Все блестит сегодня вечером. Пышные хрустальные люстры с их мерцающими подвесками-каплями. Гирлянды, натянутые на деревьях снаружи. Даже я.

Я окружена своими самыми дорогими друзьями и членами семьи, восседая как королева среди своих подданных в элегантной столовой исторического загородного поместья. Стол передо мной застелен французским льном, разложены золотые приборы и расставлены десятки свечей в подсвечниках, каждая из которых окружена светящимся ореолом. Я наблюдаю за их дрожащим отражением в латунных вазах, которые переполнены пионами.

Мои веки отливают позолотой, мои медово-светлые волосы свежеокрашены, а мое платье сделано из шелка цвета шампанского, легкого, как безе. На моей левой руке — колоссальный бледно-желтый бриллиант, к которому я еще не успела привыкнуть. Я отполирована, как опал, но чувствую себя так, будто не могу дышать.

Я никогда не думала, что выйду замуж, и тем не менее я здесь, за два дня до моей второй свадьбы.

Не то чтобы первая считалась.

Пианист в смокинге и галстуке-бабочке играет что-то нежное на «Стейнвее», но на мгновение все это исчезает. Время ускользает, и я оказываюсь на той первой свадьбе под яблоней.

Мы произносили свои клятвы под ее ветвями, а у наших ног рассыпалось конфетти из опавших яблок. Моё платье: сшитое из старой занавески, будто я одна из детей фон Траппов. Мой букет: маленький пучок фиалок, сорванных в саду, стебли перевязаны кухонной бечевкой. На его свитере было пятно размером с отпечаток большого пальца от яблочно-ягодного крамбла моей матери — он вечно ел и вечно умудрялся перепачкаться. Помню, как разглядывала то крошечное лиловое пятнышко перед тем, как он начал говорить.

Фрэнки, я обещаю…

Прохладная рука ложится на мое запястье.

— Фрэнки?

Я моргаю, возвращаясь в настоящее. Чувствую каркас из невидимок, впивающихся в мой череп, пока они удерживают мою львиную гриву в благопристойной французской ракушке. Чувствую вкус липкой сахарной ваты от моего блеска для губ. Чувствую скольжение шелка по моим бедрам. Ощущаю обеспокоенный взгляд моей подружки невесты.

— Фрэнки? — говорит Аврора снова, ее глаза цвета эспрессо сузились на мне. — Ты в порядке? Ее пальцы как пять крошечных сосулек на моей коже. Клянусь, она наполовину ящерица — ей всегда холодно.

Ее косы убраны с одной стороны лица, каскадом переходя из черного в фиолетовый, а затем в пастельно-розовый. Губы накрашены румяным оттенком под стать платью на одно плечо. Если не считать татуировок, покрывающих одну руку, кажется, будто лесные существа и фея-крестная вместе собирали ее сегодня вечером.

— Я в порядке, — говорю я. Мой взгляд скользит к пустому стулу, и узлы у меня в животе затягиваются туже. — Скоро вернусь.

Не дожидаясь ее ответа, я выскальзываю в коридор. Нахожу темный закуток под лестницей из красного дерева и звоню ему. Сразу включается голосовая почта. Я прислоняюсь лбом к парчовым обоям и оставляю еще одно сообщение.

— Это я. Снова. На стойке регистрации сказали, что ты всё еще не заселился. Пожалуйста, скажи, что ты приедешь. Ты мне нужен, Джордж. Не думаю, что справлюсь без тебя.

Я закрываю глаза и глубоко вдыхаю, пытаясь подавить подступающий ужас.

Я возвращаюсь на свое место — Аврора и ее девушка, Бетти, по одну сторону, мой жених — по другую. Я прижимаюсь к Нейту, сжимая его руку, пока он целует меня в щеку.

Сегодняшний приветственный ужин из шести блюд — это начало наших свадебных торжеств, и я хочу получить удовольствие. Не до такой степени, как в разгар моих безудержных двадцати, но получить удовольствие манерой, подобающей ответственной тридцатилетней женщине, собирающейся выйти замуж за лауреата премий, профессора математики.

Нейт на шестнадцать лет старше меня, но копна густых рыжих волос заставляет его выглядеть гораздо моложе своих сорока шести. У него карие глаза с переливами, и хотя ради свадьбы он гладко выбрит, обычно он носит трехдневную щетину. Его улыбка появляется легко и часто. Сегодня вечером он одет в темно-синий костюм, но его проще представить в килте, идущим через Шотландское нагорье, чем преподающим теорию вероятности в лекционном зале.

Я осматриваю комнату, избегая пустого стула рядом с бабушкой Джорджа, Мими. Я никогда не мечтала быть невестой, но если бы и мечтала, то не вообразила бы настолько пышную свадьбу. Поместье Дарлингтон и его угодья раскинулись более чем на сто акров леса и лугов в часе езды к востоку от Торонто. На следующие несколько дней его обставленные антиквариатом гостевые комнаты, безупречно ухоженные сады, ресторан со звездой Мишлен и живописные пешеходные тропы находятся в нашем распоряжении.

Нейт был бедным аспирантом, когда женился в первый раз — у них с бывшей была церемония в мэрии, а после они встретились с друзьями в пабе. Невеста была в джинсах. Для меня это звучало довольно здорово, но Нейт хотел сделать все с размахом. Отпраздновать. Пировать. Он произнес это последнее слово, приподняв светлую бровь, точно зная, как разжечь мой интерес.

Я с головой ушла в планирование меню вместе с шеф-поваром, обсуждая каждое блюдо, пробуя каждый кусочек. Завтра, по мере прибытия остальных гостей, появится множество развлечений на выбор, и в центре каждого будет хорошая еда. Они смогут отправиться на поиски сморчков, дикого лука и побегов папоротника с профессиональным заготовщиком или совершить конную прогулку в лес на пикник с обедом, приготовленным на открытом огне. В великолепном столетнем погребе поместья пройдет дегустация вин в сопровождении ремесленных сыров и джемов. Вечером более узкий круг соберется на репетицию свадьбы, за которой последует ужин для всех наших друзей.

Кульминацией станут, конечно же, субботняя церемония и банкет. Наш список гостей насчитывает целых сто двадцать человек. Мое платье стоило как маленькая машина. Для свадебного выхода струнный квартет разучил «Orchard House», тему из «Маленьких женщин» 1994 года — величайшего фильма всех времен. (Аргументы против не принимаются).

Я всегда сравнивала себя с Джо Марч. Я упрямая, вспыльчивая и независимая. Мне никогда не был нужен партнер — до определенного момента. Я не особо тщеславна, за исключением того, что касается моих волос. Раньше я ненавидела тот момент в фильме, когда Джо отвергла предложение Лори — мне казалось, что профессор Баэр слишком старый и скучный. А потом я повзрослела и встретила Нейта.

Он поймал меня на том, что я разглядываю его в очереди в кофейне. Незадолго до этого я уволилась с работы су-шефа в порыве ярости и выгорания, и шла всего вторая неделя моей смены карьеры и более размеренного режима дня, когда я увидела его. Нейт улыбнулся, и за улыбкой потянулось все его лицо. Уголки глаз. Морщинки вокруг рта. Это было похоже на просмотр ускоренного видео распускающегося цветка. Он завязал разговор, попросил мой номер и через час прислал сообщение.

Точка в конце предложения заворожила меня. Меня впечатлило, насколько прямым он был и как легко заявлял о том, чего хотел. Никаких игр. Никакого притворства. Никаких глупых подкатов. Нейт был мужчиной. А я хотела повзрослеть.

Аврора считает, что все те разы, когда я читала и смотрела «Маленьких женщин», были чем-то вроде материализации мыслей. Я наконец-то была готова к серьезным отношениям, и вселенная послала мне профессора, прямо как Джо.

— Он, наверное, тот самый, — сказала Аврора перед нашим первым свиданием.

Она неисправимый романтик, но она была права. Шесть месяцев спустя Нейт попросил меня выйти за него замуж, и я переехала в его таунхаус в Ситон-Виллидж.

Официант в черном жилете ставит передо мной тарелку с золотой каемкой. На ней три равиоли, начиненные крабом. Я гоняю их вилкой по тарелке, рассеянно прислушиваясь к накладывающимся друг на друга разговорам. Нейт рассказывает о своем следующем триатлоне, Аврора и Бетти смеются над чем-то, что сказала Мими, а моя мама болтает с моей будущей свекровью о нашем медовом месяце.

Нейт и я останемся в поместье на несколько ночей после свадьбы, но настоящий побег запланирован на июль. Мы забронировали неделю на курорте в Тофино — уединенном райском уголке с пляжами у тропического леса на самом краю острова Ванкувер. У нас вилла прямо на берегу океана.

Моя мама ловит мой взгляд, и на ее лице мелькает выражение тревоги. Моя улыбка сошла с лица. Я возвращаю ее обратно, надеясь, что она примет блеск пота на моей коже за предсвадебное сияние. Аврора говорит со своей мамой обо всем, но я не откровенничаю с моей так же. Мама понятия не имеет, что мой лучший друг всей жизни может не приехать. Она любит Джорджа, и это чувство взаимно. Мои отношения с ней более сложные.

Она ушла из нашей семьи на полтора года, когда мне было восемь. Мои братья смогли понять и простить, но мне всегда было трудно совместить образ той женщины, которая ушла, с той, которая вернулась. Я изменилась за время ее отсутствия, но она изменилась еще сильнее.

— Ты странно себя ведешь, — говорит Аврора, пока я под столом отправляю Джорджу очередное сообщение.

Ты сказал, что сделаешь это. Ты обещал быть моим шафером.

Я прячу телефон под бедро.

— Разве?

— Ты почти ничего не съела. — Она многозначительно смотрит на мою нетронутую тарелку.

Я больше не шеф-повар, но я всё еще люблю еду. В любом проявлении. Люблю говорить о ней. Покупать ее. Готовить. И больше всего на свете я люблю ее есть.

Но я слишком нервничаю, чтобы съесть больше одного кусочка равиоли. Что, если Джордж передумал?

В последние несколько лет он отдалялся от меня. Я не видела его с тех пор, как на Рождество мы накричали друг на друга в поле за родительским домом, но я никогда не думала, что он вычеркнет меня из жизни насовсем.

— Ты постоянно косишься в телефон, — замечает Аврора.

— Вовсе нет.

В ответ она одаривает меня тем самым взглядом. В отличие от меня, Аврора совершенно не умеет спорить, но вот этот взгляд у неё есть. Брови приподняты. Губы поджаты в прямую линию. Это ее способ уличить меня во лжи, не произнося ни слова.

Я заставляю себя откусить кусочек.

— Лучше? — спрашиваю я с набитым ртом.

Она улыбается.

— Истинная невеста.

Я высовываю язык, и ровно в этот момент мать Нейта прищуривается, глядя на нас. Я ей не нравлюсь, и я не могу винить ее за настороженность, ведь мы с Нейтом знакомы всего год. Но я завоюю ее расположение.

— Ты опять за свое, — говорит Аврора, пока я гоняю еду по тарелке.

— Ты о чем?

— Не ешь. Она оглядывает комнату.

— Он ведь не опаздывает, правда?

Это я всем сказала — что Джордж попал в пробку по дороге из аэропорта. Я спросила Мими, но она тоже ничего от него сегодня не слышала.

Я качаю головой, и внутри у меня всё переворачивается.

— Ну не конец же света, если он не приедет? — спрашивает Аврора.

Я пытаюсь рассмеяться над ложным оптимизмом в ее голосе, но смех застревает у меня в горле, как пережеванный ком жвачки. Двадцать два года Джордж всегда был рядом, когда это имело наибольшее значение. Аврора сжимает мою руку, и, хотя ее пальцы ледяные, я держусь за них крепко.

— Ты стоишь на пороге совершенно новой главы своей жизни. Если он решит, что не хочет быть ее частью, это его потеря.

В глазах начинает щипать, и я утыкаюсь взглядом в люстры, чтобы сдержать слезы. Джордж — мой лучший друг. Я хочу, чтобы он был в каждой главе.

Когда телефон вибрирует, я настолько уверена, что это он, что имя брата на экране ощущается как упавшая на грудь наковальня.

Моби: Ты выглядишь так, будто тебя сейчас вырвет. Еще не поздно всё отменить.

Я прячу экран, чтобы Нейт не заметил сообщение, и сверлю Моби взглядом через стол. Они с Дарвином уже пытались отговорить меня от свадьбы — устроили неуклюжую «интервенцию» за завтраком на следующее утро после моего девичника.

У тебя до этого даже серьезных отношений не было. К чему такая спешка?

Но в одном Моби прав — меня и правда сейчас вырвет.

— Мне нужно в туалет, — говорю я Авроре.

И тут я вижу его.

Джордж стоит в арочном проеме. На мгновение я задаюсь вопросом, не играет ли со мной злую шутку собственное воображение. Но нет. Мой лучший друг приехал, и теперь все будет хорошо.

Он выглядит на удивление опрятным, одетый в черный пиджак и белоснежную рубашку — и то и другое в безупречном состоянии, — но его каштановые волосы представляют собой вихрь беспорядка. Как обычно, ему отчаянно нужно подстричься: темные волны спадают на лоб и закручиваются за ушами.

Аврора как-то назвала Джорджа Кларком Кентом в реальной жизни, что мне показалось небольшим преувеличением, хотя он действительно высокий и красивый. К тому же он репортер в очках, с обостренным чувством справедливости, полным отсутствием инстинкта самосохранения и линией челюсти, которую некоторые назвали бы точеной. Очки у него квадратные, в черной оправе, и он носит их — или точно такие же — с тех пор, как поступил на журфак. Клянусь, он специально пошел и купил именно ту оправу, которую выбрал бы актер, играющий журналиста в телесериале. Разумеется, я над ним подшучивала.

Джордж оглядывает комнату с загадочным выражением лица. Когда его глаза встречаются с моими, я вскакиваю так быстро, что мой стул опрокидывается.

Мгновение мы смотрим друг на друга, но затем едва заметная улыбка трогает его губы. Это легкое движение, которое кто-то другой и не заметил бы. Я мчусь через весь зал, к черту свадебную грацию, и обнимаю его за талию. Обычно мы так не обнимаемся, и он на секунду замирает, прежде чем я чувствую, как он расслабляется. Его руки смыкаются у меня на спине, а грудь вздымается на долгом вдохе. Я на миг зажмуриваюсь. Впервые за весь вечер я могу дышать.

— Ты здесь, — говорю я, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо.

Джордж изучает меня своими темно-синими глазами, которые мне знакомы лучше, чем мои собственные.

— Я здесь.

— Я звонила. Оставляла сообщения. Я так волновалась.

— Прости. Мой телефон разрядился где-то над Атлантикой, — я перевожу взгляд на его шею и вижу, как дергается кадык, когда он сглатывает. — Послушай, мы можем поговорить?

— Джордж, — произносит Нейт, подходя ко мне. Мой жених обнимает меня за талию и протягивает ему руку.

Нейт легко располагает к себе людей своей улыбкой и поразительной способностью помнить мельчайшие детали из прошлых разговоров. Он уверен в себе, добр, его уважают как коллеги, так и студенты. Он невероятно приятный человек.

Для всех, кроме Джорджа.

И хотя я чувствовала, как время и расстояние испытывают нашу дружбу на прочность, никто не знает меня лучше него. И я его тоже знаю.

В детстве я крепко держала его за руку, пока врач накладывал восемь аккуратных швов ему на бок.

Я сидела рядом с ним, когда он рыдал на полу нашей квартиры, и прижимала его к себе так сильно, как только могла.

Я была тем самым человеком, которому Джордж позвонил в ночь, когда думал, что умирает. У меня на ребрах выбито его имя, точно так же, как мое — на его.

Поэтому я знаю: когда Джордж смотрит на моего жениха и его правый глаз едва заметно дергается, это потому, что Нейт ему не нравится. Его улыбка — лишь видимость, вежливая маска, скрывающая истинные чувства. Когда Джордж жмет ему руку и говорит Нейту, что рад его видеть, я знаю, что он лукавит, но мне все равно. Ведь Джордж здесь, и он собирается притворяться, что Нейт ему симпатичен. Он сделает это ради меня. Я уверена, что следующие несколько дней изменят его мнение о Нейте. Стоит ему провести с ним больше времени, и он полюбит его так же, как и все остальные.

— Мы очень рады, что ты приехал, — искренне говорит Нейт. Ревность ему чужда, и он поверил мне, когда я сказала, что у нас с Джорджем никогда не было романтического прошлого. Как и в любых отношениях длиною в десятилетия, у нас хватало личных драм. Но никаких поцелуев.

Разве что если считать тот единственный раз. (А я не считаю).

Из нас вышла бы ужасная пара. Мы как Лори и Джо — слишком похожие и слишком вспыльчивые, чтобы уступать друг другу так, как того требуют отношения.

— Я шафер Фрэнки, — просто отвечает Джордж. — Я ни за что на свете не пропустил бы это событие.

Прежде чем мы успеваем сказать что-то еще, Джорджа окружают Гардинеры. Мими наблюдает за этой суматохой из-за стола, посмеиваясь. Джордж оказывается в кольце объятий — сначала от Дарвина и Моби, затем от моих родителей. В нашей семье сильное фамильное сходство. Мы все светлоголовые, а мне от мамы достались необычные фиалково-синие глаза. Дарвин и папа похожи почти комично: оба под метр восемьдесят, широкоплечие, и оба чувствуют себя неуютно в строгих костюмах. Они даже работают бок о бок в нашей семейной мастерской по изготовлению мебели. Моби ростом пошел в них, но в остальном совершенно другой. Он живет в Оттаве и работает инженером по кибербезопасности. Ему тридцать два, но ведет он себя как подросток. Сегодня он заявился в футболке с принтом-обманкой в виде смокинга.

К Джорджу всегда относились как к члену семьи. Для моей мамы он вообще любимый ребенок. В конце концов Дарвину приходится буквально оттаскивать ее от него.

— Мам, дай ему продышаться, — говорит он, а затем сам обхватывает Джорджа локтем за шею. — Он не настолько силен, чтобы вечно удерживать тебя на весу.

— Так-так, — вставляет Моби, ощупывая бицепс Джорджа. — Похоже, наш малыш Джорджи подкачался.

Джордж и правда выглядит крупнее, чем в декабре, но, возможно, всё дело в костюме. Мужчины из семьи Гардинер высокие, но Джордж вымахал еще выше. Когда нам было по тринадцать, он уехал на семь месяцев к отцу в Монреаль, а когда вернулся, то перерос уже пятнадцатилетнего Моби и почти догнал Дарвина, которому было семнадцать. Этот резкий скачок роста в один миг превратил его из пухлого мальчишки с детским лицом в худощавого, почти четырнадцатилетнего подростка — длинноногого, длиннорукого и с басом, который поначалу ему совершенно не подходил.

— Ты выглядишь уставшим, — говорит ему моя мама. Она всегда переживает за Джорджа — сколько он путешествует, достаточно ли отдыхает. Она тянется к его лицу, чтобы убрать кудри со лба. Безнадежное дело. — Но все же лучше, чем в прошлом месяце.

— Ты был дома? — Он мне не сказал. Было время, когда мы с Джорджем проводили вместе каждую свободную минуту и я всегда знала, где он находится.

— Это был быстрый визит, — отвечает Джордж. — Меньше тридцати шести часов.

Джордж — журналист-эколог, и почти все свое время он проводит в репортажах из самых разных уголков страны. Но последние три года он стал ездить гораздо дальше и регулярнее, так что я редко его вижу. Наши дни рождения разделяют всего четыре дня, и мы стараемся праздновать их вместе, но иногда это просто нереально. В прошлом году он был в Бразилии, собирал материал для статьи об уничтожении лесов в саванне Серрадо. В качестве опорного пункта он купил квартиру в Торонто, хотя обычно там по очереди живут сменяющие друг друга краткосрочные арендаторы.

— Я бы приехала, — говорю я. Из города ведь всего два часа езды. — Тебе следовало мне сказать.

Джордж смотрит на меня своим этим прямым, всевидящим взглядом. Его очки заляпаны. Они вечно заляпаны. Я заставляю себя не снимать их с его носа, чтобы протереть, как сделала бы обычно.

— Оставь его в покое, Фрэнки, — бросает Дарвин. — Он еще даже не перестроился на наш часовой пояс.

— Джордж только что вернулся из Болоньи, с конференции по изменению климата.

— Да ладно вам, пусть пободаются, — вставляет Моби. — На это всегда весело смотреть. А то со времен их рождественской дуэли уже куча времени прошло.

Нейт хмурится — точнее, хмурится верхняя половина его лица. Губы остаются растянутыми в улыбке, пусть и немного растерянной.

— Какой еще дуэли?

— Да никакой, пустяки, — говорю я, переводя взгляд на Джорджа. — Я даже не помню, из-за чего мы тогда сцепились.

Он едва заметно вздрагивает, но тут же подыгрывает:

— Ничего себе пустяки. Мы опять спорили из-за начинки для индейки. Тебе, как обычно, приспичило всё поменять. Хотя старый рецепт всех устраивает. Что там было на этот раз… кукурузный хлеб и пекан?

Это правда. Я и впрямь вечно пытаюсь убедить Гардинеров и Сент-Джеймсов разнообразить праздничное меню, но поссорились мы тогда совсем не из-за этого. Никто не бросается опровергать эту ложь.

— Ты же знаешь, какие они, — говорит моя мама Нейту.

Нейт наклоняет голову, переводя взгляд на меня, потому что нет — он понятия не имеет, как это у нас с Джорджем. Не имеет по-настоящему. Конечно, я пыталась объяснить. Но наше прошлое настолько переплетено, что невозможно отстраниться и взглянуть на нашу дружбу со стороны, не говоря уже о том, чтобы описать ее кому-то другому. Джордж — часть меня, он неотделим от меня.

С того дня, как мы встретились в восемь лет, мы были неразлучны. Тогда я защищала его — застенчивого, щурящегося новенького, который, казалось, опасался всех, кроме меня. Папа начал называть Джорджа моим «недостающим ребром». Типа: «Где твое ребро?» или «Как там твое ребро? Что-то с самого утра его не видать».

Потом Джорджу подобрали очки, и он перестал щуриться. Он вытянулся и стал смелее. Превратился в красивого и популярного парня. Он всё так же оставался моим верным сообщником во всех проделках, но защищать его мне больше не требовалось.

Когда мы окончили школу, то вместе переехали в Торонто и сняли общую квартиру. Джордж учился на журфаке, а я пошла в кулинарную школу. Мы были словно две ракеты-близнецы — подталкивали и поддерживали друг друга, пока каждый летел к своей мечте. Так продолжалось до тех пор, пока Джордж не уехал на другой конец страны ради работы, выбив у меня почву из-под ног. Каждый новый шаг в его карьере уводил его всё дальше, но мы поддерживали нашу дружбу бесконечным потоком сообщений и писем. Три года назад Джордж несколько месяцев освещал лесные пожары, которые уничтожили огромную часть страны. Когда он вернулся, всё изменилось.

— Джордж, иди садись с нами, — говорит мой папа. — Ты, должно быть, умираешь от голода. Как долетел?

Я наблюдаю за тем, как Джордж наклоняется, чтобы поцеловать Мими, которая что-то шепчет ему на ухо, а затем растворяется в моей семье — точно так же, как в детстве, когда он только поселился по соседству. Он был как приблудный кот. Постоянно крутился рядом. Мы его подкармливали. Он и остался. И в итоге он помогал нам держаться вместе ничуть не меньше, чем мы ему.

Мы с Нейтом садимся на свои места. Аврора наливает мне стакан воды и двигает корзинку с хлебом:

— Ешь.

Даже железная мочалка не смогла бы содрать улыбку с моего лица. Теперь, когда Джордж приехал, всё стало просто идеально.

Я быстро осушаю два бокала кремана и чувствую, как тело наконец расслабляется. Меня затапливает чувство облегчения.

Джордж усадил к себе на колени мою трехлетнюю племянницу Бёрди. Они вместе раскрашивают страницу в ее книжке-раскраске. Дарвин и его жена Ань выглядят искренне благодарными за эту передышку. Мама засыпает Джорджа вопросами о конференции по изменению климата, а папа просто слушает. Он человек немногословный, но бесконечно чуткий.

Джордж уже ослабил галстук. С минуты на минуту он расстегнет и верхнюю пуговицу. Он вошел в зал вполне респектабельным, но опрятным надолго оставаться просто не умеет. А еще он не умеет сидеть смирно. Если только Джордж не погружен в глубокие раздумья, он постоянно в движении. Иногда мне кажется, что он так много ерзает и переминается с места на место просто потому, что его телу нужно как-то сжигать ту энергию, что бушует у него в голове.

Когда во время десерта наши глаза встречаются, я приподнимаю руку с растопыренными пальцами.

— Пять минут? — беззвучно спрашиваю я. — Снаружи?

Он кивает.

Нейт утягивает меня на танцпол. Он попросил пианиста переключиться на джазовые каверы популярных песен. В преддверии свадьбы мы брали уроки танцев, хотя я и так уже умела танцевать вальс, танго и фокстрот. В детстве Мими учила нас с Джорджем бальным танцам. Как опекун она не была строгой, но как бывшая балерина Мими твердо настаивала на том, чтобы Джордж научился вести партнершу на паркете. И долгие годы этой партнершей была я.

У Джорджа был врожденный талант, а я вечно пыталась вести сама. Мими заставляла меня танцевать с закрытыми глазами, чтобы у меня просто не оставалось другого выбора, кроме как следовать за партнером.

Шаг вперед, в сторону, вместе.

Франческа, у тебя грация носорога.

Раз, два, три.

Мими и Нейт — единственные люди, которые называют меня Франческой. Я никогда не поправляла Мими, потому что она меня немного пугает, а для Нейта сделала исключение, так как он считает, что я слишком красива, чтобы звать меня Фрэнки.

Мой жених — танцор не от бога, и, несмотря на все уроки, мы так и не поймали общий ритм. Пока мы танцуем, он раз пять наступает мне на пальцы ног, но мне плевать. Когда я мимоходом смотрю на Джорджа, тот вовсю ухмыляется.

— Носорог, — беззвучно, одними губами произносит он, и я начинаю хохотать так сильно, что на глаза наворачиваются слезы.

— Еще пять минут? — беззвучно спрашиваю я, и он кивает.

Я теряю счет времени. Щеки уже болят от постоянной улыбки. На танцполе абсолютно все — даже Бёрди, которая почти заснула на руках у Джорджа. Пианист заканчивает свое выступление, и Моби самопровозглашается диджеем у Bluetooth-колонки. В этот момент родители, бабушки и дедушки начинают расходиться. Ань уводит Бёрди спать, Дарвин находит большие бокалы с виски, а Моби тем временем раздает мармеладки с каннабисом. Аврора и Бетти уже выстраивают в ряд стопки с текилой. Я немного переживаю, что мы выходим на пик веселья на две ночи раньше срока, но тут Нейт пьяно целует меня и хмельно улыбается.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Ты делаешь меня таким счастливым.

Я сбрасываю туфли.

Мне удается умыкнуть Аврору у ее девушки, и мы танцуем как восьмиклассницы: топчемся на месте, мои руки у нее на плечах, ее — у меня на талии.

Мы дружим уже пять лет, с той самой ночи, когда я из чистого любопытства заглянула в ее тату-салон, а она велела мне возвращаться, когда запишусь. На следующее утро я пролистала ее ленту в инстаграме, пораженная детализацией работ. Она умеет абсолютно всё, но славится своими гиперреалистичными цветами и животными. Колибри просто потрясающие. Я прочитала ее интервью о том, каково быть темнокожей тату-мастерицей и как много сил она отдает обучению коллег правильным техникам работы с более темными оттенками кожи. То, с какой самоотдачей она говорила о своем деле, напомнило мне Джорджа. Я записалась на свой второй сеанс и вышла оттуда с красивым лабиринтом на плече и новой подругой.

— Обожаю видеть тебя такой, — говорит она.

— Какой такой?

— Ты вся так и светишься. Как только приехал Джордж, ты прямо ожила.

Я пожимаю плечами.

— Он мой лучший друг.

Мгновение спустя тот, о ком идет речь, вклинивается, похлопывая Аврору по плечу.

— Я украду ее у тебя на минутку, — говорит Джордж.

Она бросает на него взгляд, в котором читается одновременно и поддержка, и угроза. Она знает о нашей ссоре.

Джордж в знак понимания вскидывает подбородок, и Аврора оставляет нас, возвращаясь к Бетти и остальным танцующим.

Повернувшись ко мне, Джордж протягивает левую ладонь.

— Прошло много времени, — говорю я, вкладывая свою руку в его и приподнимая вторую, принимая начальную позицию для вальса.

— Не переживай. Я всё еще мастер в этом деле. — Он кладет руку мне чуть ниже лопатки.

И вот так, без лишних слов, Джордж начинает вести меня по залу. И да, он действительно всё еще мастер.

— Выпендрежники! — кричит Моби.

Я с улыбкой снизу вверх смотрю на Джорджа, но он как-то странно разглядывает меня, быстро пробегая глазами по моему лицу.

— У меня что-то застряло в зубах?

— Нет. — Он прочищает горло. — Ты выглядишь по-другому.

Макияж мне делала Аврора. Ей удалось подчеркнуть фиалковый оттенок моих глаз и сделать мой большой рот сексуальным, а не комичным.

— Мне сделали контуринг, — объясняю я.

— Понятия не имею, что это такое.

— Считай, что тебе повезло.

— Платье… — Джордж, кажется, мучительно пытается подобрать правильные слова. На мне простое платье-комбинация с глубоким вырезом.

— Просто скажи, что я хорошо выгляжу, — командую я.

— Так и есть, — говорит он, не отрывая от меня взгляда. — Ты красавица, Фрэнки.

Я смеюсь, слыша напряжение в его голосе. Ему никогда особо не давались комплименты моей внешности.

— И ты выглядишь счастливой, — добавляет он.

— Так и есть, — отвечаю я. — Мне кажется, я еще никогда в жизни не была так счастлива.

Я наступаю ему на ноги. Джордж мягко прижимает руку к моей спине — напоминание о том, что я забываю позволять ему вести. Так что до конца песни я танцую с закрытыми глазами, как учила Мими. Всё вокруг сужается до музыки, движения и ощущения от прикосновения Джорджа. Это единственный момент, когда я передаю контроль кому-то другому, и это приносит чувство абсолютного освобождения. Такого ощущения я больше нигде не находила и не испытывала уже много лет — с тех самых пор, как мы с Джорджем танцевали на свадьбе Дарвина.

Когда музыка меняется, я открываю глаза.

— Мне этого не хватало, — говорю я.

— Мне тоже, — хрипло отвечает он.

Иногда я всё еще могу разглядеть в нем того потерянного мальчишку, которого встретила когда-то очень давно, но сейчас от него нет и следа. Вместо прежнего ангельского личика у Джорджа теперь резкие, волевые черты лица и темная щетина. Он уверен в себе. У Нейта энергия другого плана — это надежная, основательная сила человека, привыкшего к суровой природе, вроде рейнджера в парке. Но уверенность Джорджа какая-то более тихая и при этом абсолютно непререкаемая.

Я никогда не забуду его восьмилетним: эти нежные розовые щеки и синие глаза, со страхом смотрящие на меня сквозь кедровую изгородь. Тогда я еще не знала историю Джорджа, но каким-то образом понимала, что нужна ему. Точно так же, как сейчас понимаю, что что-то не так.

— Что происходит? — спрашиваю я, пока мы продолжаем кружить по залу, всё еще не разжимая рук.

Его губы иронично кривятся в усмешке.

— Ничего. Разве что та мармеладка, пожалуй, была лишней.

— Ошибка новичка. Брать в рот что-либо из карманов Моби — всегда плохая идея.

— Он сказал, что они слабенькие.

— Это сказал человек, который убедил тебя выкурить целый косяк, когда ты накурился в самый первый раз.

Нам тогда было по четырнадцать. Я затянулась всего единожды, а вот Джордж, кажется, просто хотел произвести впечатление на Моби. Уже через пару минут он улетел в космос. Моби это дико повеселило, но именно мне пришлось тайком проводить Джорджа мимо Мими и тащить к нему в спальню, где его то и дело бросало от приступов хихиканья к проникновенным речам о нашей дружбе. Было бы даже мило, если бы это не затянулось на несколько часов.

Уголок его рта ползет вверх.

— Твоя правда. Пора бы уже поумнеть.

Мы оглядываем зал. Моби как раз втягивает Нейта в состязание по брейк-дансу, и мой жених с ухмылкой демонстративно стряхивает пылинки с плеч. Нейт сейчас выставит себя дураком, и ему будет абсолютно плевать. Обожаю в нем это. Он ответственный человек, но не относится к себе слишком серьезно.

— Как там Кьяра? — спрашиваю я, снова поворачиваясь к Джорджу.

Его нынешняя девушка (хотя «девушка» — слишком громкое слово, учитывая, как быстро они у него меняются) работает переводчицей, они познакомились в Сан-Паулу.

— Лара, — поправляет он.

Я морщусь.

— Ой, прости.

Джордж особо не распространяется о женщинах, с которыми спит, да и в его соцсетях от них нет и следа. Там сплошные панорамы фьордов, редкие тропические растения и умилительные сумчатые животные. А если пролистать ленту достаточно далеко назад — стены огня и превращенные в пепел леса.

Но я прожила с ним под одной крышей четыре года и знаю, что он тот еще ходок. Джордж всегда честен насчет того, чего ищет и что может предложить. Он так много путешествует, что зачастую речь идет всего об одной-двух ночах. Но есть женщины, с которыми он видится каждый раз, когда прилетает в определенный город. Адвокат по правам человека в Лондоне. Летчица в Ванкувере.

«Девушки» — в смысле постоянные отношения с обязательствами — у него большая редкость. Так что мне стоило бы запомнить Лару. Он приводил ее на званый ужин, который я устраивала в доме Нейта. Но я тогда была слишком зациклена на Джордже — это была всего лишь вторая его встреча с Нейтом.

— Так как там Лара? — переспрашиваю я.

— Ее материал об исчезающих черных пятнистых носорогах Намибии только что взял престижную премию.

— Лара журналистка? Черт. Я и правда вообще не слушала. — Вслух же я говорю: — Вау. Передай ей мои поздравления.

Он тихонько усмехается.

— Фрэнки, Лара — переводчица.

Я пихаю его в плечо.

— Я так и знала!

— И никаких пятнистых носорогов в природе не существует.

— Ну ты и гад.

— И вообще, мы с Ларой расстались.

— Оу. Ты мне не говорил, — произношу я, стараясь, чтобы это не прозвучало обиженно. — И как она это восприняла?

Джордж всегда разбивает сердца, но никогда не страдает сам. Оно и понятно, почему он всегда первым прыгает за борт: детство оставило ему глубоко укоренившийся страх, что его бросят. Не то чтобы мне стоило об этом рассуждать.

Он какое-то время пристально изучает мое лицо.

— Не особо хорошо. Но это было пару месяцев назад. Уверен, она уже пришла в себя.

Я лично в этом сомневаюсь.

— Я слышала, Эйвери Харпер-Клайн сейчас свободна, — закидываю я удочку, и Джордж тихо смеется. Мы учились с Эйвери в начальной школе, и она — наша вечная дежурная шутка. Бедная женщина.

— Всё северное полушарие уже в курсе, что Эйвери свободна, — говорит он. Она расписала свой развод в трактате из девятнадцати абзацев и выложила его сразу на нескольких платформах.

Я улыбаюсь, и Джордж улыбается мне в ответ — и в этот миг кажется, будто звучит до боли знакомая мелодия. Но затем его улыбка угасает.

— Что-то не так. Рассказывай.

— Ты выходишь замуж, — произносит он.

Я хмурюсь.

— И ты только сейчас это осознал?

— Кажется, только сейчас до меня по-настоящему дошло.

Я сжимаю его руку, и его шаги замедляются.

— Не верится, что мы уже здесь, — тихо говорит он. — Будто еще совсем недавно мы прятались в библиотечном шкафу и спорили, что должно быть в самом центре нашего лабиринта.

— Фонтан, — говорю я.

— Тайный сад, — отвечает он.

Этот спор — классика.

Джордж пристально вглядывается в моё лицо.

— Ты счастлива, Фрэнки? Вот прямо по-настоящему, искренне счастлива?

Сердце у меня замирает, и я широко улыбаюсь ему.

— Счастлива, Джордж. Обещаю.

Он едва заметно кивает, и я вижу, что он верит моему ответу. Обещания важны для нас обоих.

— Обещание за обещание? — спрашиваю я. Это игра, в которую мы играли в детстве. Я свое слово дала и теперь хочу услышать его в ответ.

— Идет, — соглашается он.

— Обещай, что ты тоже счастлив? — Он переживает за меня, но и я за него тоже беспокоюсь.

В этот самый момент в наш танец вклинивается Нейт. Я смотрю на Джорджа, ожидая ответа.

— Обещаю, — говорит он мне и отступает назад.

Я провожаю его взглядом, пока он направляется к моим братьям, и закидываю руки на шею своему жениху.

— Я люблю тебя, — говорю я ему.

Нейт глуповато, но счастливо улыбается.

— Я люблю тебя, Франческа Гардинер. — А затем он запрокидывает голову и кричит на весь зал: — Мы поженимся!

Комната взрывается одобрительными криками.

Это лучшая ночь в моей жизни.

А через восемь часов всё летит к чертям.

На моей подушке, когда я просыпаюсь, лежит записка, но то, что происходит дальше, почти полностью потеряно в черной дыре моей памяти.

Почерк Нейта на синем фирменном бланке отеля:

Его телефон, на котором раз за разом включается автоответчик.

То, как я дрожащими пальцами вытаскиваю из волос шпильки, оставшиеся со вчерашнего вечера.

Я совершенно не помню, как звонила Авроре, но я точно это сделала, потому что она приводит в мой номер маму. Они обнимают меня с двух сторон, пока я захлебываюсь рыданиями. Я не помню, как увидела Джорджа, но по запаху узнаю его, когда он на руках несет меня к машине родителей. Он шепчет мне в волосы:

— Я с тобой. Всё будет хорошо. Обещаю. Обещаю. Обещаю.

Но когда меня тошнит на заднем сиденье, со мной рядом оказывается Аврора, а не Джордж.

На заправке папа покупает мне имбирный эль, а мама говорит, что никогда не видела меня в таком состоянии.

— А я видел, — отзывается папа. — На ее девятый день рождения. — Тот самый, который мама пропустила.

Я без сил валюсь на плечо Авроры, пока она обмахивает меня буклетом отеля «Дарлингтон Мэнор». По мере того как мы приближаемся к Торонто, до меня внезапно доходит: мне ведь негде жить. Я резко выпрямляюсь в панике, по моим липким от пота рукам и ногам пробегает крупная дрожь.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

— Домой, — отвечает папа.

Я не могу вернуться в дом родителей. Я не стану делать шаг назад. Всё, что осталось от моей жизни, находится в городе. Легким катастрофически не хватает кислорода. Голова кажется воздушным шаром, который вот-вот оторвется от шеи и улетит. Я еще никогда в жизни не падала в обморок, но чувствую, что сейчас это произойдет.

— Фрэнки, — слышу я голос Авроры. Но звучит он так, будто она осталась на земле, а я уже взмыла в стратосферу. Из моего горла вырывается какой-то странный, хриплый звук. — Дыши, Фрэнки, дыши.

— Я не хочу домой. Пожалуйста.

Аврора прижимает прохладную ладонь к моей щеке, разворачивая мое лицо к себе, и касается своим лбом моего.

— Дыши.

Я киваю, уставившись на собственное отражение в ее глазах.

— Она в порядке? — Взволнованный голос мамы возвращает меня на землю. Я заставляю себя сосредоточиться на дыхании.

— Она в порядке, — успокаивает ее Аврора. — И она может пожить у нас. Бетти не будет против.

Она протягивает мне бутылку воды.

— А как же платье? — спрашиваю я. Обожаю свое свадебное платье. До меня еще просто не дошло, что я никогда его не надену.

— Джордж обо всем позаботится, — говорит Аврора. — Он собирает остальные твои вещи.

Папа спрашивает адрес Авроры, а я прислоняюсь головой к стеклу и закрываю глаза.

Аврора и Бетти живут в уютной однокомнатной квартирке в Торонто. Я устраиваю себе гнездо на их диване из всех свободных одеял и подушек, что только нашлись в доме. Атомный желтый, престарелый кот Авроры, перебирается в это гнездо вместе со мной. Я сползаю с дивана только в случае крайней необходимости.

Джордж и мои братья забирают мои вещи из дома Нейта, и в квартире становится совсем тесно, хотя из своего у меня только одежда, кулинарные книги да ножи. От большей части своих вещей я избавилась, когда переезжала к Нейту.

Первая паническая атака случается у меня, когда Джордж говорит, что не может остаться. Он успокаивает меня и объясняет, что ему очень жаль, но у него командировка в Перу. Я умоляю взять меня с собой, но он отвечает: не сейчас, еще не время. Он крепко обнимает меня и целует в висок — и в этом поцелуе чувствуется какое-то окончательное прощание.

Нейт не отвечает на мои звонки и игнорирует сообщения. Я становлюсь одержима попытками осмыслить произошедшее — точно так же, как в восемь лет, когда стало ясно, что мама вернется домой нескоро. За неделю до ее ухода у меня были проблемы в школе из-за того, что на перемене я пнула одного мальчишку. Он высмеивал акцент нашей учительницы, и я посчитала, что он это заслужил. Мама была в ярости. — Ну почему с тобой вечно так трудно? — бросила она тогда. С нами, тремя детьми, было очень непросто, и я знала, что это наверняка стало одной из причин ее ухода.

В случае с Нейтом я понятия не имею, в чем провинилась, но я точно должна была что-то сделать. На листке бумаги я составляю список всех своих недостатков (как партнера, женщины, взрослого человека, дочери, сестры, коллеги). Список выходит длинным. Пункт «вспыльчивость» я обвожу трижды. Я ведь так и не рассказала Нейту настоящую историю своего ухода с прошлой работы. За всё время наших отношений я потеряла контроль над собой лишь однажды — за несколько дней до нашего отъезда в «Дарлингтон Мэнор». Я знаю, что это его шокировало, но неужели настолько, чтобы бросить меня накануне свадьбы?

Я мучаюсь из-за записки Нейта и переживаю о том, куда она подевалась. Представляю, как кто-то найдет ее во время уборки номера, и сгораю от стыда при мысли, что посторонний человек прикоснется к моей боли. Лучше бы я не оставляла ее там.

Я смутно осознаю, что Авроре и Бетти просто некуда от меня деться, разве что уйти на работу или запереться в спальне. Бетти моется в душе всё дольше, и я случайно слышу, как Аврора просит ее набраться терпения.

Джордж пишет и звонит гораздо чаще, чем за последние несколько лет, хочет знать, как я себя чувствую. Но от этого я только сильнее по нему скучаю.

Эйвери Харпер-Клайн присылает мне личное сообщение. Она столкнулась с нашей подругой Дженни на кассе в супермаркете «Фудленд» в Лейкфилде, и Дженни ей всё рассказала. Эйвери МНЕ ТАК СОЧУВСТВУЕТ. Она пишет, что ПРЕКРАСНО понимает, через что я прохожу, потому что ее развод был ПРОСТО МУЧИТЕЛЬНЫМ. Она напоминает мне, что за самыми темными тучами всегда скрывается солнце. Например, Эйвери знает об одной потрясающей бизнес-возможности, которая обеспечит мне финансовую независимость, а ведь это было ТАК ВАЖНО для нее после развода. Эти средства для волос буквально МЕНЯЮТ ЖИЗНЬ, а для старта нужны совсем небольшие вложения. Мне интересно узнать подробности? И еще, Дженни рассказала ей, что Джордж снова свободен. ПРОСТО СУМАСШЕСТВИЕ! Мы с ним вообще общаемся?

Я спрашиваю у Эйвери, есть ли у нее бесплатные пробники.

Их нет.

Спустя неделю я решаю, что Эйвери права по крайней мере в одном: пора возвращаться к работе. Гнездо мне осточертело, и я уже не уверена, на ком из нас больше кошачьей шерсти — на мне или на Атомном Желтом. Но главное — отпуск, который я брала на свадьбу, подошел к концу.

Я занимаюсь разработкой рецептов для Бри Палмер. Мы сблизились еще в кулинарной школе, когда она звалась просто Брианной. Наша дружба родилась из соперничества — мы обе были лучшими на курсе, — но укрепилась из-за того, что мы оказались практически единственными женщинами среди студентов-мужчин. В то время как я пошла работать по ресторанам, Бри сделала ставку на фуд-блогинг. Она самый хваткий человек из всех, кого я знаю: свой успех она сумела превратить в целую кулинарную империю с двумя книгами рецептов («Выпечка с Бри» и «С Бри вкуснее»), собственной съемочной группой, целым штатом СММ-щиков и линейкой кухонной утвари в горошек. Она годами звала меня к себе, прежде чем я окончательно выгорела на шефской работе. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы платили побольше, а сами рецепты были оригинальнее, но Бри — лучший начальник в моей жизни. Она позволяет мне самой выстраивать график, и я могу превратить в рабочий кабинет абсолютно любую кухню. Хотя кухонька Авроры больше похожа на чулан, чем на место для готовки. Она умудряется хранить зимние носки в ящике для столовых приборов, а в духовке держит аккуратно сложенные свитера.

Я полностью погружаюсь в работу над макаронами с сыром для мультиварки, которые разрабатываю для третьей книги Бри «С Бри еще вкуснее». Я твердо намерена сделать этот мак-энд-чиз лучшим из всех, что когда-либо томились на низкой температуре в течение долгого времени.

Как-то вечером, когда Аврора и Бетти уходят в театр, мне звонит мужчина из тренажерного зала. Он заметил, что я совсем не пользуюсь своим новым абонементом.

— Найдется у вас пять минут, чтобы обсудить, как мы можем помочь вам достичь ваших фитнес-целей, миссис Бэйкон? — спрашивает он. Нейт записал меня в спортзал под своей фамилией — и это был единственный раз, когда я сорвалась на него.

Я отвечаю этому мужчине (ладно, я кричу), что я не миссис Бэйкон, никогда ею не была и никогда, черт возьми, не буду.

Мужчина замечает, что физические нагрузки могут улучшить мое ментальное здоровье, и интересуется, не хочу ли я записаться к их массажисту. Сто восемьдесят долларов за шестьдесят минут. Я вешаю трубку.

Я отправляю Нейту еще три сообщения и оставляю гневное голосовое, требуя объяснить, почему он меня бросил, но ответа так и нет.

Мне звонит бухгалтер Бри. Ему набрали из банка по поводу корпоративной карты: их смутила серия необычно крупных списаний за сыр. Он заявляет, что я ни при каких обстоятельствах больше не должна тратить четырехзначные суммы на молочные продукты.

Как-то раз я на автомате включаю духовку разогреваться. После этого мне приходится полностью опустошить свою карту «Виза», чтобы купить Авроре новые свитера взамен испорченных. Бетти спрашивает, не помочь ли мне с поисками квартиры. Я не признаюсь ей, что мне просто нечем платить за первый и последний месяцы аренды.

На следующий день Нейт наконец-то присылает ответное сообщение. Он соглашается поговорить лично.

Мы встречаемся в нашем кафе. Я прихожу туда во всеоружии, заготовив разгромную речь, но при виде него вся моя жажда крови мгновенно улетучивается. Нейт сам на себя не похож. Я никогда не видела его в таком потрепанном виде. Лицо бледное, глаза покрасневшие. Когда я возвращаю ему помолвочное кольцо, он смотрит на него долгие пять секунд, прежде чем забрать. Мужчина, который только что разбил мне сердце, выглядит таким же разбитым, как и я. На мои вопросы Нейт не отвечает — я вообще не уверена, что он до конца их понимает. Он без конца извиняется, то и дело закрывая лицо руками. Говорит, что медовый месяц уже наполовину оплачен, и считает, что мне стоит поехать в Тофино. А затем прощается.

Реальность обрушивается на меня, словно лезвие гильотины: мне тридцать лет, и всё нужно начинать сначала.

Я возвращаюсь в свое гнездо.

Я наотрез отказываюсь от предложения Авроры записать меня к психотерапевту.

— Я за тебя очень боюсь, — говорит она мне.

Два дня спустя за мной приезжают родители, чтобы забрать к себе.

Сидя на заднем сиденье их машины, я отправляю Джорджу сообщение:

Нам было десять

Теплый поцелуй солнца, просачивающийся сквозь занавески.

Маслянистый аромат маминой выпечки.

Стрекотание сверчков в поле и щебет синиц в ветвях яблони.

Чик-э-ди-ди-ди. Такая оптимистичная песня.

Я лежу в постели, ожидая, когда накроет сокрушительный удар опустошения. Но это всего лишь солнце, сверчки и птицы. Сегодня 16 июля. В другой жизни это была бы моя двухмесячная годовщина, и я бы собирала вещи в медовый месяц. Я представляю лицо Нейта, но это словно надавливание на проходящий синяк — уже не больно, как раньше.

Я дома уже больше месяца.

Мои родители живут в классическом фермерском доме из оранжевого кирпича на Олд-Стоун-Роуд в регионе Каварта-Лейкс, хотя они живут не у воды. Их крошечный клочок земли в центральной части Онтарио полностью зажат сушей, примерно в двух часах езды к северо-востоку от Торонто. Это не то чтобы совсем глушь, но места здесь очень сельские. Большой Дом находится прямо по соседству, а в остальном ближайший сосед живет в полумиле вверх по дороге. До того как переехал Джордж, в пределах пешей или даже велосипедной прогулки не было других детей, кроме моих братьев. Кругом одни поля, леса и камни.

Теперь, одна в своей спальне, я чувствую, как время схлопывается. Я оглядываюсь на постер с Китнисс Эвердин и доску объявлений, усыпанную письмами от Джорджа, лентами соревнований по легкой атлетике и вырезками рецептов из журналов. Легко представить, что мне шестнадцать. Я позволяю себе притвориться, будто Джордж на кухне уплетает мамин банановый хлеб, пока ждет, чтобы подбросить меня до школы на «Кадиллаке» Мими. Я застану его на табуретке в тот момент, когда мама будет отрезать ему второй кусок, болтающего с ней о закислении океана или таянии ледников.

Достаточно одного сообщения, чтобы выдернуть меня обратно в настоящее.

Простонав, я отправляю ей в ответ цепочку из сердечек-эмодзи. Аврора была посредником во всех послеразводных делах между мной и Нейтом. Она говорит, Нейт твердо настаивает на том, чтобы я поехала в медовый месяц. Но все мои друзья заняты работой, а романтический побег на одного — это выше моих сил.

Я слышу, как грузовик Дарвина въезжает на подъездную дорожку, и как мой папа выходит встретить его, прежде чем они начнут свой день в мастерской за домом — компания «Гардинер Кабинетри» теперь называется «Гардинер и сын». Я никогда не думала, что снова перееду к родителям, но слышать, как мой старший брат и отец тепло приветствуют друг друга каждое утро, утешительно, и мне нравится чаще видеть Бёрди. Моя племянница неряшливая, глупенькая и шумная, а ее рыжевато-коричневые волосы вечно запутаны. Она напоминает мне меня саму в детстве. У Бёрди отличный аппетит, и почти все, чем я ее кормлю, она объявляет: «Вкусно! Вкусно! Вкусно!» Сэндвичи с сыром на гриле и морковные палочки — ее любимое блюдо, и хотя приготовить их может каждый, видеть ее улыбку, когда она ест то, что приготовила я, приносит мне глубокое душевное удовлетворение.

Я заставляю себя встать с постели, надеваю купальник и футболку «Парки Канады», которую украла у Джорджа, когда мы были соседями по квартире. Я спускаюсь по лестнице, мои шлепанцы шлепают по кленовым ступеням, и нахожу маму на кухне, где на проволочных решетках остывают маффины.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она, доставая из духовки вторую форму для маффинов.

— Я в порядке, — говорю я.

Мама не настаивает — она никогда этого не делает.

Она указывает на пляжное полотенце у меня на плече.

— Направляешься в Большой Дом?

— Ага. — Мими дала мне открытое приглашение пользоваться бассейном. Я забронировала череду отпускных дней в преддверии медового месяца и планирую провести их, работая над загаром. — Я приготовила для Мими порцию жареного риса с кимчи, — говорю я, доставая контейнер из холодильника. Она без ума от жареного риса.

— Давай я упакую немного маффинов, — говорит мама.

Контейнеры в руках, я срезаю путь через участок к просвету в кедровой изгороди, где в сплетении ветвей примостился деревянный скворечник. Он сделан в форме бревенчатой хижины с остроконечной крышей, которая открывается вверх. Джордж повесил его туда через год после возвращения моей мамы. В школе мы тогда как раз изучали вулканы, и это в точности отражало мое тогдашнее состояние. Мои чувства были горячей, бурлящей лавой, которая дико вырывалась из меня, и я не всегда понимала почему. Я злилась абсолютно все время.

— Это будет как почтовый ящик, который Лори подарил сестрам Марч в «Маленьких женщинах», — сказал Джордж, уже тогда зная, как уговорить меня на что угодно. Незадолго до этого мы впервые посмотрели этот фильм. — Я напишу тебе сегодня, а ты сможешь проверить письмо завтра утром.

И как по волшебству, его письмо ждало меня под блестящим красным яблоком. Оно у меня до сих пор хранится.

Хотя писательство не давалось мне так же легко и естественно, как Джорджу, изложение своих чувств на бумаге и возможность позволить почтовому ящику унести их прочь оставались моим способом справляться с самыми сложными эмоциями на протяжении многих лет. Но с такой же вероятностью я могла оставить там сокровища вместо писем — перышко голубой сойки или чашку дикой малины, а позже — вырезки с местами, которые я хотела посетить, или рецепты, которые я хотела, чтобы Джордж попробовал для меня.

Я дома уже шесть недель, и никогда еще я так сильно не нуждалась в своем лучшем друге. Я вижу его повсюду, куда бы ни посмотрела. Милый восьмилетний мальчик, которого я яростно защищала. Школьный сердцеед, над которым я подшучивала, когда девчонки бегали за ним хвостиком. Мальчик, который залезал ко мне в окно, когда я ссорилась с мамой. Мужчина, который кричал на меня в поле на Рождество.

Я приподнимаю крышку скворечника и оставляю ему письмо, которое написала прошлой ночью. Я не знаю, когда он его заберет, но оно будет здесь. Как и я.

Я захожу через боковую дверь, чтобы Мими не приходилось вставать на ноги.

— Доброе утро! — кричу я.

— Я здесь, — отзывается Мими. — Еще не умерла.

Дом моих родителей немаленького размера, но на фоне Большого Дома он выглядит как хижина. Первоначальная постройка — это очаровательный двухэтажный каменный фермерский дом, но Мими и ее покойный муж, великий Эдвард Сент-Джеймс, пристроили к нему еще три крыла. Здесь шесть каминов, библиотека и бальный зал с французскими окнами, выходящими на заднюю террасу.

Мими слушает что-то драматическое и классическое — без сомнения, из какого-то балета. Я ставлю жареный рис в холодильник и иду на звук оркестра в светлую гостиную в задней части дома.

Она курит тонкую сигарету и листает Vogue, одетая в черный кафтан и один из своих париков. У этого короткие, как смоль, кудри, которые резко выделяются на фоне ее тонкой, как бумага, кожи. До того как встретить дедушку Джорджа, Мими была прима-балериной в «Большом балете Канады» в Монреале. Я предполагаю, что ее считали странным существом здесь, в Норт-Каварте, задолго до того, как мы с братьями решили, что она ведьма.

— Ты вообще-то должна бросать, — говорю я, целуя щеку, которую она мне подставляет.

— А ты вообще-то должна быть замужем.

— Уже два месяца как, — отвечаю я, садясь напротив нее и ставя мамину жестяную коробку с маффинами на журнальный столик.

— Шоколадное печенье Ребекки? — спрашивает она. Ее голос сухой, как пергамент.

— Черничные маффины.

— Pas mal.

Мими и Джордж оба говорят на двух языках. Мой французский ужасен, но «pas mal» я понимаю. Это значит «неплохо».

Она делает затяжку и тушит сигарету.

— В холодильнике для тебя жареный рис, — говорю я.

— Чудесная девочка. Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она, устремив на меня свои темно-синие глаза так, что это напоминает мне о ее внуке. У Мими больше нет прямой спины балерины — ее позвоночник скручивается внутрь, как вайя папоротника, — но есть в ней что-то, что кажется величественным.

— Это уже не первый раз, когда мне задают этот вопрос за сегодня.

— Джордж? — спрашивает она.

— Моя мама.

— Что ж, это важный день. У тебя было видение того, как будет выглядеть твоя жизнь, а все обернулось совсем иначе. Я знаю, каково это.

Мими думала, что будет повязана с балетом, но потом она влюбилась в лесопромышленного магната, который предпочитал тишину городской суете.

— Я в порядке, — говорю я. — Хотя иногда кажется, что вся моя жизнь развалилась на куски.

Перед моими глазами проносятся тяжелые дни последних двух месяцев.

Записка на синей бумаге. Ночи, проведенные за подсчетом собственных изъянов. Выписка по кредитной карте. Накрывающие с головой волны одиночества.

— C’est bête[2], — говорит Мими. — Шаг за шагом, день за днем. Держи голову высоко, расправь плечи и дыши, Франческа. Помнишь, что я всегда говорила на занятиях: дыши животом.

Из меня вырывается смешок.

— Что смешного? — спрашивает она.

— Балет.

Мими посмеивается.

Несколько лет Мими проводила уроки балета для местных детей в бальном зале. Она говорила, что ей скучно. Моя мама записала меня, но Мими выгнала меня после трех занятий. Я до сих пор слышу, как она говорит моей маме:

— Франческе с трудом удается контролировать дыхание, и она груба с другими девочками.

По какой-то причине танцевать с Джорджем всегда было проще.

— И это тоже пройдет, — говорит Мими. — Все проходит. К тому же, я никогда не думала, что он тот самый мужчина для тебя.

— Кажется, это мнение разделяет вся семья Сент-Джеймс.

— Мало кто знает тебя лучше, чем я и Джордж.

Это правда. Когда мы были детьми, мы с Джорджем обычно оказывались здесь после школы. Мими разрешала нам пить виноградную газировку во время полдника, а потом мы с Джорджем бежали наверх играть. У нее были шкафы, полные диковинной одежды, и сундуки, полные старых париков, шляп и другого материала для костюмов. Большой Дом был нашим замком.

— Никто не знает меня лучше, чем Джордж, — говорю я теперь.

Мими прикуривает еще одну сигарету.

— Когда-то — да, но я не уверена, что это все еще так. Ваша помолвка стала большим сюрпризом.

Она пристально смотрит на меня, делая глубокую затяжку.

— Мне бы хотелось, чтобы мы могли вернуться к тому, какими были прежде, — тихо говорю я. — Почему все не может оставаться прежним?

— Никогда нельзя вернуться назад, ma chère[3]. Можно идти только вперед. Вы теперь взрослые, а не дети, бегающие босиком и плюющиеся друг в друга арбузными семечками. — Она взмахивает сигаретой в мою сторону. — Но кто знает, что принесет будущее? Я годами сидела здесь взаперти, оплакивая своего мужа, своего отдалившегося сына и внука, которого я едва знала.

— А потом переехал Джордж, — говорю я.

Она кивает.

— И я вернулась к жизни.

Территория Большого Дома тоже ожила. Запущенные сады привели в порядок, розовые кусты подрезали, а газоны подстригли. И мы с братьями перестали называть Мими ведьмой.

— Ты скучаешь по нему?

— Я скучаю по нему так же сильно, как и ты, — говорит Мими.

— То есть постоянно?

— Каждую минуту дня.

— Мне бы хотелось, чтобы он вернулся домой насовсем.

Но я знаю, что всегда найдется еще одно задание, которое поманит Джорджа уехать. Быть его другом — значит принимать его таким, какой он есть, включая его отказ быть привязанным к кому-либо и где-либо.

Мими цыкает.

— Джорджу нужно было расправить крылья, найти свое собственное место в мире. Как и тебе.

— И тем не менее, я вернулась прямо туда, откуда начала. — Мои крылья были подрезаны.

— Я заметила, что возвращение к началу иногда — единственный способ двигаться вперед, — говорит Мими. — К тому же, я думаю, что дела вот-вот пойдут на лад.

— О? Неужели Лео приедет внепланово почистить бассейн?

Лео — это мускулистый молодой человек, который обслуживает бассейн каждую среду. В дни Лео мы с Мими устраиваемся на патио с ледяным чаем и вполголоса отпускаем шуточки о том, что еще Лео мог бы обслужить. Это единственное развлечение, которое перепадает нам обеим в этих краях.

Она лукаво улыбается мне.

— Лучше.

Мими установила бассейн тем летом, когда нам с Джорджем было по девять лет, и, в истинном стиле Мими, она не поскупилась на расходы. Он встроенный и выложен крошечной сине-белой мозаичной плиткой. С одного конца установлена вышка для прыжков, а вдоль одной из сторон тянется ряд фонтанов в виде львиных голов. Я снимаю футболку, подхожу к краю вышки и ныряю.

Мы с Джорджем провели здесь неисчислимое количество часов, плавая, устраивая гонки на воде, играя с моими братьями в «Марко Поло»[4], попивая виноградную газировку и уплетая фруктовый лед. Я почти вижу наши мокрые следы на каменных плитах патио и слышу крики: «Рыба на суше!»

Наши дни рождения выпадают на начало сентября, и на наше двенадцатилетие мы устроили совместную вечеринку у бассейна. Она имела такой успех у наших друзей, что превратилась в ежегодную традицию. Последним крупным общественным событием лета всегда был праздничный бум в честь дня рождения Джорджа и Фрэнки в Большом Доме. Этот бассейн повидал многое.

Но у меня больше нет жабр, как когда-то. После нескольких кругов я вытираюсь, растягиваюсь на шезлонге и доставаю кулинарную книгу из своей холщовой сумки-тоут. Это «Ферма, огонь и пир» Майкла Смита: рецепты из таверны в Бэй-Форчун. Фотографии — как еды, так и острова Принца Эдуарда — просто потрясающие. Рецепты написаны от чистого сердца. Личные и глубоко связанные с семьюдесятью пятью акрами земли на острове Принца Эдуарда, на которых расположены таверна и ее органическая ферма. Знакомый завистливый гул вибрирует у меня в груди.

Я придерживалась изнурительного графика работы шеф-поваром и, если не считать четырехнедельной стажировки в ресторане в Барселоне и пары поездок по системе «все включено» в Мексику и Коста-Рику, я не путешествовала так много, как мечтала. В то время как задания Джорджа позволяли ему исследовать мир, кулинарные книги стали моим паспортом. В мои двадцать с небольшим, прежде чем я была ошеломлена и измотана работой, я читала их запоем.

Когда после смены я была слишком взвинчена, чтобы спать, я путешествовала по Восточной Африке с книгой Хавы Хассан и Джулии Туршен «На кухне у Биби». По субботним утренникам, перед тем как отправиться на заготовки, я ехала на велосипеде к фермерскому рынку «Эвергрин Брик Воркс», чтобы побродить между прилавками. Я покупала бумажный кулек с посыпанной зеленью картошкой фри на завтрак и находила скамейку, чтобы отправиться в Юго-Восточную Азию вместе с книгой Джеффри Алфорда и Наоми Дуguid «Острый, кислый, соленый, сладкий». Когда я завидовала месячному пребыванию Джорджа в Норвегии, я изучала ее кулинарные традиции по книге Невады Берг «Дикая северная кухня».

Мои любимые кулинарные книги в равной степени рассказывают как о еде, так и о месте действия, но прошло уже много времени с тех пор, как я сворачивалась калачиком с одной из них. Пока я листаю страницы, я снова чувствую этот легкий трепет тоски.

Игнорируя его, я делаю снимок своих ног и бирюзовой воды за ними, а затем еще один снимок вида вокруг. У Мими раскинувшиеся владения — открытое поле, окаймленное деревьями на самом дальнем конце, где протекает ручей. Я отправляю оба фото Авроре.

Я не могла разглядеть этого, когда была маленькой девочкой, мечтающей о приключениях далеко отсюда. Но каждая смена сезона вдыхает новую жизнь в близлежащие леса, болота и озера на Олд-Стоун-Роуд. Я не разделяю благоговения мамы и Джорджа перед природой, но даже я восхищаюсь великолепным зрелищем осенней листвы — красной, ржавой и золотой, яркой на фоне вечнозеленых ветвей и хрустящего синего неба. Я способна оценить, насколько сказочно выглядит наше поле после ночи сильного снегопада — несмятое одеяло, мерцающее под водянистым зимним солнцем. Мне нравится, когда ночи холодные, а дни теплые, и в кленах течет сок. Смолисто-сладкий запах сахарной хижины близок к божественному.

Мне нравится большое весеннее таяние. То, как ручей едва струится в один день, а на следующий уже несется бурным потоком. Мне нравится аромат сирени и горького апельсина, и писк птенцов в гнездах.

А затем наступает лето, которое сейчас в самом разгаре. Дни такие же бескрайние, как небо, томно перетекающие в вечера с изумительными закатами и капризными сумерками. В поле идет постоянная работа — кузнечики, сверчки и светлячки трудятся посменно.

Этот пейзаж спокойнее, чем драматичные пляжи и тропические леса острова Ванкувер, но, тем не менее, он прекрасен. Я никогда не была в Тофино, но Нейт как-то раз побывал там и сказал, что не может представить себе более романтичного места на свете. Он забронировал нам виллу на роскошном курорте, но в остальном у нас не было планов. Я полагала, что мы будем в основном есть и валяться в постели. Может, гулять в перерывах между едой. Думала, что приготовлю ужин несколько раз. Изучу местные рынки. Поэкспериментирую с разными вкусами.

Меня поражает, что, хотя я и провела кучу времени в размышлениях о том, что же пошло не так в наших отношениях, я перестала зацикливаться на воспоминаниях. Я думала, что сегодняшний день может всколыхнуть былую тоску, но те двенадцать месяцев, что я провела с Нейтом, теперь кажутся чьей-то чужой жизнью.

Возможно, потому, что я и была кем-то другим, когда была с Нейтом. В свои двадцать с небольшим я провела, пробивая себе путь к должности су-шефа в одном из самых престижных ресторанов города. Ночь за ночью я работала в условиях колоссального давления, соответствуя самым взыскательным стандартам. Я была на волне. Я горела своим делом. Я выживала на адреналине и двухчасовом ночном рамене. Выбирала свободные романтические отношения, которые ни к чему не обязывали и требовали от меня самого минимума, чтобы я могла сберечь энергию для того, что действительно имело значение — для успеха. Я перестала мечтать о далеких странах. У меня больше не оставалось времени на чтение кулинарных книг или прогулки по фермерским рынкам. Работа стала моим главным приключением.

Но в конце концов я полностью перегорела. Понадобился всего один ужасный клиент, чтобы подтолкнуть меня к краю. Он довел официантку до слез, отчитывая ее за пережаренный стейк. Я вышла в обеденный зал, швырнула ему на тарелку сырой сирлойн и, прежде чем он успел среагировать, зашагала обратно на кухню и уволилась.

Когда появился Нейт, я не хотела иметь ничего общего с тем измученным стрессом, огнедышащим существом, в которое превратилась. Весь тот год, что мы были вместе, я была новой Фрэнки. Приключения интересовали меня меньше всего. Мне нужно было перезагрузиться. Мне была нужна жизнь вне карьеры. Я жаждала покоя. Я закрывала глаза на вещи, которые меня смущали в наших отношениях. Мне хотелось умиротворения.

Теперь вокруг нет ничего, кроме этого самого умиротворения. Разумные рабочие часы. Рецепты для мультиварки — без шипения масла и открытого огня. Дни сливаются воедино, и я чувствую себя так, словно мне снова восемь лет и я отчаянно жду, чтобы хоть что-нибудь, ну хоть что-то произошло. Я хочу приключений. Я хочу драйва.

Я надеваю солнцезащитные очки и закрываю глаза, воображая, что мне четырнадцать и что Джордж зашел в дом, чтобы вынести нам по баночке виноградной Crush. Лето расстилается перед нами, сверкая обещаниями возможных приключений, а моя самая большая проблема — успеть провернуть их все до того, как август подойдет к концу.

Должно быть, мне это уже снится, потому что я слышу щелчок и шипение открывающейся банки с газировкой, а следом — знакомый тихий смешок.

Я приоткрываю один глаз и наклоняю голову. Надо мной возвышается высокий мужчина, чей силуэт очерчен солнцем. Он делает долгий глоток, а затем протягивает мне баночку газировки.

Я сплю. Мне только что представлялось, будто я снова ребенок и зависаю с Джорджем. И вот теперь он явился во сне.

— Тебе не четырнадцать, — говорю я.

— Звучишь разочарованно. — Глубокий голос. Мужской голос, под стать длинным, испачканным чернилами пальцам, сжимающим запотевшую фиолетовую банку.

Я что-то мычу под нос и закрываю глаза, проваливаясь в более глубокий сон. Все было гораздо проще, когда нам было по четырнадцать.

— Фрэнки, проснись.

Я резко сажусь, хватая ртом воздух. Солнцезащитные очки сползают с лица, пока я, щурясь, снизу вверх смотрю на этого человека. Это не Джордж из моего сна. Это настоящий, живой Джордж. С восторженным визгом я вскакиваю на ноги и бросаюсь ему на шею, сжимая в объятиях так крепко, что его смех звучит как-то сдавленно. Он зажался и замер, словно гробовщик на похоронах, но мне плевать.

— Сдавайся, — говорю я, и он немного расслабляется.

Где-то в то время, когда у меня начала расти грудь, а он стал прятать свои секреты в запертый деревянный сундук под кроватью, мы пришли к негласному соглашению: большинство видов тактильного контакта теперь под запретом. Танцы были исключением. Толчок в плечо или рукопожатие считались приемлемыми; а вот валить друг друга на траву или держаться за руки — нет. Мы больше не плескались в ручье в нижнем белье, и Джорджу больше не разрешалось ночевать в моей комнате. Впрочем, моим родителям абсолютно не о чем было беспокоиться: когда нам исполнилось шестнадцать, Джордж ясно дал понять, что на мой счет у него нет никаких бесчестных намерений.

Я вдыхаю его запах — он пахнет иначе. Не в плохом смысле, как в девятом классе, когда мне приходилось прятать его ядреный дезодорант. От него пахнет кожей, дымом и как-то слишком элегантно для человека, который последние два месяца прожил на чемоданах.

— Фрэнки, — говорит Джордж, убирая мои руки со своей талии. — Мне дышать нечем.

Я неохотно отпускаю его.

— Так ты и есть мой сюрприз! — восклицаю я, слегка подпрыгивая на месте.

— Твой кто?

— Мими сказала, что у нее есть для меня сюрприз. Это ты!

В его глазах пляшут смешинки.

— Чувствую, мне следовало выпрыгнуть из торта.

— А выпрыгнул бы?

— Нет.

— Ну а ради меня?

— Никогда.

Я беру минутку, чтобы хорошенько, с ног до головы, осмотреть Джорджа. Никаких новых видимых шрамов или ран — он ведь совершенно бесстрашен, когда гоняется за очередным сюжетом для своего репортажа. Сейчас это серия материалов о восстановлении мангровых лесов в биосферных заповедниках по всему Карибскому бассейну и Латинской Америке. С тех пор как я видела его в последний раз, он успел побывать в Перу, Эквадоре, Колумбии и на Кубе. Он подстригся: по бокам теперь все аккуратно укорочено, но сверху по-прежнему царит вихревой хаос. На нем пара кожаных треккинговых ботинок, выцветшие черные джинсы и серая футболка. Но что самое важное, на нем также красуются…

— Новые очки? — я приподнимаю брови.

Они роговые, черепаховой расцветки, но снизу линзы без оправы, а дужки — с шикарными золотистыми элементами. Эти очки гораздо изысканнее тех тяжелых черных, которые он носит постоянно.

Я постукиваю пальцем по подбородку.

— Хм-м. Новая стрижка, новые очки и новый одеколон.

— Не начинай. — Джордж сердито смотрит на меня, но в его глазах пляшут искорки, он готов принять игру. Это та самая искра, по которой я так скучала, и я тут же за нее цепляюсь.

— Я могу ошибаться, но похоже, что ты устроил себе полное преображение. — Моя улыбка становится просто маниакальной. — Кое-кто назвал бы это немного… не знаю… Какое же тут слово подобрать?

Джордж запрокидывает голову, глядя в небо.

— Так и знал, что ты начнешь издеваться.

— Тщеславно! — я хлопаю в ладоши.

Джордж однажды заявил, что вообще не думает о своей внешности. Мы тогда жили вместе, и в один из вечеров он наблюдал, как я собираюсь на выход, искренне недоумевая, сколько времени у меня уходит на прическу и наряд. — Никогда бы не подумал, что ты такая тщеславная, — проворчал он. В ответ я не просто устроила ему разнос, но и перечислила по пунктам каждый божий раз, когда он сам пёкся о том, как выглядит. Я напомнила ему, как изменилась его жизнь, когда он превратился в красавчика. И припомнила тот самый момент, когда до него дошло, какую власть дает привлекательность, превосходящая любого в нашей школе. (Это случилось, когда он поцеловался с Тиш Торрес прямо в коридоре в наш первый день в одиннадцатом классе. Тиш была выпускницей). Джордж нес полную чушь, и уж я-то позаботилась о том, чтобы он об этом знал.

Поддразнивать Джорджа — мое любимое времяпрепровождение, а мне уже давно не представлялось такой возможности. Так что я продолжаю в том же духе, довольно потирая руки.

— Ну и кто это у нас когда-то заявлял, что выше всякого тщеславия?

Джордж стонет:

— Ты невыносима.

— Я прекрасна.

Он встречается со мной взглядом, и на его губах проскальзывает намек на усмешку.

— Ты монстр.

— Я ангел, и в доказательство своего великодушия я, так и быть, сейчас остановлюсь.

В ответ он лишь забавно выгибает бровь.

— Да неужели?

— По крайней мере, на мгновение. Но от тебя пахнет дорого, да и выглядишь ты очень прилично, Джордж.

Он смотрит на меня со скучающим видом.

— Очки от Prada? Ты теперь у нас парень в стиле Prada? Появился кто-то новенький, на кого ты пытаешься произвести впечатление?

Я складываю руки на груди, и его взгляд тут же следует за этим движением. Я опускаю глаза. На мне микроскопическое бикини — я надела его, чтобы максимизировать площадь загара, — так что моя грудь плотно сжата, а лиф неприлично перекосился.

Джордж хватает мою футболку со стула и швыряет в меня. Я натягиваю ее через голову.

— А ты говорила, что не забирала ее. — Он в упор разглядывает логотип «Парки Канады». — Я так и знал, что ты врешь.

— А я знала, что ты знаешь.

Уголок его рта подергивается. Выудить у Джорджа полноценную улыбку — одно из моих величайших удовольствий.

Я аккуратно снимаю очки с его лица. Обе линзы заляпаны, и я протираю их подолом футболки. Старая привычка, которую Джордж безропотно терпит. После того как я возвращаю их обратно ему на переносицу, между его бровей залегает складка.

— Господи, Фрэнки. Ну и паршиво же ты выглядишь.

Я прекрасно представляю, что он видит. Глаза, должно быть, красные и опухшие от хлорки. Щеки кажутся более впалыми, чем два месяца назад. Да и мытьем или расчесыванием волос в последнее время я себя особо не утруждала.

— Как смешно, — говорю я, делая вид, будто ужас на его лице меня ни капли не задевает. — А то я чувствую себя просто потрясающе. Честно говоря, моя самооценка была как-то слишком завышена, а чувство собственного достоинства — чересчур здоровым, но теперь-то оба показателя под полным контролем. Последние два месяца прошли не просто без стресса, они были на редкость продуктивными. Я то и дело натыкаюсь на ребят, с которыми мы вместе учились, и — ух ты — как же они завидуют!

— Фрэнки. — Голос Джорджа становится мягким, словно он боится, что я сейчас сломаюсь. — Ну перестань.

— Несмотря на то, как ужасно я выгляжу, у меня вообще-то всё довольно неплохо. Если бы ты был здесь, ты бы сам это знал, — я тыкаю его пальцем в руку.

— Аврора писала мне пару раз. Она за тебя переживала.

— Со мной всё в порядке, — твердо отрезаю я. Мне меньше всего хочется, чтобы Джордж видел во мне слабачку.

— Я тоже переживаю. — Он наклоняется, утыкаясь своим носом почти в мой собственный. Его темно-синие глаза — глаза, которые когда-то казались мне родным домом, — буквально буравят меня насквозь. — И как мы собираемся это исправлять?

— Ничего исправлять не надо, и не разговаривай со мной так, словно я сломанный водопроводный кран.

Его взгляд переполнен сочувствием.

— Пожалуйста, не смотри на меня так.

— Как так?

— Как будто тебе меня жаль.

Его терпение лопается.

— Да твою же мать, Фрэнки. Никакой жалости у меня к тебе нет. Мне жаль твоего бывшего — за то, что он упустил жизнь с тобой. И мне не плевать, если тебе плохо. Ты мой лучший друг.

У меня есть скверная привычка огрызаться, когда мне больно, и я просто не могу удержаться от вопроса:

— Правда?

Джордж отпрянул, словно от удара, и во все глаза уставился на меня.

— Это еще что должно значить?

— Два месяца назад я прошла через ад, а ты меня бросил.

— Мне нужно было работать.

— Ты мог взять меня с собой. Я умоляла тебя взять меня с собой.

В его глазах мелькает сожаление.

— Я не мог, Фрэнки. Только не тогда.

Никогда.

— Тогда когда? Когда ты собираешься быть рядом со мной?

— О чем ты вообще говоришь? Я всегда рядом с тобой. И сейчас я здесь. Я приехал, как только смог.

— Да ладно тебе. Тебя практически не было последние три года.

Он отводит взгляд.

— Я понимаю, что у тебя своя жизнь, — говорю я. — Но у меня она тоже есть, и я пыталась со всем этим разобраться. И вот, когда я наконец начинаю чувствовать почву под ногами, ты прилетаешь и всё засираешь. Как думаешь, каково мне было?

— Прости, — произносит он, делая шаг ближе. — На Рождество я перегнул палку.

Я вижу, что он говорит искренне, но просто не знаю, что мне делать с его извинениями. Правда в том, что я ощущала отсутствие Джорджа каждый божий день с тех пор, как он съехал из нашей квартиры, — и особенно остро в последние несколько лет. Даже сейчас, когда он стоит всего в паре шагов от меня, кажется, будто мы находимся в разных часовых поясах. И я вспоминаю то, что чуть раньше сказала Мими. Знаем ли мы с Джорджем друг друга вообще?

Я прикусываю изнутри щеку, гоня от себя эту мысль. Мы с Джорджем знаем друг друга так, как можно знать человека, только если вы выросли вместе. Он понимает меня лучше всех. Он не просто принимает меня такой, какая я есть, он принимает меня целиком и полностью. Рядом с Джорджем я чувствую себя как дома. Но мне никогда не хватало слов, чтобы сказать, как много он для меня значит. Я не знаю, как признаться, что боюсь его потерять — или что уже потеряла.

— Простишь меня? — спрашивает он. На лоб ему падает непослушная кудрявая прядь.

Но прощать его не за что. Джордж поступил точно так же, как поступила бы я сама.

— Я подумаю, — говорю я ему. — А пока ты на испытательном сроке.

— Жаль, — произносит он, и в его глазах вспыхивает озорной огонек. — Потому что у меня тут проблема.

— Да неужели? — я пытаюсь сдержать улыбку, но всё без толку.

— Да. — Он глубоко вздыхает. — Понимаешь, мне до безумия, просто отчаянно нужно какое-нибудь приключение.

Я уже очень давно не слышала от него этих слов, но своей силы они ничуть не растеряли. Моё сердце пускается вскачь. Потому что — боже — мне ведь тоже.

— И у тебя есть что-то на примете? — спрашиваю я.

Лицо его расплывается в улыбке.

— Мы сбегаем.

Мы с Джорджем всё детство только и делали, что куда-то сбегали: то в шкаф в библиотеке Большого дома, то на самую верхушку красного дуба, то к ручью на дальнем краю поля. Когда мы стали постарше, мы брали папин грузовик и уезжали в самый конец старой грунтовой дороги для лесовозов, высоко на склоне холма. Днем мы сидели на откинутом заднем борту, разглядывая сияющие вдали озера и реки. А ясной летней ночью расстилали на земле одеяло и разговаривали со звездами. Но мы мечтали выбраться куда-нибудь подальше, мечтали вместе объездить весь мир. Вот только осуществил эту мечту один Джордж.

— Да? — спрашиваю я. — И куда же мы сбегаем на этот раз?

Его глаза блестят.

— В Тофино.

Я хлопаю глазами.

— Самое подходящее время для медового месяца, тебе не кажется?

— Что?

— Ты. Я. Тофино.

— Ты хочешь, — медленно произношу я, — чтобы мы вместе отправились в мой медовый месяц?

— Именно так. Ты передо мной в долгу, Фрэнки. В наш-то собственный мы так и не съездили.

Я смотрю на него еще мгновение, а затем до меня доходит, каким подарком может стать эта поездка. Как сильно мне нужна встряска. Последние два месяца я словно зависла в чистилище, и вот он — шанс вырваться на свободу. Приключение. Возможность наконец-то попутешествовать вместе. Целая неделя, чтобы вернуть нашу дружбу на прочную почву.

— Ладно, — говорю я. — Давай сделаем это.

— Серьезно? Вот так просто?

— Вот так просто, — подтверждаю я.

— И ты даже не поспоришь ради приличия?

— А ты этого хочешь?

— Может, капельку. Я тут целую речь приготовил.

В его репертуаре.

— И сколько раз в ней встречалась фраза «я же говорил»?

Улыбка Джорджа становится очень мягкой.

— Ни единого раза.

Семь месяцев назад

День первый: Страдания

Перед тем как ближе к вечеру повернуть в сторону Тофино, мы преодолеваем очередной затяжной и извилистый участок дороги. Сквозь вечнозеленые кроны деревьев то и дело мелькают пляжи, и я уже отчетливо чувствую чистый, солоноватый запах океана, а в окно со стороны Джорджа успеваю заметить светлый песок и серебристый прибой. Здесь шоссе пролегает сквозь дождевой лес умеренного пояса, превращаясь в настоящий туннель посреди национального парка Пасифик-Рим.

— Деревья просто гигантские, — восхищаюсь я.

— Одни из самых высоких и старых в стране, — делится Джордж. — Именно в этом заповеднике растет самая большая в мире складчатая туя. Ее называют «Гигантом Чиват».

Я смотрю вокруг с абсолютным трепетом.

Параллельно дороге тянется асфальтированная многофункциональная тропа, и мы проезжаем мимо велосипедистов, прогуливающихся семей и бегунов. У одного парня к боку велосипеда привязана доска для серфинга. Мелькают указатели к местам со специфическими названиями вроде «Скала Инсинератор» и «Холм Радар», а также более тревожные знаки, предупреждающие о зонах опасности цунами и маршрутах эвакуации. Наконец Джордж сворачивает с шоссе, когда в поле зрения появляется вывеска курорта «Мосс и Стоун».

Ветви деревьев образуют над гравийной подъездной дорожкой настоящую арку, и поначалу я вижу вокруг только зелень — от папоротников, раскинувших свои веера у подножия пихт, до пушистых ковров лишайника, уютно облепивших их стволы. Навес из крон настолько густой, что сквозь него пробиваются лишь самые слабые, едва заметные проблески света.

Территория курорта застроена таунхаусами-виллами, обшитыми сизо-голубым сайдингом, который идеально сливается с окружающим пейзажем. Вдоль галечных дорожек, ведущих к входам в дома, пышно цветут огромные кусты розового рододендрона и голубой гортензии. Главное здание напоминает громадный пляжный дом, но выдержанный в отчетливом стиле тихоокеанского северо-запада: с массивными резными колоннами и балками из кедра — одновременно деревенский и современный, и совершенно точно безумно дорогой. Сквозь деревья, прямо за территорией отеля, виднеется океан.

Его успокаивающий, мерный шум я слышу, едва успев выйти из машины под затяжную изморось. Воздух настолько густой, что его можно ощутить на вкус — как прохладную ложку коктейля из соли, морских водорослей и еловой хвои. Джордж подходит ко мне, и мы вместе замираем, вглядываясь в крону самого огромного дерева из всех, что я когда-либо видела. Его ствол такой толстый, что понадобилась бы целая компания людей, взявшихся за руки, чтобы просто его обнять. И странно, до чего же сильно мне хочется сделать именно это. В величии этого уединенного райского уголка есть что-то непреклонное. Я, может, и устала, но, глядя снизу вверх на это невероятное дерево, я чувствую себя более живой, чем за все последние месяцы.

— А это что за дерево, знаешь? — спрашиваю я, всматриваясь в вековые ветви.

Джордж в таких вещах разбирается отлично, но к тому же у него в телефоне куча приложений для распознавания растений и птичьих голосов. На его одиннадцатилетие мама помогла мне купить для него толстенную книгу под названием «Деревья Канады», полную фотографий, иллюстраций и советов по определению видов. Она до сих пор стоит у него на книжной полке в квартире — со сплошь загнутыми уголками страниц и кучей заметок на полях.

— Ситхинская ель.

— И как ты это понял?

— По длинным ветвям — видишь, как они плавно клонятся вниз? Посмотри, какой прямой ствол. И какая кора, похожая на чешую.

Крупная капля воды срывается с ветки и — шлёп! — падает мне прямо на лицо. Я чувствую на себе взгляд Джорджа и поворачиваюсь к нему.

Его волосы во влажном воздухе уже успели закрутиться в еще более тугие кольца. На груди потемнели пятна там, где на футболку накапало с дерева. Он и правда теперь занимает куда больше места, чем раньше; дело было не только в тесноте салона. Плечи, грудь, руки — всё стало массивнее. Натренированное, рельефное тело.

Еще одна капля падает мне на нос. Затем еще одна — на плечо. Каждая из них заставляет меня всё больше стряхивать сонливость, возвращая к реальности: я стою посреди дождевого леса вместе с Джорджем. Мы всегда хотели попутешествовать вдвоем, но я уже смирилась с тем, что этому не бывать. И вот мы здесь, на самом западном краю острова Ванкувер.

— Поверить не могу, что мы здесь, — говорю я, ловя себя на том, что за сегодня повторяю это уже не в первый раз.

— Знаешь что? — произносит он, пристально глядя на меня. — Я тоже.

Когда мы заходим в лобби, у меня перехватывает дыхание. Оно во всех смыслах кажется продолжением леса с его медово-коричневым деревом и оттенками сланца и приглушенной зелени. Повсюду расставлены кожаные кресла и диваны цвета топленого масла, красуется эффектный каменный камин, и куда ни глянь — предметы искусства. Это поразительные работы, отдающие дань уважения традиционным техникам и стилям коренных народов: гладкие каменные скульптуры тюленей и медведей, яркая картина с изображением кита и резные деревянные панно с солнцем и луной. В помещении пахнет свежесрубленной древесиной и океанским бризом — будто кому-то удалось закупорить этот воздух в бутылку и мягко наполнить им всё пространство.

Я оставляю чемодан у стойки регистрации и направляюсь прямиком к панорамным окнам во всю стену, чтобы разглядеть окутанный туманом берег, где дождевой лес сталкивается с Тихим океаном. Этот пляж совсем не похож на те, что я видела раньше: нетронутый бело-золотой песок подпирают согнутые ветром вечнозеленые деревья, густые заросли кустарника и скалистые утесы. Цветовая палитра здесь приглушенная, а красота — дикая, суровая. Трудно поверить, что мы всё еще в Канаде.

— Джордж, ты только посмотри, какая невероятная красота! — восхищаюсь я, оглядываясь через плечо. Он наблюдает за мной со странным выражением лица. Но стоит ему моргнуть, как оно тут же исчезает.

— Кажется чем-то мифическим, правда? — отзывается он.

— Вот! Это самое подходящее слово, — соглашается мужчина за стойкой регистрации. На вид он примерно нашего возраста, одет в темно-синий костюм с галстуком. Он выглядит неоправданно счастливым, встречая нас — двух потрепанных путешественников, которые одеты совершенно неподобающе для отеля такого уровня роскоши. На мне старая футболка Джорджа с логотипом «Парки Канады» и велосипедки, а на нем — рваные джинсы и клетчатая фланелевая рубашка. Впрочем, если не считать персонал, остальные гости здесь вовсю щеголяют либо в пляжной одежде, либо в экипировке для хайкинга.

— Я Кевин, — представляется он, протягивая Джорджу руку, когда я подхожу ближе. — Я руковожу службой гостевого сервиса, а вы, должно быть, наши молодожены.

Нас далеко не в первый раз принимают за пару. Зачастую мы просто закрываем на это глаза — какой смысл объяснять случайному официанту, что мы всего лишь друзья? Но если нам предстоит общаться с кем-то дольше пары минут, мы обычно выдаем нашу стандартную историю.

Поэтому, когда Джордж произносит:

— Это мы, мне остается только вытаращить на него глаза. На меня он не смотрит. Вместо этого его ладонь ложится мне на поясницу, и я выпрямляюсь как от удара током. Я чувствую жар его руки даже сквозь футболку и, кажется, забываю как дышать, когда он едва заметным движением притягивает меня к своему боку — словно мы в танце.

— Позвольте официально поприветствовать вас в «Мосс и Стоун», — говорит Кевин. — Нам искренне приятно, что вы выбрали нас, мистер и миссис… — он делает паузу. — Бэйкон, верно?

В ту же секунду меня обдает волной ярости. Поверить не могу, что Нейт записал нас обоих под своей фамилией.

— Нет, — отвечает Джордж. — Должно быть, мой ассистент ошибся, когда бронировал номер. Мы мистер и миссис Франческа Гардинер.

От моей злости не остается и следа, я едва сдерживаюсь, чтобы не хмыкнуть.

Кевин даже глазом не моргает.

— У меня в системе сохранена кредитная карта на имя Натаниэля Бэйкона, и меня заверили, что все расходы следует списывать с нее.

— Вот и отлично, — вставляю я.

Раньше меня смущало финансовое неравенство в наших отношениях, но если Нейту хочется поиграть в папика на этой неделе — пускай.

— Вообще-то, — произносит Джордж, выкладывая на стойку матовую черную карту, — я бы предпочел использовать вот эту.

Джордж не любит говорить о деньгах. Мне кажется, он их немного боится. Когда мы съехались, я заставила его сесть и откровенно поговорить о финансах, чтобы мы оба четко понимали, кто в каком положении находится. Вышло неловко. У меня за душой не было ни гроша, а у него, благодаря Мими, водились приличные деньги. Вот только тратить их он никогда не любил. Глядя на то, как его отец пускает деньги на ветер, Джордж заработал себе вечный страх в один прекрасный день остаться на мели.

— Тебе вовсе не обязательно это делать, — шепчу я, не желая устраивать сцену. Но Джордж лишь едва заметно качает головой.

— Разумеется, — отзывается Кевин, забирая карту. Он жестом указывает на зону отдыха. — Присаживайтесь и наслаждайтесь видом, пока мы оформляем заселение и проверяем готовность ваших апартаментов. Ваши вещи мы отправим наверх.

Мы устраиваемся на коже такой мягкости, с какой моей заднице еще никогда не выпадало чести близко познакомиться, и Кевин приносит нам два бокала розового игристого вина.

— Могу я предложить вам по бокалу розе? — спрашивает он.

— После такой поездки вы можете предложить мне целый бассейн розового игристого, — заявляю я, уже протягивая руку к бокалу.

Кевин смеется, и этот звук напоминает нежный перезвон воздушных колокольчиков.

— Считайте это моим скромным способом выразить вам приветствие и поздравления, мистер и миссис Гардинер.

Я легонько толкаю Джорджа коленом в ногу. Дома ему за это прилетит.

— За нас, дорогой, — говорю я, чокаясь своим бокалом с его. Я ловлю его взгляд и хищно, по-львиному улыбаюсь: — Жду не дождусь, когда мы останемся совсем одни.

Он усмехается.

— Еще бы, лютик.

Это либо лучшее вино, что я пробовала в жизни, либо после нескольких часов с ощущением, что мы вот-вот улетим в кювет, у меня просто разыгралась нешуточная жажда.

— Должно быть, именно таковы на вкус слезы ангелов, — восхищаюсь я.

— Это лучшее из всего, что когда-либо бывало у меня во рту, — соглашается Джордж.

Кевин выглядит более чем довольным.

— Я так рад, что вам понравилось. Это бленд шардоне и пино-нуар из одной потрясающей винодельни в долине Оканаган, здесь, в Британской Колумбии.

Мы осушаем бокалы меньше чем за три минуты. Кевин возвращается, деликатно косится на наше пустое стекло и говорит:

— Ваши апартаменты готовы, и там вас уже ждет свежая бутылка. Позвольте я вас провожу?

Мы следуем за ним из главного здания к ряду таунхаусов-вилл, притаившихся среди деревьев вдоль самого пляжа. Кевин рассказывает Джорджу об экологических инициативах курорта и о народе нутка, который оберегал эти земли на протяжении тысяч лет. Он нахваливает местный ресторан и спа-салон, сыплет бесконечными идеями для досуга. Джордж слушает очень внимательно, а я отключаюсь где-то на моменте рассказа об экскурсии к горячим источникам. Сказались долгий день и вино — каждая клеточка моего тела налилась тяжестью.

— Ну вот мы и на месте, — объявляет Кевин, когда мы подходим к последней вилле. Она стоит под сенью вечнозеленых ветвей, а у самого входа растет внушительный куст голубой гортензии — он даже выше Джорджа. — О, пока не забыл, — спохватывается Кевин. — Места на круизы с наблюдением за китами разбирают очень быстро, так что дайте знать, если захотите, чтобы я оформил для вас бронь.

— Ни за что, — чересчур поспешно выпаливаю я, и Кевин удивлено склоняет голову набок. — Но всё равно спасибо.

— Она не в восторге от китов, — объясняет Джордж.

— Я их люто недолюбливаю, — добавляю я прежде, чем успеваю подумать.

Кевин ахает, но тут же берет себя в руки.

— Они на самом деле удивительные создания. К тому же во время экскурсии можно увидеть морских львов и тюленей.

— Не моё, — отрезаю я.

Кевин пялится на меня с приоткрытым ртом, а затем медленно переводит взгляд на Джорджа.

— Фрэнки в принципе не особо жалует морскую фауну, — делится с ним Джордж.

Бедный Кевин изо всех сил пытается улыбаться так, словно это не самая безумная вещь, которую он слышал в своей жизни.

«Попробовал бы ты пожить с именем в честь кита, — хочется мне сказать ему. — Попробовал бы ты вырасти с моей матерью».

— Извините, — я пожимаю плечами, и Кевин расценивает это как сигнал к действию. Он отпирает дверь ключ-картой и жестом приглашает нас войти.

— СВЯТОЕ ДЕРЬМО! — вырывается у меня.

Я мельком видела фотографии курорта, когда Нейт оформлял бронь, но и представить не могла, что наша вилла окажется настолько роскошной. Это апартаменты открытой планировки с панорамными окнами в два этажа, выходящими на пляж и лес, и раздвижной дверью, ведущей на террасу. Здесь стоит кожаная мебель, обустроен газовый камин, а на второй этаж тянется винтовая лестница. Как и в лобби, вся палитра состоит из песочно-коричневых, приглушенных зеленых и туманно-серых оттенков.

— Правда же? — восклицает Кевин, на мгновение выходя из своего профессионального образа. — Это один из наших самых роскошных люксов, которые мы предлагаем для особых гостей вроде вас.

Кухня просто феноменальная. Я провожу рукой по сланцевым столешницам, очерчиваю пальцами узоры древесных узлов на шкафчиках и едва не визжу от восторга при виде брендов бытовой техники — сама бы я такую себе не позволила. Холодильник, плита и раковина расположены в виде идеального рабочего треугольника, а сама кухня совмещена с остальной частью люкса, так что из любой точки открывается вид на этот грандиозный пейзаж. Я бы могла провести здесь всю неделю, экспериментируя с богатыми дарами моря тихоокеанского северо-запада. Пятнистые креветки. Дандженесский краб. Лосось. Устрицы. А еще морские уточки — деликатес, о котором я только читала.

— Я всё здесь покажу, а потом оставлю вас наслаждаться отдыхом, — говорит Кевин.

Еды здесь повсюду столько, словно на картине голландского натюрморта. В ведерке со льдом нежится бутылка розового игристого. Рядом поблескивает клубника в шоколаде. На фруктовой тарелке громоздятся ананасы, черешня, инжир, виноград и яблоки. На деревянной доске выложен хрустящий багет и колечки сыровяленой колбасы, а рядом — баночка зернистой горчицы и бутылка пино-нуар из Данкана, что на острове Ванкувер.

— Багеты у нас собственного приготовления, — говорит Кевин, проследив за моим взглядом. — Я не был уверен, какое вино вы предпочитаете, красное или белое, поэтому в холодильнике вас ждет еще и бутылка гевюрцтраминера, — он поворачивается к Джорджу. — Оно из Оканагана. Не знаю, относитесь ли вы к ценителям вина, но виноградники в той долине сейчас делают просто потрясающие вещи.

— О, еще какие ценители, — отзываюсь я.

— Прекрасно, — Кевин натянуто мне улыбается и тут же снова поворачивается к Джорджу. Похоже, на китах я его окончательно потеряла.

— И не беспокойтесь, — обращается он к Джорджу. — Этот гевюрц — абсолютно сухой.

Джордж сдерживает улыбку и коротко кивает.

— Ценю это, Кевин. Я действительно предпочитаю сухой гевюрц.

Кажется, Кевин от счастья готов взлететь под самый потолок.

— Я с радостью откупорю его для вас, если желаете выпить прямо сейчас.

— Всё в порядке, — говорит Джордж. — Оставлю его на потом.

— Конечно, — отвечает Кевин, не сумев полностью скрыть разочарование. — Что ж, пойдемте дальше. Наш ресторан предлагает кухню мирового уровня, да и поблизости есть отличные местные заведения, но я всё же распорядился заполнить холодильник кое-какими припасами.

Он распахивает дверцы из нержавеющей стали. Внутри красуется дюжина стеклянных баночек с французским йогуртом и аккуратные маленькие бутылочки с грушевым, персиковым и апельсиновым соками. Под напитки отведена целая полка. Масло с острова Принца Эдуарда. Козий сыр шэвр с острова Солт-Спринг. На дверце красуются баночки с розовыми леденцами-сердечками, крафтовым маршмеллоу и орехами.

— Шоколад местного производства, — говорит Кевин о квадратной коробочке от «Шоколад Тофино» на средней полке. Он наклоняется к Джорджу, будто собирается выдать секрет. — Батончики «Лесной хрустящий фундук» — это просто абсолютное откровение.

Будь мы молодоженами, я, возможно, приревновала бы, потому что Кевин смотрит на Джорджа так, словно тот и есть этот самый батончик «Лесной хрустящий фундук». Хотя, справедливости ради, сочетание фланелевой рубашки и сексуальных очков придает Джорджу вид брутального интеллектуала — эдакий современный Торо, жаждущий уединения с природой, чтобы «высосать из жизни весь ее костный мозг». Вполне понимаю, почему на него западают, если вам вообще по вкусу высокие мужчины с роскошными темными кудрями, от которых пахнет туманом и хвоей.

— И разумеется, — продолжает Кевин, — у нас всегда доступна доставка еды в номер. Мы с гордостью предлагаем полное меню, и наш шеф-повар будет рад подстроиться под любые диетические предпочтения. Надеюсь, здесь вы найдете всё, чтобы удовлетворить ваш аппетит, но обязательно дайте знать, если у вас появятся особые пожелания. Это ведь ваш медовый месяц — я понимаю, что вам, возможно, вообще не захочется покидать свой люкс.

Джордж иронично выгибает бровь в мою сторону, а я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

— Прежде чем мы поднимемся в спальню, позвольте показать вам террасу, — говорит Кевин. Он пересекает комнату, приглашая нас следовать за ним, и открывает дверь.

Я высовываю голову наружу. Терраса напоминает домик на дереве, укрытый среди вечнозеленых ветвей и папоротников; здесь стоят кресла Адирондак, а из окон открывается вид на пляж. В одном из углов, за деревянной ширмой, спрятано джакузи, в котором я очень скоро буду нежиться с бокалом сухого гевюрца.

Кевин поворачивается к Джорджу.

— Наш архитектор и ландшафтный дизайнер приложили максимум усилий, чтобы гости могли наслаждаться джакузи и пейзажем, сохраняя при этом полную приватность.

Чтобы трахаться. Он этого не произносит. Но это и так понятно.

Я решаю, что сейчас лучше на Джорджа вообще не смотреть.

— Готовы увидеть главную спальню? — предлагает Кевин.

Джордж поднимается по лестнице за Кевином, а я иду следом за Джорджем. Не то чтобы я прямо-таки жаждала пялиться на его задницу, но она маячит у меня прямо перед носом, и отвести взгляд чертовски трудно, потому что я что-то не помню, чтобы у него был такой шикарный зад. Либо джинсы сидят на нем как надо, либо он втихаря приседал со штангой.

Когда мы добираемся до верха, я смотрю на Джорджа в полном шоке.

Он бормочет себе под нос что-то очень похожее на:

— Господи, помоги мне.

Всё, что я вижу — это кроваво-красные лепестки роз; полное ощущение, будто здесь взорвался цветочный магазин. Они аккуратно выложены дорожкой, обрамленной свечами, которая ведет к огромной двуспальной кровати, и щедро рассыпаны по ее туго натянутому белому белью. Они также плавают в гигантской дымящейся ванне, установленной перед панорамным окном с нереальным, космическим видом на прибой и лес. Я кошусь на кровать.

— Знаю, — говорит Кевин, приняв моё оцепенение за благоговейный трепет. — Потрясающе, правда?

— Как много лепестков… — выдавливаю я.

— И свечей, — добавляет Джордж.

Это же чисто по технике безопасности пожароопасно, ну честное слово.

Я не могу заставить себя взглянуть на Джорджа. Нам было по шестнадцать, когда мы в последний раз стояли вдвоем в спальне среди мерцающих свечей. Я кожей чувствую, как к моим щекам приливает краска унижения.

Я никогда не останавливалась в столь пафосных местах, и мне даже в голову не пришло позвонить заранее и предупредить персонал, что у нас тут вообще-то не медовый месяц. Кто-то из кожей вон лез, чтобы превратить наш номер в декорации для сцены предложения из ромкомов девяностых.

Из плоского телевизора, настроенного на слайд-шоу с услугами курорта, доносятся спа-мелодии. Здесь есть второй камин, кожаный двухместный диванчик, письменный стол и столько свободного места на полу, что можно нанять диджея и брать плату за вход. Стеклянная дверь ведет на небольшое патио с двумя шезлонгами.

— Я распорядился набрать для вас ванну к вашему приезду, — сообщает Кевин Джорджу. — Знаю, что дорога сюда может изрядно потрепать нервы. Подумал, вам захочется хорошенько отмокнуть.

Пока Кевин показывает Джорджу, как настраивать камин, я отправляюсь на экскурсию в совмещенную ванную комнату. И это реально экскурсия — она размером с целую квартиру-студию. Здесь установлены две раковины и душевая кабина со стеклянными стенками, из которой прекрасно видна спальня (и наоборот). На столешнице стоит маленькая корзинка с биркой на ручке: «Набор для романтики». Внутри скромных белых упаковок лежат презервативы, лубрикант, «салфетки для интимной гигиены» и крошечный вибратор. Моей первой необъяснимой реакцией было набросить сверху махровое полотенце. Но мысль о том, что Джордж сам наткнется на эту корзинку, пугает меня еще сильнее, так что я аккуратно сворачиваю полотенце обратно.

Подумаешь, делов-то. Мы оба взрослые, сексуально активные люди. Или, по крайней мере, я когда-то такой была. Сама я к своему личному «набору для романтики» уже несколько месяцев не прикасалась. Но зная Джорджа, он наверняка отдувается за нас обоих.

— Я также могу позвонить в спа-салон, — как раз говорит ему Кевин, когда я возвращаюсь в комнату. — У них еще может оставаться свободное время для парного массажа — массажные столы могут принести прямо сюда.

Щёки Джорджа стали почти такими же красными, как лепестки роз. Так ему и надо. Он смотрит на меня в упор, безмолвно умоляя о спасении.

— Я бы не отказалась от массажа, — заявляю я, расплываясь в улыбке и глядя на Джорджа.

— Какого хера? — беззвучно шевелит губами он за спиной у Кевина.

— Правда ведь, дорогой? — сладко добавляю я.

— Вообще-то, я бы предпочел остаться наедине, — Джордж выгибает бровь. — Со своей женой.

Это слово взрывается подобно фейерверку, наполняя комнату искрящимся электричеством. Моя кожа вспыхивает. Без сомнения, я сейчас залилась краской не меньше его.

Джордж усмехается.

— Думаю, на этом пока всё.

Он достает из бумажника стодолларовую купюру и вкладывает ее в руку Кевина так плавно, что это даже режет глаз. Крошечная деталь, но она чертовски много говорит о той жизни, которую Джордж прожил без меня. Люди, которых я не знаю. Места, которых я никогда не видела. Хорошие отели и умение незаметно давать на чай. Теперь он тратит деньги с гораздо большей легкостью, чем раньше.

Кевин почтительно кланяется.

— Конечно. Я пойду, а вы дайте знать, если понадобится что-то еще, чтобы сделать ваш отдых комфортнее. Абсолютно всё что угодно.

Джордж благодарит его, и Кевин исчезает — так же быстро и бесшумно, как призрак.

— Пока ты осматривала ванную, он предложил показать, как настраивать джакузи, но я сказал, что ты устала, — говорит Джордж.

— Думаю, попроси ты Кевина, он бы тебе и настройки того блестящего маленького вибратора показал, который нам оставили в ванной.

— Там есть вибратор? — его голос звучит как-то сухо.

— Там целый мини-секс-шоп, — отзываюсь я, снимая очки с его лица. Они полностью заляпаны — и как он только это терпит? Джордж не протестует. Он наблюдает за тем, как я протираю стекла подолом своей футболки, словно завороженный, и ждет, пока я закончу.

— Итак, — говорю я, возвращая очки обратно ему на переносицу, — не хочешь объяснить, почему мы притворяемся женатыми? У нас ведь даже колец нет.

Он затихает, уставившись на мою футболку — свою старую футболку, — и ему требуется секунда, чтобы прийти в себя.

— Ты видела, как нас здесь обслуживают? К молодоженам тут относятся как к королевским особам.

— Думаю, Кевин был бы счастлив тебя обслужить, независимо от того, пара мы или нет. Меня — вряд ли, — замечаю я.

Джордж кивает.

— Ты потеряла его на китах.

— Не в первый раз, — люди вечно такие привередливые, когда речь заходит о китах.

— Пользуйся привилегиями супружеской жизни, Фрэнки, — говорит Джордж. — Нас всё равно все принимают за пару.

И это правда. Неважно, что мы с Джорджем не проявляем друг к другу нежности на публике. Дело в других мелочах, из-за которых незнакомцы то и дело твердят, какая мы милая пара. В разговорах, которые мы можем вести одним лишь взглядом. В том, как мы препираемся. В том, как я протираю его очки. Но всё это лишь потому, что в мире слишком мало примеров чисто платонических отношений между мужчиной и женщиной. Очень давно я совершила ошибку, попытавшись перешагнуть эту черту, и Джордж быстро поставил меня на место.

Я снова окидываю взглядом комнату. И именно в этот момент замечаю, что свечи-то ненастоящие.

— Я уже спрашивал Кевина, можно ли поменять номер на другой, с двумя кроватями, — говорит Джордж. — Сказал ему, что ты любишь раскинуться на всю постель, но у них всё занято. Так что я посплю на диване внизу.

— Ты не будешь проводить целую неделю на диване. Ты слишком большой для него.

— Мне не трудно.

— Почему ты вредничаешь? Здесь же уйма места, — и тут до меня доходит. Джордж ни словом не обмолвился о девушке, но идея спать раздельно обретает смысл, если у него наконец-то завязались серьезные отношения. Даже самый понимающий человек взбунтовался бы, узнай он, что его парень делит постель со своей лучшей подругой — тем более постель, утопающую в лепестках роз. — Как ее зовут? Чем она занимается?

— Я ни с кем не встречаюсь.

Я смотрю на него с подозрением. Всё равно ведь вытяну из него правду.

— Не смотри на меня так, — говорит он.

— Как так?

— Как будто хочешь допросить меня под лампой. Я ничего не скрываю.

— Хм-м.

— У тебя паранойя.

— Ну, ты вообще-то бываешь скрытным, — замечаю я. Хотя от меня — или от Мими — ему мало что удается утаить.

— Я говорю тебе правду. Никого другого нет.

Я моргаю.

— «Никого другого»! Значит, кто-то всё-таки есть!

— Это была просто оговорка, — отвечает Джордж, но, произнося это, он упорно смотрит в окно.

Весь оставшийся вечер Джордж слегка командует. Он заявляет, что мне нужно выплакать все свои обиды и хорошенько отдохнуть перед «Вторым Днем». Отправляет меня в джакузи «проживать свои чувства», пока сам разбирает вещи. На секунду я подумываю сказать ему, чтобы он не трогал моё нижнее белье, но, вспомнив, что, когда мы жили вместе, мы спокойно складывали вещи друг друга после стирки, решаю забить, расслабиться, закутаться в мягкий белый халат и просто наслаждаться гидромассажем.

Я с тихим стоном растворяюсь в обжигающих пузырях, подставляя плечи и поясницу под упругие струи. Я бы могла провести на этой террасе все семь дней: растворяться в тумане и лесной глуши, перебираться из джакузи в кресла, наблюдать за серферами, которые покачиваются на воде в ожидании волны, прежде чем та поднимется, закрутится и с грохотом обрушится на песок.

Когда Джордж заканчивает с вещами, он выносит мне бокал игристого розе.

— Иди переодевайся в плавки, — говорю я ему. — Тут роскошь уровня «Белого лотоса».

— Ты должна сосредоточиться на себе и своих чувствах, а не на мне.

— Я и сосредоточена! И чувствую, что мне было бы гораздо лучше, если бы ты был здесь, со мной.

Это едва не заставляет его улыбнуться.

— У нас впереди целая неделя вместе. Позволь себе побыть наедине со своими эмоциями, Фрэнки.

Я морщу нос.

— Что-то мне не очень нравится эта твоя версия из приложения для медитаций.

— Привыкнешь, — он меняет интонацию, и его голос становится гладким, как шелк. — А теперь закрой глаза и перенеси всё внимание на дыхание. Вдох. Выдох. Позволь мыслям приходить и уходить без всякого осуждения.

— Господи!

Он смеется и уходит обратно в дом.

И я остаюсь сидеть. Всё просто идеально: вино, дикий пейзаж, запах соли и хвои. По-хорошему, мне надо бы чувствовать благодарность или умиротворение. Через окно я наблюдаю за Джорджем — он читает стопку каких-то бумаг, очки на кончике носа, волосы спадают волнами, прямо как океан, ручка мерно постукивает по странице. Я выбираюсь из джакузи.

— Прошло всего десять минут, — говорит он, не поднимая глаз, когда я проскальзываю внутрь, кутаясь в халат.

— Я не хочу быть одна, — признаюсь я. — Неделя — это не так уж и долго. Я хочу побыть с тобой.

Его ручка замирает. Он медленно поднимает на меня глаза. Я знаю, что он напряженно думает — между бровей у него залегла знакомая складка. Я стою, чувствуя себя немного неловко, и жду, что он хоть что-то скажет, но он молчит.

— Извини, если это прозвучало слишком сопливо, — говорю я ему. — Но я правда так чувствую. Я два месяца только и делала, что думала о себе и своих эмоциях. Меня уже тошнит от самой себя. Я хочу побыть с тобой.

Мы провели бесчисленное множество ночей, болтая до самого рассвета, но когда дело доходит до выражения чувств вслух, мы оба пасуем. Нам всегда было проще, когда есть время обдумать слова и записать их на бумаге.

— Ладно, — тихо говорит он. — Твоя взяла.

Пока я принимаю душ наверху в этой душевой-витрине, Джордж заказывает еду в номер. Я не торопясь расчесываю запутавшиеся волосы. Даже не верится, как сильно они отросли — мокрые пряди спускаются ниже груди. К тому времени как я переодеваюсь в футболку и шорты, приготовленные вместо пижамы, Джордж уже расставляет тарелки на обеденном столе.

Он не спрашивал, чего мне хочется, но угадал абсолютно всё.

— Ну как? — спрашивает он, пока я разглядываю бургеры, исходя слюной.

— Твоя экстрасенсорная способность угадывать, что я хочу съесть — это крайне специфический и слегка пугающий талант.

Этот навык он развил еще в те времена, когда мы жили вместе, и он заказывал еду на вынос к моему возвращению со смены.

Едва заметная улыбка трогает его губы.

— Много времени прошло. Рад знать, что я всё еще в форме.

— А у тебя из чего? — Джордж пескетарианец[5], мяса он не ест, да и к рыбе относится весьма переборчиво.

— С грибами.

Мы уплетаем наши бургеры и картошку фри с трюфелем в уютном молчании, которое лишь изредка прерывается довольным мычанием. Бургер чертовски хорош. Я расправляюсь со своим первой. Джордж постоянно что-то без конца жует, но ем быстрее всегда именно я. Когда я принимаюсь слизывать крупицы соли со своих пальцев, Джордж замирает, так и не донеся бургер до рта, и смотрит на меня с невероятно довольным видом.

— Должно быть, всё дело в океанском воздухе, — замечаю я.

— Должно быть, — так и не откусив больше ни кусочка, Джордж откладывает еду. Он проводит большим пальцем по нижней губе, внимательно меня разглядывая.

— Что?

Он слегка качает головой.

— Ничего.

Вечно у Джорджа какие-то секреты.

— Просто приятно видеть, что ты ешь вот так.

— Как животное в хлеву?

— Ага. На том званом ужине ты вела себя слишком уж чинно, — он имеет в виду ужин, который я устроила в доме Нейта.

Иногда я задумываюсь: может, Джордж хочет, чтобы я навсегда осталась такой, какой была в момент нашего знакомства? Ребенком с зелеными от травы коленками и грязью под ногтями. Или неугомонным подростком, которого совершенно не волновала косметика. Своим в доску парнем.

— Я просто умирала от голода, — говорю я ему. — Возможно, для тебя это станет сюрпризом, но вообще-то я больше не заглатываю еду целиком, вызывая отвращение у сидящих за столом.

Когда я была маленькой, мне приходилось есть быстро, чтобы братья ничего не утащили из моей тарелки. От такой привычки тяжело избавиться, но я уже давно не тот дикарь, каким была, когда Джордж только переехал в Большой Дом. Да и от себя двадцатилетней я тоже далека — тогда я без остатка отдавала себя амбициям, не думая о последствиях. Я вспоминаю, какой уверенной в себе я была, какой решительной, и сейчас мне даже не верится, что можно быть настолько безрассудной. Правда в том, что я совершенно потерялась, хоть и прекрасно знаю, как именно здесь оказалась.

Мама пыталась отговорить меня от кулинарной школы. Она предупреждала, насколько тяжела жизнь шеф-повара, что я буду вкалывать, пока мои друзья развлекаются, но я и слушать не желала. Наоборот, я уперлась еще сильнее, желая доказать ее неправоту. Да и кто она вообще такая, чтобы давать мне советы по поводу карьеры?

Но мама оказалась права. Поначалу я была полна решимости доказать, чего стою, показать, что я не просто «хороша для женщины», как выразился мой первый босс, а хороша сама по себе. Я убеждала себя, что процветаю, но выгорала на каждой смене. Иногда сгорала в самом прямом смысле, оставляя на коже ожоги. В конце концов, ничто уже не могло компенсировать тот факт, что шесть дней в неделю я проводила в этом аду под безумным давлением. Я так бдительно следила за тем, чтобы не потерять себя в отношениях с другим человеком, но в итоге меня целиком сожрала моя работа. Мне нужно было выбраться.

Я искала безопасное место для причала, и работа у Бри, и отношения с Нейтом дали мне его. Он крепко стоял на ногах — и как штатный профессор, и как владелец собственного дома. Ему ничего от меня не требовалось, кроме моего присутствия рядом. Всё было просто. С ним никогда не существовало риска, что меня поглотят без остатка.

То же самое касалось и работы. Наконец-то я сама распоряжалась своим временем. Я больше не вкалывала по выходным и не просыпалась в холодном поту от кошмаров, где никак не успеваю за бесконечным потоком заказов, сыплющихся на кухню. И хотя мне нравилось экспериментировать, разрабатывая новые рецепты, я отчаянно скучала по тому самому драйву, когда создаешь по-настоящему особенное блюдо. Скучала по самой сути того, что имеет наибольшее значение, — по людям, которые его едят. Рецепты Бри зависели от алгоритмов и трендов Тиктока. От меня требовали придумать очередную «Курицу, ради которой выйдут замуж» или «Тот самый суп». Я уважаю стремление Бри покорить интернет, но меня это не зажигает. В последнее время на задворках сознания всё отчетливее звучит голос: Это всё не то.

— Что-то не так? — спрашивает Джордж. Он всегда был проницательным, но сегодня, кажется, особенно чуток ко мне. А ведь я даже ни разу не вздохнула.

У нас выдался такой хороший день, и мне совсем не хочется его портить. Быть вместе с ним — это как натянуть ту самую старую футболку от Парков Канады. Всё такое знакомое, уютное. Пускай она уже сидит на мне не совсем так, как раньше, но я надеюсь, что эта неделя всё исправит.

— Абсолютно ничего, — отвечаю я. И это почти правда.

Пока Джордж моется в душе, я сижу на террасе и наблюдаю, как туман наползает на пляж Честерман, словно укутывая берег перед сном. По песку, держась за руки, гуляет пара — невеста в свадебном платье и жених в костюме. Мимо них проносится группа подростков на велосипедах; они звенят в звонки и вовсю выкрикивают поздравления.

Я отправляю фотографии этого вида Авроре и в общий чат семьи Гардинер, чтобы все знали, что мы добрались.

Моя семья отнеслась к этой поездке с восторгом, а вот Аврора как будто засомневалась.

— Я сказала Нейту, что ты уезжаешь, но про Джорджа говорить не стала, — призналась она во время нашего вчерашнего разговора.

— Это еще почему? — удивилась я.

— Побоялась, что он будет не в восторге от того, что ты проведешь целую неделю на вилле со своим до безумия привлекательным лучшим другом — вылитым Человеком из стали.

Я мечусь по комнате, негодуя: Нейт потерял право голоса. Если захочу, я могу провести эту неделю хоть в компании шведского стола из горячих серферов!

У Авроры включен режим «Не беспокоить», поэтому она не отвечает, зато наш семейный чат буквально разрывается от сообщений.

Я закатываю глаза. Моби просто беспощаден, когда дело доходит до подколов в наш с Джорджем адрес.

Я вздрагиваю от звука шагов Джорджа и оборачиваюсь: он выходит на террасу, на ходу жуя яблоко. Из одежды на нем — только бледно-голубые хлопковые пижамные штаны, низко сидящие на бедрах. Мне стоит огромных усилий не уронить челюсть. Джордж всегда был поджарым — стройным, но жилистым. Сними с него эти дизайнерские очки, зажми в зубах сигарету, а в руку дай гитарный чехол — и перед вами типичный взъерошенный инди-рокер. Но Джордж сейчас… как бы это сказать, качок.

— Это еще что такое? — спрашиваю я, слишком потрясенная, чтобы хоть как-то это скрывать.

— О чем ты? — переспрашивает он, вытирая волосы полотенцем.

Не то чтобы он оброс огромными пластами мускулов, но всё тело стало крупнее, рельефнее. В кубиках его пресса залегли тени, а плечи заметно раздались вширь. Мой взгляд падает на моё имя, выбитое на его ребрах, и сердце начинает биться капельку быстрее.

— Не прикидывайся скромником. Ты явно качаешь железо и делаешь скручивания, — поддразниваю я его. — Бьюсь об заклад, ты еще и за потреблением белка следишь.

— Заткнись.

— И приседания ты точно делаешь.

Джордж удивлено приподнимает брови.

— Даже не отрицай, — бросаю я, тактично умалчивая о том очевидном факте, что только что откровенно пялилась на его задницу.

— Я уже несколько лет занимаюсь спортом. Думаю, мы оба изменились. Ты вот научилась жевать с закрытым ртом, а я…

— А ты обзавелся прессом! — радостно подхватываю я.

— Ты надо мной издеваешься?

— Немножко. Но пресс отличный, Джордж. Я вообще-то пытаюсь сделать тебе комплимент.

— И как, не больно?

— Пошел ты, — со смехом говорю я. — Я вообще-то умею быть милой.

— Хочешь, открою тебе секрет? — спрашивает он, с хрустом вонзая зубы в яблоко.

Он протягивает фрукт мне, и я забираю его из его рук. Кожица с треском лопается на зубах, взрываясь кисловато-сладким соком.

— Мне больше нравится, когда ты не пытаешься быть милой, — говорит он, опускаясь в кресло рядом со мной.

— Прошу прощения?

— Я предпочитаю твою обычную дерзкую натуру той версии, что была на званом ужине. Не хочу, чтобы ты была покорной. Что бы тебе ни нужно было выплеснуть — я справлюсь. Со мной тебе не нужно притворяться пай-девочкой.

Джордж забирает яблоко обратно.

— А если я начну на тебя орать?

— Не в первый раз.

— А если я заплачу? — спрашиваю я уже более серьезно.

— Думаю, эти слезы будут гораздо больше волновать тебя, чем меня.

— А что, если всё, чего я хочу в следующие шесть дней, — это заказывать еду в номер и смотреть кино?

— Ты уже согласилась на План.

— Ах, точно. План.

— Но если это именно то, чего тебе действительно хочется на этой неделе, значит, мы так и сделаем.

— Ну уж нет, — мне безумно хочется приключений в компании Джорджа. Мы слишком давно никуда не выбирались вместе.

— Так я и думал.

— Чувствую себя на удивление хорошо, — признаюсь я.

— На удивление — это в каком смысле?

— Я думала, что буду скучать по нему сильнее, оказавшись здесь.

Взгляд Джорджа скользит по моему лицу.

— И ты не скучаешь?

Я качаю головой.

— Но я постоянно думаю о том, как всё закончилось. Думаю о том, что я его напугала и этим оттолкнула.

Джордж протягивает мне яблоко, оставляя последний укус.

— О чем ты вообще говоришь?

— Мы поссорились за несколько дней до свадьбы, — рассказываю я, прожевав. — Он кое-что сделал, и я сорвалась. Это единственное, что приходит мне в голову, почему он мог так внезапно уйти.

Джордж замирает.

— Что он сделал?

Я коротко усмехаюсь, услышав угрожающие нотки в его голосе.

— И что ты сделаешь? Наваляешь ему на студенческой парковке?

Для нас это было бы не в новинку.

Старшая школа. Зимний бал в предпоследнем классе. Пока Джордж танцевал с Тиш Торрес, я сидела на коленях у Дилана Мартина, и мы по очереди отхлебывали из фляжки его отца. Я была твердо настроена лишиться девственности в ту ночь, и ром помогал унять нервы. Джордж заметил, как мы направлялись к выходу. Меня пошатывало, и я не могла удержаться на ногах без помощи Дилана. Мы уже были на парковке и шли к его машине, когда Джордж нас догнал. Я никогда не забуду, насколько ледяным был тогда его голос:

— Дотронься до нее — и я убью тебя.

Дилан замахнулся первым, но он был пьян, на добрых пятнадцать сантиметров ниже Джорджа и в итоге промазал. Джордж толкнул Дилана на капот машины и со всей силы врезал кулаком ему по носу. Из-за этого он сломал себе мизинец и схлопотал отстранение от занятий.

— Всё совсем не так, как ты думаешь, — говорю я сейчас. — Нейт хороший человек. Но я просто сорвалась, понимаешь? Раскричалась. Наговорила кучу не самых приятных вещей.

Джордж лишь пожимает плечом — мол, и что с того?

— Я в ярости выскочила из дома и, прежде чем вернуться, провела ночь у Авроры и Бетти. Потом я извинилась за своё поведение, но было видно, что Нейт потрясен. Рядом с ним я всегда была такой безмятежной, и вдруг в одночасье превратилась в сущую банши.

Джордж понимающе кивает, а затем с усмешкой произносит:

— Если честно, я вообще с трудом представляю тебя безмятежной.

— Да пошел ты! — возмущаюсь я. — Я была очень даже безмятежной и правда изо всех сил старалась быть хорошей.

В глазах Джорджа вспыхивает злость.

— Не надо так делать.

— Как? Стараться быть хорошей девушкой?

— Не усыпляй себя. Ты не домашняя зверушка. Твой внутренний огонь — это как раз то, чем я восхищаюсь в тебе больше всего.

— Но мне кажется, именно поэтому Нейт и ушел. Он увидел эту мою сторону, самую неприглядную часть меня, и решил просто сбежать.

Джордж пристально наблюдает за мной, не шевелясь, словно внутри него что-то бурлит и он вот-вот взорвется.

— В тебе нет неприглядных частей. Просто некоторые из них громче остальных. А некоторые могут быть яростными, если их спровоцировать. — Его глаза буквально буравят мои. — Но всё это — ты. И всё это достойно любви.

Накал в голосе Джорджа ничуть не уступает его взгляду, и мне приходится отвернуться. Я смотрю на пляж. На улице всё еще светло. Меня удивляет, как много серферов до сих пор ловят волну.

— Смотреть особо не на что, правда? — подает голос Джордж, и я улыбаюсь.

— И как мы только переживем неделю в этой дыре?

— На колесах и антидепрессантах?

— Классическое комбо.

— Спрошу у Кевина, может, он подгонит нам чего, — Джордж откидывается на спинку кресла, закинув руки за голову, отчего его бицепсы резко напрягаются.

— Меня лучше в этот запрос не включать.

— И то правда. Поверить не могу, что ты ляпнула ему, будто ненавидишь китов. Пора бы уже поумнеть к своим годам.

— Я просто устала, — оправдываюсь я. — Само с языка сорвалось.

Он посмеивается.

— Люди так близко к сердцу принимают всё, что связано с китами.

— Вот и я о том же!

— Ну, если быть справедливым, они действительно потрясающие животные.

— Предатель.

— Ты знала, что китовая моча разносит важные питательные вещества по всему океану? Что-то вроде того, как пчелы переносят пыльцу.

— Не знала, — качаю головой.

— Горбачи, гладкие и серые киты безумно важны для общего здоровья океанов. Рост их популяции помог бы защитить их экосистемы от изменения климата. — В его глазах вспыхивает тот самый яростный огонек, который всегда появляется, когда он чем-то искренне увлечен.

— Да ты просто ходячая энциклопедия, — улыбаюсь я.

— В прошлом году вышло исследование. Мне твоя мама о нем рассказала.

Моя улыбка тут же гаснет. Это меня удивляет.

— Она рассказала? Она ведь больше вообще не говорит о китах.

До своего ухода мама пристально следила за новостями о гладких китах: где их видели, когда рождались детеныши, кто запутался в рыболовных сетях. Она писала письма политикам и вела колонку об экологии в местной газете — папа каждую неделю вырезал эти статьи и складывал в картонную папку.

Но когда она вернулась, то стала совсем другой. Она полностью погрузилась в роль примерной жены и матери. Она пекла, собирала нам обеды, вкладывая туда записки, и всегда готовила перекус к тому моменту, как мы выходили из школьного автобуса. Она с головой ушла в помощь отцу с его столярным бизнесом: придумывала планы перепланировки дома, чтобы выставить его работы в лучшем свете, и приглашала клиентов на кофе, чтобы они своими глазами увидели его мастерство. Она всё еще изредка писала статьи в газету и горячилась из-за повышения уровня моря, но больше никаких отчетов о Франческе или ее миграции не было. И никаких сказок о китах на ночь.

«Жила-была девочка по имени Франческа и кит по имени Франческа…»

Взгляд Джорджа теплеет, словно штормовое море снова становится безмятежно-голубым, летним.

— Говорит, — тихо произносит он. — Если ее спросить. — Затем он поднимается и протягивает мне руку: — Пойдем.

Я позволяю ему поднять меня на ноги.

— Куда мы?

— Мы не собираемся проводить всю неделю за просмотром фильмов. Но я подумал, что сегодня вечером нам стоит это сделать.

Я иду за Джорджем наверх, где он устроил настоящий пикник прямо на кровати, разложив клубнику в шоколаде и конфеты. Когда я вижу, что именно он приготовил к просмотру на плоском экране, моё лицо расплывается в широкой улыбке.

Мы ложимся на живот, подперев подбородки руками, и, едва начинают звучать первые аккорды из «Маленьких женщин», я перевожу взгляд на профиль Джорджа. Рядом с ним всё всегда становится лучше.

— Я скучаю по таким нашим посиделкам, — говорю я.

Джордж поворачивает голову ко мне.

— По просмотру «Маленьких женщин»? Мы же смотрели их в сочельник.

— Ну да, но мы видимся какими-то короткими урывками, пока ты не гастролируешь по всему миру.

Уголок его рта ползет вверх.

— Я не гастролирую.

— Я скучаю по временам, когда можно было вот так просто зависнуть вместе. Как тогда, когда мы жили в одной квартире. Думаю, это были четыре года самого большого счастья в моей жизни.

— Правда?

— Да. Мы могли заниматься этим, когда угодно, и почему-то, будучи соседями, почти не ругались. Помнишь?

— Помню, — отзывается он низким, слегка охрипшим голосом.

— А тебе разве не нравилось?

Он отвечает не сразу.

— Нравилось. Мне безумно нравилось почти всё, что тогда было.

— И ты не устаешь от этих вечных разъездов? Тебе не хочется вернуть себе своё кондо и проводить со мной всё свободное время? — я широко, во все зубы, улыбаюсь ему.

— Иногда это именно то, чего мне хочется больше всего на свете, — тихо произносит он.

И снова отворачивается к экрану.

— Раньше я терпеть не могла эту сцену, — говорю я, когда мы доходим до момента, где Лори делает Джо предложение, а она ему отказывает. А еще я постоянно перематывала ее назад, чтобы посмотреть, как Кристиан Бейл целует Вайнону Райдер. — А теперь я снова ее ненавижу.

Параллели между Нейтом и профессором Баэром больше не кажутся милыми.

Джордж нажимает на паузу.

— Хочешь выключить?

— Нет. Я буду храброй. Но, чтобы ты знал, Джо должна была выбрать Лори.

Его взгляд скользит по моему лицу, после чего он снова уставляется в экран.

— Да, — тихо соглашается он. — Пожалуй, должна была.

Мои кошмары почти всегда связаны с Джорджем. Они начались в год тех лесных пожаров. Во сне он не возвращается домой живым, и я часто просыпаюсь в слезах. Когда это случилось впервые, когда я уже была с Нейтом, он обнимал меня, пока я не успокоилась. Это был совершенно новый опыт — позволить себе вот так расплакаться в чьих-то руках, и я поверить не могла, как это было хорошо. Как безопасно. После той ночи мне больше никогда не хотелось спать одной.

Сегодня Джордж оказался заперт в машине, к которой подступало пламя. Я просыпаюсь, судорожно хватая ртом воздух. Нащупываю рукой постель рядом с собой — пусто. Должно быть, он ушел на диван. Я натягиваю подушку на лицо, чтобы заглушить рыдания.

Я не слышу его шагов, но матрас прогибается под весом Джорджа.

— Фрэнки?

Джордж убирает подушку с моего лица и отводит волосы от глаз. В темноте я могу различить лишь его силуэт.

— Всё будет хорошо, — тихо говорит он. — Я здесь.

Он ложится рядом и притягивает меня к своей груди. И начинает гладить меня по волосам — чего никогда раньше не делал.

— Обещай, что не уйдешь, — прошу я.

— Обещаю.

Последнее, что я помню, — это как Джордж тихонько напевает свою колыбельную.

Нам было двадцать семь

День второй: Позволь себе это

Городок Тофино раскинулся высоко над заливом Клейокуот, откуда открывается вид на синюю гладь воды, покрытые вечнозелеными лесами горы и глубокие долины. Туман обвивает горные пики, словно прозрачный пояс. Даже летом здесь не бывает невыносимо жарко. Пляжи тут великолепные, но вода остается ледяной круглый год, а погода может измениться в считанные секунды. Атмосфера Тофино — это не курортные бунгало с тропическими коктейлями, а скорее костры на берегу и органическая гранола.

На главной улице вовсю кипит жизнь: туристы то и дело заглядывают в арт-галереи, сувенирные лавки и магазины со снаряжением для серфинга. Кофейня «Rhino Coffee House», очевидно, пользуется бешеной популярностью — очередь туда растянулась далеко за дверь.

— Твоя цель на сегодня — позаботиться о себе, — говорит Джордж, сворачивая на парковку рядом с большим деревянным зданием, надпись на котором гласит: «TOFINO RESORT + MARINA». — Не переживать ни о ком другом, — он бросает на меня красноречивый взгляд, — включая меня, а сосредоточиться исключительно на том, что нужно тебе, чтобы прийти в себя.

— Ты что, сейчас занимаешься менсплейнингом[7] на тему заботы о себе?

— Нет, — Джордж хмурится. — Я просто объясняю.

— Возможно, ты не в курсе, но я вообще-то женщина, и как представительница своего пола имею исчерпывающее представление о базовых принципах заботы о себе.

— Да неужели?

— Абсолютно, — отрезаю я. — Просто в последнее время у меня как-то не было настроения баловать себя маникюром.

Джордж заезжает на свободное место, глушит мотор и слегка барабанит пальцами по рулю. Он изо всех сил пытается не спорить, но я-то знаю, что взрыв случится через три, две, одну…

— Забота о себе — это не про лак для ногтей, — говорит он. — Это про умение ставить себя на первое место в простых, но часто игнорируемых вещах, чтобы тебе было легче справляться со стрессом и травмами. Для этого нужно слушать свое тело и свой разум. Это значит не требовать от себя слишком многого, относиться к себе с добротой, нормально питаться.

— То есть мы приехали не на парный уход за лицом для него и для нее?

Он бросает на меня возмущенный взгляд.

— Знаю, это звучит банально, но такие вещи важны. У тебя, вообще-то, не самый лучший опыт заботы о себе. И это не упрек, — добавляет он, заметив, как я прищурилась. — Но ты склонна отодвигать собственное здоровье и благополучие на задний план, особенно когда тебе тяжело. Я же тебя знаю.

Терпеть не могу, когда он прав.

— Возможно.

Он усмехается.

— Засчитаю это как победу.

Мы выходим из машины, и я хмуро смотрю на штендер, рекламирующий экскурсии к китам.

— Не переживай, — успокаивает Джордж. — Никаких китов сегодня. Но лодка будет.

— И куда мы на ней поплывем?

— Скажем так: мы сбегаем.

— А как насчет того, чтобы просто сказать, куда мы направляемся, вместо того чтобы разводить секреты?

Он посмеивается.

— Ты же понимаешь: чем сильнее ты заводишься, тем меньше у меня желания тебе что-то говорить.

— Садист.

— И это сюрприз, а не секрет.

— Отличный ребрендинг. Ты всегда умел красиво подбирать слова.

— Ты уже закончила капать мне на мозги?

Я прикладываю палец к подбородку.

— Наверное, нет.

— Ты, пожалуй, самый невыносимый человек из всех, кого я знаю.

Я одариваю его милой улыбкой.

— И всё же ты меня любишь.

— Ты уж точно самый нетерпеливый человек из всех, кого я знаю.

Я фыркаю.

— Кто бы говорил.

— Я терпеливый.

— Ни капли. Ты ожидание в очереди считаешь изощренной пыткой.

Он косится на меня краем глаза.

— Когда дело касается чего-то действительно важного, ты даже представить не можешь, насколько я бываю терпелив.

Он произносит это таким низким, хрипловатым голосом, который звучит как-то чертовски сексуально, что я спотыкаюсь на ровном месте о трещину в асфальте.

Джордж подхватывает меня за локоть, удерживая на ногах.

— Ты в порядке?

— Да, — голос звучит натянуто, и я прочищаю горло.

Как и велел Джордж, я надела купальник под джинсовые шорты и худи. Сам он в джинсах и футболке. Я иду за ним к причалу, где стоит мужчина в кепке и оранжевом пуховом жилете, широко расставив ноги и скрестив руки на груди — как будто бросая вызов любому, кто посмеет толкнуть его. У него белая борода и суровое выражение лица, но стоит ему заметить Джорджа, как его лицо расплывается в улыбке. Рядом с ним у пирса пришвартован катер марки «Бостон Вейлер» с надписью «Nautical but Nice»[8] на корме.

— Дерек, — говорит Джордж, протягивая руку. — Рад снова тебя видеть.

Дерек игнорирует протянутую ладонь и вместо этого крепко обнимает Джорджа, похлопывая его по спине.

— Какая приятная встреча, Сент-Джеймс. Рад видеть твое смазливое лицо, когда мир вокруг не полыхает в огне. — Он отстраняется и улыбается мне. — Так это твоя Фрэнки?

— Она самая, — отвечает Джордж.

— Чувствую себя так, будто мы уже знакомы, — говорит Дерек, пожимая мне руку. — Фрэнки, девчонка из соседнего дома. Ты прямо знаменитость. А эти фиалковые глаза! Поверить не могу, что он о них ни разу не упомянул.

Я бросаю взгляд на Джорджа, ожидая объяснений. На его шее проступает румянец.

— Мы с Дереком познакомились, когда я освещал лесные пожары. Он был начальником пожарной охраны в Келоуне и очень помог мне.

— Был — ключевое слово, — подхватывает Дерек. — Я теперь на пенсии. В тот год наборолся с огнем на несколько жизней вперед. Я вообще-то журналистов недолюбливаю, но этот парень у тебя — золотой человек, Фрэнки.

— Я знаю, — говорю я. — Но он к тому же еще и наглый лжец. Если он втянул вас во всё это ради одолжения, заявив, будто у нас медовый месяц, то знайте — это чистой воды выдумка.

— Он ничего подобного не говорил.

— Мы не женаты, — добавляю я, чтобы окончательно прояснить ситуацию.

— Пока еще нет, — подмигивает Дерек.

Джордж в ужасе уставляется на него, а я фыркаю.

— Джордж вообще не из тех, кто женится, — сообщаю я Дереку.

Тот переводит озадаченный взгляд с одного из нас на другого и произносит.

— Ладно, ребятки, время тикает. Давайте помогу вам подняться на борт.

Он выдает нам спасательные жилеты, и мы отплываем, лавируя между разбросанными по заливу островками. Дерек сбавляет ход, чтобы показать нам обыкновенных тюленей и взлетающую цаплю. Поразительно, насколько нетронутой выглядит большая часть береговой линии — по пути на юг нам почти не встречаются постройки. По словам Дерека, эта территория принадлежит коренному народу Тла-о-кви-ахт и находится в самом сердце биосферного заповедника ЮНЕСКО.

Чем дальше мы продвигаемся, тем теплее становится. Минут через тридцать мы заплываем в тихие воды бухты и видим большой плавучий пирс с современной деревянной постройкой, из трубы которой в океанский воздух поднимаются клубы древесного дыма. Там есть веревочные качели, пара трамплинов для прыжков в воду, натянутый прямо между досками сетчатый гамак и пара каяков. Но на самом берегу никакого дома нет. Это место абсолютно уединенное.

— Там должно быть всё необходимое, — говорит Дерек, помогая мне выбраться из лодки. — Сказал бы звонить, если что понадобится, но связи и вайфая тут нет. На экстренный случай можете использовать вот это, — он протягивает нам рацию. — В остальном — увидимся через несколько часов. Вы услышите, когда я буду подплывать, но на всякий случай я буду подходить на малой скорости. Из свидетелей здесь у вас только медведи.

Очередной раз подмигнув и коснувшись козырька кепки, Дерек заводит мотор. Мы провожаем его взглядом, после чего я оглядываюсь по сторонам — сначала на колоссальные просторы дикой природы, окружившие нас, а затем на небольшое здание. Его стеклянный фасад отражает бирюзовый океан, зеленые горы и нас с Джорджем, стоящих плечом к плечу.

— Посвящение в секс-культ? — интересуюсь я.

— Прощай, сюрприз.

— Я поняла, на что подписываюсь, еще когда ступила на борт «Nautical but Nice», но седьмое по счету подмигивание Дерека окончательно меня выдало.

Джордж трет шею сзади.

— По поводу Дерека. То лето выдалось по-настоящему паршивым. Было ощущение, будто мы переживаем апокалипсис.

— Знаю.

В тот год я чувствовала себя ближе к Джорджу, чем когда-либо с тех пор, как он переехал. Я так за него переживала, и, мне кажется, впервые в жизни он и сам был не на шутку напуган. Мы созванивались практически каждый день.

Джордж внимательно смотрит на меня.

— Скорее всего, я слишком много о тебе трепался, вот Дерек и понял всё неправильно. Прости, если вышло неловко.

— Не бери в голову. Хотя, думаю, он будет довольно сильно разочарован, когда приедет нас забирать, а у меня на пальце так и не появится помолвочное кольцо.

— Клянусь, я и близко не намекал ему, что в нашей поездке есть хоть какой-то романтический подтекст, — оправдывается он.

— Когда он швартовал лодку, то насвистывал «Chapel of Love».

— Ты всё-таки заметила?

— А еще я слышала, как он желал тебе удачи.

Джордж стонет.

— Как бы мне ни хотелось сделать эту ситуацию максимально неловкой для тебя, — говорю я, — может, ты лучше расскажешь, что мы вообще тут делаем?

— Ты так и не догадалась?

Я качаю головой, и Джордж расплывается в улыбке. Он указывает на здание.

— Вот это — сауна. — Затем переводит руку на воду: — А это — наша ледяная купель. И всё это, — он широко разводит руки в стороны, — круче любого дня в спа-салоне.

Внутри домика есть абсолютно всё, что нам нужно. Раздевалка. Уборные. Небольшая кухня с целой кучей сэндвичей, ломтиками арбуза и газировкой. На улице обустроена костровая зона, окруженная креслами. Повсюду аккуратные стопки полотенец и пледов. И, конечно же, сама сауна.

Мы раздеваемся до купальных костюмов и заходим внутрь. Это небольшая, обшитая кедром комната со скамьями, дровяной печью, в которой тлеют угли, и захватывающим видом на пейзаж за окном. Вода искрится, словно обещая что-то невероятное. Холмы под солнцем кажутся ослепительно зелеными. На мне ярко-красный раздельный купальник, на который я разорилась ради медового месяца, а Джордж — в плавках-шортах, которые, готова поспорить, он купил где-нибудь в Европе. Они короче тех, что он носил раньше, в широкую сине-кремовую полоску. Очень в стиле Бонда из шестидесятых.

Пока Джордж подбрасывает дрова в печь и плещет воду на раскаленные угли, я невольно засматриваюсь на рельефные мышцы, перекатывающиеся на его руках и торсе. Мой взгляд опускается к дорожке темных волос, скрывающейся под резинкой плавок, и я спешно отворачиваюсь, чувствуя, как бешено заколотилось сердце. В общем-то, ничего особенного: Джордж всегда был красавчиком. Просто я немного отвыкла от этой реальности.

Я всегда гордилась тем, что мы — живое доказательство того, что гетеросексуальные мужчина и женщина могут сохранить крепкую дружбу, не усложняя ее сексом или романтикой. Я стараюсь относиться к привлекательности Джорджа как к приятному бонусу нашей дружбы. На него приятно смотреть, но не более того. Я не зацикливаюсь на этом и стараюсь не задерживать на нем взгляд слишком долго.

Мы усаживаемся на противоположные скамьи, и я устремляю взгляд на вид за окном.

Дело вот в чём: я всегда считала Джорджа симпатичным. Когда я была маленькой, мне просто нравилось, как он выглядит. Румяные щеки и большие темно-синие глаза. Я думала, что Джордж — самый красивый мальчик в школе, задолго до того, как он стал признанным любимчиком всего нашего класса.

Но в девятом классе то, как я смотрела на парней, изменилось. Появился новый, пугающий и одновременно волнующий элемент. Влечение.

Влечение, как я поняла позже, бывает неконтролируемым, необъяснимым и до ужаса неуместным. Впервые я столкнулась с этим фактом во время вечеринки у бассейна в честь нашего четырнадцатилетия. Джордж незадолго до этого вернулся из Монреаля, где провел последние семь месяцев со своим отцом, и я никак не могла привыкнуть к тому, как сильно он вытянулся. На нем были плавки цвета лесного мха, которых я раньше никогда не видела, и помню, как он подошел к краю трамплина, а я подумала, что этот цвет ему очень идет. Пока он пружинил вверх и вниз, готовясь к прыжку, по моему телу, словно солнечный ожог, разлился жар. Мне захотелось, чтобы все ушли и мы остались наедине. Мне хотелось, чтобы Джордж принадлежал только мне, и в этой жадности было даже что-то пугающее. Он нырнул в воду, и я пришла в себя. Но я уже не могла перестать бросать на него украдкой взгляды, которые казались мне чем-то запретным. Засыпая в ту ночь в своей постели, я смогла признаться самой себе: я считаю своего лучшего друга чертовски привлекательным. И я приняла решение смириться с этим и просто игнорировать. Что я и делала. По большей части.

— Все нормально? — спрашивает он сейчас, и я нехотя перевожу на него взгляд. Его волосы растрепал ветер во время поездки на лодке. Взгляд сосредоточен. На челюсти проступает однодневная щетина. А его тело… ну, на него я сейчас вообще смотреть не могу.

— Конечно, — когда-то я была настоящим профи в том, как игнорировать физическую привлекательность Джорджа Сент-Джеймса. Мне просто нужно снова обрести былую уверенность. — Я просто пытаюсь всё это осознать. Откуда ты вообще узнал про это место?

— Да я и не знал. Дерек как-то сказал, чтобы я дал знать, если вдруг буду в этих краях. Эта сауна принадлежит его другу, который сдает ее туристам, и сегодня как раз кто-то отменил бронь, так что нам повезло.

Время от времени Джордж заводит знакомства среди своих информаторов, и эти люди становятся его друзьями. Почти всегда это те, кем он искренне восхищается. Джордж рассказывает, как Дерек сохранял абсолютное хладнокровие во время эвакуации в Келоуне и оставался непоколебимым в самые тяжелые часы и дни лесного пожара в Макдугалл-Крик.

— Отличная работа, Сент-Джеймс, — говорю я. — Здесь просто невероятно. Ты вывел идею побега от реальности на совершенно новый уровень.

— Куда круче, чем прятаться в шкафу в библиотеке, да?

— Хм… Я вообще-то обожаю тот шкаф. Но это место на почетном втором.

Я откидываюсь назад, опираясь на руки, закрываю глаза и прислоняюсь головой к кедровой стене. Делаю глубокий вдох, затем медленный выдох, и еще раз. Капли пота скатываются по моей груди, исчезая в ложбинке. Внезапно я ловлю себя на мысли, как тихо стало вокруг — Джордж замолчал.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что он в упор смотрит на меня. Его губы слегка приоткрыты, а взгляд намертво прикован к моей груди — потемневший, полный чего-то, что чертовски сильно смахивает на желание. В животе всё переворачивается. Он настолько ушел в себя, что даже не замечает, как я наблюдаю за его взглядом. Джордж никогда так на меня не смотрит.

Розовый кончик его языка скользит по верхней губе, и я сглатываю. Взгляд Джорджа резко перемещается к моему лицу, но ни один из нас не двигается с места. Я физически чувствую, как сильно колотится мое сердце. И в этот момент перед глазами вспыхивает отчетливая картинка: как я прижимаюсь губами к четко очерченной линии его шеи, просто чтобы узнать, какая у него на вкус кожа.

Я резко выпрямлюсь.

— По-моему, я перегреваюсь.

Джордж кивает, как китайский болванчик:

— Надо остыть.

Я пулей выскакиваю на улицу и без малейших колебаний прыгаю в воду «бомбочкой». Холод буквально прошибает насквозь, и я выныриваю, судорожно хватая ртом воздух, пока Джордж безупречным пируэтом вонзается в океан. Он плывет под водой. Я не вижу, как далеко он продвинулся, пока он не выныривает — гораздо дальше, чем я.

— Классно же, да? — кричит он.

— Да тут гребаный ледник! — отзываюсь я, направляясь обратно к лестнице.

Джордж плывет за мной, и следующий час мы проводим, курсируя туда-сюда между сухим жаром сауны и резким укусом соленой воды. Каждый раз, прыгая в океан, я взвизгиваю, а когда мы возвращаемся в тепло, Джордж подбрасывает дрова в печь, и мы сидим в полной тишине с закрытыми глазами. Всё вокруг смягчается. Такое чувство, будто даже кости стали пластичными. Здесь нет зеркала, но я и без него знаю, что мои щеки пылают. С каждым бодрящим погружением сердце гонит кровь всё быстрее. Кожу приятно покалывает. Будто даже зрение стало четче — я, кажется, способна различить каждый из бесконечных оттенков зеленого на покрытых лесом горах. Состояние не из тех, что сильно отличается от легкого кайфа.

После нашего четвертого заплыва я растягиваюсь в широком гамаке на пристани, впитывая наши невероятно потрясающие окрестности, пока Джордж плавает. Я откидываю голову назад, скрестив руки на затылке, и преданно смотрю в небо. Высоко вверху парит белоголовый орлан, широко расправив крылья, и это кажется подарком, предназначенным только для нас.

— Ты видела это, Фрэнки?

Я присаживаюсь. Джордж уплыл довольно далеко, но я все еще вижу блеск его зубов, когда он улыбается.

— Видела, — кричу я в ответ, расплываясь в улыбке.

Он указывает на большое гнездо на самых верхних ветках дерева, где теперь обосновалась птица. Я не эколог, как Джордж и моя мама, но даже я впечатлена.

— Ты как там, в порядке? — спрашивает он.

— Да, в порядке. — Но произнося это, я понимаю, что это мягко сказано. — Вообще-то, я чувствую себя просто потрясающе.

Я знаю, что отчасти это адреналин, но мне кажется, будто я могу справиться с чем угодно. Не уверена, что когда-либо прежде чувствовала себя настолько собранной, настолько живой.

Пока Джордж уплывает на одном из каяков, я закрываю глаза, и мое внимание переключается на собственное тело. Капли воды, змейками сбегающие по коже, пульс, бьющийся в запястьях, то, как сильно сжались соски под мокрой тканью купальника. Может, поэтому Джордж так смотрел на меня раньше? Между ног разливается тепло. Я не чувствовала этого уже много месяцев.

Оказывается, быть брошенной за день до свадьбы — отличный способ задушить свое сексуальное влечение. У меня не было никаких случайных связей на одну ночь, чтобы утешиться. Я даже самой себе не устроила ни одного оргазма. Но теперь, когда я лежу под солнцем, а на коже остался запах соли и древесного дыма, и кровь пульсирует в венах, желание и нужда просыпаются внутри меня, как медведь после спячки. Я сжимаю бедра. Если бы я была одна, я бы точно сделала этот день днем потакания своим слабостям.

На мгновение я подумываю о том, чтобы просунуть руку под купальник. Но затем я слышу тихий всплеск весла, рассекающего воду.

— Найдется место для двоих?

Джордж выбирается из каяка на пристань. Я двигаюсь, и он опускается в гамак рядом со мной, откидываясь назад с удовлетворенным вздохом.

Он напевает свою колыбельную, закинув руку на глаза. Его плавательные шорты задрались повыше на бедрах. Его кожа загорелая. Веснушки целуют его плечи и нос, а маленькая родинка украшает основание шеи. У него достаточно волос на груди, чтобы можно было запустить в них пальцы.

Над его правым бедром остался небольшой шрам в форме подковы — там ему накладывали швы после падения на камень в ручье. Мы бежали наперегонки, перепрыгивая с камня на камень, когда Джордж поскользнулся. Я прижимала марлю к ране на заднем сиденье «Кадиллака» Мими, пока она везла его в больницу, и держала его за руку, пока доктор зашивал его. Его татуировка находится на том же месте, что и моя. У Джорджа она на левом боку, а у меня — на правом. Мне нравится знать, что как бы далеко он ни уехал, частичка меня всегда с ним. У него всего одна татуировка, в то время как Аврора сделала мне еще две: крошечный шеф-нож на запястье и лабиринт из кедровой изгороди на плече.

— Эй, Фрэнки?

Я вздрагиваю от звука его голоса.

Джордж приоткрывает один глаз.

— Я пытаюсь съедать по двести граммов белка в день.

Я смеюсь.

— Что?

Он поворачивается на бок, лицом ко мне. Его очки лежат рядом с нами на пристани. Я не привыкла видеть его без них, и странно, насколько более интимным кажется этот момент. Как будто он снял с себя элемент одежды.

— Ты говорила сегодня раньше, что тебе не хватает знания мелких деталей моей жизни, — говорит Джордж.

— Так ты у нас любитель протеиновых коктейлей, — улыбаюсь я. — Так и знала.

— А еще я собираю песок.

Я поворачиваюсь на бок к Джорджу, чувствуя, как на лице медленно появляется очередная улыбка.

— Песок?

— Ага. Песок со всего мира. Насыпаю немного в зип-пакет каждый раз, когда бываю на пляже.

— И что ты делаешь со всеми этими пакетиками песка?

— У меня есть банка. Когда я возвращаюсь, я засыпаю туда новые слои и подписываю, откуда они.

— Это так в твоем духе.

— Да?

— Большинство людей собирают магнитики. А ты собираешь геологические образцы.

— А еще я учу итальянский.

— Да ладно.

— Я немного нахватался, когда был в Болонье. Кажется, у меня к нему есть способности. Он не так уж сильно отличается от французского и испанского.

— Скажи мне что-нибудь по-итальянски.

— Ti sto dicendo qualcosa in italiano. — Это слетает с его языка с абсолютной легкостью.

Мои глаза округляются.

— Что это значит?

— Это значит: «Я говорю тебе что-то по-итальянски».

Я смеюсь.

— Ты говорила, что переживаешь, будто наша дружба существует только тогда, когда мы вместе — что я не делюсь с тобой подобными вещами, потому что забыл о тебе.

— Ну да.

— Наверное, я тоже переживаю, что ты меня переросла. Что я тебе больше не нужен.

— Ты мне нужен, — говорю я без колебаний.

Но если бы мы с Нейтом поженились, у нас с Джорджем не появилось бы этого шанса восстановить связь. Мы бы не лежали сейчас в гамаке в глухом уголке залива Клейокуот. И сама мысль об этом — о том, что мы могли бы и дальше все сильнее отдаляться друг от друга, пока не стали бы чужими людьми — это куда более огромная потеря, чем расставание. То, что меня бросили, стало нокаутирующим ударом, но я поднялась на ноги. Потеря Джорджа была бы медленным разрушением — когда труднее заметить, как от нас откалываются кусочки, и еще труднее оправиться.

— Обещание за обещание? — спрашивает Джордж, переводя взгляд с одного моего глаза на другой.

— Давай.

— Ты сказала сегодня утром, что хочешь, чтобы мы снова стали прежними, — продолжает Джордж. — Но я не думаю, что можно сохранить те же отношения, что были у нас в детстве или когда мы жили вместе. Нам уже по тридцать. Мне кажется, мы просто еще не поняли, как быть Джорджем и Фрэнки во взрослой жизни.

Когда мы были соседями, почтовый ящик и наши письма служили посредниками. Когда мы снимали жилье вместе, мы обязательно проводили как минимум два вечера в неделю вдвоем, но также оставляли друг другу записки на клочках бумаги и стикерах. Иногда я находила желтый квадратик, прилепленный к зеркалу в ванной или к моему кошельку. Однажды я проснулась и обнаружила такой у себя на лбу. В наши двадцать с лишним лет мы поддерживали связь через электронную почту, сообщения и звонки, и виделись на праздниках или когда Джордж бывал в Торонто. Но это было уже не то.

— Наверное, ты прав, — говорю я. Я еще сама с собой во взрослой жизни не разобралась, не говоря уже о том, как сохранить нашу дружбу по мере того, как мы меняемся.

— Мне кажется, нам нужно снова научиться чувствовать себя комфортно, будучи честными и открытыми друг с другом, — говорит Джордж.

Я приподнимаю брови. Откровенность — не самая сильная его сторона.

— Если ты сможешь, то и я смогу.

— Название для твоих мемуаров?

— Именно. Так что расскажи мне о чем-то важном, — говорю я. — Не то чтобы протеиновые коктейли не стоили внимания.

Он глубоко вздыхает. Открывает рот, затем снова закрывает.

— Это вообще-то сложнее, чем я думал, — говорит он.

У меня внутри все сжимается.

— Что случилось?

Он проводит пальцем по сетке гамака, опуская взгляд.

— Я начал ходить к психотерапевту.

— Ты ходишь к психотерапевту?

Его взгляд на мгновение пересекается с моим.

— Извини. Я не хотела звучать так удивленно, — говорю я. Джордж — последний человек, которого я могла бы представить на терапии. Он крайне скрытный и такой собранный. Когда он съехал от отца обратно к Мими прямо перед тем, как нам исполнилось четырнадцать, он сходил всего на один прием к школьному психологу-консультанту и наотрез отказался идти второй раз. Я пробую еще раз. — Как давно ты к нему ходишь?

— Недолго. Мы проводим онлайн-сессии уже пару месяцев.

Я киваю, побуждая его продолжать.

— Мой врач предложил терапию после лесных пожаров, но я сопротивлялся.

— Потому что изливать душу незнакомцу почти так же мучительно, как стоять в очереди?

— Я так и думал. Но вообще-то это принесло своего рода освобождение. Я пришел в надежде проработать одну проблему, но… — Он тихонько смеется. — С историей моей семьи, как оказалось, там есть в чем покопаться. У моего терапевта просто праздник какой-то.

Он переводит все в шутку, но его лицо помрачнело.

— Это помогает?

— Думаю, да. Я всегда с этим жил. Обычно это был просто гул на заднем плане, но иногда он становится громким. Все ухудшается, когда я в стрессе или устал.

— Когда ты говоришь, что он громкий… что это именно?

— В основном я сам, поливающий себя дерьмом.

Я хлопаю глазами, и Джордж смеется.

— У тебя такой вид, будто я только что признался в краже личных данных.

— Да нет же! Я перевариваю. Это здорово, Джордж. Я горжусь тобой.

— Да? — Я вижу тень опасения в напряженном контуре его плеч.

— Да. Психическое здоровье — это, очевидно, суперважно, и ты понял, что тебе нужна поддержка, и получаешь ее. — Если подумать, это так в духе Джорджа. Ничто его не останавливает.

— Возможно, тебе тоже стоит подумать о том, чтобы поговорить с кем-нибудь, когда ты вернешься.

Так я и знала.

— Возможно, — говорю я. — Но мне не хочется быть одной из тех людей, которые каждое второе предложение начинают с фраз вроде: «Мой психотерапевт говорит…»

— Мой психотерапевт говорит, что это вполне нормальное опасение.

— Вечно ты шутишь.

— Еще мой психотерапевт говорит, что знает пару специалистов, которые специализируются на жизненных переменах вроде расставаний.

— Ты говорил со своим психотерапевтом обо мне?

Он наклоняется ближе и заговорщически понижает голос:

— Я говорю со своим психотерапевтом о тебе без умолку.

— Ха.

Порыв ветра проносится над водой, и я вздрагиваю. Кожа на моих руках покрывается мурашками. Меня поражает то, насколько мы действительно одни. Будто мы единственные два человека во всем мире.

— Ты замерзла, — говорит Джордж. — Хочешь вернуться в сауну?

— Мне и здесь хорошо.

— Секунду тогда. — Он выбирается из гамака и возвращается уже в очках и с пледом, которым укрывает нас обоих.

— Что еще? — спрашиваю я его. Мы лежим лицом друг к другу, подперев головы руками.

— Из важного?

Я киваю.

— Я хочу продолжать писать и путешествовать. Мне хотелось бы когда-нибудь написать книгу.

— О чем?

— Пока не знаю, но хочу это сделать. Нон-фикшн, очевидно. — Кому-то другому он мог бы показаться высокомерным, но я знаю, что он просто ищет для себя следующий вызов.

— Я удивлена, что ты до сих пор ее не написал. Джордж Сент-Джеймс, отмеченный наградами журналист, автор бестселлеров… Это неизбежно.

— А еще я хочу разделить свою жизнь с кем-то, — говорит он.

Вот это меня сражает наповал.

— В смысле, с кем-то одним-единственным?

— Не нужно делать такое потрясенное лицо, Фрэнки.

Я захлопываю рот.

— Просто дело в том, — начинаю я, — и не пойми меня неправильно, но этих «кого-то» было великое множество. Ты у нас немного… — Я ищу безобидный способ закончить предложение.

— Поаккуратнее, — предупреждает Джордж.

— Остановлюсь на слове «повеса».

— Повеса — это человек низких моральных качеств.

— Я не осуждаю, — говорю я. — На мой век тоже хватило «кого-то». Я просто пытаюсь понять. Я думала, ты…

Занимался кучей секса с кучей разных людей. Хотя я взяла за правило не думать слишком усердно о сексуальной жизни Джорджа, я полагала, что случайные связи — это один из способов, которым он сжигал всю свою энергию. И нельзя сказать, что у меня нет доказательств в поддержку моей теории. Однажды я вернулась домой пораньше со своей смены и обнаружила его на нашем диване с двумя женщинами, которые были очень раздосадованы тем, что я прервала то, что вот-вот должно было произойти. Я слышала, как он занимается сексом.

— Я думала, ты хочешь быть более или менее свободным, — говорю я.

— Это вообще-то ты клялась, что никогда не выйдешь замуж, — замечает он, удивленно приподняв бровь. — И не один раз, замечу.

— Надо было мне этого и придерживаться.

Раньше я верила, что серьезные отношения свяжут меня по рукам и ногам, отвлекут от того, чего я действительно хочу — точно так же, как это произошло с моей мамой. Я легко могла представить, как влюбляюсь и растворяюсь в другом человеке, как это случилось с ней, — а потом в один прекрасный день просыпаюсь в панике от осознания всего, что упустила.

Для моей мамы это был шанс вернуться к океану, снова дышать соленым воздухом, который казался ей родным домом, и работать над спасением северных гладких китов, которых она так обожала. В итоге ей пришлось причинить боль людям, которых она любила, чтобы вернуть ту часть себя, от которой она когда-то отказалась. Я никогда не хотела поступить так же.

— А вот я, с другой стороны, — произносит Джордж, — куда более старомоден. — Его взгляд приковывает мой. — Я всегда знал, что для меня существует только один-единственный человек. Человек, с которым я почту за счастье связать свою жизнь.

Мне приходится приложить усилие, чтобы буквально силой удержать челюсть на месте.

— Почему только сейчас? Раньше ты не проявлял ни малейшего интереса к серьезным отношениям.

— Это неправда, — возражает Джордж. — Мы с Ларой были вместе почти год.

Ладно, это дольше, чем я думала.

— Серьезно? Прямо как пара-пара?

— Фрэнки, я вообще-то привел ее на твой званый ужин и представил как свою девушку.

— Я всегда думала, что ты используешь это слово в самом свободном смысле, ну, как своего рода эвфемизм.

— Это не было эвфемизмом. Она действительно была моей девушкой.

— Но ты с ней расстался. Ты всегда с ними расстаешься. — Уж лучше уйти первым, чем остаться брошенным.

— Ты говоришь об этом так, будто это пара пустяков. Это вообще-то жестоко — вступать в отношения, полным надежд, а потом осознавать, что ничего не клеится и никогда уже не склеится. Расставаться с кем-то — паршиво.

— Можешь меня простить за то, что прямо сейчас я не особо тебе сочувствую.

— К Нейту у меня тоже нет никакого сочувствия, — парирует он.

— Вот и отлично.

Я снимаю с его лица очки и начинаю протирать их краем пледа.

— Как ты вообще в них что-то видишь? — ворчу я, дыша на стекла, вытирая их, затем приподнимая к свету и снова дыша на них. Я и сама не до конца понимаю, почему меня так сильно штормит.

— По-моему, они уже чистые, Фрэнки, — говорит Джордж, понаблюдав за тем, как я повторяю процедуру добрых полдюжины раз.

В это мимолетное мгновение я поднимаю на него глаза и осознаю: я смотрела в глаза Джорджа сотни тысяч раз, но никогда по-настоящему не замирала, чтобы оценить, насколько поразителен этот глубокий синий цвет его радужки. Насколько заряжен электричеством тот более светлый оттенок голубого, что обрамляет его зрачки. В этих черных сферах я вижу собственное отражение — словно качаюсь на волнах бушующего океана.

— Фрэнки?

Мой взгляд опускается к губам Джорджа. На них я раньше тоже не обращала особого внимания. Его верхняя губа — почти прямая линия. Вот почему его улыбка порой может казаться такой едкой: когда он ухмыляется, она натягивается еще сильнее, прямо как сейчас. А вот нижняя куда полнее, пухлее. Она всегда немного подается вперед, когда он задумывается. Когда он строит свою фирменную хмурую мину. Я целовала эти губы лишь однажды, и это было колоссальной ошибкой.

Его губы приоткрываются. Я резко прихожу в себя и водружаю очки обратно Джорджу на нос. Делаю это осторожно и быстро, стараясь не встречаться с ним взглядом. Но даже так я кожей чувствую его дыхание на своем запястье. Чувствую его пристальный взгляд на своем лице. Подушечками пальцев ощущаю его кудри, когда заправляю дужки очков ему за уши. В детстве его короткая стрижка-ёжик со временем отросла в густые, непослушные волны; он всегда ловил мой взгляд или раздражался, когда я не могла сдержаться и тянулась к ним прикоснуться.

— Если ты хочешь найти спутницу жизни, это обязательно случится, — уверенно говорю я. Когда Джордж решает чего-то добиться, он никогда не терпит неудач. — Ты ее найдешь.

— Или, — отзывается он, — возможно, она сама найдет меня.

В его словах столько искренней надежды, что меня это задевает — и это чувство чертовски похоже на зависть. В жизни Джорджа еще не было женщины, которая, как мне казалось бы, значила бы для него больше, чем я. Думаю, какая-то крошечная, уродливая часть моей души находила в этом утешение.

— А можно выпустить сигнальную ракету на такой случай? — шучу я.

— Если бы всё было так просто.

— Думаю, поддерживать отношения тяжело, когда ты так много путешествуешь. Может, тебе стоит возвращаться в Торонто почаще, а не на пару дней наездами? Намек, намек.

— Не думаю, что дело в этом.

— Нет?

Он качает головой, не сводя с меня глаз.

— Нет.

— Ну, а как выглядит твой профиль в приложениях для знакомств? Может, ты случайно привлекаешь не тех людей?

— У меня нет профиля для знакомств.

— Как такое вообще возможно? Ты же постоянно… с кем-то встречаешься.

На его губах появляется самодовольная ухмылка, и прежде чем он успевает ответить, я выпаливаю:

— Ладно, проехали. С твоим комбо из лица, волос и задницы, спорить готова, ты и без всяких приложений отлично справляешься.

Над очками удивленно взлетает темная бровь.

— Прости, с моим каким-каким комбо?

— Ой, да ладно тебе, — отмахиваюсь я. — Прекрасно ты знаешь, как выглядишь. — Сейчас лучшая стратегия — просто называть вещи своими именами.

— Я-то знаю, как я выгляжу, — отзывается он, и его улыбка становится еще более вызывающей. — Но как бы ты описала то, как я выгляжу?

— Прямо сейчас? Немного высокомерным.

Он смеется и откидывается назад, закинув руки за голову и уставившись в небо. Плед сползает ему на талию, и мой взгляд сначала приковывает его татуировка, а затем поднимается выше — к рельефным мышцам на руках.

— Ты что, позируешь и напрягаешь бицепсы? — спрашиваю я.

Он ухмыляется.

— Может, самую малость.

— Ты невыносим, но замри в этой позе. У меня есть идея.

Я выбираюсь из гамака и иду за телефоном, открывая камеру. Я делаю несколько снимков Джорджа, пока он не обращает внимания.

— Помнишь, как мы притворялись королем и королевой, а Большой дом был нашим замком? — спрашивает он, все еще глядя в небо.

— Конечно. — В одном из сундуков Мими мы нашли пурпурную тафтовую юбку, которую я носила как платье, и красную шерстяную накидку для Джорджа. Там была даже меховая горжетка, которую я набрасывала на плечи, и трость, которую Джордж использовал как скипетр.

— Мы создали себе целое королевство, — говорю я.

Чулан был местом, куда мы сажали наших пленников. Мы устраивали инсценировки обезглавливания под яблоней и вершили суд в банкетном зале. Ручей стал нашим рвом. Кот Барышников был нашим придворным шутом. Мими сшила ему колпак с бубенцами, но он истошно мяукал, когда она надевала его на него. Мы целую неделю собирали ветки, чтобы разметить лабиринт в просторном дворе Мими. К августу трава выросла такой высокой, что мой папа проехал на косилке, чтобы прорубить для нас извилистую тропинку, заканчивающуюся круглой полянкой в самом центре.

Помню, как мы лежали на спине, а трава шелестела на ветру. Помню, как спорили о том, что должно быть в центре настоящего лабиринта, и кто будет монархом, а кто — подданным. Помню, как Джордж сказал: — А что, если я буду королем, а ты королевой — тогда мы оба будем главными?

— Гадость, — сказала я. — Это значит, мы должны будем целоваться и все такое!

— Не должны, если сами не захотим. Король и королева сами устанавливают свои правила.

— Мне это нравится, — ответила я ему. — Ты будешь мудрым и благородным правителем.

Он улыбнулся, и это было похоже на коронацию.

Теперь Джордж что-то напевает, все еще глядя в небо. — У нас это хорошо получается.

— Создавать королевства?

Я ловлю кадр с мягким изгибом его губ прежде, чем он поворачивается ко мне. Он прищуривается.

— Что ты делаешь?

— Помогаю тебе.

— И в чём же именно ты мне помогаешь, Франческа?

— Ты прекрасно знаешь, как я ненавижу, когда ты зовешь меня полным именем.

— М-мм.

— Я собираюсь создать тебе профиль для знакомств, — заявляю я, пролистывая фотографии в телефоне. Господи, до чего же он хорош. Но при этом он остается самим собой. Любящий природу. Умный. Уверенный.

Джордж поднимается на ноги.

— Нет, не собираешься.

Я демонстрирую ему экран телефона.

— Это же та самая сигнальная ракета. Ты хочешь сказать, что даже пытаться не станешь?

Он делает шаг ближе, мягко забирает телефон из моей руки и блокирует экран.

— Я хочу сказать, что ни в одном приложении нет никого, с кем я хотел бы встречаться.

То, как его взгляд держит мой, заставляет мое сердце стучать еще быстрее.

— По-моему, это как-то предвзято, — говорю я, пока поднявшийся ветер швыряет мне волосы в лицо.

— Это не предвзятость по отношению к тем, кто знакомится в сети. Просто я знаю, кто я и чего хочу, и поверь мне — я никогда не найду ее там.

— Откуда в тебе такая уверенность?

Я задерживаю дыхание, когда Джордж протягивает руку и мягко убирает непослушные пряди волос с моих щек.

Прежде чем он успевает ответить, тишину прорезает рокот мотора. Мы оба поворачиваемся на звук. Лодка «Nautical but Nice» медленно приближается к пирсу — в точности как и обещал Дерек.

Дерек внимательно рассматривает мою руку, выискивая взглядом кольцо, пока помогает мне подняться на борт. Переодевшись в теплую одежду, мы с Джорджем занимаем места на скамейке в корме лодки. Пока мы лавируем между бухтами и островами, я боковым зрением наблюдаю за ним, гадая, что же он собирался мне сказать. Вид у него был такой, будто это вмешательство принесло ему едва ли не облегчение.

На прощание Дерек и Джордж крепко обнимаются, и мы стоим на причале, провожая взглядом удаляющуюся лодку «Nautical but Nice».

— Хорошо провела день? — спрашивает Джордж.

Я поднимаю на него глаза. От прибрежной сырости его кудри завились еще сильнее.

— Потрясающе.

И странный тоже. Я еще никогда не чувствовала себя такой завороженной Джорджем или такой завистливой по отношению к девушкам, с которыми он встречался. Никогда раньше не замечала, насколько идеальны его губы или как очаровывают его глаза. Он — Джордж, мой друг с самого детства. Но в то же время он совсем другой Джордж — мужчина, который рисковал жизнью ради работы и получал награды за свои репортажи. Он взрослый человек, который хочет найти спутницу жизни и имеет мечты, о которых я только сейчас узнаю. И этот Джордж мне больше не принадлежит.

— Не думаю, что я когда-нибудь это забуду, — говорю я ему.

Джордж смотрит на меня сверху вниз.

— Ну еще бы, кто вообще способен забыть свое первое посвящение в секс-культ?

— Или первое плавание на «Nautical but Nice»?

— Сдается мне, это абсолютно одно и то же.

Я смеюсь.

— И всё же я серьезно. Это было невероятно. Чувствую себя так, словно прямо сейчас способна взобраться на одну из этих гор, но стоит мне закрыть глаза — и я, наверное, просплю часов двенадцать.

— А как насчет аппетита?

— Просто зверский.

— Вот и отлично.

Мы возвращаемся на курорт, и я иду в душ, чтобы переодеться к ужину. Выбираю джинсы, симпатичную бледную-голубую майку и белые босоножки. Я даже совершаю целый подвиг: распутываю и сушу волосы феном. За те два месяца, что мне было абсолютно плевать на свой внешний вид (настолько, что я и близко не подходила к плойкам и утюжкам), они успели стать блестящими и здоровыми. С макияжем я особо не заморачиваюсь. Всё как обычно: капля туши, румяна и оттеночный бальзам для губ.

Пока я жду, когда соберется Джордж, я достаю телефон. Я так и не ответила на утреннее сообщение от Бри — не то чтобы оно требовало обязательного ответа.

Я хмурюсь, глядя на экран. И почему это меня так задевает? Абсолютно же безобидное сообщение.

— Всё нормально?

Я поднимаю глаза и обнаруживаю Джорджа в темных джинсах и джинсовой рубашке посветлее с закатанными рукавами. Его волосы еще влажные. Выглядит он потрясающе.

— Канадский смокинг?

Он качает головой.

— Мне показалось, это вполне в местной атмосфере.

— Мне нравится. Такой наряд как бы говорит: «Я умею и на лошади скакать, и приготовлю вам отличный латте на овсяном молоке».

Он оглядывает себя сверху вниз.

— Какая жалость, ведь я не умею ни того, ни другого.

Я поднимаюсь, и Джордж оценивающе смотрит на мой наряд.

— По-моему, я никогда раньше не видел тебя в чём-то подобном.

У майки довольно кокетливый волнистый подол с рюшами. Утром я лишь наполовину в шутку напоминала Джорджу, что я вообще-то женщина — иногда мне и правда кажется, что он об этом забывает.

Справедливости ради, я и правда раньше никогда не носила такую женственную одежду. До десяти лет я донашивала вещи за своими братьями. В старшей школе одевалась в джинсы и футболки, которые находила в секонд-хендах «Value Village». И только когда у меня появились свободные деньги и более разбирающиеся в моде подруги, я начала пробовать что-то новое.

Теперь наступает мой черед пожать плечами.

— Мне показалось, это вполне в местной атмосфере.

— Чего это ты смотрела на свой телефон так, будто собиралась подраться с ним?

Я протягиваю ему мобильный.

— Тебе это не кажется странным?

Он пробегает глазами по сообщению Бри.

— Пять восклицательных знаков — это, конечно, перебор, но в остальном нет. А что?

— Меня это прямо раздражает.

Джордж снова вчитывается в текст.

— Может, потому что она говорит о вдохновении так, будто это штука, которую можно купить в продуктовом магазине? — Он переводит взгляд на меня. — Ну, типа, «захвати, пожалуйста, пакет вдохновения по дороге домой»?

Я смеюсь, потому что именно это меня и задело.

— Тебе кажется, будто она намекает, что тебе нужно вдохновение? Потому что я понимаю, как это могло тебя задеть.

— Не думаю, что она это имела в виду. Она не пассивно-агрессивная.

— Тогда, возможно, — говорит Джордж, — дело вовсе не в Бри. Может, дело скорее в твоих собственных заморочках.

— Нет у меня никаких заморочек, — говорю я, и теперь Джордж улыбается. Его глаза смеются.

— Фрэнки, у каждого из нас полно заморочек.

— Рыбак рыбака видит издалека.

В его груди рокочет смешок. Это приятный звук.

— Вот именно, — говорит он. — Я вообще король заморочек.

Ресторан находится в Юклулете — это ближайший к Тофино городок, примерно в тридцати минутах езды. «Плувио» — небольшое местечко с открытой кухней и плейлистом с R&B девяностых, и я понимаю, почему Джордж привел меня сюда, как только изучаю меню. Оно начинается с глоссария, что при других обстоятельствах выглядело бы странно, вот только этот написан с юмором. В нем приводится несколько определений Юклулета, включая такие: «Маленькая деревушка, о которой практически никто не знает, расположенная рядом с другой деревушкой, более популярной как в стране, так и во всем мире» и «Менее хипстерская сестра Тофино».

Сегодня вечером предлагают сезонное дегустационное меню из пяти блюд с возможностью выбора и списком дополнительных позиций, которые можно добавить к этому пиршеству. Сразу понятно, что шеф-повар предан делу использования местных ингредиентов и любит получать от процесса удовольствие. Одно только чтение описаний заставляет меня испытывать такой восторг от еды и ее возможностей, какого я не чувствовала уже очень давно.

Наша официантка — молодая девушка по имени Джерри с заразительным смехом и платиново-светлыми косами, уложенными венцом вокруг головы. Как мы быстро выясняем, Джерри из Торонто. Разливая нам воду, она рассказывает тридцатисекундную версию своей биографии: — Меня бросили. Я загуглила самые красивые места в Канаде. Приехала сюда пять лет назад и так и не уехала.

Когда она возвращается, чтобы принять заказ, Джордж выжидающе смотрит на меня.

— Посмотрим, на что ты способен, — говорю я ему.

— Фрэнки будет коктейль «При полном параде», — произносит Джордж, заказывая именно тот, который выбрала бы я сама. — А мне — «Пьяным пилотам летать не стоит». Это одна из безалкогольных позиций.

— Чудно, — отзывается Джерри.

— На ужин ей запеченного терпуга с пятнистыми креветками, фермерского перепела с побегами и… — Он щурится, глядя на меня. — Тарт на десерт.

Черт, а он хорош.

— Конечно.

— Ну как? — спрашивает Джордж, когда заканчивает с заказом.

— Это пугающе, — заявляю я ему. — По-настоящему жутко. Ты даже с напитком угадал. Я как раз присматривалась к этому коктейлю.

— Мескаль? Еловый апероль? Само собой.

Джерри следит за нашим разговором, словно за пинг-понгом, с легким недоумением и улыбкой на лице.

— А еще мы возьмем морские гребешки и два всемирно известных «хамдога», — добавляю я, обращаясь к ней. Мне хочется перепробовать как можно больше, включая кальмара на гриле в миниатюрных булочках для хот-догов.

— То что надо, — говорит Джерри. — Уважаю женщин с хорошим аппетитом. Надеюсь, вы от нее не отстанете, — бросает она Джорджу.

— Поверьте, я уже отстаю.

Мы съедаем абсолютно все. На десерт приносят шоколадный тарт под названием «Зачарованный лес» с камнями из безе и съедобной землей. Это один из лучших ужинов в моей жизни за долгое время. Все завершается тем, что официантка выносит нам квадратные коробочки с ракушками, среди которых мы должны «отыскать» сладости. Подобная подача могла бы показаться вычурной, но здесь она воспринимается скорее как подмигивание от шеф-повара. Это весело и подкупает своей бьющей через край креативностью. И уж точно бесконечно далеко от макарон из мультиварки.

К концу вечера я настолько наелась и устала — и так сильно ныла по поводу того, какая я сытая и уставшая, — что Джордж тащит меня на закорках от ресторана до машины, а затем снова от парковки курорта до нашей виллы. Совсем как в старые времена, когда мы возвращались домой из бара.

— Я могу уснуть прямо так, — говорю я ему в шею, пока он открывает дверь и заходит внутрь.

Он опускает меня на пол.

— Не думаю, что это устроит нас обоих, — произносит он. Но в следующее мгновение он подхватывает меня на руки и несет, словно невесту через порог, на второй этаж. Комнату уже подготовили ко сну. Камин зажжен, из динамиков льется музыка, а постель усыпана свежими лепестками роз. Джордж опускает меня прямо среди них.

Я немного захмелела от коктейля и хватаю его за руку, утягивая за собой на матрас. Я лежу на спине, все еще упираясь ногами в пол, но он не падает рядом со мной. Он садится на край постели и наблюдает за мной.

— Помнишь, когда я только начала готовить?

— Конечно, — отвечает он. — Ты была помешана на луке. На всех способах, какими его можно нарезать: ломтиками, кубиками, нашинковать или натереть. Станет ли блюдо лучше, если его сначала просто припустить до мягкости или же подрумянить. Сколько времени уходит на то, чтобы его карамелизовать.

— Всегда дольше, чем пишут в рецептах, — добавляю я. — Я была так воодушевлена тогда. Раньше я была такой… не знаю… голодной, что ли?

Его улыбка кажется немного тоскливой.

— Тебе до безумия хотелось приключений.

Я не могу сдержать смех.

— Да. Приключений, веселья, еды и… жизни. Думаю, именно поэтому меня так задело сообщение Бри. Я потеряла это чувство. Два месяца назад я была такой, блин, самодовольной. Думала, что во всем разобралась. А теперь посмотри на меня.

Джордж ложится на спину, и мы смотрим друг на друга.

— Я смотрю.

На мгновение он задерживает свой взгляд на моем, но затем его глаза медленно изучают мое лицо.

— Хочешь знать, что я вижу?

Я киваю.

— Я вижу человека с огромным талантом, творческим началом и страстью. Я вижу человека, который вытащил меня из самых темных времен моей жизни. Я вижу самую сильную, самую упрямую и самую невыносимую женщину из всех, кого знаю.

Чувствую, как к щекам приливает жар.

— Ты снова станешь «голодной» однажды, Фрэнки. Дай себе передышку.

Не самая сильная моя сторона.

— Не спи на диване, — говорю я. — Он слишком мал для тебя. Я бы предпочла, чтобы ты остался здесь со мной.

Какое-то мгновение он смотрит на меня.

— Я, скорее всего, заведу будильник на пробежку. Не хочу тебя будить.

Я отмахиваюсь:

— Мне не привыкать. У Нейта он звенел в пять утра каждый день, чтобы он мог ходить в зал. — Терпеть не могла этот звук.

— Я так рано не встану, но лучше посплю внизу, чтобы тебя не беспокоить.

— Джордж, — прошу я. — Пожалуйста. Я не люблю просыпаться одна.

— Ты уверена?

— Конечно. Ничего такого в этом нет. Это же просто я.

Джордж поднимается на ноги.

— Хорошо, я посплю здесь.

— Вот и отлично.

— О, я чуть не забыл. — Джордж пересекает комнату, подходит к письменному столу и выдвигает один из ящиков. — Ты говорила, что хочешь посмотреть остальные мои материалы для исследования. — Он достает пухлую папку и протягивает ее мне.

— Спасибо, что сделал все это. Я ценю это. И ценю тебя.

— Насколько же крепким был тот коктейль?

— Дело не в коктейле.

Джордж улыбается.

— Я переоденусь, а потом спущусь вниз и немного почитаю.

Я отвожу глаза, пока он переодевается в углу и уходит в ванную в одних лишь спортивных штанах. Когда он возвращается в комнату, я поднимаю взгляд, сглотнув при виде едва заметного шрама. Мои глаза перемещаются на его татуировку.

— Ты когда-нибудь жалел об этом? — спрашиваю я. Мне попадалось немало мужчин, которые были не в восторге, обнаружив имя Джорджа на моем теле.

Он смотрит вниз, на мое имя, выведенное курсивом у него на ребрах, и улыбается.

— Ни разу. А ты?

— Нет, я тоже. Никогда в жизни.

— Спокойной ночи, Фрэнки, — говорит он и направляется вниз.

Я чищу зубы, переодеваюсь в пижаму и устраиваюсь в постели с бумагами Джорджа. Перелистывая страницы, я понимаю, что стенограммы интервью здесь нет.

Я уже засыпаю под белый шум волн, разбивающихся о скалы, когда матрас прогибается под весом Джорджа. Постель быстро согревается, и вскоре его дыхание сменяется мерным ритмом сна. Вслед за ним засыпаю и я, и вскоре мне уже снится знакомая рука, крепко прижимающая меня к себе.

Нам было восемнадцать

День третий: Движение

— Я всегда хотела попробовать серфинг, — говорю я Джорджу, болтая ногами.

Мы сидим на скамейке на парковке у пляжа, ожидая наших инструкторов. Лес вокруг настолько густой, что океана совсем не видно, хотя мы, по сути, находимся прямо у самой воды. Вся парковка забита жилыми автофургонами и старенькими минивэнами «Фольксваген». Неподалеку отец с дочерью-подростком, оба в гидрокостюмах, привязывают свои доски для серфинга к крыше универсала. Один дорожный знак предупреждает о холодной воде, непредсказуемых волнах и скользких камнях, а другой — об отбойных течениях: как в них не попасть и как «вырваться из цепких лап тягуна», уплывая параллельно берегу.

— Знаю, — отзывается Джордж. — Я же пережил твое помешательство на фильме «Голубая волна». — Сегодня он в линзах, и мне почему-то трудно смотреть ему в глаза. Без очков у него какой-то озорной вид: скорее смахивает на проныру, чем на серьезного репортера.

— Я прямо в предвкушении. — Может, это хоть как-то поможет мне растратить накопившуюся сексуальную энергию. — У меня предчувствие, что я прирожденный серфер.

Джордж широко, искренне улыбается мне, и от этого взгляда меня мгновенно уносит в прошлое. К точно такой же улыбке, но при совершенно других обстоятельствах.

Мне без малого четырнадцать, я стою в проеме кедровой изгороди и жду, когда уедет отец Джорджа.

Я не видела своего лучшего друга целых семь месяцев — с тех самых пор, как он уехал с отцом обратно в Монреаль. День его отъезда стал одним из самых болезненных моментов в моей тогда еще короткой жизни. И когда я узнала, что у них с отцом ничего не вышло и Джордж возвращается в Большой дом насовсем, я разрыдалась от облегчения. Наверное, мне следовало бы испытывать чувство вины. Мими приехала к ним на квартиру без предупреждения и обнаружила Джорджа одного — в таком одиночестве он провел уже сорок восемь часов.

Как только машина его отца отъехала от дома, я со всех ног помчалась туда. Мими пыталась отправить меня обратно, говорила, что Джордж плохо себя чувствует, но я не сдвинулась с места, пока она меня не впустила. Я взлетела в его комнату, распахнула дверь и увидела, что он лежит на кровати лицом вниз и рыдает. Он был сам на себя не похож. Тело как-то странно изменилось — стало вытянутым и жилистым, а волосы были сострижены почти под ноль, прямо как в нашу первую встречу. Из его писем я знала, что это отец заставил его постричься.

До того момента я никогда не знала, что такое ненависть, но тогда я всем сердцем возненавидела отца Джорджа. Возненавидела за то, что он забрал его у меня. За то, что не любил его так, как нужно. И за то, что состриг роскошные волосы Джорджа.

Мне хотелось кричать. Хотелось швырнуть что-нибудь. Но вместо этого я просто легла рядом с Джорджем и стала гладить его по спине — точно так же, как мама гладила меня в детстве.

— Жили-были на свете девочка по имени Франческа и кит по имени Франческа, — прошептала я. Мамина сказка на ночь всплыла в памяти сама собой, как слова любимой песни. — Девочка Франческа жила у моря, и самым лучшим в жизни у моря были киты. Франческа обожала китов, которые приплывали кормиться в воды залива Фанди прямо возле ее дома. Она круглый год ждала их возвращения.

К тому времени как я закончила, Джордж уже перестал плакать.

— Привет, Фрэнки, — глухо произнес он в подушку.

— Мне так жаль, что тебе плохо, — сказала я ему. — И надеюсь, это не делает меня плохим человеком, но я безумно рада, что ты вернулся.

Джордж повернулся лицом в мою сторону. Без привычных кудрей он казался намного старше.

— Я тоже.

— Твои волосы, — произнесла я, из последних сил сдерживая слезы.

— Знаю. Моя единственная красота.

Мы оба прыснули со смеху от этой отсылки к «Маленьким женщинам», и, хоть лицо его было мокрым, а веки припухли, улыбка, которой он меня наградил, была самой прекрасной из всех, что я видела в жизни.

У меня сжимается сердце от мысли, какой долгий путь он прошел с тех пор, как был тем убитым горем мальчишкой. Я обожаю, когда Джордж позволяет себе искренне улыбаться — точно так же, как прямо сейчас.

— Поверить не могу, что ты собиралась провести целую неделю в Тофино и даже не взять уроки серфинга, — говорит он. — Чем вы вообще планировали заниматься?

Я бросаю на него многозначительный взгляд.

— Вообще-то, это должен был быть наш медовый месяц. Как сам думаешь, чем?

— Оу, — тянет он. — Точно.

Я прокашливаюсь, мысленно пообещав себе перестать думать о сексе — особенно в присутствии Джорджа.

— Пожалуйста, объясни, как серфинг вписывается в Твой План? — спрашиваю я, протягивая ему энергетический батончик, хотя на завтрак он уже умял омлет, два тоста и ягодное-чиа парфе.

— День третий сосредоточен на движении.

— И под движением ты подразумеваешь физическую нагрузку.

— И это тоже. Серфинг — отличная тренировка, и я подумал, что это будет классный способ выпустить пар. Плюс ты займешься тем, чем всегда хотела.

Об этом как раз упоминалось в статьях, которые принес Джордж: «Найдите новое хобби. Встряхните привычную рутину. Проводите время на свежем воздухе».

— Я так понимаю, у тебя наготове целая речь о положительном влиянии спорта на ментальное здоровье? Эндорфины, снятие стресса и всё в таком духе?

— Именно так, — он бросает на меня быстрый взгляд искоса. — Но, судя по всему, я могу ее опустить.

Я смеюсь.

— Я ценю то, насколько серьезно ты к этому подошел. Кое-что из тех исследований, что ты мне дал, действительно открыло мне глаза.

Уголок его губ ползет вверх.

— Да ну?

— Да. Я знаю, что поначалу справлялась паршиво. Но эти статьи кое-что мне подтвердили. — Я вспоминаю вопросительные знаки, которые Джордж вывел на полях.

— И что же?

— Я больше не думаю, что Нейт был для меня единственным.

Джордж, который до этого непрерывно покачивал коленом, замирает. И едва заметно поворачивает голову в мою сторону.

— Я вообще не уверена, что для кого-то из нас существует только один-единственный человек. Но если бы существовал… — Меня внезапно накрывает такой мощной волной эмоций, что я теряюсь и перевожу взгляд на вечнозеленые деревья. Их стволы стоят прямые и гордые, совершенно голые у подножия и покрытые хвоей лишь на самых верхушках.

— То что тогда?.. — тихо подталкивает меня Джордж спустя несколько секунд.

— Если где-то там и есть тот самый человек, предназначенный мне и только мне, то это точно не Нейт.

Я снова поворачиваюсь к Джорджу.

— Мне хотелось, чтобы это был он. Хотелось таких же отношений, как у Авроры и Бетти. Раньше-то я всегда думала, что постоянный партнер — это как якорь, привязанный к ноге. Ты либо утонешь, либо тебе придется избавиться от него, чтобы выжить.

Он тихонько усмехается.

— Поверь мне, я знаю.

— Но Аврора и Бетти так здорово дополняют друг друга. У каждой своя жизнь, своя карьера. Они вдохновляют друг друга расти — вместе они становятся сильнее, а не теряют себя. Я раньше никогда не видела таких отношений, где поддержка была бы настолько безусловной.

Джордж слегка наклоняет голову набок.

— Да о чем ты говоришь? Твои родители всегда поддерживают друг друга.

Я бросаю на него резкий взгляд.

— Моя мама хотела спасать китов. Мой папа хотел заниматься деревообработкой. И кто в итоге получил то, чего хотел?

Он откусывает батончик и неопределенно хмыкает, явно с этим не соглашаясь.

— Она забеременела и бросила всё ради семьи, — отрезаю я.

— Думаешь, твоя мама сама так это видит? Они с твоим папой любили друг друга.

Мама переехала из Галифакса в Каварту в девятом классе, и папа всегда повторял, что влюбился в неё с первого взгляда, как только заметил в школьной столовой. Вот только она не соглашалась пойти с ним на свидание вплоть до выпускного класса. Они расстались, когда она уехала изучать морскую и пресноводную биологию в Гвельфский университет — мама безумно хотела помочь спасти североатлантических гладких китов, находившихся на грани вымирания. Мой папа остался в округе, чтобы учиться на краснодеревщика, но каждый раз, когда мама приезжала погостить домой, они неизменно оказывались на одних и тех же вечеринках, забивались в какой-нибудь тихий уголок и болтали обо всем на свете.

Так прошло четыре года. Родители чаще были порознь, чем вместе, но постоянно думали друг о друге. Летом, перед тем как мама должна была вернуться в Галифакс ради магистратуры, их дружба переросла в нечто большее. На этот раз их связь оказалась куда глубже, чем в подростковые годы, — это казалось чем-то неизбежным, тем, что невозможно остановить. Целый год они прожили в пылком романе на расстоянии, сталкиваясь, словно тектонические плиты, при каждой редкой встрече. Они были молоды, влюблены, и у них не было четкого плана на будущее, кроме одного — они хотели разделить его друг с другом. А потом, прямо во время выпускного экзамена по продвинутой молекулярной биологии, маму стошнило. Она была беременна. И ей пришлось попрощаться со своими китами.

— Я знаю, что они любили друг друга, — говорю я Джорджу. — Но посмотри, что это сделало с ней. И с нами.

Ему требуется пара секунд, чтобы ответить.

— Мне кажется, — мягко произносит он, — ты уже очень давно крутишь в голове собственную версию маминой истории. Может, стоит попросить ее самой всё рассказать?

Ужасно раздражает то, насколько логично он рассуждает.

— Раздражает, когда ты такой разумный, — признаюсь я.

Он усмехается.

— Так на чем ты остановилась?.. Значит, в твоих отношениях с Нейтом виноваты идеальные Аврора и Бетти?

— Ха. Ну да.

— Мы отправим им твои счета от психотерапевта.

— Ловко ты это приплел, — качаю я головой. — Но вообще, с Нейтом всё дело было еще и в неподходящем времени. Я тогда полностью выгорела и устала вечно куда-то рваться. То, как я жила, больше меня не устраивало. Мне хотелось более полной, насыщенной жизни и кого-то, с кем можно ее разделить. Думаю, он просто оказался неподходящим мужчиной в правильный момент.

Джордж какое-то время молча наблюдает за мной, а затем протягивает мне последний кусочек своего энергетического батончика.

— Можно спросить тебя кое о чем? Только чур не злиться.

— Ничего не обещаю.

— Почему именно Нейт? Он совсем не тот, с кем я тебя представлял.

Я хмурюсь.

— И с кем же ты меня представлял?

— Не знаю, — его взгляд уплывает в сторону пары примерно нашего возраста; у мужчины на груди в эрго-рюкзаке сидит младенец. — Наверное, с кем-то чуть более глубоким. С кем-то менее… зубастым.

Я так и прыскаю со смеху.

— Зубастым?

— Ну, он вечно улыбался, как принц из диснеевского мультика. Он что, всегда такой?

— Вроде того.

— И тебя это заводило?

— Ну да. В смысле, с ним было легко. Мы нравились друг другу, возможно, даже искренне любили, но как-то… безопасно. — Нейт был в разводе и безумно боялся, что ему снова разобьют сердце, а я не хотела раствориться в человеке без остатка. — У нас никогда не было накала страстей. Никакого надрыва — ничего такого, что могло бы тебя разрушить.

Джордж смотрит на меня, сощурившись от солнца, но молчит.

— Ну и вот, докатились. Теперь мне тридцать, я живу с родителями, и у меня нет абсолютно ничего из того, что, как мне казалось, у меня уже должно быть к этому возрасту.

— Например?

— Своего жилья. Любимого дела, в котором есть смысл. Загранпаспорта, забитого штампами.

Он слегка наклоняется, заглядывая мне в глаза.

— Слушай, никто не вручит тебе медаль за то, что ты поставила галочки во всех пунктах, которые ты якобы обязана была выполнить.

— Оу. Ну, тогда к черту всё это. Я-то бралась за ум только потому, что надеялась получить кубок в финале.

Я откидываюсь назад, упираясь ладонями в скамейку, и выгибаю спину, чтобы размять затекшие мышцы.

— В любом случае, с расставанием я справляюсь вполне неплохо. Я не тоскую по Нейту, не захожу тайком в его Нетфликс, чтобы проверить, что он там смотрит, и не перечитываю его сообщения. И злости во мне уже нет — не то что раньше. Не думаю, что я когда-нибудь полностью оправлюсь от того, как именно он всё закончил, потому что это было истинным, чистой воды унижением. Но я хотя бы смирилась с тем фактом, что всё кончено.

Джордж внимательно изучает меня, слегка нахмурившись. Его типичное «задумчивое лицо».

— То есть вообще никаких остаточных чувств не осталось?

— По большей части одно недоумение, — признаюсь я. — Я до сих пор не могу взять в толк, почему он дотянул до самого кануна свадьбы, чтобы бросить меня. Такое ощущение, что в этом уравнении не хватает какой-то переменной. У него явно были сомнения, что, в общем-то, логично — учитывая, какая я и какой он.

— Фрэнки, — мягко произносит Джордж, — ты стоишь тысячи таких, как Нейт.

— Вот уж честно — нет. У меня ужасающий характер. А моё упрямство — это просто…

— Одно из лучших твоих качеств, — перебивает Джордж.

Я пропускаю его слова мимо ушей.

— Я всегда изо всех сил старалась не быть слишком спорщицей, не выпячивать своё «я» рядом с Нейтом, но, видимо, меня всё равно оказалось чересчур много.

— Рядом со своим партнером ты должна быть собой, а не приглушать собственное сияние, — говорит Джордж. — Люди ругаются, Фрэнки. В любых настоящих отношениях бывают конфликты. Я не утверждаю, что не существует здоровых или нездоровых способов спорить, но это случается. Главное — это желание со всем разобраться и пройти через это вместе.

— Когда мы с тобой поссорились в последний раз, я от тебя полгода почти ничего не слышала.

— Знаю. Я как раз разбираюсь со своими собственными тараканами. — Он наклоняется чуть ближе. — На психотерапии.

— Ого. Всё-таки ввернул-таки это под конец.

— Благодарю.

Он выдерживает небольшую паузу, прежде чем продолжить.

— Ты говорила, что у вас с Нейтом была всего одна крупная ссора. Из-за чего?

— Он хотел, чтобы я взяла его фамилию.

Джордж фыркает:

— Ты бы никогда на это не пошла.

— Никогда, — соглашаюсь я. — И мне казалось, он с этим смирился, но потом он оформил мне абонемент в спортзал на имя Франчески Бэйкон. Фрэнки Бэйкон. Ты можешь себе такое представить?

— Предпочел бы не представлять. — Его лицо заметно мрачнеет.

— Я была в бешенстве, когда мы заселялись на курорт, а Нейт забронировал номер на мистера и миссис Бэйкон.

— Я заметил.

Когда он записал меня в спортзал под своей фамилией, у меня началась паника. Казалось, будто меня насильно утягивает на дно.

— Думаю, сильнее всего меня задело то, что сама мысль о принадлежности ему казалась какой-то удушающей, — признаюсь я Джорджу.

— Как думаешь, дело в Нейте или в браке в целом?

— Не уверена. Я не хочу растворяться в другом человеке, но, возможно, я была бы не против принадлежать кому-то, если бы и этот кто-то принадлежал мне в ответ. Если бы мы принадлежали друг другу в той же степени, что и самим себе.

— Равноправная принадлежность.

— Да, именно так. Думаю, мне бы это подошло.

Джордж задумчиво хмыкает.

— Думаю, мне бы это тоже подошло.

На парковку въезжают два фургончика цвета баблгам с логотипами серф-школы на бортах, и мы лениво бредем в их сторону. Задние двери одного из них распахнуты настежь, обнажая с десяток бирюзовых досок для серфинга, уложенных плавниками вверх. Четыре девушки как раз вытаскивают из второго фургона огромные пластиковые контейнеры со снаряжением.

Вскоре вся наша группа собирается вместе: нам раздают гидрокостюмы, неопреновые гидрообувь-боты и розовые майки Billabong, после чего отправляют переодеваться.

— Как ты умудрился уже его натянуть? — спрашиваю я Джорджа, из последних сил пытаясь натянуть гидрокостюм на бедра. — И как ты вообще застегнул молнию?

Мы вернулись к машине, чтобы оставить в салоне одежду и обувь. Джордж в этом наряде выглядит так, словно всю жизнь только и делал, что серфил, в то время как я похожа на сосиску, которую кое-как впихнули в оболочку.

Он оглядывает себя сверху вниз, и его волосы падают на лоб. Даже его кудряшки сейчас выглядят как-то по-пляжному.

— Да вроде ничего сложного не было.

Я начинаю прыгать на месте, дергая упрямый неопрен до тех пор, пока наконец — ура! — не натягиваю эту штуку до талии. Торжествующе вскрикнув, я поворачиваюсь к Джорджу и выставляю ладонь для «дай пять», но он почему-то вовсю пялится на мою грудь. На мне сейчас самый практичный купальник из всех, что у меня есть, — черный, на одно плечо, который не сползает при движении. Вот только я сейчас скакала как на батуте, а особой фиксацией этот топ не отличается.

Я спешно натягиваю верхнюю часть гидрокостюма, просовываю руки в рукава и тянусь к молнии. Мне удается довести ее до пояса, но там она намертво застревает. Я ругаюсь сквозь зубы. С меня уже в три ручья течет пот.

Тем временем Джордж без малейших усилий натянул свои гидроботы. Он полностью готов и теперь молча наблюдает за тем, как я извиваюсь и скручиваюсь во все стороны, пытаясь хоть как-то подцепить эту несчастную молнию.

— Заткнись, — бросаю я, поймав его взгляд.

— Я и слова не сказал.

— Ты вообще-то должен предложить помощь, — ворчу я. — Как джентльмен.

В ответ он хитро ухмыляется:

— По последним данным, я был повесой.

— Прямо сейчас ты больше похож на негодяя.

Он смеется, делает шаг ближе и картинно кланяется в пояс.

— Могу ли я предложить вам свою помощь, мисс Гардинер?

— Ха.

Он крутит указательным пальцем в воздухе, и я послушно отворачиваюсь. Прежде чем он перебрасывает мои волосы через плечо, я кожей ощущаю исходящее от него тепло. А затем он кладет одну руку мне на бедро, а второй тянет бегунок вверх. Пока он ведет молнию, его костяшки то и дело задевают мой позвоночник. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как это прикосновение поднимается от самой поясницы к лопаткам. Я вспоминаю, как он стоял позади меня сегодня утром, и ловлю себя на мысли, что мне безумно хочется прижаться к нему прямо сейчас.

Из моих губ вырывается какой-то почти кошачий, приглушенный стон — звук, который я никогда раньше в жизни не издавала. Я мгновенно замираю, и рука Джорджа на секунду останавливается.

Я чувствую, как он наклоняется совсем близко.

— Ты как? В порядке?

Нет.

— Ага.

Он застегивает последний дюйм молнии, и я что-то невнятно бурчу в знак благодарности, лихорадочно соображая, что вообще со мной происходит.

Джордж забронировал для нас частный урок, поэтому, как только нам выдали доски и научили, как нести их вдвоем, мы отделились от остальной группы. Болтая о том о сём, мы пошли за нашим инструктором по тропинке, ведущей к пляжу. Лиз оказалась местной, из Тофино, на серфе она каталась с трех лет и несла свой лонгборд над головой с такой легкостью, словно он вообще ничего не весил.

Тропинка вывела нас к огромному полумесяцу из бледного песка. На пляже было относительно тихо. Кое-где виднелись собачники, а несколько человек устроились на серо-белых корягах, выброшенных штормом на берег. Вся основная жизнь кипела в океане — вода была буквально усыпана серферами.

Лиз начинает наш урок с того, что чертит пальцем на песке контур доски, чтобы показать, как именно мы должны располагаться на ней в воде. Нам дают ценные указания, как выплывать из разрывных течений и как безопасно падать. Показывают, где именно нужно лежать на доске, как центрировать тело и как использовать технику для новичков, чтобы вскочить на ноги.

Мы с Джорджем указательными пальцами рисуем на песке очертания собственных воображаемых досок.

Затем ложимся на живот и практикуемся грести, чтобы поймать волну. Раз, два, три, четыре мощных гребка; упереться ладонями в палубу доски на уровне груди; прогнуть спину, голову выше, грудь колесом; одно колено вперед, затем второе — переходим в своего рода выпад, поднимаясь и перенося бóльшую часть веса на толчковую ногу. Это чем-то напоминает связку из йоги.

Затем Лиз показывает нам более продвинутый способ вставания на доску: нужно из положения планки резко, пружинящим движением прыгнуть в присед и только потом подниматься. Даже просто на песке это выматывает до предела.

— Похоже, ты ухватил суть, — говорит Лиз Джорджу, когда тот с легкостью вскакивает на ноги.

— Выскочка, — бурчу я.

Как и я, он с ног до головы — от носа до гидроботов — облеплен песком. Но, в отличие от меня, выглядит он по-спортивному подтянутым. С этими растрепанными ветром кудрями и в обтягивающем ягодицы неопрене он кажется сошедшей с обложки моделью, воплощением суровой и брутальной энергии Западного побережья.

— Это всё протеин, который я съел за завтраком, — подмигивает он.

— Ты погоди, вот увидишь, на что я способна после стопки блинчиков.

Лиз смеется.

— Ну вы и милые. Ладно, Фрэнки. Покажи, на что способна ты.

Она наблюдает за тем, как я изображаю греблю. Раз, два, три, четыре; упираюсь ладонями в песок и выхожу в планку; затем с трудом подтягиваю ноги вперед, словно бетонные блоки, принимая низкий присед. Прежде чем подняться на ноги, я ощутимо покачиваюсь. У меня это занимает вдвое больше времени, чем у Джорджа, и ни о каком резком прыжке или пружинящем движении тут и речи нет. Я бросаю взгляд в сторону Джорджа, готовая встретить его злорадство, но он напряженно и внимательно всматривается в океан. Хороший человек.

— Тебе, пожалуй, лучше придерживаться первой техники, — говорит Лиз. — Но когда мы окажемся в воде, сама посмотришь, как тебе удобнее. Сегодня наша цель — освоиться на доске и научиться читать волну. Мне важно, чтобы вы поймали тот самый момент, когда она подталкивает вас вперед, и вы подхватываете это движение греблей. Если вы сможете поймать волну хотя бы на коленях, для первого дня это уже будет успехом. А там посмотрим, что делать на второй.

— На второй? — я кошусь на Джорджа.

— Я забронировал два занятия. Сюрприз, — ухмыляется он.

— Ну что, готовы зайти в воду? — спрашивает Лиз.

Я киваю, не отрывая взгляда от прибоя.

— Готовься глотать мою пыль, Сент-Джеймс. Ну, или брызги.

Когда я беру доску и захожу с ней в воду, я чувствую себя самым крутым человеком во вселенной. Стоит океану коснуться моих лодыжек, как его ледяные зубы прокусывают гидрокостюм — резкий, обжигающий укус. Но я упорно иду дальше, смакуя этот холод. Я опускаю доску на воду и толкаю ее перед собой. Лиз идет слева от меня, Джордж — справа. Мы бредем сквозь прибой туда, где вода доходит мне почти до плеч, и когда Лиз запрыгивает на свою доску, садясь на неё верхом, я повторяю за ней. Мы с Джорджем завороженно наблюдаем, как Лиз гребет навстречу волне, взлетает на ноги еще до того, как та успевает обрушиться, и плавно скользит по воде.

Благодаря своим песчаным пляжам с мягким прибоем Тофино — идеальное место для новичков. Никаких тебе коралловых рифов или скалистых берегов, способных ободрать кожу в кровь. Лиз делает всё настолько легко, что я невольно задаюсь вопросом: а не скучно ли ей с нами? Она сейчас как профессиональный гонщик BMX, которого усадили за трехколесный велосипед.

— Хотите попробовать? — спрашивает она, вернувшись к нам.

— Просто выбрать волну и рвануть? — уточняю я.

— И не забывать мощно грести.

Мы держимся в нескольких метрах друг от друга. Все трое сидим на своих досках лицом к горизонту, наблюдая за мерным колебанием воды. Отражение солнца то и дело бликует на поверхности, приплясывая на волнах. Океан выглядит так, словно он дышит, вбирая в себя и выплескивая энергию — как живое существо.

— Вот она, идет, — говорит Лиз. — Быстро ложитесь на доски, а я скажу, когда начинать грести. И помните: смотреть нужно туда, куда вы хотите приплыть.

Я ложусь на живот, адреналин уже зашкаливает, пока я судорожно пытаюсь вспомнить, как правильно выровнять тело. И тут Лиз кричит:

— Сейчас! Гребите!

Я изо всех сил вонзаю руки в воду — раз, два, три, четыре — стиснув зубы и твердо решив во что бы то ни стало сделать всё идеально с первой же попытки. Но волна с шумом проносится мимо, просто подтолкнув меня вперед еще до того, как я успеваю хотя бы оторвать грудь от доски. А вот Джордж буквально летит: он вскакивает в присед и на секунду удерживается на ногах, после чего срывается в воду, прикрыв голову руками.

Лиз восторженно визжит, а у меня просто челюсть отвисает. Уже через пару секунд он снова на ногах и бредет к нам с довольной, сияющей до ушей ухмылкой.

— Обычно так быстро ни у кого не получается, — замечает Лиз.

— Вы это видели? — кричит Джордж, как только подходит достаточно близко, чтобы мы его услышали. — С первой попытки!

— Потрясающе, — хвалит его Лиз.

— Новичкам везет! — выкрикиваю я в ответ.

— Ты же теперь до самого вечера будешь невыносим, да? — спрашиваю я, когда он подходит ближе.

Он качает головой, смахивая мокрые волосы с лица:

— О да. Я буду невыносим до конца времен. Ты еще в наши восемьдесят лет будешь об этом слушать.

У меня что-то болезненно покалывает в сердце.

До конца времен. В наши восемьдесят.

— Может, ты и встал первым, но я продержусь дольше. — Я прищуриваюсь, глядя на горизонт и мысленно фокусируясь на том, что действительно важно. Обставить Джорджа.

— Ну давай, Гардинер, покажи, на что способна.

Я отключаюсь от его голоса. Я вообще отключаюсь от всего мира, кроме мерных вдохов и выдохов океана, своего собственного дыхания и голоса Лиз.

— Видишь воон ту? Она твоя.

— На доску!

— Сейчас! — выкрикивает она.

Я пытаюсь снова, и снова, и снова. То начинаю грести слишком рано, то слишком поздно, то просто недостаточно мощно. Лиз придерживает хвост моей доски, подталкивая меня в волну и придавая нужное ускорение, чтобы я могла катиться к берегу на животе. Лиз говорила выбрать ориентир на берегу, и я намечаю себе цель — женщину, которая сидит в одиночестве на коряге и наблюдает за нами.

Я гребу еще усерднее. Глубоко вонзаю руки в воду. Раз, два, три, четыре. Мне удается перейти в полувыпад, прежде чем я срываюсь. Соленая вода обжигает носоглотку. Но всё не так уж плохо.

Я упускаю волну за волной. Всматриваюсь в горизонт, дыша в унисон с океаном. В какой-то момент я поднимаюсь на колени и доезжаю до самого берега, даже не пытаясь встать на ноги. Шлепаюсь задницей на мелководье. Сажусь на доску верхом и жду. Брови сдвинуты, глаза прищурены от ярких бликов. То, как вздымается и ходит ходуном вода, напоминает мне простыни, развевающиеся на бельевой веревке.

Я продолжаю пытаться. Я сделаю это, причем сделаю лучше, чем Джордж.

— Твоя волна, Фрэнки! — кричит Лиз.

Пальцы ног упираются в доску. Тело строго по центру. Толчок волны. Гребу изо всех сил. Ладони на палубу. Спина колесом. Скольжение одной ноги вперед. Улыбка. Падение.

Попытка за попыткой.

— Лови эту!

Толчок волны. Гребу еще мощнее, чем прежде. Руки вниз. Грудь вперед. Взгляд — на женщину на берегу. Одна нога. Затем колено. Выхожу в выпад. Перехожу в присед. Улыбка. Падение. Руки над головой. Лицо под водой. Резко вскакиваю на ноги. Выплевываю воду. Хватаю лиш[9] и подтягиваю доску к себе.

И снова возвращаюсь на глубину за новой попыткой.

Я чувствую себя так, словно мне двенадцать лет и я стою на стартовой линии в День легкой атлетики. Джордж рядом со мной, и я полна решимости победить. Пока я жду волну, на задворках памяти прокручивается целая жизнь, состоящая из вечного соперничества с ним. Кто быстрее добежит до ручья. Кто сделает самый большой брызг в бассейне. Сравнение оценок за эссе и экзамены.

И вдруг я мгновенно перестаю чувствовать себя двенадцатилетней. Я — тридцатилетняя женщина, которая лежит на доске для серфинга посреди Тихого океана, а рядом с ней — лучший друг всей ее жизни. Сердце просто щемит от этой чистой, звенящей радости.

Неподалеку занимается еще одна группа новичков, и большинство из них уже вовсю встают на доски. Некоторые — даже по нескольку раз. Я широко улыбаюсь, когда замечаю, как одна из девушек стрелой несется по воде, и разделяю ее триумф так, словно это моя собственная маленькая победа. Я хлопаю и подбадриваю ее вместе с остальными ребятами.

Да, серфинг — явно не мой врожденный талант. Ну и что с того? Получила бы я удовольствие, утирая Джорджу нос, если бы у меня всё получилось с первой же попытки? Определенно. Но его хвастовством я позже тоже наслажусь от души. Самое главное — это быть здесь. Пытаться. Падать. И просто ждать подходящего момента, чтобы попробовать снова.

На какое-то время волны утихают. Джордж и Лиз, сидя на своих досках, о чем-то переговариваются. Их голоса долетают до меня как сквозь сон. Мой взгляд прикован к линии горизонта — туда, где сходятся вода и небо, где всё начинается и всё заканчивается. Я жду так долго, что это ожидание превращается в своего рода медитацию. Появляется ощущение, будто всё вокруг расширяется. Дух, душа, тело. Пространство между ребрами. Место в моем сердце. Разум полностью очищается, в нем не остается ничего, кроме мерного, накатывающего дыхания океана.

Я чувствую себя морским созданием. Соль на губах, соль на языке. Волосы спутались за спиной в мокрые тяжелые жгуты, кожа головы зудит от песка. Плечи ноют, шея затекла. Но здесь, сидя на доске посреди Тихого океана, я ощущаю невероятную устойчивость. Я качаюсь на волнах, буквально дрейфую в открытой воде, но при этом чувствую себя так, словно я дома. Чувствую себя дочерью своей матери. Впервые за долгие годы я скучаю по ней так пронзительно и остро, что на глаза наворачиваются слезы.

И вот я вижу ее. Набегающую рябь, которая на глазах вырастает в сверкающий вал. Это моя волна.

— Вот она, Фрэнки! — кричит Лиз.

Но я к этому моменту уже развернула доску.

Я принимаю нужное положение тела чисто наощупь, даже не проверяя, ровно ли я лежу. Волна толкает меня вперед. Я стискиваю зубы и гребу, вкладывая в каждый гребок все силы до последней капли. Все движения выходят быстрыми, машинальными. Одна нога, вторая, присед. И вот я стою. На обеих ногах. Я лечу!

Это длится всего одну великолепную, крошечную долю секунды, а затем я, отчаянно замахав руками, лечу с доски. Шлепаюсь задницей прямо на песчаное дно, но почти не замечаю удара. Меня буквально трясет от смеха. А издалека уже доносятся победные крики Джорджа и Лиз.

К тому времени как я возвращаюсь на глубину, Джордж уже высматривает следующую волну. Они с Лиз сидят на своих досках. Его взгляд цепляется за одну из волн, и он тут же ложится на живот, разворачивая нос доски к берегу. Оглядывается через плечо, а затем переводит взгляд на пляж.

— Эта волна в твою честь, Фрэнки! — бросает он мне, а после начинает мощно грести, подхватывая поток. Мы с Лиз наблюдаем, как он прыжком группируется в присед, но в следующее мгновение пулей слетает с доски.

Джордж выныривает и поднимается на ноги, фонтаном выплевывая воду изо рта.

И тут я вспоминаю его слова: «Никто не выдаст мне кубок за то, как я проживу свою жизнь. Здесь нет победителей — есть просто жизнь».

Лиз ловит волну и с грацией танцовщицы катится на ней до самого берега. Но в конце концов даже ей приходится сойти со своей доски. Нельзя оставаться на гребне волны вечно.

Когда мне наконец удается снова встать на ноги, это происходит на той же самой волне, что поймал Джордж. Он падает первым. Я качусь на доске к берегу, не отрывая взгляда от женщины, которая всё так же сидит там в одиночестве. Когда я спрыгиваю на ноги на мелководье, я вижу, что она аплодирует мне. Я улыбаюсь ей, и в этот момент слышу, как меня зовет Джордж. Слышу, как он бежит ко мне, шумно перебирая ногами по воде.

— Ты сделала это! — кричит он. — Это было потрясающе. Ты всю дорогу простояла!

Он крепко обнимает меня, и я прижимаюсь щекой к его груди. Вот что действительно важно. Пытаться. Быть здесь.

— Я сделала это, — смеюсь я.

Горячие слезы катятся по моим остывшим щекам. Еще немного соли для океана.

Остаток дня мы проводим на пляже прямо перед курортом. Шезлонги. Холодное пиво. Абсолютно обессиленные тела. Разговоры об ужине в ресторане при отеле Wickaninnish Inn, ради которого вечером нам придется привести себя в божеский вид.

Я проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь я уже одна и зажмуриваюсь от лучей садящегося солнца. Джордж накинул мне на плечи одно из зеленых в белую полоску курортных полотенец. На его шезлонге лежит раскрытая книга. Всё это так похоже на наши детские годы, когда мы то и дело переключались с купания на чтение в шезлонгах. Джордж всегда любил журналы — National Geographic, Canadian Geographic, Scientific American — и книги о природе. Я же обожала романы всех мастей, главное — чтобы действие разворачивалось в каких-нибудь далеких краях. И хотя Большой дом был буквально забит книгами, летом мы почти каждую неделю ходили в библиотеку Лейкфилда и возвращались оттуда с огромными, едва умещавшимися в руках стопками.

Я купила «Поваренную книгу Уиканинниш: деревенская элегантность на краю природы» в сувенирном магазине курорта в рамках подготовки к сегодняшнему ужину — это первая кулинарная книга, которую я приобрела за последние годы. Сейчас я бегло пролистываю ее, пуская слюнки над рецептами палтуса с Хайда-Гуай и спаржей, цветков тыквы, фаршированных пятнистыми креветками, и замеченных на пляже устриц барбекю. Мои ожидания весьма высоки.

Возвращается Джордж. В руках он несет шипучие коктейли, украшенные лимонной цедрой; сам он одет в белую рубашку и серые брюки, но босой.

— Ты выглядишь как участник шоу «Холостячка», — говорю я, выпрямляясь в постели и принимая бокал. Верхняя пуговица на его рубашке расстегнута, а рукава закатаны до предплечий.

— Спасибо?..

— Это определенно комплимент, — подтверждаю я. — Ты отлично выглядишь.

Он чокается своим бокалом о мой.

— За весьма успешный первый день серфинга.

— За нас, — говорю я, заметив пятнышко на его линзе.

Мы делаем по глотку, после чего я отставляю свой бокал и аккуратно снимаю очки с носа Джорджа. Он наблюдает за мной со странной улыбкой.

— Вообще-то я и сам могу это сделать, — говорит он, пока я протираю их подолом своей майки.

— Но ты этого не делаешь.

— Я обычно и не замечаю, что они грязные, пока не сажусь писать. Тебя это не раздражает? — спрашивает он, когда я возвращаю очки ему на лицо.

— Нет. Это уже на автомате. Я почти не замечаю, как делаю это.

— Что ж, спасибо, — произносит он. — Теперь мне видно гораздо лучше.

Остаток напитка пьется легко, приятно покалывая тело до самых кончиков пальцев. Я наклоняю голову, наблюдая за Джорджем. В руке у него открытая книга, но он смотрит куда-то вдаль, напевая под нос свою колыбельную.

— Как она, говоришь, называется? — спрашиваю я.

— Что именно?

— Песня твоей мамы. Та, что ты напеваешь.

— Разве я напеваю?

— Напеваешь.

— «À la claire fontaine»[10].

— Ты всегда напеваешь ее, когда счастлив.

— Да? — Он смущенно улыбается. — Что ж, это правда. Я действительно счастлив. Хотя сам и не заметил, как начал напевать.

— Ты постоянно это делаешь. Я тебе уже говорила. Уверена, Лара тоже это замечала, когда вы были вместе.

— Вообще-то нет. Она ни разу об этом не говорила. — Он переводит взгляд на меня. — Ты единственный человек, кто обратил на это внимание.

— Надо же. Значит, возможно, это только моя фишка. — Колыбельная для Фрэнки.

Джордж снова отворачивается к окну.

— Сегодня был хороший день.

Солнце окрасилось в золото — так всегда бывает перед самым его закатом.

Он снова напевает, и меня затапливает непреодолимое ощущение правильности происходящего. Я здесь, со своим блестящим, прекрасным лучшим другом.

Джордж опускает взгляд, возвращаясь к чтению. Это книга по истории Тофино, залива Клейокуот и народа нутка. На его лице застыла задумчивая гримаса, а очки слегка сползли на переносицу.

Я чувствую глубокое умиротворение, словно способна раствориться в этом моменте на очень, очень долгое время. В присутствии Джорджа есть некий парадокс. Его амбиции, его глубокая связь со своей работой, его целеустремленность — все это заставляет меня желать большего для самой себя. Но в то же время рядом с ним я получаю разрешение просто быть. Если бы я только могла удержать его рядом, не терять из-за очередного редакционного задания, другой страны или чужого часового пояса.

Может, нам стоит пожениться?

Быть вместе навсегда.

Я размышляю об этом около минуты, прежде чем осознаю: коктейль, похоже, оказался крепче, чем выглядел, да и поела я маловато. Я вдруг понимаю, что просто умираю от голода.

— Почему ты так на меня смотришь? — спрашивает Джордж, даже не поворачиваясь в мою сторону.

— Разве смотрю?

— М-хм. Вот уже несколько минут.

Я наблюдаю за тем, как прибой разбивается о скалы в дальнем конце залива, и брызги мерцают в розовых и оранжевых лучах заходящего солнца.

— Я думала о том, что ты сказал, когда мы занимались серфингом, — ну, о том, что мы будем дружить, когда нам перевалит за восемьдесят.

— Да? — Он наклоняет голову в мою сторону, и его лицо словно светится в закатных сумерках.

— Мне это нравится. Ты и я, пятьдесят лет спустя. Точно так же, как сейчас.

Он наблюдает за мной несколько секунд в полном молчании. Его глаза скрыты тенью, поэтому я не могу разобрать выражение лица.

— Надо сфотографироваться, — говорю я, поднимаясь и протягивая ему руку. — Сейчас самый правильный свет.

Джордж вкладывает свою ладонь в мою, но вместо того, чтобы опереться и встать, он резко тянет меня вниз, на себя.

— Эй! — я толкаю его локтем, пытаясь вырваться из его хватки. Он щекочет чувствительное место у меня под ребрами, и я покатываюсь от смеха. Он прекрасно знает, что я боюсь щекотки.

Оказавшись позади меня, он шепчет мне прямо в ухо:

— Да не возись ты, Фрэнки, — и по моему телу пробегает крупная дрожь. Джордж, должно быть, чувствует это, потому что мгновенно замирает. Я зажмуриваюсь, не понимая, что делать и что говорить. Но прежде чем я успеваю сообразить, он притягивает меня к своей груди, уютно устраивая меня в кольце своих рук и ног.

— Фотографируй, — говорит он, плотно обхватывая руками мою талию.

Я просто киваю — боюсь, что иначе голос выдаст меня с головой. Нащупав телефон, я натягиваю дежурную улыбку и поднимаю экран. На дисплее я вижу, как Джордж опускает подбородок мне на плечо. Его темные кудри прижимаются к моим светлым волосам.

Мы выглядим как пара.

Последние два дня мы и чувствовали себя почти как пара.

Это опасные мысли. Я гоню их прочь и упрямо смотрю на маленькую зеленую точку камеры, лишь бы не разглядывать нас двоих.

— Ветер свежеет. Замерзла? — спрашивает Джордж, когда я убираю телефон, но рук так и не разжимает. — У тебя мурашки.

— Оу. — Я опускаю взгляд на свои покрывшиеся пупырышками руки. Очень сомневаюсь, что виной тому легкий бриз. — Есть немного.

Джордж несколько раз проводит ладонями вверх и вниз по моим плечам, согревая, а затем прижимает меня к своей груди еще крепче, словно укутывая в кокон. Ощущение — будто меня обернули большим пляжным полотенцем, только в форме Джорджа.

— Так нормально?

Я способна лишь безмолвно кивнуть.

Скажи мне, чего ты хочешь, милая.

Я снова перевожу взгляд на закат — глубокий малиновый цвет в обрамлении багрового золота, похожий на дольку кровавого апельсина. Спустя мгновение Джордж начинает что-то напевать под нос. Но я едва слышу его из-за бешеного, оглушительного стука собственного сердца.

Когда я спускаюсь к ужину, Джордж закрывает книгу. Его взгляд проносится по мне, на мгновение уходит в сторону, но тут же возвращается обратно. Я замираю.

— Всё ведь не так плохо, правда?

Я разглаживаю ткань ладонями на животе, еще раз проверяя, как сидит платье. Оно глубокого сливово-красного цвета, который выгодно подчеркивает фиалковый оттенок моих глаз; драпированная ткань мягко обрисовывает изгибы фигуры и спускается чуть ниже колен. Ткань немного тянется, поэтому в ней легко двигаться, хотя само платье выглядит изящным благодаря тонким бретелькам и глубокому вырезу. Из обуви я выбрала черные туфли с открытой пяткой на небольшом каблуке.

Я купила это платье на распродаже, чтобы надеть его, когда меня впервые пригласили на ужин с коллегами Нейта. Мне хотелось схитрить и заставить их поверить, будто я развита и изысканна не по годам. Немного сексуальна. Пожалуй, даже окутана легкой тайной. Вопреки всем заверениям Нейта, я понимала, что его друзья отнесутся ко мне скептически. К нам обоим. Понятия не имею, сыграло ли платье какую-то роль, но на меня саму оно точно подействовало.

Джордж моргает.

— Ты выглядишь… — Он медленно поднимается на ноги.

Я закатываю глаза и продолжаю спускаться по лестнице.

— Просто скажи, что я хорошо выгляжу.

Он запускает пятерню в волосы.

— Господи.

Я, честно говоря, никак не могу понять, о чем он думает. Он смотрит в окно.

— Это было хорошее «Господи»?

Его взгляд резко возвращается ко мне.

— Ты сама-то в зеркало смотрелась?

— Нет, блин, макияж я в полной темноте наносила, — я воспользовалась кое-чем из косметики, которую Аврора набрала для свадьбы. Пришлось созваниваться с ней по видеосвязи, чтобы она пошагово объяснила мне, как наносить тени и подводку, но результатом я довольна. Чуть-чуть золота на веках. Тинт для губ на оттенок темнее моего естественного цвета.

Джордж больше не пялится, но хмурится так, словно чувствует себя не в своей тарелке.

— Тебе что, физически больно сделать комплимент моей внешности?

Между его бровей пролегают складки.

— В смысле?

— В прямом. Ты никогда этого не делаешь, пока я из тебя силой не вытяну.

— Серьезно? — Он выглядит удивленным.

— Да ладно, забудь, — его уже не переделать. Я хватаю с журнального столика ключ-карту и направляюсь к выходу. — Ты готов идти?

Джордж коротко качает головой, а затем шагает ко мне. Я поворачиваю ручку, но он тянется через мое плечо и с силой прижимает ладонь к двери, не давая ей открыться. Я оглядываюсь на него. Его лицо в каких-то сантиметрах от моего, глаза потемнели.

— Фрэнки, — произносит он низким голосом, — ты выглядишь просто невероятно.

И только после этого он накрывает своей ладонью мою руку и открывает дверь.

Ресторан «Пойнт» при отеле «Уиканинниш Инн» представляет собой круглое пространство с массивным медным камином такой же круглой формы в самом центре и панорамными окнами по всему периметру. Это самый умопомрачительный зал, в котором я когда-либо бывала. Потолок уходит вверх, напоминая башню, но он полностью обшит деревянными досками, из-за чего кажется, будто мы находимся внутри домика на дереве на самом краю океана. От вида волн, разбивающихся о скалистый берег, у меня буквально перехватывает дыхание.

Я так рада, что надела это платье. Такое место определенно заслуживает эффектного выхода. Кевин просто шею свернул, когда увидел, как мы уходим на вечер. Он сказал, что я выгляжу как редчайшая орхидея. Думаю, этот наряд вполне компенсировал мои неуместные комментарии про китов.

Обслуживание здесь безупречное. Внимательное, но ненавязчивое. Еда настолько великолепна, что я ощущаю тот особый внутренний трепет, который у меня случается только тогда, когда я пробую шедевры настоящего мастера.

Нам подают равиоли с лисичками и тартар из гребешка, угольную рыбу, приготовленную на древесных углях, и запеченное мясо лося. Маленький кусочек томата падает Джорджу прямо на воротник. Я ничего не говорю, но втайне любуюсь этим ярким красным пятнышком.

Каждое блюдо выглядит как произведение искусства, а на вкус передает саму суть здешней природы. Вчера во время ужина я почувствовала, как в том уголке моего мозга, который в последнее время угас, словно щелкнул выключатель. Сегодня он разгорается еще ярче. Это дикое желание творить. Экспериментировать. Находить себя в еде. Или, возможно, даже полностью в ней растворяться.

— Ну и как тебе? — спрашивает Джордж, когда счет уже оплачен. — Стоило всех этих восторженных отзывов?

— Только не говори Бри, но я чувствую себя по-настоящему вдохновленной.

Джордж подается вперед, опираясь на локоть и подперев подбородок ладонью. Выражение его лица — предельно искреннее. Всякий раз, когда со стола убирали пустые тарелки, мы незаметно придвигались ближе друг к другу.

— Да? — по его губам пробегает легкая улыбка.

Мы разделили на двоих бутылку вина, и я чувствую, что буквально сияю — точь-в-точь как океан под луной.

Я наклоняюсь к нему и говорю:

— Я тут думала о том, как много смысла дает тебе твоя работа. Я тоже хочу найти нечто подобное. Глубокую связь с тем, чем занимаюсь. — Я оглядываю зал. — Понятия не имею, как это должно выглядеть, но я уже очень давно не испытывала такого азарта. И… пообещай, что не будешь смеяться.

Он рисует пальцем крест на груди.

— Обещаю.

Я прокашливаюсь.

— Прошло столько лет с тех пор, как мы проводили вместе так много времени. Мне нравится, какая я, когда я рядом с тобой. Я остаюсь собой, но при этом вижу лучшую, более масштабную версию себя.

Я понимаю, что выражаюсь не слишком складно, но Джордж выглядит немного тронутым.

— Когда я с тобой, мир словно открывает кучу возможностей. Раньше я думала, что это потому, что мне нравится соперничать с тобой, но дело не в этом. Ты — какая-то непреодолимая сила, и рядом с тобой я тоже чувствую себя непобедимой. Когда ты рядом, я чувствую себя более живой.

Я всегда считала, что наши характеры слишком похожи, слишком колючие, чтобы из нас получилась хорошая пара. Но, может быть, мы были бы не такой уж плохой партией друг для друга?

Джордж сглатывает. Хмурится.

— Прости, — говорю я. — Я пыталась быть искренней, но, кажется, это был перебор.

Я прижимаю ладонь к своей пылающей щеке. Чувство такое, будто с меня содрали слой кожи — словно я позволила ему увидеть те самые уязвимые места, которыми обычно ни с кем не делюсь.

— Нет. Это было… — Он всматривается в меня так, что у меня внутри всё переворачивается.

— Простите, что прерываю, — произносит наш официант, ставя на стол два крошечных бокала. — До нас дошли слухи, что вас можно поздравить. Два амаро — комплимент от шеф-повара.

Джордж с трудом отрывает от меня взгляд и в замешательстве смотрит на официанта.

— Прошу прощения?

— Кевин из «Мосс энд Стоун» позвонил еще до вашего прихода и сообщил, что у вас медовый месяц. Поздравляем.

— А-а, — отзывается Джордж. — Спасибо.

— Я сама вообще-то выхожу замуж осенью, — делится девушка. — Можно спросить, какой была ваша свадьба?

— Конечно, — откликаюсь я.

Джордж косится на меня, а я мило ему улыбаюсь.

— Расскажи ей, дорогой.

В его глазах вспыхивает опасный огонек, и я понимаю, что мне это еще аукнется.

— Начни с того, как ты сделал предложение, — подсказываю я и перевожу взгляд на официантку: — Это было так романтично.

Официантка смотрит на него во все глаза, и я толкаю его коленкой под столом. Он толкает меня в ответ, но после этого уже не убирает ногу.

— Она была моим лучшим другом, — говорит Джордж официантке, не сводя с меня глаз. — А потом я в неё влюбился.

Моя улыбка гаснет, а в груди всё сжимается.

— И вот однажды, когда она была на меня очень зла — а это случается чаще, чем вы можете себе представить, — я написал ей письмо с просьбой о встрече, чтобы доказать, как много она для меня значит.

Я с трудом моргаю, потому что узнаю эту историю.

Шкаф в библиотеке. Платье, сшитое из занавески. Фиалки, стебли которых обвязаны бечевкой. Обмен клятвами под яблоней.

Я слушаю, как Джордж преподнес официантке новую версию этой сказки. В этой версии нам по тридцать, а не по десять лет. И предложение он делает не в шкафу, а в просвете кедровой изгороди — там, где мы впервые встретились. А вскоре после этого мы играем скромную свадьбу, собрав всю семью под той самой яблоней.

Он не сводит с меня глаз, и я тоже не могу заставить себя смотреть куда-либо еще, кроме как на него. Его колено едва касается моего — так легко, что он, возможно, этого даже не замечает, но мне кажется, будто моя нога горит огнем.

— О-о-о. Как это мило, — произносит официантка, когда он заканчивает, и благоговейно прижимает ладони к подбородку. — Что ж, больше не буду вторгаться в ваш вечер. Наслаждайтесь амаро и остатком вашего медового месяца.

Когда она уходит, Джордж больше ко мне не прикасается.

Я смотрю в окно, а мое сердце тяжело и неистово стучит о грудную клетку.

— Фрэнки?

Я издаю неопределенный звук и перевожу взгляд на Джорджа. Он наблюдает за мной с хитрой, лукавой ухмылкой. Ну, сейчас что-то будет.

Он наклоняется ближе, и в его глазах пляшут чертики.

— До того как нас прервали, ты, кажется, описывала, какие чувства я у тебя вызываю. Если не ошибаюсь, ты использовала слово «непобедимая».

— Я ведь еще пожалею, что сказала тебе это, да?

— Ты назвала меня непреодолимой силой.

— Ты издеваешься надо мной.

— Я не дразню, — говорит он. — Я смакую момент, чтобы убедиться, что запомнил все детали в точности. Ты не так уж часто бываешь столь…

— Сентиментальной?

— Я собирался сказать «пылкой».

— Хм. — Я делаю последний глоток амаро. — Думаю, сегодня вечером мы вынесли важный урок для нашей дружбы.

Он обводит пальцем ободок своего бокала.

— Да?

— Мы оба совершенно не умеем делать друг другу комплименты.

— Я сказал, что ты отлично выглядишь в этом платье.

— Под давлением.

— Ты отлично выглядишь в этом платье, Фрэнки.

От того, как он это произносит, по моей коже словно пробегает электрический разряд. Она вся трепещет — неуловимо и искристо, точь-в-точь как океанские брызги в лунном свете.

— Кое-кто мог бы сказать, что в этом платье я похожа на редкую орхидею.

Джордж усмехается.

— Думаю, это платье в корне изменило мнение Кевина о тебе.

— Правда ведь? Но всё-таки мы оба не сильны в сентиментальных вещах.

— На бумаге у нас получается лучше, — замечает Джордж.

— Ты имеешь в виду наши письма.

Я вспоминаю то, которое оставила в почтовом ящике на прошлой неделе.

— Я скучала по тебе, — говорю я, потому что он должен услышать это вслух. — Я уже так долго по тебе скучаю, но особенно сильно — в этот последний год.

— Ты мой самый любимый человек, — произносит Джордж. — И я скучал по тебе как…

— Как по ребру? — подсказываю я.

— Скорее как по внутреннему органу.

— Взаимно.

Я вглядываюсь в темнеющий океан, всё еще чувствуя на себе его взгляд и думая об истории, которую он рассказал нашей официантке. О письме, которое он оставил мне в почтовом ящике давным-давно. Это одно из тех писем, что я сохранила.

— Может, нам действительно стоило пожениться? — бормочу я.

— Что? — голос Джорджа мгновенно вырывает меня из оцепенения.

— Пожениться, — повторяю я, отрывая взгляд от океана и возвращая всё свое внимание ему. А ведь это не самая плохая идея. — Может, это нам с тобой следовало пожениться в мае, а не мне с Нейтом. Ведь это здорово, правда? Ты и я, вот так, вместе. Я твой самый любимый человек, а ты — мой.

Его глаза прикованы ко мне с каким-то яростным, обжигающим вниманием, но я продолжаю.

— Ни у кого из нас нет нормального опыта в отношениях. Я согласилась выйти замуж за первого же мужчину, с которым у меня всё было серьезно, всего после шести месяцев знакомства. А ты так много путешествуешь, что тебе будет трудно найти кого-то, с кем можно разделить жизнь. Так почему бы не друг с другом? — я спешу прояснить свою мысль, потому что взгляд, которым он меня награждает, абсолютно нечитаем. — Нам даже менять ничего бы не пришлось. Мы могли бы устроить один из тех дружеских, платонических браков, где мы всегда горой друг за друга, но при этом оставляем друг другу свободу.

Джордж пристально смотрит на меня. В течение десяти секунд он даже не моргает. Но затем он отодвигает стул от стола, швыряет на него салфетку и уходит.

Я ошарашенно смотрю на то место, где только что сидел Джордж, не в силах поверить, что он просто взял и ушел из ресторана. Оглушенная, я поднимаюсь на ноги и медленно пересекаю зал, выходя в вестибюль. Джорджа нигде не видно.

— Я могу вам чем-то помочь? — спрашивает молодой человек в черной униформе за стойкой администратора.

— Вы не видели минуту назад высокого темноволосого парня в очках?

— Он сказал, что подгонит машину. — Молодой человек указывает на улицу. — Это ведь он?

Хэтчбек как раз подкатывает к главному входу. Джордж сидит за рулем, уставившись прямо перед собой.

Он не смотрит на меня, ни когда я иду к машине, ни когда открываю дверцу. Ни даже когда я сажусь, пристегиваю ремень безопасности и произношу:

— Привет?

— Привет, — его голос звучит ледяным тоном.

Мы возвращаемся на курорт в напряженном молчании. К счастью, дорога занимает всего пять минут. Пока мы идем к нашей вилле, я то и дело поглядываю на Джорджа, но его лицо остается каменным.

Предложение пожениться было импульсивным и диким, и, возможно, с моей стороны было как-то бессердечно намекать, что он никого себе не найдет. Но устраивать сцены, вылетать из ресторана и играть в молчанку — это чересчур драматично даже для нас.

Я отпираю нашу дверь и прохожу внутрь.

— Ну прости меня, ладно? — говорю я, оборачиваясь.

Но его там нет.

Я высовываю голову на улицу и вижу, как он уходит обратно в темноту ночи. Я зову его по имени, но он не останавливается.

— Ты куда? — кричу я.

— Прогуляться.

Я провожаю взглядом его силуэт, сворачивающий к пляжу, и внутри меня закипает злость. Я возвращаюсь в дом, но тут же замираю.

Да к черту всё это.

Я сбрасываю туфли и бросаюсь за ним — вниз по тропе, которая ведет через лес прямо к пляжу. Вдали я едва могу различить его силуэт.

Вдоль берега мерцают костры, вокруг которых собрались постояльцы курорта. Кто-то играет на укулеле. Я понимаю, что сейчас убавлю всем зрелищ и устрою сцену, но мне плевать — да и к тому же нам не в первый раз.

— Джордж! — кричу я, не уверенная, слышит ли он меня из-за шума прибоя. Люди оборачиваются в мою сторону, но я их игнорирую. Мое внимание приковано только к темной фигуре Джорджа, который продолжает идти вперед.

Я прибавляю шагу. Выкрикиваю его имя изо всех сил. Он замирает. На мгновение мне кажется, что он сейчас обернется, но нет — он идет дальше.

— Придурок, — бормочу я себе под нос и перехожу на бег. Подол платья и песок словно сговорились против меня, так что к тому моменту, как я его нагоняю, у меня напрочь сбивается дыхание.

— Джордж. Стой. — Я не жду, послушается ли он, просто упираюсь руками в колени и сгибаюсь пополам. — О господи, я сейчас умру.

Я тяжело дышу, уставившись на свои пальцы ног. А ведь когда-то я отлично бегала. Теперь же у меня немилосердно колет в боку, и каждый вдох обжигает легкие. Если Джордж пойдет дальше, я просто не смогу за ним идти. Похоже, когда я вернусь в город, мне придется всерьез подумать о покупке абонемента в спортзал.

— Ты не умираешь.

Я поднимаю голову — Джордж стоит прямо предо мной. В темноте сложно разглядеть выражение его лица, но голос звучит разъяренно. Рубашка у него помята, три верхние пуговицы расстегнуты, а подол выбился из брюк.

Я выпрямляю спину, делаю еще один глубокий вдох и произношу:

— Вообще-то ты должен убегать вместе со мной, а не от меня.

Я подхожу ближе, так чтобы между нами оставалось всего пара шагов. Мне нужно видеть его лицо. И мне нужно, чтобы он видел мое.

— Прости, — я протягиваю руки вперед в знаке примирения. — Я не хотела тебя задеть.

Он горько усмехается.

— Что ж, у тебя это на редкость хорошо получается.

— Мне очень жаль, Джордж. Я просто пыталась сказать, что скучаю по тем временам, когда мы были вместе. Терпеть не могу, что мы можем не видеться по полгода. Терпеть не могу, что мы больше не празднуем наши дни рождения вместе. Мне просто хочется, чтобы всё было иначе. Вот и всё. Я ляпнула, не подумав.

Взгляд Джорджа остается ледяным, поэтому я касаюсь пальцами его руки и делаю еще шаг навстречу.

— Конечно же, ты найдешь своего человека. Ты встретишь кого-то очаровательного и успешного, и этой девушке безумно повезет. Ты же лучший, Джордж.

Я жду, что он оттает, потому что для чистосердечного покаяния это, по-моему, высший пилотаж. Но он отворачивается от меня, уставившись на воду. Луна отливает золотом, и прибой в ее сиянии кажется позолоченным. Я убираю руку с его плеча и поворачиваюсь лицом к бескрайнему океану.

Проходит целая минута, прежде чем он снова говорит.

— Я знаю, что ты это не со зла, — говорит он, впиваясь в меня тяжелым взглядом. — Но иногда то, что ты говоришь, — это просто чертовски жестоко.

— Мне жаль, — повторяю я. — Мне невыносима мысль, что я так сильно тебя расстроила.

Джордж на секунду обхватывает голову руками, а затем кивает, словно мысленно настраивая себя на нужный лад.

— Забудь, Фрэнки. Всё нормально.

Он проходит мимо меня в сторону курорта. Но вдруг резко останавливается и разворачивается на каблуках.

— Вообще-то, знаешь что? Ничего не нормально.

Я внутренне сжимаюсь, пока он шагает обратно ко мне, буравя меня взглядом так, словно это наш финальный бой. Я упрямо расправляю плечи.

— Ты правда веришь, что я из тех людей, кто мог бы быть счастлив в браке без секса?

Я буквально лишаюсь дара речи — и от самих его слов, и от того, как они были сказаны. Сорвавшийся на крик голос. Обвиняющий тон. И тонна ярости и разочарования, написанная на его лице.

— Не знаю. Наверное, мне казалось, что я рассуждаю современно. Полно же пар, у которых свободные отношения, — пытаюсь оправдаться я.

— Но мы с тобой не пара. И свободные отношения — это совсем не то же самое, что союз, в котором вообще нет физической близости.

— Я знаю.

— Ты правда думаешь, будто я хочу прожить жизнь с человеком, которого ко мне не тянет? С тем, кому невыносима сама мысль быть со мной?

— Я этого не говорила. И близко такого не имела в виду. — Я качаю головой, чувствуя, как перехватывает горло. — Я просто подумала… вдруг тебе так же хорошо со мной, как и мне с тобой. Я думала, ты захочешь связать со мной свою жизнь.

Он стоит так близко, что я улавливаю тонкий, едва заметный аромат его кожаного парфюма.

— Такой жизни я не хочу.

Я резко, со свистом втягиваю воздух.

— Я поняла.

Я пытаюсь обойти его и уйти, потому что чувствую, что вот-вот разрыдаюсь. Но Джордж перехватывает мое запястье, заставляя развернуться к нему лицом. И прежде чем я успеваю осознать, что происходит, он резко притягивает меня к себе.

Шок прошибает меня насквозь, точно пуля.

Джордж берет мое лицо в ладони, не отрывая взгляда от моих губ. Мои руки действуют сами по себе: я сжимаю его футболку в кулаках, притягивая его еще ближе.

Когда-то я пообещала Джорджу, что больше никогда не поцелую его, но сейчас я сама приподнимаюсь на цыпочки. В голове нет ни единой мысли — только отчаянная необходимость почувствовать его губы на своих. Он наклоняется к моему уху. Его губы едва касаются моей кожи — это мимолетное, почти невесомое прикосновение, но всё мое тело мгновенно пронзает острая дрожь желания. Я скорее чувствую, чем слышу его ответный глухой стон. Его ладонь ложится мне на поясницу, намертво прижимая меня к себе. Джордж возбужден. У меня вырывается судорожный вздох.

Он убирает мои волосы мне за плечо, и я слегка запрокидываю голову, пока его большой палец ласкает линию шеи. Его имя срывается с моих губ едва слышным шепотом.

Губы Джорджа скользят по моему уху, и в следующее мгновение он почти рычит:

— К черту твой брак без секса.

Он медленно отстраняется, впиваясь взглядом в мои глаза, а затем его руки соскальзывают с моего тела. Я безмолвно смотрю ему вслед, пока сердце бешено колотится в груди, а он разворачивается и уходит прочь.

Нам было шестнадцать

День четвертый: размышления

Я лежу в холщовом гамаке, натянутом между двумя ситхинскими елями у самого края пляжа. Меня окружают кустарники с восковыми темно-зелеными листьями и гроздьями темно-фиолетовых ягод. Отлив низкий, и прибой мягкий. Я наблюдаю, как мать со своей маленькой дочкой идут к воде с крошечной доской для серфинга. Девочке от силы года четыре, но она шагает в океан с таким видом, будто возвращается домой. Она ложится на доску на живот, а мама придерживает корму, подталкивая ее, когда подходит волна. Малышка поднимается на ноги за считанные секунды и плавно скользит к песку, пока ее мать радостно кричит и бежит к ней.

На мгновение я снова становлюсь ребенком, который впервые крутит педали своего велосипеда, а мама бежит позади меня по Олд-Стоун-роуд, и ее смех уносится по ветру.

Я улыбаюсь и срываю с куста темно-фиолетовую ягоду, разглядывая ее.

Но затем я чувствую его взгляд. Я поворачиваю голову — ко мне идет Джордж. Он уже полностью готов к нашей прогулке, одет в футболку, шорты и ботинки. Наши глаза встречаются, и мое сердце замирает.

— Это ягода салал, — говорит он, кивая на плод в моей ладони. — Они съедобны.

Я отправляю ее в рот. Она лопается на зубах, вкусом напоминая ежевику или виноград «конкорд». Интересно, что можно из них приготовить? Эти растения здесь повсюду, и не составит труда набрать достаточно для готовки.

— Я никогда их не пробовал. Ну как, вкусно? — спрашивает он. Вместо ответа я срываю еще одну ягоду со стебля и протягиваю руку.

Джордж подходит ближе. Его пальцы задевают мою руку, когда он забирает у меня ягоду и отправляет ее в рот.

— Мне кажется, из них получилось бы хорошее варенье, — говорю я ему, понимая, что это самый долгий наш разговор за сегодня.

Я наблюдаю, как Джордж набирает полную ладонь ягод и забрасывает в рот все, кроме одной. Последнюю он протягивает мне.

— Как продвигается домашнее задание? — спрашивает он.

Когда после серфинга мы вернулись в отель, Джордж выставил меня на улицу, словно непослушного ребенка, чтобы я работала над списком вещей, которые мне в себе нравятся. Из всех его заданий это мое самое нелюбимое.

Я протягиваю ему листок бумаги, и он хмуро разглядывает его.

— У тебя тут всего один пункт, Фрэнки.

Хорошо готовлю.

— Я знаю.

— И куча всего, что ты зачеркнула.

— Это оказалось сложнее, чем я думала, — говорю я ему. — Каждый раз, когда я вспоминала о чем-то, что ценю в себе, я видела обратную сторону. Например, как моя увлеченность может делать меня упрямой. Своенравной. Склонной к спорам. Я независима, но при этом закостенела в своих привычках. Я азартна, и я…

Джордж перебивает меня:

— Фрэнки. Господи.

Я потратила столько времени за последние два месяца на то, чтобы корить себя за свои ошибки, пытаясь понять, почему Нейт меня бросил. Легко снова скатиться к этим мыслям.

Джордж подносит листок к очкам, пытаясь прочесть то, что я зачеркнула.

— Не думал, что твоя самооценка так сильно пострадала, — говорит он, и его голос звучит мягче, чем за весь день.

— Попробуй сам, чтобы тебя бросили за день до свадьбы, и посмотри, насколько самоуверенным ты будешь себя чувствовать.

Он пристально смотрит на океан, затем присаживается на корточки и начинает развязывать шнурки.

— Что ты делаешь?

Он не отвечает, пока не скидывает ботинки.

— Подвинься.

Джордж забирается в гамак. Нам требуется минута, чтобы устроиться поудобнее, хотя мы соприкасаемся от плеча до колена.

— Не усложняй, — говорит он.

На мгновение мне кажется, что он говорит о нашем физическом контакте, прежде чем я понимаю, что он имеет в виду список.

— Я думала, смысл этого упражнения как раз в том, чтобы думать.

Он наклоняет голову, встречаясь со мной взглядом. Его очки заляпаны, но я не тянусь автоматически, чтобы протереть их.

— Думать — да. Но не сомневайся в себе. Как ты сама сказала, ты азартна. Мне это в тебе нравится. Ты целеустремленная и полная огня. Ты не сдаешься, когда тебе что-то небезразлично.

Он берет мою ручку и записывает это.

— Твоя очередь.

Я морщу нос.

— Просто назови мне три вещи, Фрэнки.

— А ты сам захотел бы это делать?

— Боже, нет. Но это часть Плана, и тот факт, что ты буксуешь, может быть признаком того, что твоя самооценка нуждается в калибровке.

— Ладно. Я сделаю это.

— Отлично.

— Если ты тоже сделаешь.

Он вздыхает.

— Ты невыносима.

На обратной стороне листа он пишет свое имя, а ниже: «Упорный, за словом в карман не лезет, отличные волосы».

— Волосы не считаются, — говорю я.

— Я сам их вырастил.

Затем он пишет: «Обычно прав, но не боится признавать свои ошибки». Он бросает на меня лукавую улыбку.

— Давай, — говорит он. — Твоя очередь. Назови мне три прилагательных, первые, что придут в голову.

Джордж свешивает руку за край гамака и начинает отталкиваться от земли, чтобы мы раскачивались из стороны в сторону.

Я уставилась на полог леса.

— Мне нравится думать, что я творческий человек.

— Определенно так и есть.

— Я верная, я поддерживаю людей, и я умею доводить дело до конца. Если я говорю, что собираюсь что-то сделать, я это делаю.

Он записывает все это, и я выдыхаю.

— Это правда было так сложно?

— Вообще-то да. Это было мучительно.

— У меня есть другая идея, — говорит он. — Кое-что, что может показаться тебе более приятным.

— Эпиляция бикини?

Джордж пропускает мое замечание мимо ушей.

— Расскажи мне, что в Нейте тебя раздражало — всё то, что доводило тебя до белого каления.

В одной из статей, которые сохранил Джордж, предлагалось составить список всего, что тебе не нравилось в твоем бывшем. Это кажется немного мелочным — не то чтобы я была выше этого.

— Ты отлично умеешь быть строга к себе, и ты не боишься осадить кого-то, если он ведет себя как придурок. Но о Нейте ты не говоришь плохо.

— Он действительно порядочный человек.

— Он расстался со своей невестой через записку. Я бы назвал его трусом.

— Ты бы назвал.

Не то чтобы он был неправ.

— Я не собираюсь притворяться, будто этот парень мне нравился, но ты никак не могла считать его идеальным. Начнем с того, что он танцует как корова на льду.

— Это несправедливо. Никто не танцует так хорошо, как мы.

— И то правда. Но Нейт двигался так, будто у него было пять ног и он понятия не имел, куда девать хоть одну из них. Как будто ты сама не замечала.

— Это жестоко, — говорю я, пытаясь сдержать улыбку.

— Дело не в доброте. Дело в признании того, что твой бывший был несовершенен. И я продолжу, если ты не начнешь говорить.

Он записывает: «Нет бакенбард».

— У тебя все претензии такие поверхностные?

— Я просто продвигаюсь снаружи внутрь.

— Ты видел его всего несколько раз.

— Этого хватило, — говорит Джордж. — Мне продолжать?

Он прижимает ручку к бумаге.

— Он был немного зажатым, — медленно произношу я. — Он привык жить один, как бы закостенел в своем распорядке дня.

Джордж перестал писать. Он просто слушает меня.

— Он не пропускал ни одного утра в спортзале, если только я не умоляла его остаться со мной в постели.

Иногда я задавалась вопросом, не нравилось ли Нейту это выпрашивание, но он никогда не говорил об этом прямо. Секс был той сферой, где он не отличался откровенностью. А когда он испытывал особенно сильный оргазм, то издавал победный клич гладиатора.

Я беру листок и пишу просто: Звук.

— Не хочешь это объяснить? — спрашивает Джордж.

— Пожалуй, лучше не стоит. — Я прикусываю губу, задумавшись. — Нейту не нравились мои вещи. Большую часть из них и правда не стоило хранить, когда я переезжала к нему, но я привезла ту старую лампу из дома моих бабушки и дедушки.

— Ту, что с рюшами?

— Ага. И мои тарелки.

Я коллекционировала винтажный фарфор с подросткового возраста. Каждый раз, когда я приносила очередную вещицу домой, мне казалось, что я ее спасла. Ничто ни с чем не сочеталось, но мне это и нравилось. Это была маленькая семья из тарелок-сирот, и я подарила им дом навсегда.

— Я привезла еще кое-какие вещи, но Нейт сказал, что ничто из этого не вписывается в его квартиру.

— Ну и козел.

— Он не то чтобы вел себя как козел. Он просто констатировал очевидное. У него уже всё было, а мое ему не нравилось. Думаю, если бы я настояла на том, что хочу всё оставить, он бы не возражал. Наверное, мне просто хотелось, чтобы ему самому это понравилось, понимаешь?

Именно тогда у меня впервые появились сомнения, не совершаю ли я ошибку. Что, если всё не ограничится тарелками? Что, если всё то, что делает меня мной, будет стираться так медленно, что я даже не замечу? Но я прогнала эти мысли. Переезд к кому-то означал компромисс.

— Ты выбирала каждую из тех тарелок, — говорит Джордж. — Это больше, чем просто посуда, а та лампа связана с твоим детством. Они — часть тебя. У тебя будет другая квартира, и ты сможешь снова сделать ее своей, вернуть все свои чисто «фрэнковские» штучки и безделушки.

— Я всё выбросила.

На мгновение лицо Джорджа каменеет, и я думаю, что, возможно, я не была сумасшедшей из-за того, что так сильно пеклась о своих вещах. Но затем он берет себя в руки.

— Когда я вернусь из Мексики, мы устроим охоту. Найдем старые тарелки, лампы с рюшами и те старомодные хрустальные бокалы, которые тебе нравятся.

— Хорошо, — говорю я, и к горлу подступает комок. Мне не хочется зацикливаться на том, что нам осталось провести вместе всего три дня. — А почему он тебе не нравился? — тихо спрашиваю я.

— Честно?

— Да. Пожалуйста.

Джордж сглатывает.

— Несмотря на то, что я говорил на Рождество, он был не так уж плох, просто всё произошло слишком быстро. В один день вы встречаетесь, а в следующий — уже помолвлены. Я не хотел, чтобы ты принимала решение, которое нельзя отменить.

— Вообще-то, брак довольно легко отменить.

— Если бы ты вышла за него, ты бы сделала всё возможное и невозможное, чтобы у вас всё получилось. Я знаю тебя, Фрэнки. Ты же Джо Марч до мозга костей. Ты бы жила и умерла ради него.

Он цитирует персонажа Кристиана Бейла из фильма, и я знаю, что он прав. Я не люблю проигрывать, и хотя в целом не считаю развод провалом, к себе я бы наверняка отнеслась строже.

— Может быть, — бормочу я.

— Совершенно точно, — говорит Джордж. — Поверить не могу, что ты вообще сомневаешься, хорошая ли ты пара. Я всегда считал, что вытянул счастливый билет, когда у меня появился такой друг, как ты.

— Правда?

Между его бровей закладываются складки.

— Ты сделаешь всё ради людей, которые тебе дороги. То, что я поселился по соседству с тобой, до сих пор остается лучшим, что случалось в моей жизни.

Теперь у меня щиплет в носу, и я отворачиваюсь.

— Ты в порядке?

— Да, — говорю я, но слово вырывается каким-то приглушенным.

— Ты можешь рассказать мне всё что угодно. Пожалуйста, не закрывайся от меня. — Голос Джорджа спокойный. Убаюкивающий. Я поворачиваюсь так, чтобы лежать к нему лицом, и он делает то же самое.

— Мне кажется, ты меня бросил. Последние три года ты без конца мотался по заграницам. А потом отдалился после нашей ссоры на Рождество. Джордж, я правда не знала, придешь ли ты вообще на свадьбу.

— Мне жаль, — говорит он. — Я знаю, что был хреновым другом. Твоя помолвка застала меня врасплох. Я разозлился, что узнал обо всем именно так. Но если бы я мог вернуть всё назад и изменить свое поведение, я бы это сделал.

— Ты бы не стал говорить мне, что я совершаю ошибку?

Он кривит рот.

— Нет, это я бы всё равно тебе сказал. Но сделал бы это совсем по-другому.

Мы какое-то время смотрим друг на друга, и я замечаю, что мой пульс трепещет, как крылья колибри. Между нами что-то меняется.

— Дело не только в последних шести месяцах, — говорю я. — Уже несколько лет всё как-то наперекосяк. — С тех самых пор, как он вернулся после съемок лесных пожаров. Я думала, после этого он будет проводить больше времени в Торонто, но он уезжал всё дальше и дальше. — Я сделала что-то не так?

Он качает головой.

— Ты ни в чем не виновата. Дело только во мне. Я пытался разобраться в себе, и мне нужно было сделать это в одиночку. — Он на секунду умолкает, желваки на его зажатой челюсти ходят ходуном. — Я не хотел сделать тебе больно или заставить думать, что ты для меня ничего не значишь. Для меня нет никого важнее, чем ты и Мими.

Мои легкие кажутся двумя воздушными шарами под ребрами, и я не уверена, что грудная клетка сможет их удержать. Я всматриваюсь в глаза Джорджа, в это электрически-синее кольцо вокруг его зрачков, и в этот момент до меня доходит.

Он наблюдает за мной, хмуря лоб.

— Ты в порядке?

— Да, — говорю я. Но на самом деле нет, потому что весь мой мир только что взлетел на воздух.

Мое сердце — опасная, предательская штука. Чувства, которые, как мне казалось, я давным-давно прогнала, теперь распирают меня изнутри, угрожая разорвать всё мое существо на части.

— Ну что, пойдем на ту прогулку? — спрашивает Джордж.

Я смотрю на своего лучшего друга, сердце бешено колотится.

— Ладно.

Его глаза сужаются.

— Точно всё нормально?

— Всё хорошо, — говорю я ему. — Просто я немного не в себе.

— Может, прогулка поможет?

— Может быть, — бормочу я.

Но я знаю, что мне уже ничего не поможет. Потому что, кажется, у меня есть чувства к Джорджу, а впереди меня ждет только катастрофа.

Дождь барабанит по машине так громко, что мне приходится говорить громче.

— Может, вернемся? — спрашиваю я. На нас желтые непромокаемые куртки из отеля, но ливень такой сильный, что сквозь лобовое стекло я едва различаю начало тропы.

— Давай подождем минутку, — предлагает Джордж.

Я не могу смотреть ему в глаза с тех самых пор, как мы были в гамаке. Мне страшно, что стоит мне это сделать, как он сразу увидит мою панику. В голове у меня настоящий ураган.

Как это происходит? Почему это происходит? Может, горы, туман и лепестки роз так вскружили мне голову? Мы с Джорджем дружим почти всю жизнь — неужели я не почувствовала бы этого раньше?

Но ведь я чувствовала, правда?

Он что-то говорит, но я отвлекаюсь и пропускаю это мимо ушей.

— Прости. Что ты сказал?

— Дождь немного стих. Хочешь рискнуть?

Я бросаю взгляд в его сторону, и это просто сногсшибательно, как хорошо он выглядит в желтой куртке-анораке. Никто не выглядит хорошо в желтом анораке. Он стоит слишком близко ко мне. Мне плевать, насколько там мокро, мне нужно выбраться из этой машины.

— Еще бы! — говорю я. — Пойдем прогуляемся!

Джордж смотрит на меня так, будто я тронулась умом, и да, я определенно это сделала.

Я натягиваю капюшон на голову, но дождь не так уж силен. Сейчас это едва ли больше, чем морось. Растительность здесь настолько густая, что спустя несколько шагов нас поглощают одни из самых старых и огромных деревьев в Канаде — гиганты, пережившие сотни лет. Мох ползет вдоль деревянных перил, а лишайник карабкается по стволам деревьев, расшивая лес зеленым цветом. Джордж указывает на различные виды деревьев — западные красные кедры, великие пихты и тсуги. Он рассказывает мне, как поваленные деревья-кормилицы поддерживают экосистему тропического леса, но в остальном мы идем в тишине. С каждым поворотом перед нами открывается еще более ошеломляющее зрелище, очередной калейдоскоп изумрудного, оливкового и лаймового. Проходит совсем немного времени, прежде чем эта красота заглушает мои лихорадочные мысли.

Дождь идет все сильнее, но полог леса настолько густой, что ливень в полную силу до нас не добирается. Мы идем, пока не доходим до развилки, где можно свернуть на крутую лестницу в долину или продолжить путь по ровной местности. Мы спускаемся вниз и, оказавшись внизу, останавливаемся, чтобы посмотреть вверх.

Деревья такие высокие, что мы не видим их верхушек. Вода капает мне на лицо. Я открываю рот и зажмуриваюсь, запрокидывая голову и вытягивая руки, потягиваясь, как одна из могучих пихт.

Я остаюсь в таком положении целую минуту, а когда открываю глаза, снова прихожу в изумление. Молодые деревца, пробивающиеся к свету. Папоротники, мхи и дёрен канадский. Лишайник, который свисает с ветвей, словно обрывки старого кружева — так и не надетые подвенечные платья природы.

Но меня также поражает вид Джорджа. Он снял очки и закрыл глаза, подставив лицо небу. Он ловит каплю дождя языком, и все, о чем я могу думать — это о том, как сильно мне хочется попробовать его на вкус и как отчаянно хочется запустить пальцы в его волосы. Он делает глубокий вдох, а затем выдыхает с гортанным стоном. Мне нужно проглотить этот звук.

— У меня сейчас один из таких моментов, — говорит он. Капли воды цепляются за кончики его кудрей. Одна срывается и скатывается по его носу.

— Каких моментов? — Моя кровь шумит в ушах так громко, что собственный голос звучит приглушенно.

— Самых лучших, — говорит он, открывая глаза и оглядываясь вокруг. Его улыбка лучится. Мне хочется протянуть руку и коснуться ее, чтобы убедиться, что она настоящая. — Из тех, что заставляют меня быть благодарным за то, что я жив, прямо здесь, прямо сейчас, на этой невероятной планете.

Он достаточно близко, и когда он поворачивается ко мне, его рука задевает мою. Это самое невинное прикосновение, но мое сердце бешено колотится. Затем Джордж устремляет взгляд на меня, и я понимаю.

Дело не в лепестках роз или тропическом лесе. Дело в нем. В моем удивительном лучшем друге.

Джордже.

— Но больше всего, — говорит он, — я чувствую себя счастливчиком, что нахожусь здесь с тобой.

Я смотрю ему в глаза — они такие же глубокие и синие, как океан, и на мгновение я в них теряюсь. Джордж замолкает, и я знаю, что это из-за того, как прерывисто я дышу.

— Фрэнки?

Джордж больше не улыбается. Он наблюдает за мной, его взгляд мечется по моему лицу. Мне кажется, он догадывается. Затем он моргает, едва заметно качнув головой, словно думая, что ошибся.

Я делаю шаг ближе.

— Прости, — говорю я ему. — Однажды я дала тебе обещание, но не могу его сдержать.

Глаза Джорджа встречаются с моими, и на него обрушивается осознание.

— Я обещала, что не буду тебя целовать.

Я тянусь к воротнику его куртки, сжимая его в своих дрожащих руках. Смотрю на его губы, приподнимаясь на цыпочки, давая ему возможность отстраниться. Когда я поднимаю взгляд на него, тоска, которую я нахожу в его глазах, перехватывает мое дыхание.

— Ты обещала, — говорит он хриплым голосом. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах бушует настоящий шторм. — Но я тебе этого никогда не обещал.

И затем, быстро как вспышка молнии, губы Джорджа оказываются на моих губах, заглушая мой прерванный вдох. Это не робкий поцелуй — он требовательный, отчаянный. Он открывает рот, едва мой язык впервые касается его нижней губы, и когда я наконец по-настоящему чувствую его вкус, у меня вырывается стон. Джордж в ответ тихо рычит, находит мои ладони и обвивает ими свою шею. Затем он переносит руки мне на бедра, притягивая ближе. Каждое движение наших языков кажется спором, битвой, которую я определенно проигрываю. Его зубы слегка прикусывают мои губы, и я кусаю его в ответ, чуть резче. Мы смеемся, но не останавливаемся. Дождь расходится еще сильнее, и я чувствую его вкус на его губах.

На меня лавиной обрушиваются воспоминания о Джордже — обо всех тех разах, когда я боролась со своим влечением к нему.

Наш четырнадцатый день рождения, когда он стоял на самом краю трамплина. Ночь, когда он забрался ко мне в окно спальни и посмотрел на меня так, как не смотрел никогда прежде. Утро в нашей квартире после того, как мы сделали татуировки. Ночь, когда я услышала, как он занимается сексом. И эта неделя. Я боролась с этим чувством почти каждую секунду, что мы провели вместе с момента приезда.

Этот поцелуй — словно открывшийся потайной отсек в моей душе, он глубже и сильнее всего, что я когда-либо испытывала. Кажется, будто на кону стоят наши жизни.

— Фрэнки, — стонет Джордж, выдыхая мое имя, и это резко возвращает меня к реальности.

Наши жизни, может, и не висят на волоске, а вот наша дружба — да. О чем мы, черт возьми, думаем? Джордж, должно быть, чувствует это одновременно со мной. Когда я замираю, он делает шаг назад. Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша.

— Это было… — Я недоверчиво качаю головой. Невероятно. Глупо. Чертовски горячо. Очень плохая идея.

— Я знаю, — говорит Джордж.

— Мы никогда раньше этого не делали.

— Один раз, — поправляет Джордж. — Один раз это было.

— Не так.

Он пристально смотрит на мои губы.

— Да, не так.

— Это было…

Джордж приподнимает брови.

— Вулканически, — говорю я. Казалось, будто мы вообще всю жизнь должны были целоваться. Джордж действительно чертовски хорошо умеет это делать. — Ты всегда так целуешься?

Он качает головой.

— Я собирался спросить тебя о том же.

— Но это ведь была ошибка, да? — спрашиваю я, размышляя вслух. — Меньше всего на свете я хочу испортить наши отношения.

Джордж согласно кивает.

— Да, — говорит он, но голос у него неуверенный.

Джордж снова переводит взгляд на мои губы. Когда его глаза встречаются с моими, в них тяжесть желания. Между нами пробуждается нечто мощное — стихия, которой мы сможем противостоять, только если будем настороже.

— Ты должна была быть здесь с кем-то другим, — его голос хриплый. — Ты должна была выйти замуж.

— Да, — говорю я, прижимая пальцы к своим распухшим от поцелуев губам. — Это так.

Но Нейт — последнее, о чем я сейчас думаю. Нейт мог бы существовать в другой галактике.

— К тому же ты сам только что вышел из отношений, — добавляю я. Мне стоит огромных усилий не броситься на него снова.

— Честно говоря, я об этом как-то забыл.

— Я вообще обо всем забыла, — говорю я. — Даже о своем имени.

Джордж тихо смеется, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему в ответ.

— То есть, чтобы прояснить, — продолжаю я, — это было просто помутнение рассудка, да? Мы — это мы.

— Да. — Он хватается за затылок, колеблясь. — Учитывая всё… и свадьбу… — Обычно он изъясняется гораздо четче. — Сейчас неподходящее время.

Я наклоняю голову набок.

— А оно вообще бывает, подходящее время?

Джордж долго смотрит на меня, прежде чем ответить:

— Я правда не знаю.

И я тоже не знаю.

— Тогда, может, двинемся обратно? — спрашиваю я. На ходу всё это будет не так неловко.

Тропа круговая, и уже через десять минут мы слышим шум шин по мокрому шоссе. Мы почти не разговариваем друг с другом, но каждый раз, когда я бросаю взгляд на Джорджа, оказывается, что он уже смотрит на меня. Когда мы добираемся до машины, мои губы всё еще покалывает.

Я сажусь за руль, опасаясь, что если у меня будет полная свобода смотреть на Джорджа, я не смогу удержаться — перелезу через консоль и запрыгну к нему на колени. А если я это сделаю, то вряд ли вообще смогу остановиться. Всё мое тело вибрирует. Я ловлю каждое его дыхание, чувствую каждый дюйм расстояния между нами. Когда он расстегивает куртку, я улавливаю доносящийся от его кожи запах леса. Я делаю то же самое, затем завожу мотор и прибавляю тепло в печке, потому что теперь, когда я перестала двигаться, мне становится холодно. Мои ноги промокли, а вода с мокрых волос вовсю пропитывает футболку.

— Значит, нам нужно постараться забыть об этом? — спрашивает Джордж.

Я киваю, а затем рискую мельком взглянуть на него. Мой взгляд падает прямиком на его губы — губы, которые я только что целовала! — в то время как его глаза опускаются к моей груди, где сквозь ткань футболки отчетливо проступают твердые соски. Его взгляд медленно поднимается к моему горлу, затем к губам и наконец встречается с моими глазами.

— Нам, пожалуй, стоит стереть это из памяти, — говорю я.

Один поцелуй мы сможем пережить. У нас уже получалось раньше.

— Пожалуй, стоит.

— Но я не уверена, что смогу, — признаюсь я.

— Ты назвала этот поцелуй вулканическим, — бормочет Джордж.

— А ты бы описал его как-то иначе?

— Нет. — Он переводит дух. — Это слово чертовски точно всё описывает.

— Ты всё еще мерзнешь, — говорит Джордж, когда я паркую машину у отеля. Мои руки покрылись гусиной кожей.

— Немного.

— Давай я тебя согрею. — То, как он это произносит, как-то тихо и с хрипотцой, мгновенно меняет градус в салоне.

Мои губы приоткрываются, когда я мысленно представляю, как мы с Джорджем сплетаемся в лепестках роз.

Вдруг я остро ощущаю, насколько мы близко, и не могу думать ни о чем, кроме вкуса дождя на его губах. Я утыкаюсь взглядом в четкую линию его шеи, и от желания прижаться к ней губами я буквально подскакиваю на месте.

— Не в том смысле, — говорит он.

— Я знаю. Думаю, я пойду в джакузи.

— Отлично.

— Одна, — добавляю я.

— Ага.

Телефон звонит в ту самую секунду, когда мы переступаем порог виллы. Я смотрю на экран и уже собираюсь сбросить звонок, но Джордж говорит:

— Ответь.

Так что я подношу телефон к уху и произношу:

— Привет, мам. От этих двух слов всё еще витавшее в воздухе сексуальное напряжение мгновенно рассеивается в тумане.

— Привет, милая. Я просто звоню узнать, как у тебя дела.

— Всё хорошо, — лгу я.

Джордж изо всех сил сосредоточен на том, чтобы расшнуровать свои походные ботинки.

— А как там Джордж?

— С Джорджем тоже всё хорошо.

— Привет, Ребекка! — подает голос он.

— Я включу громкую связь, чтобы ты могла поговорить с ним сама, — говорю я ей и кладу телефон на кухонную стойку.

Я снимаю мокрые кроссовки и носки, сажусь, поджав ноги, в кресло у камина и слушаю, как болтают мама и Джордж. Меня поражает, насколько непринужденно звучит его голос. Я-то чувствую себя так, словно у меня земля ушла из-под ног. Он увлеченно рассказывает ей про серфинг и наш вчерашний ужин, и я уже не в первый раз ловлю себя на мысли: неужели между мной и мамой всё когда-нибудь сможет стать так же просто? Она слушает его и смеется, а когда произносит:

— Ох, как я вам завидую, ребята. Хотела бы я сейчас быть там, — я знаю, что она говорит это искренне.

После того как они прощаются, Джордж достает из холодильника йогурт и съедает его в три ложки.

— Ты могла бы постараться капельку сильнее, — мягко говорит он.

— Только не снова, — отзываюсь я. Уж не знаю, сколько раз мы спорили из-за моей мамы. Каждый раз одно и то же. Джордж защищает ее и напоминает мне, как сильно мне повезло, что у меня есть два любящих родителя, а я чувствую себя последней дрянью.

— Твоя мама потрясающая, — говорит Джордж, пересекая комнату. — Она умеет слушать, и у нее получаются самые лучшие десерты. Этот яблочно-ягодный крамбл…

— Знаю. Печь она умеет.

Джордж садится на журнальный столик прямо передо мной, обхватив своими коленями мои ноги и создавая вокруг меня безопасное пространство.

— Мне бы так хотелось, чтобы ты нашла способ простить ее, — произносит он. — Она любит тебя.

В течение тех полутора лет, что мамы не было рядом, она звонила и писала письма. Присылала подарки. Когда она набирала наш номер, мы с братьями выстраивались в очередь, чтобы поговорить с ней. Сначала Дарвин, потом Моби, затем я. На Рождество она приезжала погостить, и целых десять дней я буквально грелась в ее тепле. Когда мама была дома, всё становилось лучше. Мой папа больше улыбался, братья были добрее ко мне, и даже в доме пахло приятнее — всё наполнялось ароматом синнабонов и имбирного печенья. Я убедила себя в том, что если буду вести себя просто идеально, она больше не захочет уезжать. Но она уехала. Видеть, как универсал скрывается за поворотом на Олд-Стоун-Роуд, было даже тяжелее, чем когда она тайком сбежала посреди ночи. После этого я перестала разговаривать с ней по телефону, а когда братья ездили навещать ее на восток, я наотрез отказывалась ехать. Мне хотелось наказать маму за то, что киты волновали ее сильнее, чем мы.

— Я знаю, что ты из лучших побуждений, — говорю я Джорджу. — Но тебе придется смириться с тем, что мы с ней никогда не станем лучшими подружками.

В подростковом возрасте был период в пару лет, когда я вела себя с мамой как последняя тварь. То, как я с ней разговаривала, было настолько пропитано ненавистью, что от одних воспоминаний об этом меня до сих пор бросает в дрожь. Джордж всегда осаждал меня за это, и мы регулярно ссорились. Мой отец тоже затыкал меня, если я заходила слишком далеко, но мама — никогда. И только после того, как Мими отчитала меня за мое отвратительное поведение, я наконец взялась за ум. Но та восьмилетняя девочка, которая проснулась и обнаружила, что мамы нет, и та девятилетняя, которая рыдала и звала маму в свой день рождения, — они всё еще живут во мне.

— Да кто вообще говорит о лучших подружках? — спрашивает Джордж.

— У нас всё нормально, как есть, — говорю я, чувствуя, как лицо заливает краска. — Я это переросла. Я больше не злюсь на нее.

Джордж подается вперед, опирается локтями о колени, сцепляет пальцы в замок и пригвождает меня своим стальным синим взглядом. Не в силах отвести глаза, я наклоняюсь ближе, словно меня тянут на леске.

— Думаю, ты злишься, — говорит он. — Думаю, ты злишься так сильно, что однажды тебя от этого просто разорвет.

Мое дыхание сбивается; сердце колотится. Я продолжаю отчаянно заталкивать свои чувства поглубже, в то время как Джордж подталкивает меня дать им волю. Вот каково это — когда кто-то знает тебя по-настоящему. Джордж видит меня даже тогда, когда я сама себя видеть не хочу.

— Дело не только в том, что она уехала, — тихо говорю я. — Она оставила меня и изменилась.

Джордж смотрит на меня, и кажется, будто он читает мои мысли, потому что он говорит:

— Женщина, которая уехала, когда тебе было восемь, и вернулась, когда тебе исполнилось девять, всегда будет твоей матерью. Она всегда будет любить тебя.

В его глазах мелькает грусть, и я знаю, что он думает о своей маме.

— Если бы ты дала ей шанс — если бы поговорила с ней, — она, возможно, не казалась бы такой загадкой. Ты никогда не сможешь простить ее или построить с ней настоящие отношения, если вы не обсудите то, что произошло.

— А ты своего отца простил? — спрашиваю я, вглядываясь в его глаза.

Я видела отца Джорджа всего дважды. Как и мать Джорджа, Бо был успешным архитектором, но у него была страсть к азартным играм, которая окончательно вышла из-под контроля после смерти Лили. В один прекрасный день, когда нам было по шестнадцать, он заявился в Большой дом. Джордж тут же в ярости выскочил на улицу, стоило ему увидеть отца на пороге с фингалом под глазом, но я осталась и подглядывала из коридора. Я слышала, как Бо рассказывал Мими о недавней полосе невезения. Ему просто нужна была небольшая финансовая помощь, чтобы встать на ноги, и тогда он вернется за Джорджем. Я выглянула из-за угла, когда Мими выписывала ему чек, велев своему сыну убираться. А потом я слушала, как Мими плачет. Я так и не рассказала Джорджу о том, что тогда подслушала.

Мы жили в Торонто, когда в последний раз видели его отца. После той встречи Джордж начал говорить о нем в прошедшем времени, словно тот уже умер.

— Я работаю над этим, — говорит он сейчас. — Я много говорю о нем на психотерапии. Мне хотелось бы принять тот факт, что он не смог позаботиться обо мне после смерти матери, не ставил меня на первое место и своими решениями причинил мне боль. Думаю, он изо всех сил старался, когда я переехал к нему в Монреаль, но его горе и азартные игры не оставили ему возможности быть хорошим родителем. Тут еще распутывать и распутывать… — Он сглатывает. — Но я не хочу действовать из чувства обиды. Я хочу оставить место для хороших воспоминаний.

— Он сам потерял больше всех. Ты ведь понимаешь это теперь, правда?

— Рационально говоря, понимаю, — отвечает он. — Но я всё еще пытаюсь по-настоящему это прочувствовать.

— А твоя мама? — спрашиваю я. — О ней ты тоже говоришь?

Джорджу трудно говорить о Лили без кома в горле, но он носит ее фотографию в кошельке. На ней она держит маленького, сияющего от счастья сына за руки и кружит его, так что его ноги оторвались от земли. Джордж похож на отца, но его улыбка — его настоящая улыбка — в точности как у мамы.

— Да. Но это тяжелее. Каждый раз, когда я говорю о ней, мне кажется, будто я теряю ее снова и снова.

— Ей повезло, — говорю я ему. — Ей так повезло, что у нее был ты.

Он снова сглатывает. И мне требуется вся моя выдержка, чтобы не потянуться к нему.

— Как бы мне хотелось, чтобы ты была с ней знакома. — Он говорит это уже не в первый раз.

— Мне тоже. — И я действительно этого хочу, всем сердцем. Мне хочется рассказать ей, какой у нее потрясающий сын и как сильно мы все его любим. Вся моя семья. Этого никогда не хватит, чтобы восполнить то, что он потерял, но мне хочется сказать ей, как сильно я старалась.

— Мне бы хотелось, чтобы она знала тебя, — произносит он, не отрывая от меня взгляда. Это что-то новое. И само признание, и то, как он сейчас на меня смотрит.

Я беру Джорджа за руку. Я чувствую ладонью, как бьется его сердце.

— Мне тоже.

Мы смотрим друг на друга еще какое-то мгновение, а затем я отпускаю его руку.

Я сижу в бурлящей воде джакузи спиной к вилле и наблюдаю, как океан разбивается о скалистый мыс. Даже несмотря на то, что я не вижу Джорджа, он повсюду. На моих губах, на моем языке, в моих мыслях. У нас были время и свобода, чтобы повзрослеть и отдалиться друг от друга, но что, если нам суждено было вернуться друг к другу в новом качестве? Что, если мы боремся с тем, с чем бороться не следовало бы?

На свете нет никого, с кем мне было бы так же хорошо проводить время, как с Джорджем. Никто не заставляет меня чувствовать себя такой смелой, как он. С ним я полностью остаюсь собой. А этот поцелуй… Целовать его было всё равно что переступить порог дома, которого я никогда прежде не видела, но каким-то образом сразу поняла, что я дома. Весь шум в моей голове стих, будто я поймала нужную частоту на радиоприемнике.

Я пишу Авроре, когда Джордж заходит в джакузи.

— Такие вещи в сообщениях не обсуждают, — заявляет Аврора, едва я отвечаю на звонок. — Это разговор из разряда «немедленно набери свою чертову подругу и выложи всё до мельчайших подробностей».

— Я просто не была уверена, нет ли у тебя сейчас клиента.

— Нет. У меня есть пятнадцать минут до следующего приема, так что лучше начинай говорить. Или он где-то рядом?

— Он на улице, в джакузи.

Мы вели себя жутко неловко, когда разминались в купальниках. Как вообще вести себя со своим лучшим другом детства, когда выясняется, что он владеет языком так, будто это, блин, его основная работа?

— И почему ты разговариваешь со мной? — визжит Аврора. — Это же твое свидание в джакузи из шоу «Холостяк». А ну марш туда!

— Мы с Джорджем вроде как договорились забыть о поцелуе. Не думаю, что полуобнаженный вид и пар — это сейчас разумно.

— Ой, да ладно. Хорошо. Давай отмотаем назад. Рассказывай всё.

Когда я заканчиваю выкладывать Авроре все подробности, она вздыхает:

— Обожаю любовь.

— Я ничего не говорила про любовь. Я сказала, что у меня есть чувства к Джорджу.

— Думаю, вопрос в том, хочешь ли ты всю оставшуюся жизнь держать свои чувства под замком?

— Не уверена, что смогу. Но и портить нашу дружбу я тоже не хочу. Он для меня — всё.

Я прямо слышу, как она улыбается:

— А теперь представь, что он будет значить для тебя еще больше.

Ближе к вечеру я в одиночестве отправляюсь на прогулку по пляжу и собираю контейнер ягод салала, растущих в прибрежных кустах. Мне нужно чем-то себя занять. Мне нужно созидать.

Моя мама — прирожденный кондитер, но меня всегда стесняли точные пропорции и необходимость строго следовать инструкциям. Я влюбилась в кулинарию, потому что она казалась мне похожей на музыку. Как только осваиваешь базу, ты вольна импровизировать, экспериментировать, пробовать и подстраивать всё под свой вкус. Хороший рецепт — это песня: ее можно спеть капельку фальшиво, и она всё равно останется прекрасной. А иногда получается даже лучше.

Однажды Джордж описал продуктивную писательскую работу как поток — своего рода магическое состояние, когда разум затихает, а слова приходят будто из ниоткуда, проходя сквозь тело прямо на бумагу. Ты едва осознаешь, что думаешь, что сознательно выбираешь прилагательные или факты. Запятые сами встают на свои места. Предложения вырастают в абзацы, словно побеги, пока перед тобой не расцветет целый сад. На кухне я чувствую себя совсем по-другому. Когда я готовлю, контроль полностью в моих руках. И сейчас это ощущение нужно мне как никогда.

Набрав достаточно ягод, я еду в Тофино и заглядываю в рыбный магазин «Naas Foods», который приметила еще вчера. Здесь есть свежий палтус, зубастый терпуг, чавыча и кижуч, а также живые крабы и подкопченный лосось в сиропе. Продавец рассказывает мне об их приверженности принципам экологичного рыболовства. Джордж оценил бы. Я покупаю кусок кижуча, кедровую дощечку и баночку сушеных хлопьев ламинарии, собранной прямо здесь, в заливе Клейокуот, — так, ради эксперимента.

Стоило мне приняться за ужин, как Джордж тут же встает со мной рядом — как делал всегда, готовый убирать за мной грязь. Но я отправляю его восвояси. Мне нужно немного пространства. Ужин я готовлю простой. Делаю соус из ягод, лимонной цедры, лимонного сока, щепотки сахара и перца, а лосося запекаю в духовке прямо на кедровой дощечке. Джордж читает в гостиной, и время от времени его взгляд находит мой, и между нами вспыхивает молчаливое понимание.

Я вспоминаю все наши совместные ужины: сначала те, когда я только училась готовить вместе с мамой, а затем все те вечера, что мы провели на кухне уже как соседи по квартире. Вспоминаю лингвини, которые мы готовили в тот вечер, когда Джордж объявил, что съезжает, и равиоли, которые мы лепили, когда он вернулся после пожаров. Званый ужин, который я устраивала в доме Нейта. Целая жизнь, рассказанная через еду.

Я аккуратно раскладываю ужин по тарелкам. Розовое филе лосося, темно-пурпурный соус. Желтые патиссоны и рисовый пилав. Цвета потрясающие. Я прямо вижу это на развороте кулинарной книги: фотографии дикого побережья, иллюстрация с ягодами салала и мой собственный рецепт. Я делаю снимок и уже собираюсь отправить его Бри, как обычно делаю, когда приготовлю что-то особенное, но в последний момент передумываю. Вместо этого я создаю в телефоне новый фотоальбом под названием «МОЁ» и сохраняю кадр туда.

Мы с Джорджем почти не разговариваем во время еды — настолько всё вкусно, да и после всего, что произошло сегодня, я не знаю, о чем еще говорить. Но когда его нога под столом случайно задевает мою, наши взгляды встречаются, и мне вряд ли кажется, что его глаза так и пышут жаром.

После ужина мы отправляемся на прогулку по пляжу. Густой туман плотным покрывалом лег на бухту, спрятав береговую линию, так что кажется, будто за пределами пляжа нет ничего, кроме белых небесных облаков. Мы не упоминаем о поцелуе, но в наших взглядах словно сквозит общая тайна. Ни один из нас ничего не забыл.

Вернувшись на виллу, мы открываем окна, чтобы комната наполнилась запахом свежего дождя и ели. Мы читаем в тишине, пока Джордж не объявляет, что ляжет спать на диване. Я не спорю. Мы желаем друг другу спокойной ночи, и я поднимаюсь по лестнице в спальню. На полпути я замираю и наблюдаю, как Джордж расстилает плед на диване. Мои мысли уносятся в будущее. У нас осталось всего два полных дня перед тем, как придется разъехаться. От чувства грядущей потери перехватывает горло. Даже если мы больше никогда не поцелуемся, я не хочу, чтобы всё возвращалось на круги своя. Я не хочу не видеться месяцами. Не хочу, чтобы мы отдалялись друг от друга.

— Джордж?

Он прерывает свое занятие и поднимает на меня взгляд.

— Что, если это не такая уж плохая идея? — спрашиваю я.

— Что именно не плохая идея?

Я делаю вдох.

— Мы.

Он ничего не отвечает, и я не могу понять, что сейчас проносится у него в голове. Но я не собираюсь давить. Если уж я сама запуталась, то и ему позволительно.

— Просто мысль вслух, — говорю я. И ухожу к себе в постель.

Нам было двадцать

День пятый: Желание

Вернувшись с горячих источников, мы едем на пляж Тонкин. Джордж хочет посмотреть на приливные бассейны. Я поначалу протестую, потому что уже не прочь вздремнуть, но когда после короткой прогулки через лес мы выходим к побережью, любые возражения замирают у меня на губах.

Отступающий прилив обнажил целую экосистему, зацепившуюся за скалы. Сотни морских звезд — темно-пурпурных, оранжевых, красных. Всевозможные виды ламинарии и морских водорослей. Морские уточки и мидии. Похожие на инопланетян темно-зеленые склизкие комочки на песке, которые, по словам Джорджа, оказываются анемонами. Крошечные крабы, чей шорох и возню отчетливо слышно среди камней. Мы словно очутились на самом дне океана. Ничего подобного я в жизни не видела. Я знаю, моя мама пришла бы от этого в полный восторг. Почти слышу ее затаившееся от волнения дыхание.

Всего за один день я увидела больше природных чудес, чем за всю свою жизнь. Одному человеку трудно вместить в себя столько впечатлений. Мне хочется поделиться красотой этого места. Я представляю себе целый раздел в кулинарной книге с рецептами, навеянными островом Ванкувер и западным побережьем Канады, иллюстрированный яркими фотографиями.

— Сюда, — говорит Джордж, выводя меня из задумчивости. — Посмотри на это.

Я иду за ним к углублению в скалах, где осталась после приливов вода. Она заполнена чем-то, похожим на ярко-зеленые и розовые цветы. Зеленые гораздо крупнее, некоторые размером с салатную тарелку.

— Что это? — спрашиваю я в изумлении.

— Морские анемоны. В воде они раскрываются. Правда, потрясающие?

— Потрясающие, — соглашаюсь я. — Они чудесные.

Он смотрит на меня, ловя выражение благоговения на моем лице. Его голос звучит мягко:

— Фрэнки Гардинер, потрясенная природой. Значит, люди все-таки меняются.

Когда мы возвращаемся в отель, я отправляю маме фотографии, которые сделала на пляже Тонкин, и она тут же отвечает.

Я смеюсь, потому что такое могла сказать только моя мама.

Я думаю о Джордже.

«Идеальный», — пишу я.

Ближе к вечеру я ложусь вздремнуть, а когда просыпаюсь, Джорджа уже нет. Он оставил мне записку: ушел прогуляться по мысу, и если я проснусь до его возвращения, то могу идти навстречу, чтобы вместе поужинать.

Я нахожу его на выступе суши, который врезается далеко в океан. Он меня еще не заметил, так что я просто наблюдаю за ним — его силуэт четко вырисовывается на фоне золотого вечернего солнца. Ветер такой сильный, что мне приходится придерживать свое лиловое хлопковое платье, чтобы не выставить себя напоказ перед всем пляжем. Это самая красивая вещь в моем гардеробе: с оборкой по верху лифа на одно плечо и широким пышным подолом длиной до середины икр.

Когда я подхожу, Джордж поворачивается. Через полчаса у нас забронирован столик в ресторане при отеле, и он уже оделся. На нем джинсы, излюбленная футболка от Roots и кремовый пиджак с широкими лацканами. Чуть-чуть в духе семидесятых. И чертовски сексуально.

— Привет, — говорю я и робко поднимаю руку.

— Привет, — отвечает Джордж. — Это платье просто…

Никогда прежде я так не переживала о том, что Джордж подумает о моем наряде, но сейчас он смотрит на меня так, будто больше предпочитает привычную Фрэнки в джинсах и футболке.

— Пойду переоденусь, — бросаю я, пока оборка на моей шее трепещет от ветра.

— Эй. — Джордж быстро огибает меня, преграждая путь. — Дай мне шанс хотя бы предложение составить.

— Неужели это должно быть так трудно просто сказать, что я хорошо выгляжу?

— Ты права, не должно, — он качает головой и с самокритичным смешком трет шею сзади. — Но каждый раз, когда я вижу тебя такой нарядной, у меня в голове просто чистый лист. Все мысли разом вылетают.

— В хорошем смысле?

По его губам пробегает улыбка.

— Да, Фрэнки. В очень хорошем.

— Я и не знала, — говорю я, делая шаг навстречу.

— Ты многого не знала.

Меня пробирает дрожь предвкушения. Раньше меня безумно интриговало то, что Джордж прячет в своем маленьком деревянном сундучке. Но это — нечто куда более масштабное. Это его сторона, к которой у меня никогда не было доступа — целая скрытая под водой экосистема. От мысли, что я вот-вот переступлю порог этой последней, самой интимной территории, захватывает дух. Мне хочется разгадать Джорджа, но вместе с тем мне хочется раскрыть и саму себя.

— Я знаю, чего хочу, — говорю я, убирая волосы с лица, пока их треплет ветер. Мое сердце еще никогда так бешено не колотилось. — Мне больше не нужно времени.

Джордж замирает, его глаза словно пронзают меня насквозь. Он не двигается с места, но я чувствую, как под этой внешней сдержанностью бурлит его энергия.

— И чего же ты хочешь, Фрэнки?

Выдержать этот пристальный, сосредоточенный взгляд и не отвернуться — настоящее испытание. За всю жизнь я не позволяла себе так долго и глубоко смотреть Джорджу в глаза, как на этой неделе. Когда он так смотрит, мне кажется, будто с меня сняли всю одежду. Я абсолютно обнажена.

— Я хочу, чтобы ты поужинал со мной сегодня. То есть, я знаю, что мы и так идем ужинать, но я хочу, чтобы все было по-другому.

— По-другому — это как?

— Я хочу, чтобы ты думал об этом как о свидании. И пока мы будем на этом свидании, я хочу, чтобы ты подумал, захочешь ли ты пойти со мной на второе, а потом, может, на третье и на четвертое. Потому что, мне кажется, именно этого я и хочу. Я хочу попробовать.

Улыбка Джорджа появляется подобно восходу солнца над холмом — медленно поднимается, пока не раскрывается полностью, и ее великолепное сияние согревает мне лицо.

— А как насчет пятого свидания?

— Думаю, его я, скорее всего, тоже захочу. — Мой голос подрагивает от смеха. — Это может закончиться катастрофой, да и момент не самый удачный после всего, что произошло с Нейтом, но сейчас он кажется просто каким-то недоразумением.

Вот она — черта, за которую, как мне казалось, я никогда не перешагну. Я делаю вдох, потому что я ее переступаю.

— Те двенадцать месяцев, что мы были вместе, — ничто по сравнению с тем, что связывает нас с тобой. С тем, что могло бы нас связать, если мы решим попробовать. Я хочу это выяснить, Джордж. Хочу узнать, каково это — быть кем-то большим, чем просто друзьями. Я хочу большего. И хочу, чтобы ты решил, хочешь ли ты того же.

Его взгляд переполняет нежность.

— Тогда, может, начнем сначала? — говорит он. — Не хочу испортить наше первое свидание.

Я выпрямляюсь.

— Привет, — произношу я, чувствуя, как от волнения слегка кружится голова.

— Привет, — отвечает Джордж, не сводя с меня восхищенного взгляда. — Ты прекрасно выглядишь, Фрэнки.

Хостес провожает нас не просто к самому лучшему столику в ресторане, а на улицу — к деревянному столу, поставленному под ситхинскими елями, прямо там, где лес переходит в пляж. В центре стола лежит записка на плотной гербовой бумаге с эмблемой отеля вверху.

Джордж протягивает ее мне, пока мы садимся.

— Я говорила с Кевином насчет нашей брони, — признаюсь я ему. — Попросила помочь сделать этот вечер самым романтичным за весь наш медовый месяц.

Его глаза озорно блестят.

— О-оу.

— Знаю, — говорю я. — Но мне удалось отговорить его от скрипача и белого лебедя, которого он планировал запустить к нам в ванну, пока мы ужинаем.

— Вообще-то, я даже не понимаю, шутишь ты сейчас или нет.

Официант приносит за столик два бокала розового игристого — с наилучшими пожеланиями от Кевина. Мы с Джорджем чокаемся фужерами и делаем по глотку, не сводя друг с друга глаз, будто замкнувшийся замок браслета.

В ветвях деревьев мерцают гирлянды, а рядом стоит корзина с пледами на случай, если похолодает. Но прямо сейчас все просто идеально. В ночном воздухе разлито что-то сладкое. Тонкие стебли приморского ситника покачиваются от легкого бриза.

Ужин полностью вегетарианский, как я и просила. Кевин, должно быть, задобрил шеф-повара, потому что этих блюд нет даже в меню. Нам подают великолепное рагу из диких грибов с домашней пастой паппарделле — лисички и белые грибы были собраны здесь же, в местных лесах. Моя бабушка по папиной линии когда-то учила нас с Джорджем находить грибы, которые вырастали в чаще после сильного дождя. Джордж слегка толкает меня ногой под столом — он тоже это вспомнил.

Сделав первые несколько глотков, я говорю:

— Вообще-то я умею готовить вполне сносные веганские макароны с сыром.

Он удивленно приподнимает брови.

— Веганские?

— Ага. Разработала рецепт, когда Бри была помешана на растительной пище. — Я наклоняюсь ближе и понижаю голос: — Но я переживаю, хватает ли тебе белка. Хочешь, я стащу для тебя курицу из какого-нибудь курятника позже? Я никому не скажу.

— Оставь кур в покое, — отвечает он.

— Ты ведь собираешься бахнуть протеиновый коктейль, когда мы вернемся на виллу, да?

Джордж смеется, наматывая ленту пасты на вилку.

— Мои коктейли тоже оставь в покое.

Пока мы едим, внутри меня все время кружится вихрь предвкушения. Разговаривая с Джорджем, я понимаю: хоть я и попросила его считать этот вечер свиданием, он ничем не отличается от любого другого нашего совместного ужина. И вряд ли мне хотелось бы, чтобы он отличался. Но когда наступают сумерки, все те детали в Джордже, которые я запрещала себе замечать до этой недели, начинают манить меня с новой силой. Я вспоминаю, каким феноменальным был наш поцелуй, и задаюсь вопросом: в чем еще мы оказались бы так же хороши друг с другом?

Его глаза встречаются с моими через стол, и мне кажется, он понимает, о чем я думаю, потому что его колено прижимается к моему и больше не двигается.

Вопреки протестам Джорджа, за ужин плачу я, после чего поднимаюсь из-за стола и протягиваю ему руку. Он накрывает мою ладонь своей. Не говоря ни слова, мы спускаемся по короткой тропинке к пляжу, и я снимаю сандалии, когда земля под ногами сменяется песком. Луна стоит высоко, а вода кажется бесконечным океаном черных чернил. Я немного нервничаю, но пока мы стоим рядом, слушая шум прибоя и подставив лица соленому бризу, ко мне приходит ощущение, что я именно там, где и должна быть. Стою на краю света вместе с Джорджем, готовая пойти навстречу новому приключению.

Я поднимаю на него глаза, и он поворачивается ко мне. В его глазах отражается лунный свет, когда я опускаю ладонь ему на грудь. Он совершенно неподвижен. Я чувствую, как он сдерживает себя, выжидая. Но вместе с тем я чувствую, как бьется его сердце.

В Джордже заключено больше моего прошлого, чем в ком-либо другом. Мое детство. Моя юность. Мои первые взрослые годы. Он знает, откуда я родом. Он видел меня и в самые худшие, и в самые лучшие моменты. Он знает меня лучше всех на свете. Между нами остался всего один, последний барьер, и я готова его разрушить.

— Джордж, — едва слышно произношу я. — Можно мне поцеловать тебя?

Не успевает этот вопрос сорваться с моих губ, как он резко наклоняется, накрывая своим поцелуем мою улыбку.

Джордж действует так стремительно, что я покачнулась бы назад на шаг, если бы не его руки, крепко обхватившие мои бедра и удерживающие меня. Этот поцелуй — и ответ, и клятва, обещание узнать, что ждет нас впереди. Его невозможно принять за что-то другое: наша дружба перерастает в нечто большее. Больше никаких секретов. Никаких стен. Больше никто не останется позади. Мы растворяемся в смехе и ищущих прикосновениях губ и языков. Я чувствую в Джордже ту же радость, что бурлит и во мне, — яркое, бьющее через край счастье. Это ошеломляет еще сильнее, чем наш поцелуй в дождевом лесу. Назад пути нет.

— Значит ли это, что ты хочешь второго свидания? — спрашиваю я, пока губы Джорджа скользят вниз по моей шее. Он слегка задевает зубами мою ключицу, а затем поцелуями прокладывает путь обратно к моим губам. Его язык настойчиво встречается с моим, и я притягиваю его к себе еще ближе, чтобы почувствовать, как сильно он этого хочет. Хочет меня. Не знаю, сколько времени мне понадобится, чтобы полностью это осознать.

Джордж хочет меня. Мой Джордж. Мой.

— А что, если я скажу, что хочу каждое из них? — спрашивает он, запуская пальцы в мои волосы.

Я думаю о том, каково было чувствовать его тело рядом со своим в то утро, когда я проснулась в его объятиях. Думаю о шраме чуть выше его бедра. Думаю о татуировке. Кажется, будто все это только и ждало прикосновения моих губ.

— Мне кажется, у нас есть только один путь, — говорю я. — Все или ничего.

Его большой палец проводит по моей губе.

— Мне столько всего нужно тебе сказать.

— Мои мысли настроены на куда более решительные действия, — признаюсь я.

Он качает головой, словно не веря своему счастью.

— Тогда давай начнем вот с чего: тебе больше никогда не нужно спрашивать разрешения, чтобы поцеловать меня. У тебя полная свобода действий.

Я задеваю его нос своим.

— А я-то думала, это романтичный жест.

— Ты что, собираешься спорить со мной прямо сейчас? — Он снова целует меня. Быстро, игриво.

— Возможно, — говорю я, прижимаясь к нему. — Похоже, тебе это даже нравится.

— В данный момент вряд ли найдется хоть что-то, что мне не понравилось бы.

Он снова накрывает мои губы своими. Вскоре нам становится уже не до смеха. Вскоре не остается ничего, кроме губ Джорджа, легкого прикосновения его зубов и скольжения его языка. Мы могли бы быть где угодно или вообще нигде. Мое тело становится невероятно податливым, оно тянется и изгибается, чтобы как можно ближе соприкоснуться с Джорджем. В моих мыслях воцаряется полный покой.

— Нет ничего, чего бы я для тебя не сделал, — шепчет Джордж мне в самые губы.

— Давай проверим эту теорию, — отвечаю я. — Пойдем в номер.

Дорога обратно до виллы занимает у нас в три раза больше времени, чем должна была. «Джордж! — кричит восторженный голос у меня в голове. — Я целуюсь с Джорджем! Я держусь за руки с Джорджем! И я почти наверняка пересплю с Джорджем!»

— Поверить не могу, что мы это делаем, — говорю я между поцелуями.

— Поверить не могу, сколько раз ты повторила это за последние пять минут, — говорит Джордж, пытаясь увлечь меня за собой еще на шаг. Но я дергаю его за руку и притягиваю к себе.

Он прикусывает мою губу, и меня пробирает дрожь. Я запускаю пальцы в его волосы, пытаясь стать еще ближе к нему, хотя ближе уже просто противозаконно.

— Нам нужно вернуться в номер, — говорю я. Он весь напряжен от желания, а у меня внутри все так и пульсирует.

— Согласен.

— Наперегонки?

Он усмехается и выгибает бровь.

— Я быстрее тебя.

Я смотрю на нашу виллу, делая вид, будто прикидываю расстояние, и резко срываюсь с места.

— Обманщица! — доносится мне вслед голос его голос.

Я бегу изо всех сил, перехватив подол платья одной рукой. В этот миг мне снова восемь лет, и я несусь через поле к ручью; а потом мне двенадцать, и я обхожу его в стометровке. Но Джордж вот-вот настигнет меня. Именно от этой мысли я перебираю ногами еще быстрее. Я хочу, чтобы он поймал меня, но в то же время я хочу победить.

Я победно вскрикиваю, когда мои ноги ступают на тропинку, ведущую к вилле, а добежав до двери, с размаху хлопаю по ней ладонью — всего за секунду до того, как то же самое делает Джордж. Он стоит вплотную сзади, его горячее дыхание обжигает мне шею.

— Я выиграла, — едва переводя дух, произношу я.

Я чувствую прикосновение губ к своему плечу.

— Ты выиграла.

Достаю из кармана ключ-карту и отпираю дверь. Бросив взгляд на Джорджа, я перехватываю его руку.

— Готова забрать свой приз, — говорю я, увлекая его за собой внутрь.

Я вжимаю его спиной в закрывшуюся дверь, и мы снова целуемся — теперь уже нет никаких сомнений в том, к чему все идет. То, как сильно Джордж прижимается ко мне, сводит меня с ума. Я стягиваю с него куртку и бросаю ее на пол, а затем задираю футболку. Как только с ней покончено, я принимаюсь за его ремень.

Хочу узнать Джорджа так, как никогда прежде не считала возможным. Я собираюсь исследовать каждую его частичку. Его ключицы. Впадинку у основания горла. Я собираюсь коснуться языком его татуировки.

— Фрэнки, — шепчет Джордж, пока я расстегиваю молнию на его джинсах. Я точно знаю, чего хочу, и хочу этого прямо сейчас. Я опускаюсь на колени, стягивая его брюки вниз. Смотрю на него снизу вверх из-под ресниц, сдвигая край его белых боксеров, чтобы обнажить шрам чуть выше бедра. И прижимаюсь к нему губами. Я Провожу языком по серебристому следу в форме подковы. А затем целую его снова, одновременно с этим накрывая ладонью его эрекцию. Я хочу чувствовать его губами. Хочу, чтобы он был повсюду.

Я слышу, как Джордж тихо чертыхается. Я поднимаю глаза: его голова запрокинута и покоится на двери. Вижу, как дергается его кадык, когда он сглатывает.

Он делает судорожный вдох, но тянется ко мне и поднимает меня на ноги. Я протестующе вскрикиваю, но он нежно меня целует.

— Это наше первое свидание.

— И всё шло к тому, что оно закончилось бы для тебя очень хорошо, — говорю я.

— Если бы ты сделала то, что, как мне кажется, ты собиралась сделать, всё продолжалось бы хорошо от силы секунд шестьдесят. А я не хочу опозориться.

— Шестьдесят секунд, значит?

— Если честно, это еще очень щедрая оценка.

Я смеюсь.

— И как же ты предлагаешь нам закончить наше первое свидание?

— Я поцелую тебя на ночь, после чего ты пойдешь спать наверх, а я лягу здесь, внизу.

— Категоричное «нет». Мы что, в Викторианской эпохе?

Он смотрит на себя сверху вниз: на обнаженную грудь, на то, как белье обтягивает его эрекцию.

— Не думаю. Точно нет.

— Пожалуйста, останься со мной, — прошу я его. — Терпеть не могу мысль о том, что ты будешь спать на диване. Завтра, когда я проснусь, хочу увидеть тебя в постели рядом с собой. Хочу знать, что всё это по-настоящему.

Пожалуй, это самые откровенные и беззащитные слова, что я произнесла за весь вечер.

— Всё по-настоящему, Фрэнки. — Он берет мою руку и прижимает к своему сердцу. — Ничего более настоящего в жизни не бывает.

— Останься со мной, — шепчу я. Это наше первое свидание, но в то же время — наше тысячное свидание. — Я хочу быть ближе к тебе.

— Хорошо, — отвечает он, переплетая свои пальцы с моими. — Как я могу тебе отказать?

В эту ночь я лежу на постели, усыпанной лепестками роз, и засыпаю в объятиях своего лучшего друга, точно зная, что я в безопасности. И что он тоже.

Нам было двадцать семь

День шестой: Расширение

После всего мы прижимаемся друг к другу, как вложенные один в другой стаканчики, и слушаем бушующий снаружи шторм. Мое тело — как спелая слива: налившееся, тяжелое и сладкое, но на душе у меня спокойно. Наконец-то покой. И дело не в том, что я только что испытала оргазм, который Джордж растягивал почти до бесконечности, пока не кончил сам, а звук моего имени, слетевший с его губ, заставил меня снова взлететь на волне и упасть. Дело в том, что все изменилось именно тогда, когда и должно было. В том, что каждая клеточка моего тела уверена в абсолютной правильности происходящего.

Я сплю недолго, а когда просыпаюсь, позволяю себе просто смотреть на Джорджа. Он всегда в движении или в мыслях, но когда он спит, ему никуда не нужно спешить, не нужно решать никаких проблем, и его жесткие черты смягчаются. Губы и брови расслабляются. Даже стальная челюсть кажется менее резкой. Я разглядываю веснушки, рассыпанные по его носу. Без очков он выглядит моложе.

Я тянусь за ними к тумбочке — они заляпаны — и протираю их о простыню. Мне так хочется его разбудить. Я жадно хочу большего, хочу получить от него как можно больше. Будто прочитав мои мысли, Джордж протягивает руку, ощупывая все вокруг с закрытыми глазами.

— Получишь свои «Прада» обратно, если пообещаешь мне кое-что, — говорю я. Его пальцы замирают. По губам скользит улыбка.

Он приоткрывает один глаз, щурясь.

— Скажи, чего ты хочешь, и, если будешь хорошей девочкой, я подумаю.

— Так нечестно, — говорю я. — Ты же знаешь, я не умею быть хорошей.

— И то правда. — Он забирает свои очки и притягивает меня к себе на грудь, крепко обнимая. — Тогда обещание за обещание?

Мне нравится то, как звучат эти слова, когда он их произносит. Я приподнимаю подбородок, чтобы видеть его лицо. Обожаю это лицо. Оно так хорошо мне знакомо, но сейчас кажется совершенно новым. Покрасневшие, зацелованные губы. Растрепанные после секса волосы. Запах нас двоих на его коже.

— Думаю, это тебе понравится, — говорю я. — Обещай, что мы сможем остаться в постели на весь день, а я обещаю, что ты ни разу об этом не пожалеешь.

Он смотрит на прикроватные часы и стонет.

— Ненавижу это говорить, но нам нужно кое-где быть.

— Вот здесь, — говорю я, проводя пальцем по изгибу его верхней губы, — именно то место, где нам нужно быть. Ты завтра улетаешь в Мексику.

— Меня не будет всего четыре недели.

Целый месяц без Джорджа. Мне казалось, что я скучала по нему раньше, но теперь я чувствую, что мне может не хватить воздуха от одной мысли о столь скором расставании. То, что между нами сейчас, кажется таким хрупким — чем-то, что нам нужно бережно растить, пока оно не окрепнет.

— Ты могла бы поехать со мной, — говорит Джордж. Он предлагает это осторожно, будто не уверен, не слишком ли это много и не слишком ли рано. — Или приехать в гости, пока я там. Я буду немного мотаться туда-сюда, но на две недели остановлюсь на полуострове Юкатан, там у меня будет база и кухня.

От этой мысли у меня захватывает дух. Я могла бы остаться на неделю. Или даже дольше.

— Я хочу, — говорю я ему. Как только эти слова слетают с моих губ, я замечаю, что он задерживал дыхание. Чувствую, как он расслабляется подо мной. По его губам расползается улыбка.

— Я хочу быть там, где ты, прямо сейчас, — говорю я ему. — То, что мы вместе, кажется таким…

— Важным? — подсказывает Джордж, пока его пальцы скользят вверх и вниз по моему позвоночнику. Я замечаю, что шторм утих.

— Я собиралась сказать «необходимым».

Его глаза смотрят прямо в мои.

— Это слово куда лучше.

Мы находимся в драгоценном промежуточном пространстве, на том самом мосту между теми, кем мы были, и теми, кем мы станем. Наше прошлое — с одной стороны, наше будущее — с другой. Я не хочу торопить этот миг, этот отрезок времени, который разделит наши жизни надвое.

— Я не хочу вылезать из этой постели, — говорю я ему.

— Боюсь, рано или поздно нам придется.

— Лучше поздно, — говорю я, прижимаясь своими губами к его. Это мягкий поцелуй, но я чувствую, как Джордж возбуждается. — Или никогда.

Его пальцы вплетаются в мои волосы, удерживая меня, пока его язык исследует мой рот. Это настойчивый поцелуй, поцелуй, пропитанный отчаянием. Я тоже это чувствую. Потребность заявить свои права на Джорджа, сделать его своим.

Но он прерывает поцелуй с раздосадованным рыком и выбирается из постели, увлекая меня за собой.

— Сейчас.

Он снова целует меня, а затем смотрит мне в глаза так, что я чувствую себя добычей.

— Позже ты расскажешь мне обо всем, что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал, и я исполню все это в лучшем виде. — Я тихо стону, когда его губы касаются моего уха. — Я буду так чертовски хорошо с тобой обращаться, что ты возненавидишь меня за то, что я не делал этого раньше.

Мы бродим по Тофино, заглядывая в магазинчики, где продают кристаллы, пляжные полотенца за семьдесят долларов и черно-белые фотографии хмурых береговых линий. Небо все еще темное, но солнце прорывается сквозь тучи золотыми лучами. Над гаванью раскинулась радуга. Выбравшись из кокона нашей спальни, я чувствую себя глупо счастливой.

Джордж твердо намерен придерживаться Плана. Когда он сказал мне, что сегодняшняя тема — расширение, я рассмеялась так внезапно, что кусочек маффина застрял у меня в горле. Он посмотрел на меня в замешательстве.

— Мне кажется, мы оба уже достаточно расширились этим утром, тебе не кажется? — спросила я, и он промолчал. Теперь я по-новому ценю умение заставить Джорджа лишиться дара речи.

В магазине «Surf Sister» я покупаю кроп-топ с шелкографией в виде женщины на доске на груди и ухожу прямо в нем. А еще покупаю нам с Джорджем по неоново-оранжевой шапке «Surf Tofino».

— Теперь мы выглядим как профи, — говорит Джордж, пока я натягиваю шапку ему на голову.

— Ага. Вот такая я теперь, — говорю я ему. — Я следую за приливами по всему миру, и мне не перед кем держать ответ, кроме волн и ветра.

— И ты живешь на…?

— Солнце, соль и раскрашенные вручную деревяшки, выброшенные морем, которые я буду продавать на фермерских рынках.

— Никакой готовки? Никакой разработки рецептов?

Я прищуриваю один глаз, глядя на горы.

— Может, я буду попутно работать над кулинарной книгой. Рецепты, навеянные моими путешествиями.

— Звучит как мечта. Ты открыта для попутчика?

— Хм… Ты никогда не брал меня с собой ни в одно из своих приключений по всему миру, — дразню я его.

Джордж перестает идти и поворачивается ко мне.

— Думаю, я не осознавал, насколько сильно тебя это задевало.

— Я хорошо это скрывала. Когда ты сказал мне, что съезжаешь из нашей квартиры после выпуска, у меня чуть паническая атака не случилась.

Он наклоняет голову набок, будто ему нужно переварить эту новую информацию.

Я беру его руку в свою и говорю то, о чем никогда ему не рассказывала:

— Я начала скучать по тебе еще до того, как ты съехал. Не могла отработать смену, чтобы не спрятаться где-нибудь и не поплакать. Это было похоже на расставание. Я привыкла быть без тебя, но я никогда не переставала скучать.

Он притягивает меня к себе и обхватывает мою шею ладонями.

— Я думал о тебе все время.

Я улыбаюсь, и он мягко целует меня.

— Так твой план в том, чтобы купить еще один чемодан и увезти все это с собой? — спрашиваю я, пока мы рассматриваем полки в книжном магазине «Mermaid Tales». Под мышкой у Джорджа три книги в твердом переплете и блокнот. Он читает аннотацию на обложке книги о паре, живущей вдали от цивилизации в заливе Клейокуот.

— Я что-нибудь придумаю.

— Уверенна, что еще один блокнот тебе точно не нужен.

Он смотрит на меня с оскорбленным видом.

— Ты вообще меня знаешь? Таких вещей просто не существует…

— …как слишком много блокнотов, — заканчиваю я за него. — Прошу прощения.

Он бросает взгляд на часы.

— Но говоря о Плане, нам уже пора направляться туда.

Он расплачивается за книги и ведет меня в сторону воды.

— У меня нехорошее предчувствие насчет этого, — бормочу я.

— Тут нечего бояться, — говорит Джордж, но в его голосе слышится нервозность. — Сегодняшний день посвящен расширению.

— Звучит зловеще.

— Он посвящен тому, чтобы быть открытым для нового опыта.

— Все хуже и хуже.

— И тому, чтобы находить радость в местах, где ты ее не ждал. И, возможно, по пути узнать что-то новое о самом себе.

— О боже, — говорю я, когда мы добираемся до места назначения.

Мы стоим возле деревянного здания у гавани. Я смотрю на штендер перед входом, открываю рот, чтобы поспорить, и поворачиваюсь к Джорджу. Его глаза полны такой надежды, что моя участь решена.

— Я ненавижу китов, — жалко говорю я.

— Вовсе нет, — говорит Джордж, заправляя прядь волос мне за ухо. — Ты просто вообще ничего не знаешь о китах.

— Я думал, ты будешь сопротивляться сильнее, — говорит Джордж, пока мы надеваем наши объемные красные спасательные комбинезоны.

— Я тоже так думала, — отвечаю я, застегивая молнию. — Как я выгляжу? — Я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси.

— Как космонавт Сатаны.

— Ха.

— То есть ты не расстроена? — спрашивает Джордж, когда мы занимаем свои места в носовой части желтой надувной лодки «Зодиак» вместе с еще десятью пассажирами.

— Я не в восторге, — говорю я. — Но эта лодка выглядит забавной, да и против большинства морских обитателей я на самом деле ничего не имею.

Он ухмыляется.

— Только против китов.

— Именно. Моя неприязнь направлена исключительно на китов, а мы их, может, даже и не увидим.

Я никогда не видела кита в реальной жизни, и у меня такое предчувствие, что сегодня ничего не изменится.

— Простите, — говорит парень, сидящий позади нас. — Вы сейчас сказали, что не любите китов?

Я оглядываюсь на него через плечо. Ему лет семнадцать или восемнадцать, и он держит за руку сидящую рядом девушку.

— Терпеть их не могу.

Они переглядываются, а затем снова смотрят на меня.

— Ну это херня какая-то, — говорит он.

— Вот и я о том же, — вставляет Джордж, но при этом улыбается мне так, словно я самое милое существо на свете.

— Нельзя ненавидеть китов, — говорит девушка. — Так просто не бывает.

— Поверь мне, бывает. Это моя фишка, — гордо заявляю я.

— Тогда зачем тв вообще здесь? — спрашивает она.

Я толкаю Джорджа локтем в бок.

— Мой лучший друг заставил.

И в этот самый момент ярлык «лучший друг» впервые кажется мне слишком тесным.

Девушка прищуривается, словно пытаясь глубже понять мой характер. Я почти уверена, что она сейчас спросит про мой знак зодиака. Но она лишь наклоняет голову и с полным сочувствия взглядом произносит:

— Спорим, тебе просто страшно.

Джордж наклоняется к моему уху:

— Не бойся. Я тебя защищу.

Я поворачиваюсь к нему со смехом.

— От сорокатонного океанского чудовища?

— Запросто. Я же выпил свой протеиновый коктейль.

— Ну тогда ладно.

— В этот раз даже руку себе не сломаю.

Я фыркаю.

— Это был один из самых идиотских твоих поступков.

Он качает головой.

— Дилан был придурком. Я никогда не понимал, что ты в нем нашла.

— Он был милым.

— И это все?

— Ну да. И я Дилану нравилась… в отличие от некоторых. — Я бросаю на него многозначительный взгляд.

Джордж делает глубокий вдох, его взгляд прикован к моему.

— Та ночь, когда ты меня поцеловала. Я много думал об этом.

У меня по коже пробегают мурашки.

— Правда?

Его голос звучит тихо:

— И боже, Фрэнки. То, о чем ты меня попросила? Я хотел. Я правда этого хотел.

— Почему же ты отказался?

— Это было… — Он делает паузу. — Ты сказала что-то вроде того, что хочешь поскорее с этим покончить… Ощущения от этого были, мягко говоря, не очень. — Он слегка толкает меня в колено с мягкой улыбкой, давая понять, что это уже в прошлом.

— Прости.

Запускается двигатель, и я едва воспринимаю голос капитана из динамиков, пока он отходит от причала.

— То есть, чисто для ясности, — говорю я, — дело было не в том, что я тебя не привлекала?

Он усмехается.

— Конечно нет. Ты была горячей. И сейчас горячая.

Я закатываю глаза, но мы оба улыбаемся друг другу.

— Вообще-то это довольно сильно сбивало с толку — иметь такую красивую лучшую подругу, как ты, — говорит он.

Поверхностна ли я, если это теперь мой самый любимый комплимент? Как-нибудь в другой раз я попрошу Джорджа рассказать мне обо всех моментах, когда он чувствовал себя сбитым с толку, и сделаю то же самое. Обещание за обещание.

«Зодиак» набирает ход, прыгая по воде и проносясь мимо острова Варгас, мимо трех морских львов, устроившихся на скалистом берегу. Стайка тюленей подплывает к самому краю лодки и устраивает для нас представление: они ныряют и кружатся, хвастаясь собой. Мы видим хохлатых тупиков, белоголовых орланов и десятки морских выдр, качающихся на спинах на воде вокруг небольшого скалистого островка. Мы воркуем о том, какие же они милые, но тут наш гид рассказывает истории о том, насколько эти существа свирепы, и мы все смотрим на выдр с ужасом. Хотя пейзажи вокруг просто захватывающие, мои глаза то и дело возвращаются к лицу Джорджа.

Я тянусь к его руке и переплетаю наши пальцы. Он смотрит на меня сверху вниз, подносит мои костяшки к своим губам и оставляет на них поцелуй. Перед нами расстилается Тихий океан, позади возвышаются горы, и у меня такое чувство, будто я дома. Я прижимаюсь головой к плечу Джорджа и всматриваюсь в океан.

А потом мы видим кита.

Вдалеке из моря вырывается облако брызг. Капитан Джо указывает на него.

— Сегодня здесь видели трех серых китов на кормежке, — говорит он. — Давайте попробуем поймать в поле зрения их всех.

Я задерживаю дыхание, пока мы подходим ближе, и наш гид снова глушит двигатель. Все затихают. Единственный звук — это плеск воды о борта лодки, пока совсем рядом с нами не взмывает еще один фонтан брызг. Он кажется шокирующе громким. Мы все подаемся вперед, прищуриваясь и вглядываясь в поверхность. Следуют еще два выдоха, а затем появляется массивное темное существо: сначала его покрытая морскими уточками спина, а затем — мелькнувший гигантский пятнистый хвост. Я смотрю на это, совершенно завороженная.

— Еще один на пять часов, — говорит Джо.

Появляется второй серый кит, и из его дыхала вырывается облако пара. Я в благоговении качаю головой, пока его хвост взмахивает, а затем снова погружается в океан. Третий кит всплывает с другой стороны лодки. Мы окружены целым семейством серых китов. Они чудовищно огромные, пугающие и неоспоримо величественные. Я пытаюсь запечатлеть в памяти каждую деталь, чтобы потом рассказать маме.

— В этой части северного Тихого океана, — говорит Джо, — серые киты когда-то были на грани вымирания, но усилия по сохранению вида помогли популяции восстановиться и стабилизироваться. Сейчас около двадцати тысяч особей ежегодно заходят в эти воды, чтобы кормиться крилем и планктоном.

Двадцать тысяч китов. Число просто невероятное. Мама перестала рассказывать мне о своих любимых гладких китах, когда вернулась домой, но время от времени мне на глаза попадаются заголовки новостей. Я знаю, что популяция североатлантического гладкого кита составляет чуть более трехсот особей.

Они так и не оправились от коммерческого китобойного промысла, который истребил популяцию в 1700-х и 1800-х годах. Именно так они и получили свое название — они были «правильными» китами для охоты, потому что их тела оставались на плаву после того, как их убивали.

Сейчас исследователи тщательно заносят в базу данных все случаи обнаружения гладких китов, факты их запутывания в сетях и появление потомства. Китов узнают по их отметинам, а также по шрамам и травмам, полученным в результате запутывания в лесках ловушек для лобстеров и столкновений с судами — двух самых частых причин гибели гладких китов. Каждому киту присваивается каталожный номер, а некоторые получают имена, такие как Сноу-Коун, Монарх и Кешью, которые отражают форму их шрамов.

Есть только один кит по имени Франческа. Каталожный номер 1950. Когда я была маленькой, мама рассказывала мне, если Франческу замечали во время ее миграции по Атлантике. Иногда рядом с ней плыл детеныш. Одна из проблем выживания этого вида заключается в том, что очень немногие самки способны к размножению. Франческа — одна из примерно семидесяти особей, которые все еще приносят потомство. Драгоценный кит.

Интересно, где сейчас моя тезка и добралась ли она до своих летних мест кормежки. Она вполне может быть у Кейп-Код или, возможно, в заливе Фанди.

Киты всплывают по одному каждые пять минут с оглушительными выбросами океанских брызг — великими доисторическими вздохами. Их хореография изящна, несмотря на размеры. Это самый смиряющий опыт в моей жизни — наверное, именно это чувствуешь, когда сидишь перед лицом божества.

Я слышу голос мамы, шепчущий мою любимую сказку на ночь, пока она сидит на краю моей постели.

«Было ужасно забавно делить свое имя с китом, но Франческа не возражала. Потому что Франческа была особенной девочкой, а Франческа-кит была особенным китом. Каждое утро девочка вскакивала с постели, подбегала к окну, выходящему на залив, и ее кит приветствовал ее, выпрыгивая из воды и обрушиваясь обратно с оглушительным всплеском».

Я не замечаю, что плачу, пока Джордж не стирает слезу с моего подбородка.

— Они прекрасны, — шепчу я, не отрывая взгляда от воды.

Он обнимает меня одной рукой и прижимается губами к моему виску. Этот поцелуй такой нежный, подаренный так легко, что слезы подступают с новой силой.

А затем один из китов полностью выпрыгивает из воды: его голова и тело взмывают вверх и обрушиваются обратно с колоссальным всплеском. Из моих груди вырывается всхлип. Как бы мне хотелось, чтобы мама была здесь.

— Эй. — Девушка, сидящая позади нас, протягивает мне бумажную салфетку.

Я беру ее со словами благодарности и промокаю глаза.

— Видишь, — говорит она. — Ты вовсе их не ненавидела. Думаю, тебе просто было страшно.

Дождь начинает накрапывать, когда Джордж паркуется перед пивоварней Tofino Brewing Company. По соседству стоит серебристый трейлер Airstream, превращенный в фургончик с японским стрит-фудом, и мы оба жутко голодны. Джордж уже открыл меню «Токи Доки» на своем телефоне.

— Битые огурцы, жареные гёдза с креветками и острая окономияки с морепродуктами?

— Да, пожалуйста, — говорю я.

Он открывает свою дверь, оборачивается, целует меня прямо в губы и уходит, оставив меня с широченной улыбкой на лице.

Я достаю свой телефон.

Встреча с этими китами словно высвободила что-то глубоко внутри меня. Сегодня я сделала шаг навстречу тому, чтобы понять свою мать, — шаг, который я отказывалась делать, пока Джордж не затащил меня на ту лодку. Я знаю свою мать, но я совершенно не знаю Ребекку Гардинер.

Мама отвечает, и в ее голосе слышится удивление. Обычно это она всегда проявляет инициативу. Я изредка отправляю ей сообщения и набираю в ее день рождения, но в остальном я редко звоню маме сама.

— Фрэнки. Все хорошо?

— Да, конечно. — В животе порхают бабочки, и я не понимаю, почему так нервничаю.

— Ох, ну и славно. — Повисает секундное молчание.

— Мы только что вернулись с прогулки к китам, — говорю я ей.

— Да неужели? — Ее изумление очевидно. — И вы кого-нибудь увидели?

— Трех серых. — Я ожидаю, что она сменит тему или спросит про Джорджа, но она лишь мечтательно вздыхает.

— О, как чудесно. И как тебе?

— Я подумала, что они величественны. — Глаза щиплет от слез, но я сияю от счастья.

Я прямо чувствую, как она тоже улыбается на том конце провода.

— Это самое подходящее слово.

— И такие огромные! — говорю я со смехом. — Это было почти как увидеть динозавра.

— Да! Я в точности понимаю, о чем ты.

Я рассказываю маме обо всей экспедиции, и она слушает меня с полным, безраздельным вниманием — как и всегда. Она никогда не пропускает мимо ушей то, что я хочу сказать.

— Когда я вернусь, ты не могла бы рассказать мне о своих китах? — прошу я ближе к концу нашего разговора. — Я бы хотела послушать о них. Хотела бы попробовать понять.

В трубке слышится мамин глубокий вздох.

— С огромным удовольствием.

— Я думала о Франческе сегодня. Ты знаешь, где ее видели в последний раз?

Повисает долгая пауза.

Когда мама вернулась, я больше слышать не желала о китах. Это было едва ли не первое, что я ей тогда заявила. Она плакала, крепко обнимая меня, а я заставила ее пообещать, что она не будет о них говорить. Хуже всего то, что она сдержала свое обещание. Но мне всегда было интересно, следила ли она за новостями о гладком ките под номером 1950.

— Знаю, — тихо говорит она.

— Расскажешь мне о ней?

В трубке снова повисает тишина.

— Когда вернешься домой, я расскажу тебе о ней абсолютно все. — Она прокашливается. — Как там Джордж?

— Все хорошо. — Это отрепетированный, автоматический ответ. Я пробую еще раз: — Вообще-то, Джордж просто супер. Мне очень нравится быть здесь с ним.

— Я уверена в этом. Вы всегда так хорошо ладили. — Она смеется. — Если только не ссорились.

— Между нами все меняется, — говорю я, удивляя саму себя. Я не планировала рассказывать ей об этом, но мне нужен ее совет. — И очень быстро.

— В каком смысле, милая?

Сказать это оказывается трудно. Я боюсь, что она ответит мне совсем не то, что я хочу услышать.

— Ну… в том смысле, который сделает нас больше чем друзьями.

Она обдумывает это, а затем спрашивает:

— И это… к лучшему?

— Надеюсь на это, — говорю я ей. — Кажется, что так оно и есть.

Она задумчиво мычит.

— Ну? — спрашиваю я.

— Что «ну»?

— У тебя есть для меня какие-нибудь мудрые слова?

— А ты действительно хочешь их услышать? Ты ведь никогда не просишь у меня советов, и я уже научилась не навязываться.

— Хочу. Я пытаюсь не паниковать. Но эта неделя с Джорджем была… — Это трудно описать. — Между нами все так же, как и всегда, — во всех лучших смыслах, — но в то же время все по-другому. Появились чувства, и это невероятно и пугающе одновременно. Это же Джордж, мам. Это Джордж.

И прямо в процессе этих слов я осознаю, что моя мать абсолютно предвзята. Она ведь обожает Джорджа.

— Знаешь что? Забудь. Ты любишь Джорджа больше, чем меня.

— Фрэнки! Как ты могла такое подумать? Я люблю Джорджа, но ты моя дочь. Я всегда старалась уважать твое личное пространство — окружающие, кажется, проявляют какой-то странный, повышенный интерес к вашей дружбе. Но я предполагала, что когда вы жили вместе, какое-то время все могло быть иначе.

— Правда?

— Угу. Меня удивило, когда после выпуска Джордж устроился на работу так далеко — выглядело так, будто ему нужно было проложить половину страны между вами. Я подумала, что у вас, возможно, произошел разрыв.

— Нет. У нас никогда такого не было. Никогда не было ничего большего.

Она обдумывает это.

— Знаешь, когда ты обручилась с Нейтом, я действительно сомневалась, за того ли человека ты выходишь замуж.

На мгновение я лишаюсь дара речи.

— Почему же ты ничего не сказала?

— Да ты бы на следующий же день сбежала жениться тайно!

— Нет, не сбежала бы. (Я бы абсолютно точно так и сделала).

Она смеется. В этом разговоре я вываливаю на нее слишком много всего, но она спокойна. Джордж был прав: с ней легко разговаривать. Бабочки в моем животе исчезли, оставив после себя ноющее чувство того, как много я упустила.

— И, — продолжает она. Я закрываю глаза, чтобы по-настоящему вслушаться в ее голос. — Я всегда думала о том, что Джордж, возможно, и есть тот самый человек. Ты сияешь, когда ты с ним. Становишься больше похожей на саму себя. И Джордж тоже.

— В каком смысле?

Она ненадолго задумывается.

— Вы оба так полны энергии и идей, но когда вы вместе, вся эта созидательность и жизненная сила словно умножаются. Вы подпитываете друг друга в самом лучшем смысле — вы всегда были партнерами. За всем этим весельем и азартом кроется нечто гораздо более прочное.

Я неопределенно мычу.

— Мне кажется, вы дарите друг другу и драйв, и в то же время фундамент, на который можно опереться. Вместе вы одновременно и прилив, и океанское дно. Постоянно в движении, но стабильны.

Это звучит очень правильно.

— То есть ты не думаешь, что это ужасная затея? Потому что какая-то огромная часть меня чувствует, что все это может обернуться грандиозной катастрофой.

— Я не могу предсказать, что произойдет, Фрэнки. В этом заключается одно из самых больших разочарований и одновременно величайших даров жизни. Нам не дано знать. Но я не считаю это ужасной затеей. По-моему, она прекрасна.

Я делаю глубокий вдох.

— Спасибо, мам.

— Не за что.

— Пожалуйста, ничего не говори Дарвину или Моби.

— Не скажу. Хотя никто бы не шокировался, узнав, что у тебя появились более глубокие чувства к Джорджу.

Более глубокие чувства. Вот именно оно.

— Он же Джордж, — говорит мама. — Он самый лучший.

— Так и есть. Человек высшего сорта.

— Ты знала, что он всегда присылает цветы на мой день рождения?

— Да, я знала это.

— Причем красивые. Знаешь, а ведь ты, возможно, права. Думаю, я и правда люблю Джорджа больше, чем собственных детей. — Она смеется, прежде чем сказать: — Я так рада за тебя, Фрэнки. За вас обоих.

— Я не знаю, как это будет выглядеть, — говорю я. — Или как это будет работать.

Я прямо слышу, как она улыбается.

— Ну, любовь моя, это жизнь.

— Я скучаю по тебе, — говорю я, и мои глаза наполняются слезами.

Ее голос перехватывает.

— Милая, я скучаю по тебе всё время.

Мы везем еду обратно на курорт, вместе с парой банок «Серфесы» из пивоварни. К тому времени, как мы приезжаем, надвигается еще один шторм. Дождь свирепствует. Мы смотрим в лобовое стекло, затем друг на друга. Джордж тянется за пакетом с едой на вынос на заднем сиденье.

— Пикник?

Я киваю и открываю банку пива, чтобы разделит на двоих. Мы раскладываем еду на клетчатой вощеной бумаге. Я отрываю кусочек блинчика окономияки и протягиваю его Джорджу. Он забирает его у меня зубами, его глаза прикованы к моим. Следом я даю ему кусочек огурца, и он использует это как повод втянуть мои пальцы в свой рот.

Мы едим всё это руками, наблюдая, как каждый из нас слизывает соус понзу и майонез со своих больших пальцев. Мы кормим друг друга, давая распробовать гёдза и пухлые розовые кусочки креветок. Окна запотели. Взгляд Джорджа то и дело соскальзывает к моим губам. Это самый сексуальный ужин в моей жизни.

Когда мы заканчиваем, всё еще идет дождь, поэтому мы бежим рука об руку к вилле. Я открываю дверь, и не успеваю я оказаться внутри, как Джордж отрывает меня от земли, подхватывая на руки, словно невесту в первую брачную ночь. Он несет меня наверх, где снова опускает на ноги.

Это начинается как танго. Его рука находит середину моей спины, у самого низа грудной клетки, с едва ощутимым давлением, и я точно знаю, куда он меня поведет. Поцелуй мягкий и благоговейный, и почему-то он даже горячее тех, что были до него. Это ощущается как полное растворение. Когда мой язык находит его, он замедляет темп еще сильнее, словно хочет запомнить каждый звук, каждый контур. Его пальцы ныряют под мою футболку, и я поднимаю руки, чтобы он мог ее снять. Джордж раздевает меня поэтапно, медленно и плавно, и это похоже на новый танец, шаги которого мы интуитивно уже знаем.

Нам было двадцать один

День седьмой: Увековечить

— Фрэнки, я могу объяснить, — говорит Джордж, делая шаг ближе, пока я разворачиваюсь к нему лицом.

— Объяснить что? — мои уши словно заложило ватой.

— Давай сядем. Сделай вдох, прежде чем мы поговорим об этом.

— Не смей говорить мне делать вдох. Человек, за которого я должна была выйти замуж, только что сказал мне, что ты знаешь, почему он меня бросил. Зачем ему это говорить, Джордж?

Он тянется ко мне, но я уворачиваюсь.

— Я собирался рассказать тебе всё. Просто ждал подходящего момента.

— Подходящего момента для чего?

— В ту ночь в поместье, — он хватается за затылок. — Я совершил ошибку. После того как ты ушла спать, я очень, очень сильно напился.

Я помню Джорджа и Дарвина с большими бокалами виски и группу мужчин, направлявшихся на улицу, закинув руки друг другу на плечи. Нейт был с ними. Похоже было, что они собирались курить сигары. Я поцеловала Нейта и сказала, что увижу его наверху. Я уснула до того, как он вернулся, а когда проснулась, то обнаружила записку.

— Мы отдыхали — Нейт, его приятель, твои братья — трепались обо всем подряд, травили истории о том, какой ты была, когда мы были маленькими. Моби и Дарвин всё разглагольствовали о том, как ты вечно пыталась с ними драться, чтобы доказать, что ты такая же крутая. Я рассказал Нейту про тот случай, когда ты назвала нашего учителя французского женоненавистническим говнюком после того, как он отчитал какую-то девчонку, которая тебе даже не нравилась. Глупая ностальгическая ерунда. Но я видел, что Нейт был потрясен — что он не слышал ни одной из этих историй от тебя. Ты ведь даже не рассказала ему, как уволилась с работы. Он всё повторял: — Это не похоже на Франческу. И мне это, блять, так нравилось, Фрэнки.

— Почему?

Джордж сокращает расстояние между нами.

— Потому что никто не знает тебя лучше, чем я. Даже твой жених. И я ткнул его в это носом. Я рассказал Нейту обо всём, что знал я и чего не знал он. Об огне, который горит глубоко внутри тебя, и о том, что ты больше всего расслабляешься, когда танцуешь. Я рассказал ему, как вспыхивают твои глаза, когда ты злишься, и что, когда ты плачешь, фиалковый цвет становится еще более ярким.

— Я не понимаю, зачем ты это сделал.

— Фрэнки, я соображал неотчетливо. Я выпил виски и съел мармеладку с травкой от Моби, но дело было не только в этом. Это был кайф — чувствовать власть над ним. Дарвин пытался заставить меня заткнуться, но я не мог. В конце концов всё дошло до того, что Нейт спросил меня в лоб, люблю ли я тебя.

Я не могу дышать. Я едва способна задать этот вопрос.

— Что ты ответил?

— Я сказал ему правду, — Джордж делает глубокий вдох и обхватывает моё лицо своими ладонями. — Я сказал ему, что люблю тебя так, как ему никогда не понять.

Я качаю головой.

— Мне жаль, Фрэнки, — он смотрит на меня, его глаза умоляют. — Я не знал, что он отменит свадьбу. Я никогда не хотел, чтобы это произошло. Не думал, что смогу пережить, видя, как ты выходишь замуж за другого, но я знал, что справился бы с этим, если бы это делало тебя счастливой. И ты была счастлива. В ту ночь, когда мы танцевали, ты была так, так счастлива.

Я делаю шаг назад, изо всех сил пытаясь сохранить спокойствие и осмыслить всё, что сейчас раскрыл Джордж. Один вопрос звучит громче всех остальных:

— У тебя были чувства ко мне еще до этой недели?

— Я люблю тебя, Фрэнки. Я люблю тебя уже очень, очень давно.

— Нет, это невозможно, — но даже произнося это, я вижу правдивость этих слов в его глазах. — Джордж?

— Я пытался бороться с этим. Фрэнки, я так сильно пытался. Наша дружба для меня важнее всего на свете. Ты важнее всего. Я знал, что ты не хочешь отношений — ни со мной, ни с кем-либо еще. Ты насмехалась над парами, которые сошлись еще в школе, и над своими родителями за то, что они поженились такими молодыми, — он сокращает расстояние между нами, берет мою дрожащую руку в свои и удерживает ее между нашими грудными клетками.

— Что ты всегда говорила? Что никто никогда не станет для тебя всем. Я согласился на ту стажировку в Эдмонтоне только потому, что не мог больше жить вместе с тобой и не просить тебя быть со мной. Ты хотела свободы, и я хотел, чтобы она у тебя была.

У меня в ушах звенит.

— И поэтому ты решил, что будет лучше для нас обоих?

Он качает головой.

— Я думал, — говорит он, и его голос срывается. — Я думал, что когда ты будешь готова разделить свою жизнь с кем-то, ты поймешь, что этим человеком должен быть я.

— Но ты мне не сказал, — я с трудом пытаюсь перевести дыхание. — Почему ты мне не сказал?

— Я говорил тебе.

— О чём ты вообще говоришь?

— Три года назад, Фрэнки. Когда я ехал сквозь лесные пожары, я сказал тебе это тогда. Я не мог вынести мысли о том, что если со мной что-то случится, ты так и не узнаешь, что я чувствовал к тебе на самом деле.

Я пристально смотрю на него в полном неверии.

— Ты сказал мне, что любишь меня.

«Фрэнки, послушай меня. Мне нужно, чтобы ты действительно меня услышала, ладно? Я люблю тебя. Ты значила для меня всё».

— Ты сказал мне, что любишь меня, — повторяю я снова. — Ты не говорил, что влюблен в меня. Это разные вещи! Ты же знаешь, что это разные вещи.

— Это не имело значения, Фрэнки. Когда я приехал в Торонто и увидел тебя, я понял, что ты не поняла, или, может, не захотела понять. Так или иначе, ты не чувствовала того же самого.

— Ты не дал мне шанса, — говорю я, и мой голос перехватывает. — Ты рассказал моему жениху прежде, чем рассказал мне.

В моей голове всё идет кругом. Джордж был причиной, по которой Нейт ушел. Всё это время он скрывал столько секретов. Я думала, мы на одной волне, думала, эта неделя стала откровением для нас обоих.

— Мне жаль, — говорит Джордж. — Я знаю, что это было неправильно, и знаю, что не должен был скрывать это от тебя. Я не ожидал, что на этой неделе между нами всё наконец-то изменится. Я до смерти боялся, что ты возненавидишь меня и больше никогда со мной не заговоришь. Клянусь, я собирался рассказать тебе. Думал признаться, когда мы были на пляже чуть раньше, но мне стало страшно.

Последние два месяца проносятся перед моими глазами, как фильм ужасов. Гостиничный номер. Записка. То, как меня выносили оттуда. То, как меня тошнило в машине. Диван Авроры. То, как я едва держалась. Ненависть к себе. Наказание себя. То, как я засыпала в слезах в своей детской спальне.

— Всё это время, — говорю я, опустошенная и разъяренная одновременно, — всё это время я думала, что со мной что-то не так. Всё это время я винила во всем себя. А ты знал?

Джордж смахивает слезу основанием ладони.

— Я всё просрал. Мне так жаль. Я понятия не имел, как всё исправить. Я пытался связаться с Нейтом, чтобы объяснить, что ты не чувствуешь ко мне того же самого, но он не стал со мной разговаривать. Мне следовало рассказать тебе раньше. Я даже передать не могу, как мне жаль.

Я поворачиваю голову к шелковистому туману, вьющемуся между деревьями. Солнце прячется где-то за этой туманной завесой, окрашивая воду в оттенки серебра и золота. В моей голове роятся аргументы — причины, по которым Джордж должен был выразиться яснее, и то, что он должен был сделать иначе.

— Посмотри на меня, — умоляюще просит Джордж, и его голос звучит отчаянно. — Пожалуйста, посмотри на меня.

Я едва удерживаю свой гнев. На мгновение я зажмуриваюсь, пытаясь ухватиться за него. Но он испарился. Я поворачиваюсь к нему лицом. Его щеки мокры от слез.

— Чего ты от меня хочешь? — спрашиваю я.

— Всего. Твоего разума. Твоего сердца. Твоего тела. Я хочу всего этого. И я знаю, что это делает меня эгоистом. Я, блять, такой эгоист, когда дело касается тебя, — его голос перехватывает. — Я люблю тебя, Фрэнки. И я хочу, чтобы ты тоже меня любила.

Моё сердце щемит. Потому что я вижу это. Вижу, как люблю Джорджа, как нахожусь рядом со своим лучшим другом. Каждый божий день. Это самое прекрасное, что я только могу себе представить. Но я не знаю, куда двигаться дальше после того, как он скрывал от меня настолько колоссальные секреты.

Кое-что еще из сказанного им не дает мне покоя.

«Что ты всегда говорила? Что никто никогда не станет для тебя всем».

Я думаю о папе — раздавленном и безмолвном, когда мама ушла. Я думаю о маме, которая так сильно тосковала по своей мечте, что сбежала от нас, и о том, как сильно она изменилась, когда вернулась. Я думаю о Мими, одинокой в своем замке. Я думаю о том, какой потерянной я себя чувствовала, какой неуверенной в себе была, и меня до смерти пугает это обратное течение. За прошлый год я приняла несколько ужасных решений, и Джордж не должен стать одним из них.

Он прижимается губами к моему лбу.

— Скажи мне, как всё исправить. Скажи, что мне делать.

— Я хочу, чтобы ты знал: ты значишь для меня больше, чем кто-либо другой, — говорю я сквозь слезы. — Но я не могу пойти на это, Джордж. Не сейчас.

Шепот родительских голосов.

Лучи солнечного света, падающие наискось через окно.

Хруст шин грузовика Дарвина на подъездной дорожке.

Я натягиваю подушку на голову и пытаюсь снова уснуть. Но громоподобный голос моего брата доносится прямо до спальни. В глазах такое ощущение, словно в них насыпали стеклянную крошку.

Было уже за полночь, когда папа забрал меня из аэропорта прошлой ночью. Он понял, что что-то не так, как только увидел меня, но спросил, не хочу ли я поговорить об этом, только когда мы выезжали на шоссе. Я не хотела. В голове всё слишком затуманилось. Я проспала всю двухчасовую поездку до Олд-Стоун-Роуд. Мама ждала у двери в ночной рубашке. Она прижала меня к себе, и я разрыдалась. Внезапно мне снова исполнилось шесть лет, и на свете не было ничего лучше, чем раствориться в мягких материнских объятиях.

— Идем, — сказала она. — Давай уложим тебя в постель.

Даже не утруждая себя тем, чтобы раздеться, я плюхнулась на матрас под присмотром мамы, стоявшей в коридоре.

— Спи крепко, милая, — она начала прикрывать дверь.

— Мам?

— М-м-м?

— Ты помнишь сказку, которую всегда рассказывала мне перед сном?

— Помню, — тихо ответила она.

— Я так ее любила, — пробормотала я, закрывая глаза.

Спустя мгновение ее голос зашептал в темноте. Я улыбнулась, когда она дошла до моей любимой части.

«Когда девочка уставала, китиха везла ее на своей спине.

Когда девочке было грустно, китиха звала на помощь тюленей, которые лаяли, щебетали и кривлялись перед девочкой, всегда заставляя ее смеяться.

Когда девочке приходило время возвращаться домой к ужину, китиха прощалась с ней взмахом своего хвоста».

И тогда я уснула.

Сбросив простыни, я подхожу к окну. Снаружи на меня пристально смотрит реальность. Никаких дождевых лесов. Никакого пляжа. Ни гор, ни тумана. Вот грузовик моего брата. Вот синяя мастерская моего отца, а за ней — поле. Вот кедровая изгородь и яблоня.

Неделя, проведенная с Джорджем, теперь кажется почти сном. Я не разговаривала с ним во время нашей поездки в аэропорт, но когда мы прощались, я позволила ему обнять себя, пока я плакала.

— Я люблю тебя, — говорил он мне. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

На лестнице раздается тихий стук сапог, а затем — негромкий стук в дверь.

— Фрэнки, ты встала?

Дарвин, предатель. Он и Моби были там, когда Джордж вывернул душу перед Нейтом. Они могли бы мне сказать.

Я свирепо смотрю на дверь.

— Уходи.

— Фрэнки, открой.

— Я не хочу с тобой разговаривать.

Он стучит снова.

— Ты же знаешь, я могу снять эту дверь с петель. Или вскрыть замок. Или выбить ее, — всё это он уже проделывал раньше. — А еще я знаю, как Джордж забирается на крышу и залезает через окно. Но для нас обоих будет менее неловко, если ты просто откроешь дверь.

Я пересекаю комнатную, готовая накричать на брата, но когда я открываю дверь, он прижимает меня к своей огромной груди.

— Как ты узнал? — спрашиваю я, и слезы наворачиваются с новой силой.

— Джордж написал мне. Что произошло?

— Он рассказал мне, почему Нейт ушел.

Дарвин отпускает меня, и его лицо бледнеет.

— Насчет этого…

Я слишком истощена для гнева. Я чувствую себя выскобленной дочиста, до самого основания — совсем как поля поздним летом, когда на них скосили всё сено.

— Мне жаль, что всё вышло именно так, — говорит Дарвин. — Мне жаль, что это причинило тебе столько боли. Но выйти замуж за Нейта было бы ошибкой.

Я делаю глубокий вдох.

— Я знаю.

Дарвин удивленно моргает, глядя на меня.

— Так в чем тогда проблема?

У меня нет сил препарировать свои чувства, поэтому я просто говорю:

— Джордж лгал мне.

— Фрэнки, — произносит он с жалостью в голосе. — Ты упряма на свою же голову. Дай Джорджу шанс. Ты же знаешь его. Знаешь, почему ему могло быть трудно рассказать тебе о своих чувствах. Он думал, что у него будет больше времени.

— Подожди секунду. Откуда ты это знаешь?

— Мы вообще-то тоже друзья. Не так, как вы двое, но да, он мне небезразличен. Мы общаемся. Мы с Моби подкалывали его за то, что он сохнет по тебе, сколько мы его знаем.

— Вы оба придурки.

— Но он и сам не признавал этого, пока вы не съехались. Он понятия не имел, что со всем этим делать.

— И вам никогда не приходило в голову предложить ему рассказать обо всем мне?

— Конечно. Постоянно, блять. Но Джордж твердил, что должен быть идеальный момент, и его доводы звучали убедительно. Он думал, ты разозлишься, если он признается не вовремя. — Дарвин ухмыляется. — И ты бы разозлилась. Ты бы решила, что он ставит под удар вашу дружбу, или твою независимость, или еще какую-нибудь херню. А потом ты взяла и обручилась с парнем, которого едва знала.

— И он позволил мне думать, что Нейт ушел из-за чего-то, что сделала я! — говорю я, и мой голос срывается на крик. — И ты тоже позволил мне так думать.

— Нейт ушел, потому что понял: с ним ты никогда не была самой собой. Он увидел то, что ты из своего чистого упрямства отказывалась признавать.

— И что же это?

— Что вы с Джорджем созданы друг для друга, — продолжает Дарвин, понижая голос. — Я всё понимаю. Мы не говорим о том времени, когда мама ушла, но это повлияло на каждого из нас. Я имею в виду… вон, Моби вообще вырос полным придурком.

Я неохотно усмехаюсь.

— Абсолютный чудик.

— Мне раньше кошмары снились, что мама снова уйдет, — говорит Дарвин. — А теперь мне снится, что Ань исчезает посреди ночи.

В горле встает ком. Я этого не знала.

— Ань никогда бы так не поступила.

— Знаю. Это нерационально. Но это сидит внутри — этот страх, что тебя бросят. Спорим, у тебя он тоже есть.

Слезы сами наворачиваются на глаза, и я киваю.

Взгляд Дарвина смягчается.

— И я боюсь причинить боль людям, которых люблю, — шепчу я.

— Фрэнки. Ты бы никогда не причинила вред Джорджу.

— Но я уже причинила, — говорю я ему. — Я была так зациклена на собственной ерунде, что упустила из виду то, что видели даже вы с Моби.

— Не стану спорить. Ты бываешь непрошибаемой, когда сама того хочешь. Но я готов поспорить, что за все те десятилетия, что вы дружите, не было ни единого раза, когда бы ты намеренно причинила Джорджу боль. В детстве ты охраняла его как маленький гремлин, и ты ни капли не изменилась. Ты любишь его.

— Люблю.

— Так в чем тогда проблема? — снова спрашивает Дарвин.

— В этом-то и проблема. Я люблю его, но у меня в жизни полный хаос, — я обвожу рукой свою спальню. — Сейчас, наверное, худшее время для начала отношений. Эта связь с Джорджем… она слишком важна, чтобы рисковать и всё просрать. Мне нужно сделать всё правильно.

— Смешно, — говорит он. — Джордж всегда говорил то же самое.

Я возвращаюсь в постель и сплю, пока посреди дня меня не будит теплый аромат ванили и сахара. На телефоне оказывается несколько пропущенных вызовов от Авроры и длинное текстовое сообщение:

Нейт мог бы быть честен со мной. Ему вовсе не обязательно было бросать меня, оставив лишь записку и наедине с моими собственными комплексами. Я хмурюсь, глядя на экран, а затем звоню ей.

— Нейт может идти на хер, — говорю я, едва Аврора снимает трубку. Хотя где-то на подкорке я понимаю, что он оказал мне услугу.

— И тебе привет.

— Я в таком смятении. Я не знаю, что делать и что я вообще должна обо всем этом думать.

— Что случилось? — я слышу тревогу в том, как меняется ее голос.

Я рассказываю Авроре о великолепных последних нескольких днях и об их катастрофическом финале.

— Джордж годами скрывал от меня эту огромную тайну. Я собиралась замуж за Нейта, а Джордж просто отдалялся бы от меня всё сильнее и сильнее. И он даже не планировал ничего рассказывать мне, когда мы были в Тофино. Это я сама подтолкнула все события.

— Ну да. Джордж не мог признаться в своих чувствах, пока ты отходила после разрыва с Нейтом.

— Я уже пережила расставание с Нейтом.

— Джордж этого не знал. Он позволил тебе взять инициативу в свои руки. — Она вздыхает. — Если подумать, это чертовски романтично.

Она такая сентиментальная. Я прямо говорю ей об этом.

Аврора пропускает мои слова мимо ушей.

— Мы всегда так зациклены на собственном опыте и на том, как сами интерпретируем партнера. Но они-то в этот момент прокручивают в голове совсем другую историю. Попробуй посмотреть на вещи с точки зрения Джорджа. Вспомни, с каким неприятием со стороны отца ему пришлось столкнуться. Может, он просто не мог поверить, что ты когда-нибудь увидишь в нем кого-то большего, чем просто друга.

Я вздыхаю. Это именно то, о чем я думаю с самого разговора с Дарвином.

— Но вообще-то я уже видела Джорджа голым. Назад пути нет.

Она смеется.

— Ну, тогда только вперед.

Внизу мама как раз достает печенье из духовки.

— С шоколадной крошкой, — говорит она, ставя противень на плиту. — Ничего особенного. А вот те уже можно есть. — Она указывает на порцию, которая остывает на решетке.

Мама выражает свою любовь с помощью сахара, сливочного масла и яиц. Я сажусь на табурет напротив неё у кухонного острова и откусываю печенье. Шоколад внутри еще тягучий. Само печенье — теплое и мягкое, и соли в нём ровно столько, сколько нужно.

— Ну как? — спрашивает она, пока я жую.

Я отвечаю с набитым ртом:

— Пять звезд.

— Я увеличила порцию вдвое, чтобы отправить немного Дарвину для девочек. И подумала испечь тот лимонный кекс, который тебе так нравится. Поможешь?

Я сползаю с табурета, нахожу в ящике второй фартук и повязываю его вокруг талии.

Мы работаем в тихом единообразии: мама отмеряет ингредиенты, а я снимаю цедру и выжимаю сок из лимона. Именно здесь мы понимаем друг друга лучше всего — когда трудимся бок о бок на кухне.

— Хочешь рассказать мне, что произошло? — спрашивает она, пока я ставлю форму в духовку.

— Нет. Думаю, мне нужна передышка, — мне необходим перерыв от мыслей о Джордже.

Когда мы заканчиваем, мама наполняет раковину, чтобы вымыть миски, а я беру кухонное полотенце и встаю рядом с ней.

— Думаю, сейчас самое время рассказать мне о твоих китах, — говорю я, когда мы уже почти закончили. — Мне бы не помешало отвлечься.

— Ты хочешь узнать что-то конкретное? — она смотрит на меня своими фиалковыми глазами, точь-в-точь как у меня.

— Я хочу знать, почему ты их так любишь.

Я хочу знать, почему ты ушла.

— Почему я люблю китов? — она обдумывает вопрос, выкладывая печенье горкой на тарелку. — Давай посидим на улице.

С тарелкой печенья мы направляемся к качелям на веранде. Я устремляю взгляд на высокую траву, шуршащую в поле.

— Когда ты была совсем маленькой, — начинает мама, — года в два или три, ты обожала мячи.

Я смеюсь.

— Что, прости?

— Да, правда! Ты просто безумно любила мячи. Любые. Футбольные, теннисные, шипованные, мячи для гольфа, для американского футбола. Я даже сделала для тебя альбом с картинками всевозможных мячей, и ты могла назвать каждый из них. У Дарвина был период увлечения динозаврами. Моби обожал пазлы. А ты любила мячи. А у меня в детстве это были киты. Первого, которого я помню, я увидела в заливе Фанди. Мне было, наверное, года три или четыре, и я была совершенно заворожена.

Я помню это по сказкам, которые она рассказывала мне раньше.

— Это был горбатый кит, верно?

— Всё верно, — она улыбается. — Мы вышли в море на лодке моего дяди. То, как кит выпрыгивал из воды, было похоже на балет. Мне самой хотелось стать этим китом. Я представляла, как живу в океане вместе с русалками, дельфинами и белухами.

— Как в той сказке перед сном.

Она задумчиво улыбается.

— Да. И я никогда не переставала любить китов. В шестом классе я делала школьный проект о китах, которые мигрировали через наш залив.

Всё это звучит знакомо, но прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как я слышала эту историю в последний раз.

— Когда мне было тринадцать, я умоляла твоих бабушку с дедушкой отправить меня в летний лагерь по изучению морских млекопитающих, который организовывал Канадский институт китов. Я расплакалась, когда они сказали «да». Именно там я узнала о гладких китах и о том, насколько близко они находятся к вымиранию. Это окончательно закрепило моё призвание. — Проблема гладких китов, как ты знаешь, заключается в том, что они размножаются недостаточно быстро, чтобы компенсировать количество особей, ежегодно погибающих от столкновений с судами и запутывания в рыболовных снастях. Я не совсем понимала, как именно хочу помочь, но знала, что должна, — она делает паузу. — А потом вмешалась жизнь.

Я слушаю, как мама излагает мне свою версию этой самой жизни.

О том, как тяжело ей дался переезд в Онтарио с Восточного побережья в девятом классе. О том, как она начала встречаться с моим отцом вопреки собственному здравому смыслу. Она была той, кто разорвал их отношения перед ее отъездом в университет, ведь она знала, что однажды вернется к морю. Все ее мысли занимали киты, и ничто не должно было встать у неё на пути. Они с папой остались друзьями, но она никак не могла выбросить его из головы, и после долгих лет попыток отрицать свои чувства она наконец им поддалась.

— Когда я узнала, что беременна, я была без памяти влюблена в твоего отца, — говорит она мне. — Я знала, что хочу создать с ним семью, пусть даже время для этого было далеко не идеальным.

Ей оставалось всего несколько недель до начала полевой стажировки в Океанариуме Новой Англии, где она должна была изучать и отслеживать североатлантических гладких китов.

— Я думала, что смогу заниматься этим на ранних сроках беременности, но у меня была жуткая тошнота. Я даже взглянуть на море не могла без того, чтобы меня не выворачивало наизнанку. Мысль о том, чтобы ступить на борт лодки, вызывала отвращение. Меня постоянно рвало. Никакая еда не задерживалась в желудке.

— Я этого не знала, — тихо говорю я.

— Это называется hyperemesis gravidarum — неукротимая рвота беременных. Крайняя степень токсикоза, только вот у меня это длилось целыми днями. Было такое чувство, будто собственное тело предало меня. Я не могла делать ничего, кроме как лежать в постели. Мои соседки по комнате ничего мне не говорили, но их жутко раздражало то, что меня постоянно тошнило. И, — она поворачивается ко мне, — я скучала по твоему папе. Скучала по семье. Мне нужна была моя мама. Когда я уезжала с Восточного побережья, я знала, что возвращаюсь домой навсегда. Я поступала практично: у твоего отца был бизнес и стабильный доход. А дома нас ждали две пары будущих бабушек и дедушек, готовых во всем помогать.

Мы наблюдаем за тем, как пара кроликов скачет через поле.

— В первые несколько месяцев после рождения Дарвина я очень много думала о китах, — говорит она.

Я улыбаюсь.

— Ну еще бы.

— Гладкие киты — исключительные матери. Они обрекают себя на голод, чтобы выкормить детенышей, и кормят их до двух лет, проплывая тысячи миль вместе со своим малышом, обеспечивая ему защиту и обучая его общению и добыче пищи.

Я беру ее руку в свою и мягко говорю:

— Ты ведь понимаешь, что ты не кит, правда?

Ее голос перехватывает от подступивших слез:

— Но я пыталась. Я пыталась быть матерью-китом. Я так сильно, так сильно вас всех любила. Но шли годы, и во мне начала зреть злость. Злость на саму себя за то, что отказалась от шанса на карьеру. Злость на твоего отца за то, что он мне это позволил. Это была какая-то тихая, глухая ярость, которая разъедала меня изнутри. Но я не хотела быть такой — ни для вас, ни для самой себя. Поэтому мы с твоим отцом решили, что мне стоит попробовать.

Ее глаза наполняются слезами.

— Я знаю, что ты так и не смогла меня простить. Но мне кажется, если бы я осталась, я бы просто зачахла.

— Почему вы с папой не усадили нас и не объяснили всё вместе?

— Я не могла, — говорит она. — Просто не могла. Я знала, что единственный способ для меня уйти — это переступить через порог, пока вы все спите.

— Я ненавидела тебя, — признаюсь я, и мой голос срывается, когда я пытаюсь сморгнуть слезы. — Я ненавидела то, что ты променяла нас на китов, а потом вернулась домой, пекла пироги и больше никогда о них не упоминала.

— Вы сами этого не хотели.

— Хотели! Конечно же, мы хотели. Мне казалось, что ты стала совсем другой. Как будто я снова потеряла свою маму.

Она нежно гладит меня по щеке.

— Самки гладких китов чаще погибают от столкновений с судами, — говорит она. — Согласно одной из теорий, это происходит потому, что матери остаются у самой поверхности воды, пока их детеныши кормятся, но именно там они наиболее уязвимы для морского транспорта. Мне бы хотелось быть такой же сильной, как они. Мне не следовало уезжать, — говорит она, и ее голос срывается. — Мне нужно было оставаться на поверхности вместе с вами. Я должна была защитить вас.

Я обнимаю маму, желая защитить и ее саму.

— Что заставило тебя вернуться сюда? — спрашиваю я. — Почему мы все не переехали на Восток, чтобы ты могла работать?

Ей требуется немного времени, чтобы взять себя в руки.

— Твой отец поехал бы. Мы говорили об этом. Но за несколько дней до того, как я решила вернуться домой, я наблюдала, как спасательная команда пыталась освободить кита из толстого каната, который обмотался вокруг ее шеи и спины. Ее раны уже были глубокими, но кит всё равно боролся. Попытки освободить запутавшегося кита — это тяжелая, опасная работа. И пока я смотрела, как этот кит бьется в воде, я думала о том, как же мне повезло. — Ее глаза всё еще блестят от слез. — Мы все по-своему запутались в каких-то путах, но я, по крайней мере, сама выбрала свои узы. Я была привязана к тебе, к твоим братьям и к твоему отцу, и я натянула этот канат так сильно, как только могла. И я поняла, что мне нужно найти дорогу обратно.

— Но кроме того, — добавляет она, — меня тошнило каждый божий раз, когда я ступала на борт лодки.

— Что? — я давлюсь от смеха.

— Я совершенно не переношу качку, — признается она, глядя на поле. — Думала, что со временем привыкну к морю, но нет. То, сколько раз меня выворачивало за борт, было просто отвратительно и стыдно, но в то же время это казалось своего рода знаком.

Я внимательно смотрю на свою маму — женщину, которая оказалась гораздо сложнее, чем я позволяла себе думать все эти годы.

— Знаю, что вела себя ужасно, но я была счастлива, когда ты вернулась домой.

— Я тоже.

— А как же Франческа? — спрашиваю я. — Когда ее видели в последний раз?

В ее глазах появляется глубокая скорбь.

— Милая, я не знаю, как тебе об этом сказать, — она берет мои ладони в свои. — Франческа погибла два года назад.

Это застает меня врасплох. Я прижимаю руку к груди.

— Как?

— Столкновение с судном.

— Несчастный случай на воде?

Мама кивает.

— Ее тело нашли дрейфующим у побережья Виргинии. Смещение позвоночника, переломы позвонков и поясничного отдела.

— Ох, — это всё, что я способна из себя выдавить.

— Я думала, ты не захочешь этого знать, — говорит мама. — Да и это правда было так грустно. Незадолго до гибели ее видели с детенышем неподалеку от Флориды. Теленок был слишком мал, чтобы выжить без матери.

— Значит, они обе погибли? — я вытираю слезы.

— Мне так жаль.

— Я ведь на самом деле не ненавидела ее, понимаешь? — я-то всегда считала, что она всё еще там, в океане, — моя названая сестра-кит.

Мама целует меня в висок.

— Я знаю, родная.

Мы сидим так очень долго, вглядываясь в бескрайнее поле. И когда ветер пробегает рябью по траве, она колышется в точности как океан.

Той ночью я прощаюсь с Франческой наедине в своей спальне, вслух повторяя строчки знакомой с детства истории:

«Давным-давно жили-были девочка по имени Франческа и кит по имени Франческа. Девочка Франческа жила у самого моря, а самым лучшим в жизни у моря были киты.

Франческа любила китов, которые кормились в водах у ее дома в заливе Фанди. Она круглый год ждала их возвращения. Ждала, когда зима сменится весной. Ждала, когда весна подползет поближе к лету, ведь именно тогда приплывали первые киты. Огромные финвалы и изумительные малые полосатики появлялись вместе с морскими свиньями. Вскоре заплывали белобокие дельфины и горбачи. К тому времени, как заканчивались школьные занятия, здесь собирались уже почти все киты. Гринды и сейвалы, а если ей очень везло — белухи, синие киты, кашалоты и даже косатки. Франческа любила абсолютно всех китов, но одного кита она любила больше всего на свете: североатлантического гладкого кита, которого тоже звали Франческа.

Было ужасно забавно носить одно имя с китом, но Франческа ничуть не возражала. Ведь Франческа была очень особенной девочкой, а Франческа — очень особенным китом. Каждое утро девочка пулей вскакивала с постели и смотрела в окно на залив, и кит приветствовал ее, выпрыгивая из воды и обрушиваясь обратно с оглушительным всплеском.

Девочка завтрак съедала вмиг, брала свои ласты, маску — и прыг! И вместе девочка и кит отправлялись навстречу великим приключениям.

Они устраивали наперегонки гонки с камбалой и осетрами, плавали вместе с логгерхедами и кожистыми черепахами. Они искали криль и планктон, чтобы кит рос сильным. Они исследовали рифы из модиолусов и глубоководные кораллы, восхищаясь анемонами и асцидиями. Когда девочка уставала, китиха везла ее на своей спине. Когда девочке было грустно, китиха звала на помощь тюленей, которые лаяли, тявкали и важничали перед девочкой, отчего та всегда смеялась. Когда девочке приходила пора возвращаться домой к ужину, китиха прощалась с ней, взмахнув на прощание хвостом. И каждую ночь и девочка, и кит засыпали счастливыми, готовыми к любым великим приключениям, которые готовил им завтрашний день».

Я шепчу всю эту историю в темноту, а затем произношу:

— Спокойной ночи, Франческа.

Единственное сообщение, которое я получаю от Джорджа, — это СМС, которое он присылает на следующий день после того, как я возвращаюсь домой.

Проходят дни. По утрам я наспех набрасываю рецепты для мультиварки для Бри, но всю вторую половину дня и вечер я с головой ухожу в готовку для себя. Я вкладываю всё свое разочарование, свою надежду и свою душу в приготовление всего, что мне, черт возьми, хочется приготовить. Огород моей мамы достигает своего пика, и она разрешает мне разграбить всё, что мне захочется. Она даже не жалуется на то, как громко я включаю музыку или когда соус пачкает ее столешницы и стены. Но и не убирает за мной. Я сама разбираюсь со своим беспорядком.

Не помню, когда в последний раз чувствовала такую свободу на кухне. Речь идет не о том, чтобы доказать свою состоятельность, и уж точно не о контроле. Речь идет о том, чтобы отпустить ситуацию. В один день я обмакиваю в кляр и жарю цветки цукини, а на следующий — добавляю их во фриттату с козьим сыром. Я жарю на гриле ниагарские персики и смазанные оливковым маслом ломтики багета и подаю их с бурратой, кедровыми орехами, мятой и бальзамическим соусом.

Страницы воображаемой кулинарной книги заполняют мой разум в ярких красках. Простые рецепты, которые демонстрируют ингредиенты со всей страны. Кулинарный тур по Канаде. Приключение через еду. Съедобный паспорт.

Я совершаю долгие прогулки по лесу после дождя и замечаю вешенки и лисички. Я приглашаю Мими на ужин и подаю грибы с орзо, которые она объявляет почти такими же вкусными, как жареный рис. Должно быть, она чувствует, что я не хочу говорить о ее внуке, потому что она не упоминает его до тех пор, пока я не провожаю ее обратно в Большой дом.

— Никто из нас не идеален, Франческа, — говорит она мне. — Даже Джордж.

Это заставляет меня задуматься, потому что идеальность — это именно то, чего я стала ожидать от него. В какой-то момент за последнее десятилетие я перестала видеть в Джордже трехмерного человека.

В другой день я достаю свою машинку для пасты. Я делаю равиоли с начинкой из рикотты и мангольда из огорода и подаю их, когда Дарвин, Ань и Бёрди приходят на ужин, вместе с жареным сыром и морковными палочками для моей племянницы, которые она объявляет как:

— Вкусно! Вкусно! Вкусно!

Большинство вечеров проходят с моей мамой на веранде, пока папа смотрит бейсбол. Между нами появилась мягкость, которой не было раньше. Она занялась вязанием и проводит эти вечера, проклиная свитер, который вяжет для Бёрди, пока я пристально смотрю на поле. Джордж никогда не выходит у меня из головы. Более молодые версии нас повсюду, куда бы я ни посмотрела. Смеющиеся маленькие призраки, бегущие сквозь живую изгородь, лежащие в траве, произносящие клятвы под яблоней.

Аврора устраивает мне онлайн-сессию со специалистом, и, когда подходит время моего приема, я беру свой ноутбук в Большой дом, где есть место и уединение. Мими говорит мне, что будет на улице приглядывать за тем, как Лео чистит бассейн, и я поднимаюсь наверх, в спальню, где спала в те редкие ночи, когда оставалась ночевать.

— Это потрясающее пространство, — говорит Лидия, мягко вовлекая меня в наш разговор.

И это действительно так. Бархатные шторы того же синего цвета, что и глаза Джорджа. Кровать с балдахином, подходящая для принцессы, и антикварный платяной шкаф.

— Где вы находитесь? — спрашивает она.

Настолько кратко, насколько могу, я рассказываю ей об этом доме и людях, которым он принадлежит.

— Между Джорджем и мной сейчас все действительно сложно, — добавляю я.

— Вы бы хотели рассказать мне побольше о ваших отношениях?

Я начинаю кивать, но затем говорю:

— Вообще-то, я бы хотела поговорить о моей маме.

К концу нашего часа я чувствую себя как холст, натянутый на подрамник. Я поплакала, но в основном я говорила, и говорила, и говорила о своей матери, пока Лидия вставляла фразы вроде: «Должно быть, это было тяжело» и «Что вы при этом чувствовали?». Стоит моим глазам слегка заблестеть от слез, как тут же следует: «Что у вас поднимается внутри прямо сейчас?». Это выматывает, но это также приносит облегчение. Я не избавилась от всей тяжести, которую таскала с собой так долго, но, думаю, я оставила один слой на полу, словно змея, сбрасывающая кожу.

— Если вы открыты к этому, я бы хотела поговорить с вами еще раз на этой неделе, — говорит Лидия.

— Дважды за неделю? Должно быть, у меня совсем всё запущено.

— Вовсе нет. Но похоже, что прямо сейчас вам не помешала бы дополнительная поддержка.

— Да, — говорю я. — А мы ведь даже не поговорили о Джордже. — Или о Нейте, если уж на то пошло.

Она смеется.

— Тогда забронируем еще одну встречу?

И мы это делаем.

Проходит неделя. Наступают длинные выходные в честь Гражданского праздника. Я говорю семье, что в понедельник днем у нас будет пикник на поле. Я наполняю контейнер дикой малиной, которая растет вдоль Олд-Стоун-роуд, а мама печет пирог с персиками и малиной. Папа жарит на барбекю курицу и ребрышки. Я делаю фаршированные яйца и картофельный салат, кукурузу и коулслоу. Моби возвращается домой и привозит с собой Мими. Я расстилаю покрывала на поле. Дарвин приносит стулья, чтобы наши родители и Мими могли сесть, и мы едим, смеемся и пачкаемся с ног до головы. Это самое веселое время, которое я проводила со своей семьей за долгий срок. Но я скучаю по Джорджу так остро, что чувствую это физически — острой болью в боку. Я извиняюсь и ухожу, чтобы вынести блюдо с нарезанным арбузом, и прижимаюсь лбом к кухонной столешнице, заставляя себя не плакать.

Было так много моментов, когда мне хотелось поговорить с ним, когда я отчаянно жаждала услышать его голос, но я удерживала себя от того, чтобы связаться с ним. Я хочу быть уверенной в себе, когда сделаю это.

Я открываю телефон на нашей цепочке текстовых сообщений.

«Я скучаю по тебе», — пишу я.

Но я не уверена, что еще тут можно сказать, поэтому я убираю телефон, оставив сообщение неотправленным.

Когда я возвращаюсь к остальным, моя мама сидит на покрывале и похлопывает по своим коленям. Я опускаю туда голову, закрываю глаза и слушаю свою семью, зная, что кого-то не хватает.

Проходит еще одна неделя. Мы с Мими пьем чай со льдом, пока Лео чистит бассейн, и когда она упоминает кое-что о том, что дедушка Джорджа так и не научился плавать, я осознаю, что никогда не спрашивала ее о том, как она встретила великого Эдварда Сент-Джеймса.

Она рассказывает мне, что танцевала в «Жизели», исполняя партию мстительной повелительницы вилис Мирты. Однажды вечером, во время поклонов, она заметила огромного мужчину в первом ряду. Он выглядел совершенно не к месту, дородный и бородатый, но он уже был на ногах, как только она сделала свой финальный поклон, улыбаясь прямо ей.

И затем он оказался там, за кулисами, вместе с женихом примы-балерины, своим близким другом. Эдвард спросил Мими, такая же ли она злобная в реальной жизни, как и на сцене, и когда она ответила «да», он расхохотался так громко, что ей показалось, будто она почувствовала, как задрожали стены. Это был великолепный грудной рев. Мими была сражена наповал.

— Он был красив и богат, и занят лесозаготовительным бизнесом своей семьи здесь, что меня вполне устраивало, так как я чертовски здорово проводила время в Монреале. Мы постоянно писали друг другу. О, как Эдвард писал! Вот откуда у Джорджа его талант. Он навещал меня при первой же возможности, а потом я получила травму.

— Я не знала этого.

— Я не люблю об этом говорить. Это была моя собственная вина — стрессовый перелом большеберцовой кости. Я слишком сильно себя истязала, игнорируя знаки, и это положило конец моей карьере, — Мими прикуривает сигарету.

— Мне так жаль.

— Это было давным-давно. Эдвард приехал тут же. Он позаботился обо мне. Сделал предложение. Я приехала сюда и начала новую жизнь. Она отличалась от той, которой я жила прежде, но была не менее волшебной.

— Это красивая история, — говорю я.

— Это не история, ma puce[11]. Это моя жизнь.

Побуждение исследовать накатывает, когда той ночью я ложусь в постель, зудящее, как комариный укус. Эта потребность настолько велика, что я не могу уснуть. Я вспоминаю, как лежала в этой комнате в детстве, желая, чтобы произошло что-нибудь интересное, уверенная, что моя жизнь будет полна невероятных приключений. Но я не ребенок, и если я хочу приключений, я сама должна их найти.

Я открываю свой ноутбук и при свете экрана начинаю планировать свою следующую поездку. Я уже бывала так далеко на западе, как только возможно в этой стране. Теперь я хочу отправиться на восток. Ньюфаундленд, думаю я. Или, может быть, Остров Принца Эдуарда. Может быть, мама поехала бы со мной. Может быть, она могла бы показать мне своих китов.

Шестнадцатого августа, спустя три месяца после свадьбы, которая так и не состоялась, я иду со своей мамой на гаражную распродажу. Я спасаю винтажную тарелку «Ridgway Heritage» и кладу начало своей новой коллекции. В моей воображаемой кулинарной книге я презентую каждое блюдо на разномастном старинном фарфоре. Может быть, несколько глиняных изделий, чтобы придать современный вид.

Я могла бы разделить книгу по частям страны: побережье, леса, равнины… Никаких рецептов для мультиварки, но и ничего слишком вычурного. Она ощущалась бы мной. В тот вечер я пишу Бри смс.

На следующий вечер я делаю тесто для пиццы и обжариваю его на углях с домашним томатно-базиликовым соусом и свежей моцареллой. Сверху я выкладываю рукколу и прошутто. Дарвин смотрит игру с папой, поэтому мы с мамой уносим свои порции на веранду вместе с бокалами красного вина.

— Когда ты поняла, что влюблена в папу? — спрашиваю я.

— О господи. Я правда не смогу тебе сказать. Это было так давно. Но я не думаю, что был какой-то один конкретный момент.

— То есть это не была любовь с первого взгляда, как у него?

Она фыркает.

— Это твой папа так сказал? Да он всё приукрашивает. Нет, это не была любовь с первого взгляда. — Она откусывает кусочек пиццы, размышляя. — Не пойми меня неправильно: я считала твоего отца симпатичным. Но то, что заставило меня полюбить его, было накоплением огромного количества вещей за эти годы — разговоров, маленьких жестов, шуток. Ему было интересно всё, что я говорила. Он хотел, чтобы я достигла своих целей, так же сильно, как и я сама. Моя любовь к нему была похожа на ведро, оставленное под дождем, в которое медленно собиралась вода, капля за каплей, пока в один прекрасный день она не полилась через край. — Она пожимает плечами. — Он был моим партнером. Человеком, которого я хотела видеть рядом и в хорошие времена, и тогда, когда казалось, что мир рушится.

— Когда ты так говоришь, это звучит просто, — произношу я.

Мы слушаем песню козодоя[12], и мама похлопывает меня по колену.

— Любовь — это самая простая вещь. Отношения — вот что самое сложное.

Она говорит не о нас, но это напоминает мне о том, что я так долго ждала, чтобы спросить ее.

— Ты бы не согласилась поехать со мной как-нибудь на восток? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос не звучал испуганно. — Я бы хотела, чтобы ты показала мне своих китов.

Она поворачивается ко мне с удивлением.

— Разве тебе не хочется увидеть их снова? — спрашиваю я.

— Я бы с радостью, дорогая.

После того как родители ложатся спать, я сижу на качелях на веранде, вглядываясь в силуэт яблони на фоне ночного неба. Я думаю о своей маме, о Мими и о тех предположениях, которые я строила насчет чужих жизней, и отправляю Джорджу сообщение.

Он отвечает через несколько секунд.

Через тридцать дней после того, как я в последний раз видела Джорджа, я просыпаюсь до того, как солнце полностью взошло, словно кто-то позвал меня по имени. Но в комнате пусто. Единственный звук — это колыхание штор у открытого окна. Мое сердце бьется часто. Не забыла ли я что-то сделать, где-то быть?

Когда я встаю с постели, чтобы закрыть окно, я вижу, что небо окрашено полосами багрового и рубинового цветов. Признаков дождя пока нет, но сладость ветра подсказывает мне, что он приближается.

Красное небо утром — морякам предупреждение.

Мой взгляд привлекает коричневое размытое пятно у живой изгороди. Два кролика наслаждаются завтраком прямо у того места, где расходятся ветки кедра. Точно так же, как в детстве, я чувствую притяжение чего-то, что ждет меня.

Босиком, в одной ночной рубашке я проскальзываю вниз по лестнице и спешу по блестящей от росы траве. Кролики бросаются в живую изгородь, едва завидев меня. К тому времени, как я добираюсь до почтового ящика, у меня уже перехватывает дыхание. Маленький бревенчатый домик теперь потемнел от времени и стал серым, и он поскрипывает, когда я приподнимаю его крышу.

Внутри лежат листы бумаги, вырванные из блокнота и сложенные пополам.

Джордж дома.

Я колеблюсь, прежде чем протянуть руку и достать эти страницы. Я знаю, что бы ни было написано в этих письмах, это снова всё изменит. Я закрываю глаза, а затем забираю их.

Почерк Джорджа — это хаос из курсива и печатных букв, слова так и мчатся из-под его ручки. Я читаю письмо прямо там, в ночной рубашке и босиком, только для того, чтобы обнаружить, что это, на самом деле, вовсе и не письмо.

Это история Джорджа.

Волоски на моих руках встают дыбом. Я никогда не слышала этого раньше.

В оцепенении я плетусь обратно к дому. В груди так тесно, что я ложусь на пол, подложив подушку под плечи, чтобы попытаться освободить больше пространства между ребрами. Я перечитываю историю еще дважды.

«Эта любовь была дикой и всепоглощающей».

Да, думаю я. Так и есть.

Я поглощена целиком. Я провела всю свою жизнь, защищая себя именно от этого чувства. От этой беспомощности. От этого экстаза. Но у меня нет выбора. Я отдаюсь ему без остатка.

Я всё еще лежу на полу, когда спускается мой папа, чтобы поставить кофе. Он уже одет в свой комбинезон «Carhartt» — почти каждая вещь в гардеробе моего отца куплена в «Mark’s Work Wearhouse».

— Всё в порядке? — спрашивает он.

— Не особо.

Когда кофе готов, он приносит мне кружку и ломтик бананового хлеба и устраивается в своем кресле, пока я сижу на ковре, скрестив ноги по-турецки.

— Джордж — хороший парень.

— Я знаю.

— И я люблю его как сына.

— Я знаю, пап, — с самого начала мой папа предложил Джорджу место под своим крылом. Мы все получали особенное время один на один с отцом в его мастерской, и Джордж не был исключением. Однажды я застала их за ошкуриванием дверцы шкафа, папа рассказывал Джорджу о том, как они встретились с мамой.

Папа делает глоток кофе и ставит кружку.

— Но ты можешь уйти, если так будет правильно для тебя. Я никому не позволю донимать тебя из-за этого.

— Спасибо, — шепчу я, чувствуя, как подступают слезы. Я отламываю кусочек бананового хлеба и запихиваю его в рот. Я практически уверена, что он позовет на помощь подкрепление, если я разревусь. — Я не хочу уходить.

Он кивает.

— Так и думал.

Бри поручила мне поработать на опережение над праздничными блюдами, так что весь день я готовлю шесть видов начинки и придумываю новые варианты индейки. Мы съедаем результаты на ужин, и я чуть не придушиваю отца, когда он заявляет, что начинка с абрикосом и колбасой — это шедевр, и почему это мы каждый год готовим одно и то же?

В ту ночь, после того как папа ложится спать, мы с мамой зажимаем мороженое с соленой карамелью между ее печеньями с шоколадной крошкой и едим их, стоя у кухонной столешницы.

— Кажется, я влюбилась в Джорджа, — говорю я.

Она откладывает свое мороженое на столешницу и отряхивает крошки с рук.

— Хочешь поговорить об этом?

— Да, — отвечаю я. И мне правда этого хочется.

Мы сидим рядышком на качелях на веранде, и я рассказываю маме о планах Джорджа. Я рассказываю ей про плавучую сауну, про серфинг и про еду. Но главным образом я говорю о том, как неделя в Тофино заставила меня увидеть Джорджа в новом свете.

— Я всегда знала, что он привлекателен — и внешне, и внутренне. Но каждый раз, когда я ловила себя на подобных мыслях о нем, я их игнорировала. Я загоняла его в самый дальний угол своего разума и никогда не выпускала оттуда. Но в ту неделю… его больше не было в углу, и я увидела, каким невероятным мужчиной он стал. Он ведь всегда был просто Джорджем, понимаешь? Он всегда был рядом. А теперь он… — Я пристально смотрю на живую изгородь, которая отделяет наш участок от Большого Дома. — Джордж.

Я люблю его. Люблю так сильно, что мне кажется, будто я могу в этом утонуть. Мне нравится, что он рядом, но при этом дает мне личное пространство. Мне нравится, как он задевает меня, заботится обо мне и ни в чем не дает мне поблажек. — Я снова поворачиваюсь к маме.

— У тебя есть для меня какой-нибудь совет?

— Нет. — Она похлопывает меня по колену. — Я знаю, что ты сама во всем разберешься.

Перед тем как лечь спать, я перехожу через поле, чувствуя, как сердце подступает к самому горлу, и оставляю для Джорджа записку в почтовом ящике.

На следующее утро в почтовом ящике меня ждет чистый белый конверт. На нем почерком Джорджа выведено: «12 ЛЕТ». Я жадно вскрываю его.

В первый раз, когда я читаю его, я смеюсь. Во второй — плачу. Я бы всё отдала, чтобы обнять двенадцатилетнего Джорджа и сказать ему, что придется набраться терпения — что он знал свое собственное сердце гораздо лучше, чем его лучшая подруга знала свое.

На обратной стороне конверта Джордж написал вопрос: «Хочешь продолжения?»

Я весь день ношу письмо в заднем кармане. Не знаю, почему я тяну с ответом, ведь вопрос о том, хочу ли я продолжения, даже не стоит. Мне оно необходимо. После ужина я пишу «Да» на клочке бумаги и оставляю его в скворечнике.

Утром меня ждет еще один конверт.

Письмо ждет меня каждое утро.

Проходит пять дней, и мы не разговариваем. Интересно, чувствует ли Джордж, что мне нужно это пространство, это время, чтобы побыть наедине с каждым письмом и позволить им заново переписать наше прошлое. Каждое из них — это откровение, и я собираю их, как величайшие сокровища, прижимая к груди, пока несу в свою спальню, где перечитываю их снова и снова. Я думаю о синеглазом мальчике, который боялся поделиться своими чувствами с лучшей подругой, и о том, как он вырос в мужчину, державшего свое сердце под замком. Интересно, упускали ли мы всё это время что-то важное или же становились сильнее? Готовились ли мы, собирали ли припасы, задраивали ли люки перед штормом?

Нам с Джорджем всегда было нелегко делиться друг с другом своими самыми сокровенными, уязвимыми чувствами. Он не хотел рисковать той надежностью, что у нас была, а я смотрела в эти синие глаза и упорно отказывалась замечать то, что скрывалось внутри. Но больше я не стану отводить взгляд.

Я вырываю лист бумаги из своего блокнота и пишу записку для Джорджа. После ужина я отношу ее к почтовому ящику.

Летом цикады поют весь день напролет, но они замолкают, как только солнце скрывается за горизонтом. Вечер тих. Воздух пропитан медовым ароматом свежескошенной травы. Папа аккуратно подстригает ее возле дома, но там, в поле, она касается моих ног, словно делясь секретом. Возле живой изгороди что-то шевелится, и я замираю, всматриваясь в темноту в поисках кролика или лисы, но ничего не вижу. Это просто игра теней.

Когда я приближаюсь к просвету, прямо у моих ног проносится лесная полевка. Я приседаю, провожая взглядом то, как она юркает под кедры. Когда я поднимаюсь, Джордж уже стоит по другую сторону изгороди. Его волосы отросли с нашей последней встречи — на голове настоящий шторм с побережья, а на щеках проступает жесткая щетина. Он босой, на джинсах в районе колена дыра, а рубашку не мешало бы погладить. Он выглядит точь-в-точь как песня о любви. В руках он держит небольшой деревянный сундучок — из красного дерева, с вырезанными на крышке цветами. Я провела часы, а то и целые дни своей жизни, гадая, что же Джордж хранит внутри него.

Я приподнимаю сложенный листок бумаги.

— Я собиралась оставить это тебе.

— Что там написано?

— Там написано: «Я бы хотела получить остальные мои письма».

Даже в сумерках я вижу, как в глазах Джорджа вспыхивает веселье.

— Твои письма?

— Они адресованы мне. Так что технически они мои.

Я наблюдаю за тем, как дергается его кадык, когда он сглатывает. Никогда раньше не думала, что обычный глоток может выглядеть красиво, пока не заметила это движение на шее Джорджа. Он протягивает мне сундук.

Я забираю его у него, проводя ладонями по вырезанным на крышке лилиям.

— Он принадлежала моей маме, — говорит Джордж. — Внутри еще больше писем. Открытки. Записки. Ты можешь забрать их все.

Я удивленно поднимаю на него глаза.

— А я всегда думала, что ты прячешь здесь что-то запрещенное.

— Не совсем так. — Он проводит ладонью по подбородку. — Хотя некоторые письма были слегка… с фантазией. Считай, что я тебя предупредил.

Мы улыбаемся друг другу, оба нервничая, и мне кажется, будто я снова вижу Джорджа в самый первый раз.

— Поверить не могу, — бормочу я. — Мне понадобится время, чтобы осознать всё это.

— Бери столько времени, сколько нужно. Я буду здесь, когда ты будешь готова поговорить.

— Спасибо, — шепчу я.

Он кивает.

— Доброй ночи, Фрэнки.

Я смотрю ему вслед, и мне кажется, будто он уносит с собой мое сердце.

— Джордж. Подожди.

— Он останавливается, оборачиваясь и глядя на меня через плечо.

— Я не хочу читать их одна.

Он замирает, а затем кивает в сторону Большого Дома.

— Хочешь войти?

Теплый ветерок вальсирует в кронах деревьев.

— Не знаю. Я слышала, там живет ведьма.

Он шагает обратно ко мне, и на краю его губ играет усмешка.

— Она не ведьма, — говорит он. — Она моя бабушка. Там нет ни глаз тритона, ни лягушачьих лапок. И черной кошки там тоже больше нет.

— Хм. — Я всматриваюсь в Большой Дом позади него. — Я не уверена. Выглядит так, будто там вполне могла бы жить ведьма.

Голос Джорджа звучит так же тихо, как шелест листьев в ветвях над нами:

— Тебе придется мне поверить.

Его взгляд скользит по моему лицу, а затем он поднимает руку, слегка касаясь большим пальцем моей скулы. По спине пробегает дрожь.

— Заходи в дом, Фрэнки.

Мими ждет нас у двери. Она одета в домашний халат и свой рыжий парик, в руке тонкая сигарета, а свободная рука покоиться на животе.

— Франческа, дорогая. — Она кивает на сундучок, который я прижала к боку. — Я годами твердила ему, чтобы он отдал их тебе. Он всё заладил, что ждет идеального момента, а я повторяла, что такого понятия вообще не существует.

Я киваю.

— Но я не уверена, что была бы готова к ним раньше. А сейчас — готова.

Я чувствую всю тяжесть взгляда Джорджа на своем лице, пока Мими обдумывает мои слова. Она взмахивает рукой, отметая это предположение.

— Чушь, — говорит она. — Ты просто выгораживаешь его, как обычно.

Я слегка наклоняю голову.

— Точно так же, как ты хранила его секреты.

— С величайшей неохотой. — Мими затягивается сигаретой, улыбаясь. — Но теперь шила в мешке не утаишь. Et qu’est-ce que tu vas faire, ma chère?[13]

— Laisse-la[14], — строго говорит Джордж.

Я смотрю на него, ожидая перевода, но он качает головой:

— Не бери в голову.

Мими прокашливается.

— Я спросила, что ты собираешься со всем этим делать.

Я и сама не замечаю, как постепенно прижимаюсь к Джорджу, наклоняясь к его плечу, пока он не опускает ладонь мне на спину.

— Мы дадим тебе знать, — отвечаю я ей и целую на ночь. Затем я направляюсь в сторону библиотеки, Джордж идет рядом со мной. — Но не жди нас.

Джордж закрывает за нами дверь, заглушая смех Мими, и я оглядываюсь по сторонам. Раньше эта комната казалась такой огромной, такой внушительной. На окнах в свинцовых переплетах висят тяжелые парчовые портьеры, перехваченные посередине шнурами с кистями. Персидские ковры закрывают почти каждый сантиметр деревянного пола. Здесь есть огромный каменный камин, два массивных кресла с ушами и стеганый кожаный диван. И, конечно же, книги. Все стены уставлены полками, забитыми романами и биографиями, и в комнате пахнет их старыми страницами.

Когда мы были совсем маленькими, мы с Джорджем строили грандиозные планы о том, как обустроим Большой Дом, если станем его хозяевами. Мы хотели провести водную горку из окна его спальни прямо в бассейн, посадить лабиринт из кедровой живой изгороди и разбить тыквенную грядку. На Хэллоуин мы бы устраивали дом с привидениями — настолько невероятный и пугающий, что родители везли бы своих детей из самого Питерборо, чтобы просто посмотреть на него. Я бы наряжалась ведьмой, а Джордж — колдуном.

Теперь же всё выглядит немного выцветшим и пыльным, и я чувствую внутренний зов позаботиться об этом месте. Свежая краска и немного усердия. Выветрить сигаретный дым из портьер.

Я опускаю сундучок, протискиваюсь за книжный шкаф и толкаю дверцу чулана. Когда я дергаю за цепочку лампочки, меня поражает, каким крошечным он кажется. Мы слишком большие.

— Мы там больше не поместимся, — говорю я, глядя на Джорджа через плечо.

— Мы выросли.

Я пристально смотрю на голую лампочку, свисающую над несчастным метром свободного пространства, которое когда-то служило штабом нашей дружбы — местом, где мы строили планы, писали клятвы и спорили о воображаемом лабиринте. Я не помню, сколько нам было лет, когда мы в последний раз втиснулись в объятия этого чулана. Интересно, понимали ли мы тогда, что уже перерастаем его тесные границы? Путались ли наши руки и ноги? Были ли мы уже в том возрасте, когда сидеть, прижавшись друг к другу, становилось неловко?

Мы больше никогда не будем теми детьми, что шепотом плели заговоры и сочиняли истории.

— Это так грустно, — говорю я, возвращаясь к Джорджу. — Неужели тебе не хочется снова свернуться там калачиком и поспорить о том, что должно быть в самом центре лабиринта?

— Секретный сад, — отзывается он.

— Фонтан, — настаиваю я.

Спор такой же старый, как и наша дружба.

— Это действительно грустно, — соглашается Джордж. — Но я не хочу возвращаться назад.

— Нет?

Джордж пересекает комнату и подходит ко мне.

— Но я обещаю, что буду дорожить воспоминаниями, нашими спорами и играми на слабо. Каждым заплывом наперегонки, каждой игрой в «Марко Поло». Всеми деревьями, на которые мы залезали. Всеми ошибками, что мы совершили.

Джордж поднимает руку, убирая прядь волос мне за ухо. Здесь, в этой библиотеке, посреди воспоминаний, я чувствую себя застрявшей между прошлым и настоящим.

— Я тоже буду ими дорожить, — обещаю я. — Всеми ночами, когда мы смотрели на звезды. Забегаловками. Поездками на твоей спине. Каждым совместным ужином.

— Погромами, которые мне приходилось после тебя разгребать.

— Каждым утром, когда твой голос был первым, что я слышала, — говорю я.

— Это лучшие моменты в моей жизни, — признается Джордж.

А ведь их может быть еще так много.

— Прости, что не рассказал тебе про Нейта, — добавляет он. — Я не знал как и очень не хотел, чтобы ты меня возненавидела. Но клянусь, я бы обязательно рассказал.

— Я знаю.

Я знаю тебя.

Джордж годами держал свои чувства взаперти в этом деревянном сундучке. Он всё еще только учится выпускать их наружу. Мы оба учимся.

— Я была удивлена и уязвлена, — говорю я ему. — А еще мне было страшно. У меня просто не осталось сил и места, чтобы посмотреть на вещи с твоей стороны.

— Прости меня, — снова повторяет он. — Ты даже представить не можешь, как сильно мне жаль.

— Думаю, всё-таки могу. Я знаю, что причинила тебе боль, и терпеть себя за это не могу. Твои письма… Они разбили мне сердце, Джордж. — Я сглатываю подступающие слезы. — Ты всегда был самым важным человеком в моей жизни, но я никогда не позволяла себе поверить, что ты можешь быть кем-то большим, чем просто друг. Каждый раз, когда я ловила себя на мысли «а вдруг между нами нечто большее?», я отмахивалась от неё, уверяя себя, что это ничего не значит. Когда ты съехал из нашей квартиры, я запретила себе задумываться, почему это ощущалось так, словно ты вырвал кусок моего сердца и унес его с собой. Ты хотя бы был честен с самим собой. А я оказалась слишком упрямой, чтобы понять, кем ты можешь для меня стать.

Мой лучший друг. Мой возлюбленный. Моя родная душа.

— Фрэнки, — произносит он, беря меня за руку. — Я обожаю твое упрямство.

Я смеюсь.

— Это абсурд. Ты невыносим. И я так сильно тебя люблю.

Его губы накрывают мои прежде, чем я успеваю закончить фразу. Из горла вырывается еще один смешок. Джордж целует меня, а я целую его. Вот что, оказывается, находится в самом центре лабиринта. Джордж и я, целующие друг друга целую вечность.

Я слегка отстраняюсь, встречаясь с его глубокими синими глазами.

— Я люблю тебя, Фрэнки. Моя любовь к тебе — это основа того, кто я есть. Она проросла глубоко в мои кости. Словно сонет, записанный в самом костном мозге.

— Невероятно, — говорю я, и моя улыбка становится шире, чем когда-либо.

— Фрэнки. — Мое имя срывается с его губ хриплым шепотом.

— Джордж.

Он перехватывает свое имя жадным поцелуем. Затем подхватывает меня на руки, отрывая от пола, и несет к дивану. Он садится, увлекая меня за собой так, что я оказываюсь у него на коленях, устроившись верхом. Я обвиваю руками его шею.

Он одаривает меня широкой улыбкой, а затем крадет еще один поцелуй.

— Поверить не могу, что я наконец-то могу это делать.

— У тебя это исключительно хорошо получается.

Он улыбается.

— Я люблю тебя, Фрэнки. Всё, что я вообще знаю о любви — это ты.

Мы теряем себя в поцелуях. В прошептанных признаниях. В прикосновениях. Всё это ощущается совершенно по-новому, словно в самый первый раз. Мы доверяем друг другу секреты одними лишь движениями рук. Даем обещания губами. Мы раздеваем друг друга с трепетом, оставляя полные обожания поцелуи на скулах, плечах и шрамах.

— Знаешь, чего мне всегда хотелось? — спрашивает он, снимая с меня белье.

— Скажи мне, — выдыхаю я.

На его лице появляется лукавая усмешка, и он кивает в сторону чулана.

— Как думаешь, поместимся?

Он протягивает мне руку.

— Есть только один способ узнать.

Мы едва втискиваемся внутрь, но места как раз хватает, чтобы Джордж прижал меня спиной к стене и перекинул мою ногу через свое бедро. Одним сильным толчком он входит в меня, заставляя нас обоих шумно выдохнуть. Мы пристально смотрим друг другу в глаза, и в этот миг передо мной разворачивается вовсе не прошлое — передо мной открывается наше будущее.

Бесконечные возможности. Целая жизнь, полная приключений. Смех. Споры. Танцы. Путешествия. Секс. Еда. Дружба.

И одна неизменная константа.

Мы.

После всего мы так и остаемся лежать, свернувшись вместе на диване и нежно целуясь. Пальцы Джорджа скользят по моему позвоночнику, и вдруг я резко сажусь, вспомнив, зачем вообще сюда пришла.

— Я хочу прочитать остальные твои письма.

— Не сейчас, — отзывается Джордж, приподнимая голову для очередного поцелуя. — Давай оставим это позорище на другой раз.

Я качаю головой.

— Я просто умираю от желания открыть этот сундучок.

Мы одеваемся и устраиваемся на диване, поставив его между нами. Покрасневший Джордж наблюдает за мной, пока я щелкаю защелкой и поднимаю крышку. Она доверху забита обрывками бумаги, открытками, письмами и памятными мелочами нашей дружбы. Перышко голубой сойки. Набросок лабиринта. Меню с моей выпускной презентации в кулинарной школе. Некоторые письма написаны моим почерком. Некоторые — рукой Джорджа. Я вытягиваю одно из своих. Это самодельная открытка: на лицевой стороне нарисованы мы с Джорджем, играющие в поле, а внутри синим маркером выведено послание.

— Помнишь, что ты мне тогда подарила? — спрашивает Джордж.

Я качаю головой.

— Ты поймала жабу и посадила ее в обувную коробку с дырочками в крышке.

— А ты ее выпустил! — восклицаю я, как только в памяти всплывают детали.

— Держать ее там было жестоко.

Я достаю следующее послание, написанное фиолетовой ручкой. По почерку сразу понятно, что здесь я уже подросток.

— Это, должно быть, после той моей попытки тебя соблазнить.

Он смеется.

— Тот зеленый бюстгальтер был настоящей пыткой.

Следом я вытягиваю стикер со времен, когда мы снимали квартиру вместе:

Я качаю головой.

— Здесь есть абсолютно всё.

— Не всё. Я сохранял только те, что заставляли меня улыбаться или смеяться.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, Джордж протягивает мне еще один листок бумаги.

— Вот это мне тоже очень нравится. Нашел, когда вернулся домой в прошлом месяце.

Это та самая записка, которую я оставила ему в почтовом ящике еще в июне:

Я качаю головой, поражаясь.

— Как бы мне хотелось понять это раньше.

— Понять что?

— Что я могу так легко в тебя влюбиться, если просто разрешу себе. — Хотя, с другой стороны, возможно, я всегда это знала. Наверное, именно этого я и боялась.

Он убирает мои волосы назад.

— Ты даже не представляешь, как сильно я на это надеялся.

Сама того не замечая, я тянусь к его очкам и принимаюсь их протирать.

— Обожаю, когда ты так делаешь, — говорит он.

— Правда? Тебя не раздражает, что я вечно их у тебя утаскиваю?

Он качает головой.

— В этой мелочи столько твоей заботы обо мне. Это приятно.

Я буду заботиться о нем. Я буду беречь Джорджа так, как всегда старалась это делать, и я смогу окружить его той заботой, на которую раньше у меня не было права. Я подарю ему всю ту любовь, которую он всегда заслуживал. А он будет любить меня так, как умеет только Джордж. Преданно и бесконечно. Теперь всё это кажется мне таким очевидным. Словно ответ на вопрос, который я никак не решалась задать.

— Тогда я буду протирать твои грязные, сексуальные очки всякий раз, когда мне вздумается, — говорю я.

Он удивленно вскидывает брови.

— Сексуальные?

— О да, — подтверждаю я. — Они тебе невероятно идут.

— Спасибо.

— Теперь я могу прочитать остальные твои письма? — спрашиваю я.

Вместо ответа он целует меня в висок.

Я вытягиваю одно из них — открытку из Ванкувера — и принимаюсь читать. Глаза застилают слезы, пока я жадно глотаю строчку за строчкой, а затем открываю следующее письмо, и еще одно. Джордж пододвигается ближе, обнимая меня за плечи, и я опускаю голову ему на плечо.

Письмо, написанное, когда ему было двадцать пять:

Открытка из Сан-Паулу:

Я поднимаю глаза на Джорджа. А затем сокращаю разделяющее нас расстояние. Внезапно я снова чувствую невыносимый голод по нему. По его телу. По его коже. По его душе, растворяющейся в моей. Я забираюсь к нему на колени и прижимаюсь своими губами к его, заставляя его шумно выдохнуть.

— Ты как?

Он ласково трется носом о мой нос и улыбается.

— Всё еще не могу поверить, — признается он. — Мне понадобится какое-то время, чтобы до конца это осознать.

Мои собственные слова, сказанные чуть раньше.

— Я люблю тебя, — говорю я ему.

Джордж закрывает глаза, впитывая эти слова каждой клеточкой, а затем его губы снова находят мои. Когда он открывает глаза, в них вспыхивает знакомая искорка.

Он осторожно укладывает меня на спину и нависает сверху.

— Я люблю тебя сильнее, — говорит он.

Я смеюсь.

— Ах так, значит это соревнование?

— Нет, — отзывается Джордж, прижимаясь своим лбом к моему. — Я люблю тебя сильнее. Это канон.

— Ну, это мы еще посмотрим. — Я провожу ладонями по его груди, очерчивая пальцами татуировку. — Ты же знаешь, какой азартной я могу быть. И думаю, я смогу доказать обратное.

— Да неужели?

— Ага.

— На это может уйти уйма времени, — говорит он, проводя языком по моей нижней губе. — Может уйти вся ночь.

— Может уйти целая вечность, — шепчу я ему в ответ, пока его губы находят мою шею.

До скончания времен.

Джордж приподнимает голову, переводя взгляд с одного моего глаза на другой.

— Думаешь, справишься со мной? — спрашиваю я.

— Нет, — он усмехается. — С тобой невозможно справиться, да я и пытаться не хочу. И именно это мне в тебе нравится. Тебя никогда не бывает слишком много — мне всегда хочется еще.

— Поосторожнее со своими желаниями.

— Я был осторожным слишком долго.

Я сама удивляюсь тому, как из глаза выкатывается слезинка.

Джордж слизывает ее.

— Обещаю любить тебя всегда.

— Обещаю любить тебя в ответ.

— Обещание за обещание, — произносит Джордж.

Наше лучшее обещание из всех.