имела в виду. Я хочу остаться здесь. Я хочу быть там, где ты. Если это означает курсировать между Торонто и Вашингтоном, то пусть. Я сделаю это. Я сделаю это с радостью, потому что я люблю тебя, и я лучше буду иметь тебя за пять сотен миль, чем не иметь совсем.

— Можешь… — его горло дёргается, и его рука дрожит, когда он обхватывает пальцами моё бедро. — Меня никто никогда не любил… не так… и мне бы очень хотелось услышать это от тебя ещё раз.

Я кладу обе ладони на его щёки. Я смотрю в его глаза, и в них столько надежды.

— Я люблю тебя, Маверик Миллер. Я тебя очень сильно люблю, и я скажу это столько раз, сколько ты захочешь.

— Чёрт возьми. — Он целует меня, и это совсем не похоже на поцелуи, которые были у нас раньше. Так много других слов стоит за нажатием его рта и мягким скольжением его языка. — Я люблю тебя. Я, блять, люблю тебя, крошка Эмми, и я буду говорить это каждый день. Наверное, сто раз в день, потому что я не хочу останавливаться. Я люблю тебя. Я люблю тебя, детка.

Я смеюсь и обхватываю его шею руками. Его кожа тёплая и мягкая, и я не могу дождаться, чтобы увидеть, какой она будет через пятьдесят лет. Когда там, где сейчас мышцы, появятся морщины, а его волосы станут седыми.

— Давно? — спрашиваю я. — Давно ты понял?

— Твой отец указал мне на это.

— Мой отец? Когда?

— Когда ты вышла из ложи, чтобы поговорить с охранником в Детройте, он спросил, как долго я в тебя влюблён. Я подумал, что это может быть правдой, но когда тренер рассказал мне о возможном обмене, я впал в панику. Я представил свою жизнь без тебя и возненавидел мысль о том, что тебя нет рядом. Я поехал к Далласу, и там всё стало ясно. Хотя, думаю, я любил тебя уже давно. Я просто не знал, как это сказать.

— Когда ты сказал, что поедешь со мной забирать отца, тогда я поняла. Я боролась с этим раньше, но в тот момент я поняла, что ты завладел моим сердцем. — Я касаюсь его цепочки и притягиваю ближе. — Но я боюсь, Маверик.

— Боишься чего? Поговори со мной. Скажи мне.

— Этого. Нас. Расстояния и того, что я так сильно в тебя влюбилась. Со мной такое уже было, и я не хочу снова оказаться разбитой. Я не уверена, что смогла бы собрать себя заново, если бы это случилось с тобой.

— Если ты падаешь, падаю и я, детка. Я так сильно увяз в тебе, Эмми, и бояться — это нормально. Я тоже боюсь до усрачки, но нет никого, с кем я предпочёл бы бояться. — Его рука ложится на мой живот, а большой палец очерчивает мои рёбра. — Мы придумаем план. Сезон почти закончен, и у нас будет всё лето, чтобы делать всё, что мы захотим. Мы можем поехать в путешествие. Мы можем проводить дни в квартире, не делая ничего. Мы съездим в Мичиган и навестим твоего отца. Ты можешь показать мне, где ты выросла, и всё будет хорошо.

Думаю, моё сердце может разорваться надвое. Я слышала это раньше — обещания. Красивую картину идеального будущего. Всегда была неуверенность в том, чтобы поверить, но с Мавериком я действительно думаю, что это может сбыться.

— Я бы хотела сделать всё это, — говорю я, и его лицо светлеет. Я никогда не видела его таким счастливым, и даже с такой неопределённостью на горизонте, это тоже заставляет меня улыбаться. — Я хочу делать всё с тобой.

— Всё, да?

— Я пытаюсь быть романтичной хоть раз в жизни.

— Извини. — Маверик усмехается. — Скажи мне ещё раз, как сильно ты меня любишь.

— Нет. Ты упустил свой шанс, приятель.

— Да ладно. — Он выпячивает нижнюю губу, и я тянусь и оттягиваю её большим пальцем. — Я буду умолять.

— Ты знаешь, что мне нравится, когда ты стоишь на коленях.

— Я встану на колени когда угодно, лишь бы…

Его телефон звонит и прерывает его. Он хватает его, вытаскивая из кармана, и вздыхает с облегчением, увидев имя.

— Это просто Даллас. Я думал, это может быть тренер.

— Можешь ответить.

— Нет. Я позвоню ему позже. Я получил целый урок о любви от него, Рида и Хадсона, так что теперь они знают. Я уверен, остальные ребята скоро узнают, потому что ты, оказывается, смотришь на меня, когда мы на льду.

Я смотрю на него с открытым ртом.

— Я не смотрю на тебя, ты самовлюблённый засранец. — Я вдавливаю пальцы ему в рёбра, и он хихикает. — Возьми свои слова обратно.

— Не убивай гонца. — Маверик уворачивается от моей атаки и встаёт, взваливая меня на плечо. Он шлёпает меня по заднице, и я хватаюсь за его футболку. — Где сегодня Пайпер?

— Что-то делает на арене, — говорю я. — А что? У тебя на меня планы, Миллер?

— Много планов, Рыжуля. Я буду смотреть тебе в глаза. Говорить всю эту приторную, слюнявую хрень, которую, как я думал, ненавижу, но с тобой я не могу наговориться. А потом я…

Его телефон снова звонит, и он останавливает нас в коридоре, на полпути к моей спальне.

— Ответь, — мягко говорю я, и он продолжает держать меня в руках, доставая телефон. — Твои друзья хотят с тобой поговорить, и это нормально, Маверик.

— Это не мои друзья. Это тренер.

— О.

— Какого чёрта он мне звонит? Он сказал, что даст мне знать через сорок восемь часов.

— Ответь, — повторяю я. — Я справлюсь. Правда.

— Я знаю, детка. — Он опускает меня на пол, и его взгляд встречается с моим. — У нас всё будет хорошо. Я обещаю, у нас всё будет хорошо.

— Да. — Я киваю. — Я знаю. Мы разберёмся.

Его плечи поникают, когда он отвечает.

— Алло, тренер. Да. Хорошо. Понял. Да, я ей скажу. Нет, приятель. Всё нормально. Вам не нужно… м-м-м. Понял. Ладно, спасибо. Увидимся завтра.

— Ну? — спрашиваю я, и по выражению его глаз я уже знаю, что он скажет.

— На Харпера было много запросов, и руководству пришлось действовать быстро. — Его горло дёргается, и он опускает подбородок к груди. — Они одобрили обмен после медицинских осмотров, и ESPN уже подхватил эту историю. «Скаты» хотят видеть тебя в Торонто через три дня.

— Три дня. — Я провожу рукой по лицу и киваю. — Ладно. Ну, вот и всё.

— По крайней мере, ты можешь прийти на командный ужин завтра, — говорит он, и это облегчает боль. Я буду с моими любимыми парнями ещё один раз. — И я помогу тебе собрать чемодан.

— Спасибо. — Я кладу щёку ему на плечо и вздыхаю. — Не могу поверить, что я нашла место, где была бы счастлива остаться навсегда, и теперь я должна уехать. Наверное, это моя вина, что я наконец пустила здесь корни.

— Ты пустила корни со мной, крошка Эмми, и у нас будут корни везде. Здесь. Там. Где бы ни оказались наши друзья. Теперь мы застряли вместе, и мы будем делать это шаг за шагом.

— Я знаю, что парни к завтрашнему дню уже услышат об обмене, но я хочу сказать им лично за ужином. И им я тоже хочу сказать о нас.

— Мы можем это сделать. Можем сказать всему миру, если хочешь.

— Давай начнём с команды. А там посмотрим.

Он сжимает мою руку.

— У нас всё будет хорошо, детка.

— Да. — Я улыбаюсь, и впервые с тех пор, как он сказал, что я могу уехать, я верю в это. — У нас всё будет просто отлично.

— Я не могу поверить, что ты должна ехать в Торонто. — Грант стонет. — Это отстой. Там холодно. У них там разве не лоси? Лоси могут убить.

— Многие вещи могут убить, Грант. — Хадсон похлопывает его по плечу. — Но если бы мне пришлось выбирать между Эмми и лосем, я бы выбрал Эмми.

— Когда ты уезжаешь? — спрашивает Райли.

— Я вылетаю послезавтра. Если медосмотр пройдет хорошо, я смогу играть меньше чем через неделю, — говорю я.

— Хочешь, я сломаю тебе коленную чашечку, Эм, чтобы тебе пришлось остаться? — вставляет Итан, и я смеюсь.

— Спасибо, И, но я предпочла бы сохранить колени в целости. — Я поджимаю под себя ноги и улыбаюсь парням. Они все собрались передо мной на полу в гостиной Маверика, и такое чувство, будто я читаю рассказы в библиотеке. Они ловят каждое моё слово, и даже Лиам прислонился к стене и слушает. — Возможно, это мой последний командный ужин в качестве игрока «Старс», но так просто вы от меня не избавитесь. Я всё равно буду появляться здесь иногда по вторникам, и, возможно, мы встретимся в плей-офф.

— О боже. Нет, Эмми. Я никогда не смогу врезать тебя в борт, — говорит Грант. — Я не сделаю этого.

— Она бы врезала тебе в ответ, — вставляет Коннор, и Сеймур кивает в знак согласия.

— Ты будешь искать жильё? — спрашивает Хадсон. — До конца регулярного сезона осталось всего полтора месяца.

— Нет. Пока они поселят меня в гостиницу. Мой контракт только на этот сезон, так что если они предложат мне продление, я начну искать что-то более постоянное. — Мой взгляд скользит к Маверику. Он наблюдает за мной из дверного проёма с радостной улыбкой на лице. — Или, может быть, где-то между Вашингтоном и Торонто.

— Кстати об этом, мы хотим кое-что вам сказать, — говорит Маверик.

Он протягивает руку, подзывая меня, и я перебираюсь через Коннора и Гранта, чтобы добраться до него. Итан пытается схватить меня за лодыжку, но я отбиваюсь.

— Что происходит? — шепчет Райли.

— Не знаю. Надеюсь, что-то хорошее, — шепчет в ответ Грант, и я буду скучать по тому, чтобы видеть, кто из них завоюет сердце Лекси. — Мы поставили Madden на паузу ради этого. Объявление Эмми того стоило, но никогда не знаешь, что у Капа на уме.

— Рад знать, чего я стою. — Маверик фыркает и обнимает меня за плечи. Он смотрит на меня, и его улыбка с ямочками ярче, чем я когда-либо видела. — Ты в порядке, крошка Эмми?

— Я в полном порядке, красавчик.

— Хочешь сказать им ты, или мне?

— Какого чёрта. — Итан встаёт. — Пожалуйста, не говори мне, что ты тоже уезжаешь, Мав. О боже. Всю команду разбивают, да? Следующее, что мы узнаем, Лиам будет в Финиксе и жаловаться на жару. Сеймур будет в Монреале, а Грант — в Европе, потому что он не смог попасть в новый состав.

— Я ненавижу жару, — ворчит Лиам.

— Ого, иди ты. — Грант запускает подушку через комнату, и она попадает Итану в лицо. — Если кто и поедет в Европу, так это ты. Твои вбрасывания были дерьмовыми последние две игры.

— Я не могу поехать в Монреаль. Брук беременна, и вся её семья здесь. — Каждая пара глаз останавливается на Сеймуре, и он ухмыляется. — А, точно. Сюрприз! Я буду отцом, черт возьми, — говорит он, и комната взрывается криками одобрения.

— Боже, я буду скучать по этому хаосу, — шепчу я, и Маверик смеётся.

— Ты уверена? Я слышал слухи, что в Торонто немного спокойнее. У них не будет такой связи, как у нас, и у них точно не будет Гранта или Итана.

— Шесть месяцев назад я была бы благодарна за тишину и покой. Но теперь я привыкла, и я люблю этот шум.

— Я люблю тебя, — бормочет он и целует меня в лоб.

— Ого. Это что сейчас было, Кэп? — Коннор моргает, и все головы поворачиваются в нашу сторону. — Почему ты целуешь Эмми?

— Да. Итак. — Маверик трёт затылок, и его щёки розовеют. — Мы, э-э-э, встречаемся. И не в смысле «просто встречаемся». Это больше в смысле «я люблю тебя»? Я знаю, что раньше я такого не испытывал, и я всё ещё пытаюсь освоиться, чтобы не облажаться, но я счастлив. Мы счастливы, и мы хотели, чтобы вы все знали. Вы наша семья, и мы не хотим больше держать это в секрете.

— Эмми, — шепчет Грант. — Моргни дважды, если тебе нужна помощь. Я всегда хотел быть героем.

— Тронешь её — умрёшь, Эверетт, — говорит Маверик, и я никогда в жизни не слышала ничего более горячего.

— Я тоже его люблю, — говорю я им. — Я приехала сюда не для того, чтобы влюбиться в очередного хоккеиста, и уж точно не ожидала, что это будет Маверик. Но я рада, что это был он, потому что он вернул мне веру в себя так, как я давно искала, но боялась в этом признаться. Я не та, кем была, когда приехала в Вашингтон, и думаю, это хорошо. Все вы сыграли свою роль в этих изменениях, и я не могу вас отблагодарить за то, что вы открыли свои сердца колючей женщине, которой просто нужно было снова научиться доверять.

— Да ёбаный в рот. — Итан вытирает глаза. — Ты решила меня сегодня довести до слёз, Эмми?

— Мы тоже любим тебя, Эм. Не так, как Кэп, очевидно, но ты всегда будешь частью нас. Это не изменится только потому, что ты будешь в пятистах милях отсюда, — говорит Райли.

— Можешь быть с нами колючей сколько хочешь, — вставляет Коннор. — Чёрт возьми, мы и так уже имеем дело с колючей задницей Лиама. Справимся с еще одной.

— Спасибо, ребята. — Я тру рукой грудь и улыбаюсь. — Я ненавижу, что мне приходится уезжать, но это не прощание.

Маверик отворачивается и зарывается лицом в мои волосы.

— Хватит этой грустной фигни. Мы будем здесь и на следующей неделе, и через неделю. Эмми скоро вернётся, и даже если может показаться, что всё остальное меняется, это не изменится. Возьмите пиво, включите Madden, чтобы я мог посмотреть, как Гранту надирают задницу, поднимите тост за то, что Сеймур станет отцом, и давайте отлично проведём остаток вечера.

Все расходятся по гостиной, идут на кухню и на балкон. Грант и Итан спорят из-за контроллера, а Лиам похлопывает Сеймура по спине, и редкая улыбка пробивается на лице вратаря, когда он смотрит на снимок УЗИ.

Больно уезжать из места, которое я так сильно люблю, от людей, которые мне дороги, но я знаю, что место для меня здесь всегда найдётся.

Я кладу голову на грудь Маверику и смотрю на его телефон, пока он листает свои аккаунты в соцсетях.

— У тебя пятьсот непрочитанных сообщений? — спрашиваю я.

— Да. Я не хочу на них смотреть. — Он зевает и чешет щёку. — Большинство из них — номера телефонов или фотографии от женщин. Открывать их кажется приглашением, а я не хочу, чтобы в общении с болельщиками были размытые границы или смешанные сигналы.

— Какие фотографии?

— Используй воображение, Рыжуля.

— Это действительно работает?

— Раньше работало. — Маверик пожимает плечами. — Стыдно признавать, но это правда. Подтверждение, помнишь? Они давали мне то, что я хотел, а я давал им то, что хотели они.

— Как ты выбирал, кому ответить? Здесь только за сегодняшний вечер восемнадцать сообщений от женщин из Вашингтона. Ты открывал их все и выбирал самую горячую?

— Иногда. Мужчины — визуальные создания, Эм. Ты знаешь, что нам много не нужно, чтобы завестись, и когда я был двадцатипятилетним парнем, который мог купить всё, что захочет, фотографии хорошей груди и обещания минета было достаточно, чтобы меня добиться.

— А теперь? — спрашиваю я.

Он никогда не давал мне повода ему не доверять, и я бы доверяла ему даже за пятьсот миль отсюда. Но мне нужно это услышать. Какая-то эгоистичная часть меня хочет знать, что для него существую только я.

— А теперь мне не нужно всё это дерьмо. Я счастливее в тридцать, чем был в двадцать четыре, а тогда я думал, что на вершине мира. Я мог бы открыть все пятьсот этих сообщений, и ни одно из них не принесло бы мне удовлетворения, которое даришь ты, Рыжая. Ты выглядишь чертовски божественно в моей футболке, и я не могу дождаться, чтобы снять её с тебя. — Он бросает телефон на подушку и накатывает на меня сверху. — Мой пароль такой же, как когда мы искали на моём телефоне фургоны для твоего отца, и он никогда не изменится. У меня есть прошлое, но у меня есть и будущее, и это будущее — с тобой. Если тебе когда-нибудь станет не по себе, я хочу, чтобы ты посмотрела на все эти непрочитанные сообщения и знала, что ты достаточно хороша, детка. Я выберу ночь с тобой вместо ночи с кем-либо ещё в любой день.

— Подожди-ка. — Я обхватываю ногой его талию, и его рука скользит вверх по моему бедру. Его большой палец проводит по передней части моих трусов, и я выгибаю спину от матраса. — Твой пароль — 3669.

— Так и есть.

— Это моё имя[48]. Почему ты используешь моё имя в качестве пароля?

— Это твой вопрос дня?

— Да.

— Я использую твоё имя в качестве пароля, потому что я, блять, без ума от тебя, Хартвелл. Был с той минуты, как увидел тебя.

— Ты пугаешь, Миллер. — Я приподнимаю бёдра, чтобы встретить его, и он вздрагивает на выдохе. — Может быть, однажды мы сможем притвориться, что не знаем друг друга. Я пришлю тебе фотографию своей груди и посмотрю, сколько времени тебе понадобится, чтобы ответить. Ты сможешь попытаться подкатить ко мне с теми приёмами, которые использовал, когда был самым горячим плейбоем Америки. Будет весело.

— Невозможно. Я никогда не смогу притвориться, что не знаю тебя. Ты моя любимая девочка.

Я просыпаюсь утром в день отъезда в Торонто в объятиях Маверика. Моё лицо зарыто в его грудь, его руки держат меня крепко, так что я не могу выбраться. Хотя я никогда бы и не пыталась выбраться. Не из такого счастья.

— Доброе утро, — говорит он, поглаживая мою спину. — Как спалось?

— Не очень хорошо, — признаюсь я, поднимая подбородок и глядя на него. — А тебе?

— Примерно так же. Кажется, половину ночи я смотрел на тебя, как извращенец. — Его улыбка трогает уголки его губ, и он убирает прядь волос за моё ухо. — Я знаю, что у тебя есть всего пара часов перед вылетом. Ты, наверное, хочешь попрощаться с Пайпер и перепроверить, всё ли собрано, и я не хочу тебе мешать.

— Я хочу провести их с тобой. Вообще-то, я надеялась, что мы кое-что успеем сделать до моего отъезда.

— Надеюсь, это связано с твоей задницей. Ты была так хороша прошлой ночью, детка.

Его восхищение моим телом при свете раннего утра заставляет меня краснеть. Краснеть и от мыслей о спутанных простынях, и о мягком подбадривании, и о нежной похвале, которую он шептал мне на ухо, помогая расслабиться и привыкнуть к двум пальцам. «Вот так, Эмми. Посмотри, как хорошо ты меня принимаешь. У тебя так здорово получается. Я никогда не видел ничего красивее».

— Хватит говорить о моей заднице, — бормочу я беззлобно, и его рука гладит меня.

— Трудно удержаться. Ты её видела? Ладно, извини. Хватит шуток. Что ты хочешь сделать перед отъездом?

— Можем поехать на арену? Я не каталась несколько дней, и хочу немного побросать шайбы по воротам. Как в день нашей первой встречи.

— Немного ностальгии. — Маверик усмехается. — Звучит как лучший способ провести утро. Сегодня у нас нет тренировки, так что там будет пусто. Ты можешь насладиться тихой ареной без этих оболтусов.

— А если я хочу, чтобы ты вёл себя как оболтус? Если я хочу, чтобы ты вел себя как тогда?

— Ты имеешь в виду, когда я с тобой флиртовал?

— Ты сказал, что это был не флирт.

— Да, я соврал. — Он смеётся и осторожно выпутывается из моих рук. — Я флиртовал с тобой очень давно, Рыжуля. Не отставай.

— Ты самый невыносимый мужчина из всех, кого я встречала.

— И тем не менее, ты здесь. Голая в моей постели и, блять, без ума от меня.

— Да. — Я улыбаюсь и сажусь на него сверху, прижимая его руки к кровати над головой. — Я здесь.

— Клянусь богом, если ты ещё раз меня обманешь, Хартвелл, у тебя будут большие проблемы. Ты заставляешь меня выглядеть как гребаный новичок, — кричит Маверик через лёд, и я усмехаюсь.

— Я не виновата, что ты купился. — Я проезжаю круг вокруг противоположных ворот и касаюсь шайбы клюшкой. — Старейший приём.

— Я думаю о том, что на тебе под свитером.

— Ты знаешь, что на мне. Ты видел, как я его надевала.

— Видел. И теперь я хочу его снять. — Его глаза блестят. — Выложись по полной, Рыжуля. Ты же знаешь, я большой мальчик, я выдержу.

Я сдерживаю ответ. Я знаю, что он пытается меня разозлить. Он пытается забраться мне под кожу так же, как залез под меня перед уходом из квартиры — одной рукой сжимая мою грудь, а другой скользя между ног.

Час на льду, и моё тело покрыто потом. Никто из нас не уступает друг другу ни дюйма, и мне нравится, что мы можем так соревноваться. Мне нравится, что он не даёт мне забить, и мне нравится, что я не сдаюсь ему.

Маверик защищает ворота так, будто от этого зависит его жизнь. Я повторяю обманные броски снова и снова, посылая шайбу влево, вправо и в центр, надеясь протолкнуть её между его коленей.

У него было несколько месяцев, чтобы изучить мою игру, и он делает больше сейвов, чем в первый раз, когда мы соревновались. Я в невыгодном положении, но не сдаюсь, снова и снова бросая шайбу, пока мои руки не становятся такими тяжёлыми, что я знаю: они будут болеть несколько дней.

— Детка, — пыхтит он, сгибаясь пополам и хватая ртом воздух. — Нам нужно остановиться.

— Устал, Миллер? — Я подъезжаю к нему и касаюсь его плеча. — Я могу продолжать.

— Знаю, что можешь. Ты — машина. — Он снимает перчатки и тянет меня к себе, его шлем касается моего. — Но тебе скоро вылетать, и я хочу успеть принять с тобой душ.

— Ты ставишь жёсткие условия. — Я улыбаюсь и обхватываю руками его шею. — Ладно. Мы можем идти. Если ты признаешь поражение и скажешь, что я выиграла.

— Ты не выиграла.

— Твой процент отражённых бросков меньше семидесяти.

— Лучше, чем в первый раз, когда мне пришлось защищать ворота от твоей талантливой задницы. — Он щиплет меня за ягодицу, и я смеюсь. — Я хочу кое-что показать тебе перед уходом.

— Что это?

— Пошли.

Маверик держит меня за руку через весь лёд, направляясь к туннелю раздевалки. Он осторожно ведёт меня по ковру, останавливаясь у двери с табличкой «Аудио- и видеооборудование».

— Мы не будем снимать порно, — говорю я.

— О, да ладно, Рыжуля.

— Я пришлю тебе сколько угодно видео, но я против использования оборудования команды НХЛ для съёмок минета.

— Этот твой рот. — Он проводит большим пальцем по моей нижней губе. — Я столько всего хочу с ним сделать.

— Поэтому мы идём в подсобку?

— Не совсем. Закрой глаза, крошка Эмми.

Я слушаюсь его, закрывая глаза и упираясь ладонью в стену. Слышен звон ключей и поворот замка. Дверь скрипит, и Маверик толкает меня вперёд.

— Это какая-то ловушка? — спрашиваю я.

— Дай мне ещё секунду. — Я слышу щелчок выключателя, и в подсобке становится светлее. — Ладно. Открывай.

Я моргаю и осматриваюсь вокруг.

Комната, где раньше хранились старые видеозаписи десятилетней давности, опустела, и передо мной маленькая раздевалка. Настоящая раздевалка, с большим пространством, ярко-голубыми стенами и дверью с табличкой «ДУШ». Слева — туалетный столик с большим зеркалом и табуретом. В дальнем углу несколько кожаных кресел, а между ними маленький столик с вазой, полной подсолнухов. В правой части комнаты — ряд открытых шкафчиков из дерева и длинная скамейка. На вешалке висит одно-единственное джерси. Мое.

— Что… — Я сглатываю и оглядываюсь по сторонам. — Маверик. Что это?

— Мы с тренером работали над этим некоторое время. Вечность ушла на то, чтобы получить разрешения на прокладку труб и всё такое, так что мы немного отстали от графика. Ты заслуживаешь место, которое можно назвать своим. Даже если ты не будешь ей пользоваться, она всё равно твоя. Следующая женщина в нашей команде сможет ее использовать, и ты сможешь пользоваться ей, когда будешь в городе на выездной игре.

— О боже. — Я провожу пальцем по рамке с командной фотографией, которую Мейвен сделала после тренировки. Маверик сидит на спине Хадсона. Грант и Итан показывают друг другу козу. Я стою в центре, приложив руку ко лбу, с сияющими глазами. — Ты всё это сделал для меня?

— Ага. — Он пожимает плечами, будто это не важно. — Я подумал, это сделает тебя счастливой.

— Я всегда хотела что-то подобное. Спасибо, что ты мне это подарил.

— Мы ещё не закончили. — Маверик ведёт меня к двери в ванную, распахивает её и улыбается, когда я ахаю. — Ванна и душ — роскошь, которой нет в нашей мужской раздевалке. Никому не говори, но я буду пробираться сюда после утренней тренировки, чтобы понежиться с часок.

Там также фен и крючки на стене для полотенец. Ещё цветы занимают место на двойной раковине, и очевидно, что кто-то потратил много времени и сил, чтобы это выглядело так хорошо. Я не могу дождаться, когда маленькие девочки, которые смотрят игры и носят мои джерси, увидят это. Я не могу дождаться, когда Рейчел это увидит. Это даёт мне надежду, что однажды женщины в спорте везде будут восприниматься как равные своими коллегами.

— Это идеально, — шепчу я. — Мне так нравится, Маверик.

— Хорошо. — Он сжимает мою руку. — Жаль, что мы не успели подготовить это раньше.

— Ничего страшного. Просто знать, что ты вложил столько сил в то, чтобы создать это для меня… — Я замолкаю и смотрю на него. — Я так тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю. И даже если тебя здесь не будет, твоё наследие останется. Мы назовём это «Комнатой Хартвелл».

— Вы не можете этого сделать.

— Уже сделали. Табличка на стене над дверью, а табличку снять нельзя. К дурной примете.

— Маверик.

— Эмерсон. Не спорь со мной. Ты не выиграешь.

— Ладно. — Я кусаю нижнюю губу и наклоняюсь, чтобы поцеловать его в щёку. — Спасибо.

— Спасибо, что позволила мне заботиться о тебе. — Он отстёгивает мой шлем и бросает его на один из стульев. — Спасибо, что позволила мне быть рядом.

Мы с Мавериком не прощаемся надолго, когда он высаживает меня в аэропорту.

У него уже планы быть в Торонто на следующей неделе, в трёхдневный перерыв между играми «Старс». Я обещала позвонить, когда доберусь до номера, и когда я открываю дверь и бросаю сумки на пол своего нового пристанища вдали от дома, я вздыхаю с облегчением.

Сегодняшний день был долгим. Хорошим, но долгим. Я вымотана и морально, и физически, и я не могу дождаться, когда смою с себя самолёт и поговорю с Мавериком перед завтрашним медосмотром.

Я достаю телефон и быстро печатаю ему сообщение.

Я хмурюсь и перечитываю его сообщение дважды.

Маверик не отвечает, и я иду к кроватям, пытаясь разгадать его загадку. Что-то привлекает моё внимание краем глаза, и когда я поднимаю взгляд, я визжу.

Маверик развалился на матрасе, заложив руки за голову и скрестив лодыжки.

— Долго же ты, — тянет он, лениво ухмыляясь.

— Что… какого чёрта ты здесь делаешь?

— Да ладно тебе, крошка Эмми. — Он свешивает ноги с края кровати и встаёт. — Ты правда думала, что я позволю тебе провести первую ночь в новом городе одной?

— Как… когда… ты телепортировался, что ли? — Я оглядываюсь, задаваясь вопросом, не галлюцинации ли у меня. — Я ведь в Торонто, да?

— Да. — Его ямочки появляются, и его смех мягкий и нежный. — Я прилетел на частном самолёте. Богатство иногда бывает полезным. Например, когда хочешь улететь в другую страну через две минуты после того, как твоя девушка зашла в аэропорт.

Я смотрю на него с открытым ртом, пытаясь найти слова, но не могу выдавить ни звука.

— Иди сюда, детка, — говорит он, нарушая тишину, и я бегу к нему.

Я прыгаю в его объятия, он кружит меня, его рука на моей пояснице, а губы тёплые на моей щеке.

— Это лучший сюрприз, — шепчу я и отстраняюсь, чтобы посмотреть на него. — Что ты будешь делать с завтрашней тренировкой?

— Тренер дал мне выходной. Сказал, это в обмен на то, что ему больше не придётся читать о моей личной жизни на сплетнических сайтах. Положительное последствие того, что я держу свой член в штанах на людях. В пятницу утром я вернусь в Вашингтон, а там всего несколько дней до нашей следующей встречи. Время пролетит незаметно.

— Я просто поражена. — Я шмыгаю носом и качаю головой. — Я ни секунды в тебе не сомневалась, Маверик Миллер. Но это уже следующий уровень.

— Прилететь к своей девушке — не подвиг, крошка Эмми. Это привилегия, и очередная хорошая вещь, которую ты заслуживаешь.

Я вижу одинокую слезу, висящую на кончике его ресницы, и целую её.

— Ты как из мечты.

— Это ты мне говоришь. — Он трёт моё плечо. — Я забронировал ещё один номер на случай, если ты захочешь немного побыть одна, чтобы ты отдохнула без того, чтобы я дышал тебе в спину.

— Последнее, чего я от тебя хочу — это пространство. Ты никуда не уйдёшь, красавчик.

Маверик тянет меня к кровати, и мы падаем на матрас переплетаясь.

— Я люблю тебя, крошка Эмми.

— Я тоже тебя люблю, и сегодня начинаешь ты с вопросом.

— Самый лёгкий вопрос в мире. — Он сияет. — Как ты относишься к тому, чтобы позволить мне быть рядом с тобой вечно, Рыжуля?

Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбку.

— Не могу дождаться.

Год спустя

— Я благодарен, что ты привез мне эти джерси, — говорю я Броуди Сондерсу, моему бывшему хоккейному тренеру, по телефону. Я вытаскиваю Мерфи из ванны и заворачиваю в теплое полотенце. Когда я показываю ей язык, она издает такой милый визг, что у меня перехватывает дыхание. — Мы с Эмми начнем праздновать Рождество, когда она через час вернётся домой из Милуоки. Мы утром едем в Детройт навестить ее отца, после того как Мерфи откроет свои подарки.

— Она не знает? — Спрашивает Броуди.

— Нет. Сборная США не обнародует состав до завтра, и я убедил остальных в команде повременить с публикацией олимпийского состава, пока я не смогу удивить ее.

— Черт возьми. Прошел год с ухода на пенсию, а твоя власть в хоккейном мире поражает меня.

— Быть одним из лучших игроков всех времен выгодно. — Я целую Мерфи в лоб и иду по коридору в детскую, чтобы привести ее в порядок. — За исключением того, что я боюсь, что этот титул у меня скоро могут отобрать. Этот парень из Лос-Анджелеса в сезоне просто рок-звезда. Ему сколько? Двадцать четыре?

— Твои рекорды не могут сохраняться вечно, Миллер. Но если ты когда-нибудь захочешь вернуться и защищать их, я могу включить тебя в нашу третью линию, — говорит он, и я смеюсь.

— Этого никогда не случится. Я доволен. Этим утром мы с Мерфом провели два часа, играя со строительными блоками. Чертовски приятнее чем, когда мне надирают задницу на тренировке. Все же спасибо за предложение. — Я сажаю Мерфи на бедро. В два года ее рыжие волосы начинают становиться длиннее. Ее зеленые глаза стали более выразительными, чем полгода назад, и я не могу поверить, насколько большой она стала. — Говоря о рекордах, я не могу поверить, что ты тренируешь гребаную Олимпийскую команду, чувак. Поговорим о сбывшейся мечте. Нет никого, кто лучше подходил бы для этой работы.

— Сюрреалистично, честно. — На его конце провода раздается шорох. Тяжелый вздох и щелчок закрывающейся двери. — Между нами говоря, я думаю, что они взяли не того парня.

— Почему? — Спрашиваю я, глядя сверху вниз на свою дочь, когда укладываю ее на пеленальный столик. Я провожу большим пальцем по ее щеке, когда она улыбается мне, и я до сих пор ни хрена не понимаю, как я помог создать что-то настолько совершенное. — Ты самый молодой тренер, заработавший сколько? Тысячу побед? Три Кубка Стэнли, и еще больше на подходе. Вполне заслуженно, если хочешь знать мое мнение.

— Типо того, — бормочет Броуди, а этот парень никогда не умел принимать комплименты. — Ты планируешь ехать в Италию на игры?

— Надеюсь. — Я надеваю на Мерфи пару леггинс, затем тянусь за ее миниатюрной майкой, волна эмоций чуть не сбивает меня с ног, когда я вижу фамилию на спине. Я не уверен, что когда-нибудь наступит день, когда я не буду гордиться своей женой и всеми ее достижениями, включая игру всех звезд, в которой она приняла участие сегодня вечером. Гол и голевая передача, и я не могу дождаться, чтобы расцеловать ее до смерти, когда она вернется домой. — Идея взять Мерфи с собой на восьмичасовой рейс на самолете звучит как ад, но оно того стоит, чтобы увидеть мою девочку в действии. Кстати, мне нужно идти.

— Дай мне знать, когда вернешься из Детройта. Зайдем куда-нибудь выпить.

— Кто же знал, что ты будешь так отчаянно хотеть провести со мной время, — шучу я и слышу, как он хмурится по телефону. — Счастливого Рождества, тренер.

— Счастливого Рождества, Миллер.

Мы с Броуди вешаем трубку, и я снова смотрю на Мерфи. Она моргает, глядя на меня, широко улыбается и так похожа на Эмми. Я подхватываю ее на руки, наслаждаясь ее хихиканьем и задаваясь вопросом, какого черта раньше я хотел веселиться и спать со случайной женщиной каждую ночь вместо этого.

— Ты мой ангел, Мерфи, — говорю я, целуя ее в лоб. — Мы с мамой так сильно тебя любим. Ты знаешь это?

— Папа. — Она снова хихикает, и я не уверен, что когда-нибудь настанет день, когда у меня не затуманятся глаза, когда она меня так назовет. Это лучшее прозвище, которое у меня когда-либо было. — Поиграем в куклы?

— Хочешь поиграть в куклы? Мы можем заняться этим, пока ждем маму. Давай я заверну тебя, как буррито, чтобы сюрприз не заканчивались. — Я набрасываю покрывало с жирафом ей на плечи, как накидку, и направляюсь в гостиную, где оборудована ее игровая зона. — Что скажешь, Мерфи? Барби? Или пупсы?

— Барби! — Мерфи кричит, и я смеюсь.

— Хорошо, но мне нужно сфотографировать, как ты играешь с ними, чтобы я мог отправить дяде Лиаму. Он очень гордится Домом Мечты, который купил тебе.

— Волчун, — говорит она, направляясь к ряду кукол, когда я опускаю ее на ковер. — И Котик.

— Ага. Это он. Сварливый дядя, любящий кошек, который ненавидит всех, кроме тебя и тети Пайпер. Я улыбаюсь и делаю несколько снимков, отправляя их в групповой чат.

Я улыбаюсь и бросаю телефон на диван, игнорируя входящие сообщения. Мерфи зевает и протягивает мне Барби.

— Хочу спать, папочка.

— Мне очень жаль, малышка. Я знаю, тебе давно пора спать, но мама скоро вернется, и я хочу, чтобы она посмотрела, во что ты одета, прежде чем мы уложим тебя в твою большую девичью кроватку.

— Мама бокей? — спрашивает она, и я киваю.

— Правильно, ангел. У мамы сегодня был хоккей. Она забила гол. Ты можешь сказать «гол», Мерф?

— Бол! — визжит она, и я смеюсь.

— Достаточно близко. — Открывается входная дверь, и я поворачиваю голову. В фойе появляется Эмми с чемоданом в руке и шапочкой на голове, и я улыбаюсь. — Вот и она. Привет, мама.

— Привет, — говорит Эмми, роняя сумку на пол. Ее темно-синий спортивный костюм подчеркивает бедра, которые она несколько месяцев приводила в идеальную форму после рождения Мерфи, и она улыбается мне. — Что это моя малышка не спит?

Мерфи взвизгивает и встает, подходя к Эмми на нетвердых ногах. Эмми поднимает ее и кружит, целуя в щеку, лоб и волосы. Я смотрю на них двоих, любовь всей моей гребаной жизни и лучший подарок, который я когда-либо мог получить.

Шесть лет назад я бы рассмеялся в лицо тому, кто сказал бы мне, что я проведу ночь перед Сочельником именно так. Старый я был бы в баре после игры, пытаясь найти самую горячую штучку, чтобы привести ее домой, но теперь я знаю, что занимался этим дерьмом, чтобы заполнить пустоту. Что в глубине души, это то, чего я действительно хотел: быть с одним и тем же человеком снова и снова. Кто-то, с кем я мог бы построить дом, создать семью, и когда глаза Эмми встречаются с моими, я знаю, что пятидесяти лет с ней и Мерфи будет недостаточно.

— Я подумал, может быть, она лучше выспится в самолете, если я уложу ее попозже сегодня, — говорю я, жестом подзывая ее к себе. — Но бедняжка чертовски устала.

— Я рада, что застала свою малышку, — бормочет Эмми, соприкасаясь их носами. Она присоединяется ко мне на диване, меняя позу так, чтобы ее ноги были у меня на коленях. Я расшнуровываю ее кроссовки и бросаю их на пол, растирая ее ступни. — Мы можем справиться с истерикой утром.

— Расскажи мне об игре. Похоже, ты сегодня была в ударе, Хартвелл.

— Просто пытаюсь убедиться, что мое наследие круче твоего. — Она вздыхает, баюкая Мерфи и нежно укачивая ее. — Мы хорошо играли как команда. Хорошая коммуникация, резкие переходы, чистые передачи. Я знаю, что до начала плей-офф осталось три с половиной месяца, но я думаю, что в этом году у нас есть шанс.

— Я не могу дождаться, когда увижу, как ты поднимешь кубок над головой, детка. — Я поднимаю руку к ее икре, улыбаясь, когда она издает тихий стон и тает на диване. — Я буду в первом ряду у стекла, гордо одетый в футболку с надписью, что «эта горячая штучка — моя жена».

— Задница! — восклицает Мерфи, и Эмми бросает на меня взгляд.

— Это твоя вина, Миллер.

— Просто готовлю ее к тому моменту, когда она начнет щебетать с парнями на льду. — Я наклоняюсь и целую коленку Эмми. — Хочешь подарки?

— Если принесешь их. Мне слишком удобно, а малышка начинает засыпать, — говорит Эмми, сдерживая зевок. — Я тоже.

— Мы быстро. — Я сжимаю ее ногу и встаю, хватая большую коробку, адресованную ей, и коробку поменьше, адресованную мне. — Ты открывай первая.

— Хороший ответ, красавчик. — Она передает Мерфи мне и отклеивает скотч с оберточной бумаги, в то время как я практически дрожу от нервов. Я ждал этого весь день, но как бы сильно мне ни хотелось поторопить ее, она ждала этого момента всю свою жизнь. Она просто не знает, что это вот-вот произойдет. — У тебя проблемы с животом?

— Нет. — Я развязываю узел на покрывале Мерфи, готовясь сбросить одеяло, в которое она завернута. — Я нервничаю. Взволнован.

— Должно быть, там что-то стоящее. — Она разрывает бумагу, обнаруживая под ней большую коробку. — На ощупь она легкая.

— Подожди. — Я дергаю за подол своего свитера, и Эмми ухмыляется. — Вытащи голову из канавы, Хартвелл. Мое тело — не твой подарок.

— Может им стать.

— Только не при ребенке, мама. Закрой глаза, затем открой коробку. Пожалуйста, — добавляю я, когда она приподнимает бровь.

— Только если ты позволишь мне позже поруководить в спальне, — говорит она, и я взрываюсь смехом.

— Детка, ты всегда главная.

— Детка! — вторит Мерфи, и я снова смеюсь.

— Хорошо. Но только потому, что ты так вежливо попросил, — говорит Эмми.

Она закрывает глаза, и я стаскиваю с себя свитер, обнажая джерси Сборной США с ее фамилией и номером, вышитыми на спине. Я избавляюсь от одеяла Мерфи и прижимаю ее к себе, поворачиваясь так, чтобы Эмми могла видеть нас, когда откроет глаза. Крышка коробки слетает. Бумага падает на пол, и раздается фырканье.

— Можно мне посмотреть? — спрашивает она.

— Да. Можешь посмотреть, — говорю я, ожидая ее реакции.

— Что за… это… подожди. — Эмми ахает и дергает меня… за… ее… джерси, руки веером ложатся мне на плечи. — Тебе нужно объяснить, что, черт возьми, происходит, потому что, похоже, я…

— Попала в женскую олимпийскую сборную? — Я поворачиваюсь к ней лицом, любуясь ее открытым ртом и широко раскрытыми глазами. Она фыркает, когда видит такую же джерси Мерфи, крошечного размера, которую я сделал на заказ. — Да, мама. Ты это сделала. Еще и капитан, потому что все, к чему стремится моя сильная, решительная, невероятная девочка, оказывается у нее.

— Боже мой, — шепчет Эмми. Она моргает, по ее щеке скатывается слеза. — Я мечтала об этом моменте с тех пор, как впервые взяла в руки хоккейную клюшку. С тех пор, как мой папа научил меня играть. — Она останавливается, чтобы сделать прерывистый вдох. — Это не… ты издеваешься надо мной? Не может быть, чтобы это было по-настоящему.

— Это правда, милая. Еще один пункт в твоем длинном, впечатляющем списке достижений, и мы с Мерфи так гордимся тобой.

— Маверик. — Эмми тянется ко мне, хватает за воротник и притягивает мой рот к своему. Она целует меня, улыбаясь, когда Мерфи хихикает и хлопает в ладоши между нами. — Я так много работала ради этого.

— Сильнее, чем кто-либо другой. Я когда-нибудь рассказывал тебе, что я сказал твоему бывшему в той игре, в которую мы играли против него? — Я обхватываю ее шею, прижимая большой палец к коже. — Много-много лет назад.

— Что-то о размере твоего динь-дона? Я могу представить, как это делает Маверик пятилетней давности.

— Динь-дон? Две ночи назад ты называла его моим твердым, толстым…

— Ты держишь на руках нашу дочь, Миллер, — предупреждает она. — Я не собираюсь выпаливать анатомические термины, из-за которых нам позвонят из ее детского сада.

— Справедливое замечание. — Я передаю Мерфи ей и откидываюсь на спинку дивана. — Я дал ему понять, что его возможные дети захотят носить твою джерси. Я сказал, что ты будешь включена в Зал Славы, и никто никогда не узнает, кто он, черт возьми, такой. Я убедился, что он осознает, что ты спортсменка лучше, чем он когда-либо будет, и я верил в каждое слово. Даже тогда.

— Ты верил в меня с самого начала. — Эмми сворачивается калачиком рядом со мной, Мерфи слегка зевает, что говорит мне о том, что она в нескольких секундах от того, чтобы заснуть. — Даже когда я не выносила тебя.

— Не лги. Это был твой способ флиртовать со мной. — Я ухмыляюсь и целую ее волосы. — Могу я открыть тебе секрет?

— Это все сон, от которого я очень скоро проснусь?

— Неа. Все гораздо круче.

— Давай послушаем, в чем дело, красавчик.

— Я рад, что в джерси Хартвелл, а не Миллера. Ты так чертовски усердно боролась, чтобы сделать себе имя в этом виде спорта, задолго до того, как вышла за меня. Ты талантлива. Первопроходец. Благодаря тебе у нас в лиге играет еще одна женщина. Как чертов вратарь, и я знаю, что это только начало. — Теперь, когда Мерфи крепко спит, я не чувствую себя виноватой из-за этой вульгарности. — Как бы мне ни нравилось, что ты моя, что я могу провести остаток своей жизни, называя тебя своей женой, сейчас твое время блистать. Я бы никогда, никогда не хотел, чтобы этот момент касался кого-то, кроме тебя, крошка Эмми.

— Я люблю тебя. — Она касается моей щеки, пальцами играя с кончиками моих волос, которые длиннее у ушей. — Спасибо, что никогда не просил меня измениться ради тебя. Спасибо, что не испугался моего успеха. Спасибо, что позволил мне быть мамой и профессиональной спортсменкой.

— Детка, я готов быть отцом в декрете всю оставшуюся жизнь. Играй до шестидесяти пяти, если это сделает тебя счастливой. Мы с Мерфи придем поболеть за тебя на матче пивной лиги.

— А нашей расширенной команды ПЖХЛ[55] через два года?

— И на них тоже. Я до смешного влюблен в тебя, Эмерсон Хартвелл.

— Я слишком устала для секса, но теперь я хочу, чтобы ты был в этом, когда я буду кататься на тебе позже. — Она проводит пальцем по логотипу США у меня на груди. — Может быть, я заставлю тебя называть меня капитаном.

— Мамочка. Капитан. — Я целую ее в ухо. — Все, что захочешь.

— Открой свой подарок, — мягко говорит она. — Он не так хорош, как джерси, но, надеюсь, тебе понравится.

— Уверен, мне понравится. — Я держу маленькую коробочку и встряхиваю ее, напевая, когда слышу дребезжащий звук. — Я заинтригован, Хартвелл.

— Разорви бумагу, Миллер.

Я смеюсь и делаю, как она говорит, бросая оберточную бумагу на пол. Открываю коробку, замирая от того, что внутри.

— Детка. — Я поднимаю серебряное кольцо, рассматривая его. — Кольцо, которое я ношу, просто великолепно.

— Твое продавалось в сувенирном магазине в Вегасе. — Эмми толкает меня локтем в бок. — И на нем нет надписи.

— Надписи? — Я поворачиваю кольцо на бок, нахожу слова на внутренней стороне серебра. — M&Э. Владелицы моего сердца и души, — прочитал я.

— Это то, что ты говоришь нам каждый вечер, но я понимаю, как глупо указывать это на кольце. — Она морщится и качает головой. — Извини. Это слишком. Носи дальше кольцо из сувенирного магазина. Это…

— Слишком? Слишком? Эмми, ты и Мерфи — мое сердце и душа. Татуировки говорят об этом. — Я приподнимаю майку и джерси, демонстрируя слова, написанные чернилами у меня на груди — Красавчик Эмми. Отец Мерфи. — Жаль, что кольцо слишком маленькое, чтобы вместить все остальные слова. Что вы двое — мой мир. Смысл моей жизни и единственная цель моего существования. — Я сажаю ее к себе на колени, обнимаю за талию, чтобы одновременно обнимать ее и касаться ноги Мерфи. — Я собираюсь носить его каждую минуту каждого дня. Демонстрировать его в каждом интервью, на каждой встрече. Я никогда не сниму его, потому что хочу, чтобы каждый человек знал, что без тебя и Мерфи я всего лишь оболочка. Какой-то призрак, который плывет по жизни без имени. Ты — все, что мне когда-либо будет нужно. Если бы я оказался в глубинах ада, я знаю, если бы увидел тебя, я бы нашел выход. Ты и Мерфи — свет, Эмми, и никто, ни один гребаный человек на этой земле никогда не смог бы когда-нибудь завладеть большей частью моей души, чем вы двое.

— Почему ты такой идеальный? — Ее голова лежит у меня на плече, а рука на моей груди, прямо над моей татуировкой. — Почему мне так повезло, что ты мой?

— Думаю, ты делаешь меня таким. Ни с кем другим такого не было, и я бы никогда не хотел быть таким с кем-то другим. — Я беру ее пальцами за подбородок, чтобы поцеловать. — Я так сильно люблю тебя, Эмерсон Хартвелл. Мое сердце всегда любило тебя и всегда будет любить.

— Я тоже люблю тебя, Маверик Миллер. — Она улыбается, мягко, сонно. Чертовски идеально. Гребаный боже. — Я и подумать не могла, что наш первый праздник с Мерфи сможет когда-нибудь что-нибудь сможет превзойти, но я почти уверена, что этот — лучший, что у нас был.

— Счастливого Рождества, моя рыжая наемница, — шепчу я.

— Счастливого Рождества, красавчик, — отвечает она, и я самый счастливый ублюдок в мире.

ECHL — профессиональная хоккейная лига в Северной Америке, связанная с клубами Национальная хоккейная лига (НХЛ) и Американская хоккейная лига (AHL).

Тренировочные шутауты в хоккее — серия бросков по воротам на тренировке, направленная на улучшение точности, силы и быстроты реакции игрока. Включает броски с места, с хода, «в касание» после паса и добивания после отскоков. Часто проводится как индивидуально, так и в составе команды, включая отработку ситуаций большинства и взаимодействие с вратарём.

Плей-офф — стадия соревнований Национальной хоккейной лиги, в которой команды, отобранные по итогам регулярного сезона, играют серии матчей на выбывание. Победитель каждой серии проходит дальше, а поражённая команда выбывает. Финалом плей-офф является борьба за Кубок Стэнли.

Кубок Стэнли — главный трофей Национальной хоккейной лиги, вручаемый победителю плей-офф НХЛ. Считается одной из старейших и престижнейших спортивных наград Северной Америки (учреждён в 1893 году). Победитель определяется в серии матчей на выбывание между командами обеих конференций лиги.

Американская хоккейная лига (AHL) — главная фарм-лига Национальной хоккейной лиги. Служит связующим звеном между НХЛ и более низкими лигами: команды AHL развивают молодых игроков, а также дают игровую практику хоккеистам, которых могут вызвать в НХЛ.

Муссон — сезонный ветер в тропических и субтропических регионах, который меняет направление в зависимости от времени года. Летом приносит влажный воздух и обильные дожди, зимой — сухой и прохладный воздух. Муссоны особенно характерны для Южной и Юго-Восточной Азии.

«Goodbye Earl» — песня группы The Chicks (1999), представляющая собой чёрную комедию о домашнем насилии: по сюжету две подруги избавляются от мужа-абьюзера, инсценировав его естественную смерть. Название часто используется как культурная отсылка к женской солидарности, мести домашнему тирану и радикальному освобождению от токсичных отношений.

ESPN — крупная американская медиакомпания, специализирующаяся на спорте.

Майкл Майерс — культовый персонаж, маньяк-убийца из серии фильмов ужасов «Хэллоуин». Он является одним из самых узнаваемых злодеев в истории кино, наряду с Джейсоном Вурхизом из «Пятницы, 13-е» и Фредди Крюгером из «Кошмара на улице Вязов».

Он относится к группе нестероидных противовоспалительных препаратов (НПВП) и широко используется для снятия боли, жара и воспаления.

Юниоры в хоккейном лагере — это молодые спортсмены (обычно подростки), которые приезжают тренироваться и повышать своё мастерство.

Крестообразная связка — это одна из ключевых связок коленного сустава, которая соединяет бедренную и большеберцовую кости, обеспечивая стабильность колена. Название она получила из-за своего расположения крест-накрест.

Задрафтовали — значит, выбрали на драфте. Драфт — это специальная ярмарка талантов, где самые слабые клубы лиги (например, НХЛ) имеют право первыми выбрать себе лучших молодых игроков со всего мира. После этого только этот клуб может подписать с хоккеистом контракт.

TMZ — это популярный американский онлайн-таблоид и телевизионная программа, специализирующаяся на горячих новостях, сплетнях и скандалах из жизни знаменитостей. Запущенный в 2005 году, он известен своей оперативной работой, часто первым сообщая сенсационные подробности (смерть звезд, разводы, скандалы). Владельцем является Fox Corporation.

Кубок Келли ежегодно вручается чемпиону плей-офф ECHL. Он назван в честь Патрика Дж. Келли, одного из основателей ECHL. Келли занимал пост комиссара ECHL в течение первых восьми сезонов, а в 1996 году был назначен почетным комиссаром, и этот титул он сохраняет до сих пор.

Спесь — это чрезмерное самомнение, высокомерие, чванство и надменность, выражающиеся в пренебрежительном отношении к окружающим и стремлении подчеркнуть свое превосходство.

Eazy-E — американский рэпер, чье имя стало игрой слов: произношение «Easy» (легкий, непринужденный) сочеталось с первой буквой его настоящего имени (E). Из-за грамматических правил английского языка на письме он использовал вариант Eazy, чтобы сохранить звучание «Изи», но визуально выделиться. Это классический пример того, как прозвище строится на фонетике, а не на правильном написании.

Уличное/рэп-прозвище — в хип-хоп культуре прозвища часто подчеркивают статус (крутизну, связи) или материальное положение человека.

В конце второй части Дока отправляет молнией в 1885 год, а Марти получает телеграмму: «Я в 1885 году». И всё — титры. Тогда зрителям пришлось ждать целый год, чтобы узнать, что дальше. С тех пор это стандартный пример того, как закончить фильм на самом интересном месте.

Gatorade (Гейторейд) — это популярный изотонический напиток, созданный для восполнения жидкости, электролитов (натрий, калий) и энергии (углеводы), теряемых организмом во время интенсивных физических нагрузок и тренировок.

Кикер (kicker, PK) в НФЛ — это специализированный игрок, отвечающий за набор очков ударами по мячу: филд-голы (3 очка) и реализации после тачдауна (1 очко).

Первопроходец в хоккее — игрок, тренер или функционер, который первым преодолел существенный барьер или открыл новое направление в развитии этого вида спорта. В истории хоккея это понятие чаще всего связано с тремя ключевыми аспектами:

1. Преодоление дискриминационных барьеров (например, Уилли О’Ри — первый темнокожий игрок в НХЛ, 1958 год).

2. Разрушение политических и географических границ (например, Сергей Пряхин — первый советский хоккеист, официально отпущенный в НХЛ в 1989 году; Ульф Стернер — первый европеец в НХЛ).

3. Тактическая и техническая революция (например, Фил Эспозито — первый игрок, набравший более 100 очков за сезон; Владислав Третьяк — вратарь, изменивший технику игры вратарей во всем мире).

Личный «Маунт-Рашмор» — образное выражение: список из четырёх самых значимых или любимых людей/вещей по мнению человека.

Люди, состоящие в одном спортивном клубе, обществе или организации, играющие за одну команду.

GQ (Gentlemen's Quarterly) — всемирно известный международный ежемесячный журнал для мужчин, издаваемый Condé Nast с 1931/1957 года. Это авторитетное издание о мужской моде, стиле, культуре, бизнесе, автомобилях, путешествиях и технологиях.

Хет-трик — три гола (или аналогичных достижения) одного игрока за одну игру.

Фарм-команда — команда при основном клубе, где развивают и готовят игроков для главного состава.

Ассист — результативная передача, после которой забивают гол или набирают очки.

Команда из того же подразделения спортивной лиги.

Половина ритмического удара — очень маленький отрезок времени.

Марио Лемьё — канадский хоккеист, один из лучших игроков в истории НХЛ и легенда клуба Pittsburgh Penguins. Лемьё сумел вернуться в профессиональный хоккей после борьбы с раком и других серьёзных проблем со здоровьем, что сделало его карьеру ещё более легендарной.

Лимфома — злокачественное заболевание лимфатической системы, развивающееся из клеток иммунной системы

Американский популяризатор науки и телеведущий, известный по образовательной программе «Bill Nye the Science Guy».

В НХЛ регулярный сезон — 82 матча, в НФЛ — 18 игр.

FSU — Университет штата Флорида (Florida State University).

In-N-Out — сеть ресторанов быстрого питания на западном побережье США, известная своими бургерами.

Смитсоновский музей — крупнейший музейный комплекс в мире, находится в Вашингтоне, округ Колумбия.

Taco Bell — сеть ресторанов быстрого питания американско-мексиканской кухни.

Crunchwrap Supreme — фирменное блюдо Taco Bell.

Имеется в виду падение шара на Таймс-сквер в канун Нового года — традиционная церемония в Нью-Йорке.

«Auld Lang Syne» — традиционная новогодняя песня на стихи Роберта Бёрнса.

California king — размер кровати (калифорнийский королевский), примерно 183 x 213 см.

Ben & Jerry’s — американская марка мороженого.

Cornhole — игра, в которой игроки бросают мешочки с кукурузой/бобами в приподнятую доску с отверстием.

Игра слов: Goalie Daddy — прозвище, обыгрывающее «папочка» (daddy) и вратаря (goalie).

Wild Card (уайлд-кард) — специальное место в плей-офф для команд, не вошедших в топ-3 своего дивизиона.

Фэнтези-команда (фэнтези-спорт) — игра, где участники выбирают реальных игроков в вымышленную команду и соревнуются очками, которые те набирают в реальных матчах.

3669 — на кнопках телефона буквы E (3) и M (6) дважды, затем как намёк на имя Emmy.

Ключевой игрок команды, вокруг которого строится игра и маркетинг.

«Балтиморские морские крабы».

В оригинале «Emmy’s pretty boy», что отсылает к прозвищу, которым Эмми называет Маверика.

PDA — public display of affection, публичное проявление привязанности.

В оригинале игра слов: «the biggest dick» может переводиться и как «самый большой член», и как «самый большой придурок/засранец». Грант обыгрывает оба значения, подкалывая Маверика.

На татуировке Эмми английское слово «Mine», которое переводится на русский с учётом рода того, к кому обращено. У Маверика «Моя» (к Эмми), у Эмми «Мой» (к Маверику).

ПЖХЛ — Профессиональная женская хоккейная лига.