Перевод выполнен каналами NIGHTFALL BOOKS (https://t.me/%2bcVr5VHrv8EBkMTRi) и NOCTURNE BOOKS (https://t.me/nocturne_books)

Я была тем ребенком, который сидел на крыльце или прижимался к стене дома, наблюдая за летними штормами, пока гром не начинал стучать по зубам — или пока кто-нибудь не заставлял меня идти в помещение. Если честно, обычно случалось второе. Когда в 2019 году мне впервые представилась возможность научиться гоняться за штормами на равнинах, я подсела на это мгновенно.

Возможность написать роман, действие которого происходит в мире охоты за штормами, очень много значит для меня, и я так рада поделиться этим со всеми вами! Хочу отметить, что это художественное произведение, и хотя мой опыт порой служил источником вдохновения, ради развития сюжета были допущены вольности и приукрашивания. Охота за штормами может быть относительно безопасной при наличии нужных знаний и подготовки, но невероятно опасной без них. Если вы когда-нибудь решите попробовать, не будьте как Уэс. Учитесь у того, у кого есть опыт, способный обезопасить вас. Организация «Girls Who Chase», основанная с целью привлечь больше женщин к охоте за штормами и метеорологии, — отличное место для старта!

• «…Ready for It?» — Taylor Swift

• «Hurricane» — Luke Combs

• «Set Fire to the Rain» — Adele

• «My Church» — Maren Morris

• «Have You Ever Seen the Rain?» — Creedence Clearwater Revival

• «Raining on Sunday» — Keith Urban

• «Hurricane Drunk» — Florence + the Machine

• «After the Storm» — Mumford & Sons

• Shhh, We’re Hunting Tornadoes

• «Thunderstruck» — AC/DC

• «The Thunder Rolls» — Garth Brooks

• «Ride the Lightning» — Metallica

• «Hurricane» — Panic! At the Disco

• «Thunder» — Imagine Dragons

• «Calm Before the Storm» — Fall Out Boy

• «Ain’t No Love in Oklahoma» — Luke Combs

• «Tornado» — Little Big Town

Я гоняюсь за штормами.

Это и факт, и фраза, которую когда-то выбивали на церковных колоколах. Пару веков назад кому-то пришла в голову идея, что звон колокола защищает от молний. Но вряд ли кто-то подумал о том, что высокая башня с огромным куском металла — худшее укрытие во время грозы.

Впрочем, открытое поле — а я предпочитаю именно его — вряд ли намного безопаснее церковной колокольни.

Сегодняшние церковные колокола уже не имеют никакого отношения к погоде. По пути обратно в комнату невесты я украдкой заглядываю в неф и надеюсь, что никто этого не заметит. Проход усыпан белыми розами и нежно-розовыми пионами — пышными, душистыми; их тонкий аромат смешивается с запахом свечей, расставленных в конце каждой скамьи. Сам проход застелен плотным ковром кремового цвета, прошитым золотыми нитями, — не терпится увидеть, как он будет смотреться на свадебных фото. Волнение нарастает, когда я поднимаю взгляд и вижу, как мягкий свет льётся сквозь огромные витражные окна церкви. С облегчённым вздохом отмечаю, что почти все гости уже расселись — никаких срочных разборок с родственниками не предвидится, — и тороплюсь закончить последние приготовления перед церемонией.

Двадцать минут спустя музыка взмывает ввысь, зазвучав свадебным маршем, и две сотни человек поднимаются на ноги. Среди всех этих лиц мой взгляд цепляется за одну пару насмешливых серых глаз. Он подмигивает, а я всё ещё пытаюсь осознать, что вместо привычной бейсболки, футболки и шорт на нём идеально сидящий костюм, вместо взъерошенных от ветра и пыльных волос — аккуратная укладка, татуировки надёжно скрыты под одеждой, а лицо гладко выбрито. В голове становится пусто: ни колоколов, ни молний, вообще ни о чём не могу думать — только о том, как он выглядит.

По крайней мере, до тех пор, пока у него хватает наглости кивнуть в сторону прохода, беззвучно произнести «Туда» и ткнуть пальцем, сверкнув этой до боли знакомой самодовольной ухмылкой.

— Слоан! — шипит в наушник Эми, моя ассистентка на церемонии. — Ты пропустишь невесту!

Я выхожу из оцепенения и быстро поднимаю камеру, в видоискателе вспыхивает пена белого платья, а улыбка невесты сияет, пока она опирается на руку отца. Отметая в сторону собственную драму, которую я ни за что не позволю разыграться на глазах у клиентки, сосредотачиваюсь на том, чтобы запечатлеть её счастье.

Это моя любимая часть свадебной съёмки. Именно ради неё я продолжаю этим заниматься, несмотря на капризных невест, нервных родственников и весь тот хаос, что неизменно сопровождает главный день пары. Банкет и постановочные кадры всегда немного неловкие — это понятно. Но невеста, идущая по проходу, выражение лица жениха, когда он её видит… вот она, настоящая сказка.

Во всяком случае, была бы сказкой, если бы в первом ряду не ухмылялся Уэс Талбот — Дикий Уэс, как зовут его те, кому не повезло с ним познакомиться, — моё проклятие. Его рост не даёт ему затеряться в толпе. Вот уж повезло.

С удовольствием потребовала бы объяснений, что он тут делает и зачем нарушает мой покой на целую неделю раньше нашего ежегодного состязания характеров. Но это свадьба, а он в костюме. Судя по тому, с какой стороны прохода тот сидит, он приятель жениха. Мы в Хьюстоне. Смутно припоминаю, что Уэс живёт здесь — когда не изводит меня на парковках у автозаправок и не раздаёт сомнительные советы посреди пыльной дороги где-нибудь в глуши каждую весну.

Пусть он всего на пару лет старше меня — ему тридцать три, — но среди охотников за штормами он почти легенда. Один из первых, кто выходит на маршрут в апреле, в начале сезона. Обычно он не сходит с дороги до самого сезона муссонов на Юго-Западе, без усилий переходя от погони за торнадо и суперъячейками к охоте на молнии и пыльные бури. В отличие от всех нас, кому приходится выкраивать время для погонь между работой, приносящей деньги.

Во время сезона штормов от Уэса никуда не деться — даже если не учитывать, что он приятель жениха моей лучшей подруги, у нас слишком много общих знакомых, и мы то и дело оказываемся на одних и тех же дорогах. Не то чтобы я считала нас друзьями. Нельзя отрицать, что на все его шесть футов и четыре дюйма приятно смотреть, да и ведёт он себя игриво, почти по-дружески. Но у Уэса безрассудства хватит на целую армию — и из-за этого он столько раз оказывался на волосок от беды, что и вспоминать не хочется. Когда все остальные благоразумно отступают, он первым лезет прямо в пасть к медведю, если думает, что так получит нужный кадр.

По крайней мере, пока снимаю свадебную церемонию и портреты, он меня не трогает. Но стоит гостям сесть за столы, как он уже не в силах удержаться.

— Знаешь, если бы ты наконец сменила этот хлам вместо объектива, о чём я твержу тебе уже который год, тебе не пришлось бы возиться с обрезкой размытых краёв, — произносит он, наклоняясь через моё плечо, чтобы разглядеть снимок, который я торопливо редактирую.

— Только ты способен назвать «хламом» вещь, стоящую пару тысяч долларов, — отвечаю я, не поднимая глаз: одной рукой держу мышку, другой пытаюсь наколоть на вилку кусочек пасты. Единственная беда с объективом в том, что Уэс фанатеет от продукции конкурента — и не устаёт об этом напоминать. Особенно после того, как в прошлом году снялся в рекламной кампании для их бренда.

— Пара тысяч всё равно может быть…

— Не-а. — Я даже не оборачиваюсь. — Мы это обсуждать не будем. Я работаю. Твой сезон террора начнётся только через неделю. А пока — брысь.

Разумеется, это его не прогоняет. Ничуть не смутившись моим отпором, Уэс усаживается на стул напротив. Пиджак он уже сбросил, рукава бледно-голубой рубашки закатаны до локтей, обнажая татуировки на мускулистых предплечьях — раньше мне не доводилось их толком рассмотреть. Волосы вернулись к своему привычному виду — этакий художественный хаос; хотя, возможно, всему виной короткая интрижка с подружкой невесты, которая весь вечер пожирала его глазами.

Пусть забирает её себе. Уэс, может, и красив, но красив так же, как красивы торнадо: ими хочется любоваться издалека, а если подберёшься ближе — окажешься в самом эпицентре бури. У меня нет ни малейшего желания становиться сопутствующим ущербом.

— Далеко же ты забралась от привычных мест, — протягивает он, и в голосе проступает лёгкий техасский акцент — наверное, из-за бокала с янтарной жидкостью, небрежно зажатого в его пальцах.

Я на миг отрываюсь от экрана и щурюсь на него в полумраке своего укромного уголка. Каждый сегодняшний взгляд на него выбивает почву из-под ног: ощущение такое, будто случайно встретила начальную учительницу в продуктовом. Уэс просто не вписывается в эту часть моей жизни.

Сезон штормов чем-то похож на взрослый летний лагерь. Неделя за неделей ты видишь одни и те же лица, а это время в дороге существует в каком-то пограничном пространстве, отдельно от настоящей жизни. Настоящий Уэс, знакомый мне до мельчайших деталей, подначивает меня на обочине дороги, пока капли дождя барабанят по его загорелой коже, а не изображает из себя ходячую обложку глянцевого журнала.

Я слишком долго молчу. Его взгляд ловит мой и удерживает, и выражение лица кажется чересчур напряжённым.

— Я свадебный фотограф. Это свадьба. Кора была подружкой невесты на свадьбе, которую я снимала в Эстес-Парке пару лет назад, — говорю я, возвращая нас на привычную почву.

Единственная причина, по которой я вообще согласилась втиснуть эту съёмку в расписание, — невеста оказалась подругой моей прежней клиентки. Теперь всю следующую неделю придётся редактировать фото круглые сутки, чтобы успеть с домашними заказами. И только потом получится повесить условную табличку «Ушла на рыбалку» — правда, рыбачить я буду на торнадо.

— Ага, свадьба Эйдана, — Уэс делает глоток и расслабленно откидывается на стуле. — Я тогда гонялся за штормами в Аргентине.

— Ну конечно, — бормочу я себе под нос. В Аргентине бывают потрясающие штормы, но охотиться там — сплошные траты и логистический кошмар. Впрочем, деньги решают многие проблемы, а Уэс родом из старой техасской нефтяной семьи. Вот почему он здесь — гость на свадьбе стоимостью в шестизначную сумму, а я — наёмный работник. Если я когда-нибудь и выйду замуж, то точно не в таком месте. Мой бюджет скорее про задний двор и босые ноги, чем про шампанское и икру.

— Для погони одежда куда удобнее, — он дёргает воротник рубашки, потом скользит рукой вниз, чтобы ослабить узел галстука — шёлк шуршит о шёлк. — По крайней мере, мне. Ты хоть раз пробовала разбавить свой вечный чёрный гардероб? Не припомню, чтобы хоть раз видел тебя в платье.

На мне то же, в чём я всегда снимаю свадьбы: чёрные брюки с хорошей растяжкой — чтобы можно было свободно двигаться — и чёрная футболка с длинным рукавом. Образ довершают чёрные кроссовки и тёмные волосы, заплетённые в аккуратную французскую косу, которая спускается до середины спины. Наряд не самый выигрышный: пусть я и не дотягиваю до шести футов, но из-за фигуры «песочные часы» найти нормально сидящие брюки без резинки на талии — та ещё задача. Да и с поплывшим консилером и отчётливо проступившими тёмными кругами под глазами до иконы стиля мне всё равно далеко.

Я раздражённо вздыхаю и даже не поднимаю глаз.

— Ага, хорошо, сейчас быстренько накину платье — чтобы, когда я наклонюсь за удачным кадром, заодно подарить бабушке детальный вид на мою задницу.

Смех Уэса застревает в горле. Он со стуком ставит бокал и ещё несколько раз прокашливается. Когда я всё-таки поднимаю взгляд, его лицо пылает. Тыча пальцем в свой недопитый напиток, он хрипло выдавливает:

— Чёрт, а ведь реально жжёт, когда не в то горло попадает.

— Похоже, это твои проблемы. — Я небрежно машу рукой в сторону остальных гостей. — Иди терроризируй подружку невесты. — Сужаю глаза и сладко улыбаюсь. — Эти шпильки выглядят… довольно острыми.

Уэс не двигается. Он смотрит так долго, что мне приходится сдерживать желание поёрзать на месте, прежде чем наконец спрашивает:

— Слышала про конкурс «Nature Shots»?

— Ага. — тихое ругательство срывается с губ, когда рука соскальзывает и перечёркивает лицо невесты жирной полосой. Ничего страшного, пара кликов отмены всё исправит, но если я хочу отдать превью-галерею сегодня вечером, от Уэса надо как-то избавиться. Без понятия, с чего он вообще решил со мной поболтать, хотя, с другой стороны, мы говорим о человеке, который каждую весну мотается на фест по отлову гремучих змей в Свитуотере. Я ещё несколько лет назад забила на попытки понять, на кой чёрт он вытворяет половину своей дичи.

— Будешь участвовать? Тебя точно должны были пригласить.

Оставив невесту временно «обезображенной», я прожигаю его взглядом через стол. Никаких «точно должны» тут нет. За двадцать лет существования «Nature Shots» на обложке журнала ни разу не появлялась женщина-фотограф.

— Да, буду. — Даже не спрашиваю, пригласили ли его. Конечно, пригласили. Пусть он и не украшал обложку, но его работы мелькали на страницах журнала раз шесть. И пусть я прекрасно понимаю, что у него куда больше шансов победить, — будь я проклята, если не сделаю всё возможное, чтобы его обойти.

— Значит, в этом году не слиняешь пораньше? Я же говорил: если уйдёшь в прошлом году, пожалеешь. Магия Высоких равнин с каждым сезоном становится только круче.

Я резко выдыхаю через нос, стараясь ничем больше не выдать своих эмоций. Хуже всего то, что он прав — я действительно пожалела, что уехала, но у меня и выбора-то толком не было. Мало того что как свадебный фотограф я закрываю запись на весь май. В июне, когда штормы смещаются на север, к Высоким равнинам с их пышными волнистыми холмами, у меня расписаны все пятницы, субботы и воскресные вечера под свадьбы. Да ещё и несколько церемоний по четвергам, не говоря уже о паре десятков съёмок помолвок, втиснутых между всем остальным. Я работаю практически без остановки, и конкурс на обложку никак не изменит того факта, что свадьбы — это то, что оплачивает мои счета.

— Если тебе нужно три месяца, это еще не значит, что я не справлюсь за шесть недель, — произношу я с приторно-сладкой улыбкой.

Мышцы на его горле напрягаются, когда он делает ещё один глоток, но, к моему удивлению, пропускает колкость мимо ушей.

— Думаешь, сезон будет активным? Прошлый год был довольно тихим. — Он бросает на меня дразнящую ухмылку. — Ну, если не считать ту июньскую систему.

Вот оно.

На мгновение забывая, что в любую секунду могут подойти клиенты, заплатившие мне не одну тысячу долларов, я наконец-то даю Уэсу то, чего он, видимо, и добивался, — всё своё внимание в виде убийственного взгляда.

— Я пытаюсь работать, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы. — Понимаю, тебе сложно осознать, что в мире есть вещи, которые не вращаются вокруг тебя, но чужой свадебный день — это их день. Я здесь, чтобы запечатлеть их воспоминания, и делаю это настолько хорошо, насколько могу. Может, ты и считаешь свадьбы чем-то ниже своего достоинства, но я отлично справляюсь со своей работой.

— Я этого не говорил, — с его лица слетает привычная улыбка, полная отработанного обаяния.

— Ну да. По-твоему, я полностью выдумала твои слова про то, что ты сдохнешь со скуки, если целыми днями будешь снимать одни лишь цветочки, тортики и людей в дорогих шмотках, притворяющихся, будто любят друг друга? Или, может, мне приснился тот раз, когда ты заявил, что главный плюс торнадо в том, что они хотя бы не торгуются из-за скидок?

— Вообще-то, не торгуются, — с усмешкой отзывается Уэс и допивает остатки напитка. Он пожимает плечами, отчего рубашка натягивается на его широкой груди. — Что ж, увидимся на трассе на следующей неделе. И попробуй вспомнить, что свадьбы вообще-то должны приносить удовольствие, ладно?

— Для гостей. Свадьбы приносят удовольствие только гостям. — Я долго смотрю на него поверх крышки ноутбука. — Ты-то как раз и должен развлекаться, а не зависать с обслуживающим персоналом.

Уэс качает головой и поднимается во весь рост — с плавностью, совершенно удивительной для его габаритов.

— Слоан, ты кто угодно, но точно не обслуживающий персонал. Увидимся на следующей неделе.

То, что я не могу понять, искренен он или как обычно надо мной издевается, — единственная причина, почему я провожаю его взглядом. И это абсолютно точно никак не связано ни с тем, как идеально на нём сидят брюки, ни с дурацким теплом, разливающимся где-то в груди. Впрочем, оно моментально остывает, когда Уэс оборачивается, ловит мой взгляд и самодовольно подмигивает.

Хоть я и не представляю, как можно сформулировать яснее фразу «С 16 апреля по 30 мая я буду в поездке по личным делам. Ответ на письмо может занять несколько недель. Все записи до конца года закрыты» ещё более понятно, я уверена: кто-нибудь всё равно проглядит его, несмотря на ярко-розовый жирный шрифт прямо в шапке сайта. Впрочем, это проблемы будущей Слоан.

Сайт обновлён, и теперь между мной и шестью неделями охоты за торнадо стоит лишь одна задача: закончить обработку хьюстонской свадьбы и отправить готовые снимки молодожёнам.

Зевнув, я тянусь к давно остывшему кофе, протираю уставшие глаза и открываю следующий кадр, но тут же замираю, уставившись в экран. На заднем плане, пока танцует пара, засветился Уэс: он запрокинул голову от смеха, кружа мать невесты. Я разглядываю этот снимок дольше, чем следовало бы.

И да, ладно, может, я чуточку завидую. Не помню, когда в последний раз смеялась вот так. Когда в жизни не было столько всего, чтобы просто побыть в моменте. Не переживать из-за семьи. Не ломать голову, как удержать бизнес на плаву. Не терзаться мыслью, что с моей стороны это эгоизм — или карьерное самоубийство — каждый год выкраивать шесть недель, чтобы заниматься тем, что люблю больше всего.

Но Уэс — не мой клиент, и не на нём мне нужно концентрироваться.

От работы приходится отвлечься, когда срабатывает напоминалка о созвоне участников конкурса от «Nature Shots». Сидеть на видеоконференции сейчас хочется меньше всего, но перерыв мне бы не помешал — иначе я просто заработаю мигрень от переутомления. К тому же присутствие обязательно для всех приглашённых.

Включая Уэса.

Я быстро заплетаю волосы в косу, провожу щёточкой туши по ресницам и включаю кольцевую лампу, прежде чем подключиться к звонку. На конкурс пригласили пятьдесят фотографов, и, пробежавшись взглядом по списку имён, невозможно не заметить, что среди них всего пять женщин.

Одна из них — моя ближайшая подруга. Не увидев её в списке подключившихся, я быстро отправляю Трейси сообщение. Не проходит и десяти секунд, как она появляется на экране и подмигивает в камеру, а её широкая улыбка явно адресована мне.

За её сообщением следует не меньше пяти эмодзи с торнадо.

Ровно в пять часов звонок начинает главный редактор «Nature Shots», Картер Уолш. Я ничуть не удивляюсь, когда спустя несколько минут в кадре появляется Уэс. Конечно, он опаздывает. И конечно, сидит в машине и явно отвлекается на что-то. Не понимаю, зачем он вообще включил камеру.

Если Картер и замечает что-то, то вида не подаёт. Он продолжает вступительную речь — сплошные шаблонные фразы, явно сочинённые отделом маркетинга журнала. Конкурс для них в новинку, они в восторге от сотрудничества с такими талантливыми фотографами, как и прочие спонсоры, — бла-бла-бла.

Я отключаюсь от речи и переписываюсь с Трейси, пока мы ждём, когда доберутся до самого интересного.

Свадьбы приносят деньги, но существует не так уж много способов снять невесту, идущую к алтарю. Не так много вариантов съёмки платьев, тортов и цветов, когда пожелания клиента стоят выше творческой свободы. Особенно когда очередную подборку идей из «Pinterest» ты узнаёшь уже по одному шрифту. Спустя почти десять лет в этой профессии многое мне по-прежнему нравится, но испытывать прежний творческий восторг становится всё сложнее.

Приятным бонусом обложка международного журнала могла бы наконец заставить маму заткнуться. По её мнению, я потратила достаточно времени на гонку за штормами, тогда как давно пора было гоняться за мужем. И несмотря на все мои заверения в том, что пятидесятые давно прошли (да и сама она их не застала), это её любимая пластинка.

— Так, переходим к правилам, — Картер снова завладевает моим вниманием. — Прежде всего — будьте осторожны. Мы не хотим потерять кого-нибудь из-за кадра.

Он делает паузу, давая словам дойти до каждого. Охота за торнадо — смертельно опасная штука, и хотя мы все это прекрасно понимаем, о риске легко забыть на пике адреналина. Попасться просак могут даже опытные охотники — и для некоторых это уже заканчивалось трагически.

Мой взгляд скользит к маленькому окошку на экране, где виднеется лицо Уэса. Он по-прежнему не слушает: лоб нахмурен, губы шевелятся — кажется, он говорит с кем-то за пределами кадра. На нём привычная одежда: пыльная бейсболка Texas Longhorns низко надвинута на брови, облегающая чёрная футболка подчёркивает рельеф рук и груди, а на челюсти снова знакомая тёмная щетина.

— К участию допускаются только снимки, сделанные в этом сезоне. Работы принимаются до первого июля. В отличие от некоторых прошлых конкурсов, от каждого фотографа принимается ровно одна заявка. Все остальные будут дисквалифицированы, так что даже не пытайтесь нас перехитрить. Уважайте время жюри — вас тут много. — Картер строго смотрит в камеру. — И последнее: «Nature Shots» гордится тем, что публикует настоящие, живые кадры без жёсткой обработки, и мы рассчитываем, что победители разделяют нашу позицию. Никакого искусственного интеллекта — такие работы отсеиваются сразу.

Я киваю, пока Картер разбирает технические требования. Я фанатела от этого журнала ещё со школы, когда впервые взяла в руки камеру и подумала, что это отличный способ вырваться из дома. Необходимость сдавать цифровые негативы в подтверждение того, что снимки не дорисовывали, — одна из причин, почему мне так хочется победить. В эпоху фотошопа навыки легко нарисовать. Сделать идеальный кадр прямо в камере, без глубокой ретуши на посту, куда сложнее. И победа станет неопровержимым доказательством моего мастерства.

— Все работы будут оцениваться анонимно. Условия конкурса дают нам право первого выбора на лицензирование ваших фото сроком на два года. Вы вправе отказаться, если мы предложим публикацию, хотя надеемся на согласие.

Обычно главный минус таких конкурсов — потеря части прав на снимки. Из-за этого я и держусь от них подальше: не хочу, чтобы моё фото всплыло в рекламе какого-то неизвестного бренда. Но «Nature Shots» — другое дело. Люди, с которыми я мечтаю работать в будущем, и действительно интересные мне бренды очень ценят публикации на их страницах.

Именно поэтому этот конкурс — такая редкая возможность. Рынок свадебной фотографии достаточно широк, так что даже в одном городе нас помещается полно, и никто особо не переживает о конкуренции за клиентов.

С пейзажами всё совсем иначе. Чтобы зарабатывать на жизнь такой съёмкой, нужны постоянные публикации и продажа лицензий, а желающих уйти в эту сферу куда больше, чем реальных оплачиваемых заказов.

К тому же мужчин здесь в разы больше, чем женщин, из-за чего процветает махровый сексизм, на который чаще всего закрывают глаза. Хотя никто в этом открыто не признавался, я давно подозревала, что прошлый главный редактор «Nature Shots» принципиально отказывался публиковать женщин. Впрочем, ничего удивительного для парня, который в подкасте публично назвал движение #MeToo «раздутой женской истерией».

Картер возглавил журнал в прошлом году, так что, возможно, всё изменится. А анонимное судейство означает, что любая предвзятость по гендерному признаку не должна сыграть роли.

— Помните, мы также ищем снимок, рассказывающий историю. Мы хотим чувствовать эмоцию, когда смотрим на вашу работу.

Мысли мечутся. Часть магии штормовой фотографии — в её двойственности. В силе природы, способной как исцелять, так и разрушать. Я пока не уверена, как передать эту историю в одном-единственном кадре, но первое чутье подсказывает: нужно искать передний план, где получится создать контраст между хрупким и разрушительным.

После разбора юридических формальностей созвон подходить к концу. Последний взгляд на Уэса убеждает меня в том, что он не услышал ни слова: его внимание всё так же приковано к кому-то за кадром, а челюсти сжаты.

Мне нельзя отвлекаться на Уэса. Конкурс слишком важен, а мне ещё столько всего нужно сделать.

Не так уж много времени уходит, чтобы закончить с последними парой снимков и отправить готовые фото оставшимся парам. Чемоданы почти собраны, почти все вещи сложены у двери — к утру всё будет готово. Осталось лишь одно, что мне ужасно не хочется делать.

С неохотой открываю переписку с двумя младшими братьями и делаю глубокий вдох.

Сэм отвечает смайликом с отданной честью уже через тридцать секунд. Эрик печатает так долго, что я почти жду целого романа, но в итоге выдаёт: «Ты читаешь нам эту нотацию каждый год. Маме почти пятьдесят. Дом пока не сгорел».

Ну конечно, не сгорел. Я всю жизнь бегаю вокруг с огнетушителями — и метафорическими, и самыми настоящими.

Я хмурюсь, глядя на экран. Эрику двадцать пять, он старший из братьев, и у него весьма избирательная способность вести себя по-взрослому. Когда речь о его деле — о автомастерской, которую он упорно превращал в стабильный источник дохода, — он предельно ответственен. Но когда дело касается заботы о маме, между ним и Сэмом — младшим на два года выпускником юрфака — особый разницы нет.

А маме определённо нужна опека.

Она родила нас рано. Отца я не знала — он ушёл, когда я была ещё младенцем. Братья иногда видятся со своим отцом, но тот не особо горел желанием обзаводиться падчерицей на тот короткий срок, что продержался рядом.

Эрик и Сэм знают только «последующую» версию нашей мамы — ту, что страдает от выученной беспомощности и твёрдо убеждена, что любой мужчина — решение всех жизненных проблем, даже если этот мужчина — десяток красных флажков в тренче. Особенно если это десяток красных флажков в тренче.

А братья знают только ту версию меня, которая слишком рано взяла на себя обязанность подбирать осколки и так и не поняла, как перестать это делать спустя двадцать с лишним лет. Из-за этого наши отношения балансируют между периодами близости и моментами, когда я задаюсь вопросом: а не держимся ли мы вместе лишь из-за общей травмы и нескончаемого хаоса, который крутится вокруг мамы?

Чтобы не ложиться спать с ещё свежим раздражением на своих инфантильных братьев, я открываю чат нашей команды охотников. Я занимаюсь этим уже достаточно долго, поэтому в моих контактах полно номеров, по которым всегда можно узнать обстановку или спросить совета, но большую часть времени я провожу с небольшим костяком. Раньше мы ездили только вдвоём с Трейси. Когда она начала встречаться с Мэттом, к нашему сплочённому отряду ненормальных — на мою беду — примкнул его лучший друг Уэс. И теперь, когда Трейси и Мэтт обручены, сбежать от Уэса в обозримом будущем у меня нет ни единого шанса.

Должно быть, сегодня утром я чем-то разгневила вселенную — потому что, открыв чат группы, первым делом вижу Уэса.

И следом шквал эмодзи: бейсбольный мяч, теннисный мяч, торнадо — и серия скриншотов из соцсетей Уэса. На фото он, как обычно, в облегающей футболке и тёмных джинсах, откинулся назад, опершись локтями на капот новенького внедорожника, и смотрит куда-то вдаль, будто позирует для модной съёмки. То, что видна кастомная табличка с надписью Chase, подтверждает, что блестящая новая машина точно его.

Это как раз в его духе. Наполовину фотограф-авантюрист, наполовину приманка для внимания. Каким бы талантливым Уэс ни был за камерой, вряд ли у него миллион с лишним подписчиков только из-за любви к пейзажам. Каждый раз, когда я заглядываю на его страницу, в комментариях полно женщин — и мужчин — с самыми разными репликами: от банальных подкатов («Я буду торнадо, если ты будешь меня преследовать» — пожалуй, самый нелепый из всех) до откровенных приглашений.

Ответ Уэса в групповом чате пришёл ещё двадцать минут назад.

Он добавил ещё несколько снимков в той же позе, только теперь он насквозь промок, а ещё непонятно где раздобыл ковбойскую шляпу. Одежда облепила его, как вторая кожа: джинсы будто нарисованы на бёдрах, пальцы заправлены за ремень, а сам он прожигает камеру томным взглядом.

Ему бы стоило смотреть на надвигающуюся бурю, похожую на конец света, у него за спиной, — но это же Уэс. Слишком занят подпиткой своего эго, чтобы замечать что-то ещё.

Раздражённо выхожу из группового чата и нажимаю на имя Трейси.

Её ответ приходит через несколько минут, пока я чищу зубы:

Меня удивляет, что он об этом упомянул, хотя, с другой стороны, он близок с Мэттом, так что, может, в этом нет ничего странного. Покачав головой, я быстро рассказываю про свадьбу. К счастью, разговор сворачивает на прогноз погоды и наши надежды на то, что модели на ближайшие пару дней, показывающие более высокие точки росы — то есть насыщенный влагой воздух, необходимый для подпитки штормов, — окажутся верными.

Пообещав привезти Трейси каких-нибудь снеков из «цивилизации», когда увидимся завтра, я откладываю телефон, твёрдо решив следующие шесть недель сосредоточиться на себе. Не на маме, не на братьях и уж точно не на Уэсе Талботе.

Ничего не могу поделать с тем, что следующие шесть недель я буду бесчисленное количество раз сталкиваться с ним на заправках, в отелях, кофейнях и ресторанах — скорее всего, невольно становясь свидетелем того, как его легкомыслие рано или поздно выйдет ему боком. Мы будем обмениваться своими привычными язвительными колкостями, не всегда даже смешными, пару раз выведем друг друга из себя, возможно, выпьем по пиву в «Applebee’s» в час ночи где-то посреди глуши, когда я буду слишком измотана, чтобы помнить, что от него одни неприятности, а потом повторим всё это снова в следующем году.

Если Уэс выиграет конкурс, он станет совершенно невыносимым. Но если выиграю я, то не стану отрицать: утереть ему этим нос — точно в моих планах. Может, закажу принт с обложкой на кофейную кружку. Или на открытки, которые буду подсовывать под дворники его машины на парковках отелей ближайшие пару лет. Не говоря уже о том, что в следующий раз, когда он начнёт читать мне нотации о том, что надо сменить оборудование на его «безумно превосходный» вариант, я напомню, что мой выбор принёс мне обложку в «Nature Shots».

Эта мысль вызывает у меня улыбку, и я проваливаюсь в глубокий сон.

С облегчением отправляясь в путь и становясь недоступной для мамы — неспособность найти её любимую сумочку никак не тянет на чрезвычайную ситуацию, какой она её считает, — я ранним утром беру курс на восток.

В зеркале заднего вида розовые отсветы ложатся на всё ещё заснеженные вершины Фронт-Рейндж, а впереди небо на востоке пылает оранжевыми и алыми красками. Подхваченная восторгом от этого небесного волшебства, я ненадолго останавливаюсь, чтобы взять чашку кофе и долить бак. У меня примерно восемь часов, чтобы добраться до Западного Техаса до того, как нагрянут сегодняшние штормы. А значит, впереди — я, мой любимый плейлист для поездок (хаотичная смесь жанров, лучшие песни, которые хочется петь вслух в полном одиночестве) и пара сотен миль шоссе до конца утра.

Миновав Колорадо-Спрингс, я наслаждаюсь видом открытых полей и свежим воздухом — по крайней мере, до тех пор, пока спустя несколько часов не проезжаю мимо одной из огромных скотоводческих ферм. Не советую вдыхать этот запах полной грудью.

Мы с Трейси обмениваемся голосовыми сообщениями и в итоге договариваемся встретиться в небольшом городке сразу за границей Нью-Мексико. Прямо у шоссе есть заправка, где можно немного передохнуть, прежде чем через час-два всё закрутится.

Это явно одно из тех мест, что держится на плаву только благодаря дальнобойщикам, пересекающим страну. Сегодня здесь толпятся, наверное, человек тридцать с лишним охотников за штормами. Я тут же замечаю несколько знакомых лиц, стоящих нестройным кругом, хотя по последнему сообщению Трейси они с Мэттом будут здесь минут через десять. Пока что, похоже, я здесь единственная женщина. Ничего необычного, но, в зависимости от того, кто ещё тут околачивается, это может оказаться не самым приятным обстоятельством.

Быстро заправившись, я захожу внутрь. У кассиров вид такой, будто их застали врасплох, — что, впрочем, неудивительно: скорее всего, эта заправка привыкла видеть человек двадцать в день, а не полсотни за час. Половина полок пуста, а хотя бы одна урна переполнена.

Добро пожаловать в сезон штормов.

По магазину бродят ещё пара незнакомых охотников за штормами — их легко узнать по вышитому логотипу туркомпании с торнадо на кепках. Я бы узнала их и без кепок. Эта парочка в своих дорогих технологичных шмотках и элитных часах выделялась в нашей глуши как бельмо на глазу.

Я выдавливаю натянутую улыбку — совсем не в настроении общаться с незнакомцами — и киваю на холодильник с напитками, который они загораживают:

— Можно пройти?

— Конечно, дорогуша.

Двое мужчин неловко сдвигаются в сторону, но не отходят по-настоящему — оставляют лишь узкую щель, чтобы дотянуться до холодильника. Я прикусываю щёку, сдерживая реакцию на это «дорогуша». Уэс тоже иногда так меня называет, вот только с совершенно самодовольной ухмылкой. Раздражает, конечно, но его реплики — это просто детское желание поиграть на нервах, а у этого типа явно другие намерения.

— Ты тут с парнем, милая? — добавляет второй, медленно скользя взглядом по моим ногам.

Во мне вспыхивает злость. Неважно, что я уже много лет назад сменила яркие леггинсы на простые чёрные, или что не я одна надеваю шлёпанцы для долгих поездок, а потом переобуваюсь в более прочную обувь, когда погоня становится серьёзной. Устоявшееся предположение, что я здесь лишь как украшение для чьего-то парня, никуда не девается.

— Нет. Прошу прощения, — отвечаю я сдержанно, сжимая бутылки с водой так крепко, будто собираюсь их швырнуть. И сразу же жалею о сказанной глупости: не стоило признаваться, что я одна. Хочется как можно скорее оказаться на улице среди дружелюбных лиц.

Они не сдвигаются. Один толкает другого локтем и громко произносит:

— Слышь? Свежее мясо!

Учитывая, что я охочусь за штормами уже десять лет и не узнаю их лиц, так и подмывает спросить, не первый ли у них сезон. Я глотаю эти слова. Как бы ни хотелось послать их куда подальше, злить кучку незнакомых мужчин — не лучшая идея.

Но когда я поворачиваюсь, то чуть не врезаюсь в Уэса. Он протягивает руку, чтобы удержать меня, — его пальцы лишь слегка касаются моего бицепса.

— Всё нормально? — Его взгляд быстро скользит по мне из-под козырька поношенной бейсболки, губы сжимаются в хмурую линию.

— Уэс Талбот! — Придурок номер один сияет, оборачиваясь к Придурку номер два, и вся их манера тут же меняется. Теперь на лицах дружелюбные улыбки.

— Эй, чувак, мы твои огромные фанаты. Мы просто шутили с твоей девушкой.

Я каменею от намёка, что я хоть как-то принадлежу Уэсу, и ныряю мимо него.

— Удачи, — бормочу я, устремляясь к кассе на другом конце здания. Такое случается не в первый раз, но сегодня у меня совсем нет настроения смотреть, как те же самые типы, которые только что смотрели на меня как на безделушку, теперь преклоняются перед Уэсом.

Расплатившись, я выхожу обратно под палящее полуденное солнце и делаю глубокий вдох, твёрдо намереваясь вернуть себе предвкушение. День может выдаться грандиозным, а ничто так не задаёт тон, как поймать торнадо в начале сезона. Ну, или в данном случае — исправить этот тон, испорченный идиотами внутри.

— Эй, Слоан, подожди секунду, — зовёт Уэс, подбегая сзади, пока я пересекаю парковку. Он сверкает той самой невыносимой ухмылкой, которую, видимо, считает очаровательной.

— Ты выглядишь куда более готовой кого-нибудь прикончить, чем обычно. Эти парни что-то тебе сказали?

— Мне не нужен рыцарь в не слишком блестящих доспехах.

Он хмурится:

— Это не…

— Не переживай. — Я обхожу его, не добавляя больше ни слова. Последнее, что мне сейчас нужно, — чтобы Уэс воспользовался поводом поиграть в героя и затеять какую-нибудь ерунду.

Он не идёт за мной. Просто стоит, скрестив руки на груди; татуировка в виде реки вьётся по предплечью и бицепсу, исчезая под футболкой. Я отталкиваю мысль о том, что в таком виде он нравится мне куда больше, чем в том застегнутом на все пуговицы костюме на свадьбе.

Иметь какие-либо предпочтения насчёт Уэса — всё равно что хотеть, чтобы ветер дул в определённую сторону: бессмысленно. Силы природы всегда следуют собственным прихотям.

Оставив Уэса позади, я проверяю телефон в ожидании сообщения от Трейси, но пока ничего нет, поэтому направляюсь к группе охотников за штормами, с которыми у меня нормальные отношения. Не то чтобы мы друзья, нет. Скорее, это парни, которым можно доверять в том смысле, что они не будут открыто проявлять сексизм, пока мы все торчим на случайных заправках в ожидании, когда штормы наконец разыграются. Сообщество охотников здесь не такое уж большое, так что нет ничего необычного в том, чтобы болтать на парковках с другими фотографами, исследователями или искателями острых ощущений, даже если они не мои предпочтительные напарники по погоне.

Мы непринуждённо болтаем — такой типичный обмен новостями, какой, наверное, привычен коллегам, что видятся считаные разы за год. Джейми женился, у Криса жена родила ребёнка, Тони переехал на другой конец страны. Разговор быстро сворачивает обратно на погоню: все достают телефоны, чтобы похвастаться снимками, сделанными в начале сезона. Хоть я и не особенно близка с этой группой, приятно чувствовать себя частью чего-то. Легко влиться в беседу и быть принятой как своя — не то что те охотники за штормами в магазине, для которых я всего лишь чья-то спутница.

Ощущение общности в дефиците, когда я дома и невольно исполняю роль круизного директора для своей семьи. И как бы мне ни хотелось укутаться в чувство причастности, от этого только труднее не замечать одиночество, что крадётся за мной тенью все остальные месяцы года.

Громкий гудок вырывает меня из мыслей. Я поднимаю взгляд и вижу знакомую картину: побитый градом внедорожник Мэтта въезжает на парковку, а сквозь пыльное лобовое стекло видна яркая улыбка Трейси. Стоит ей захлопнуть дверь, она устремляется ко мне и издаёт громкий возглас, прежде чем стиснуть меня в потном объятии — чуть не сбив нас обеих с ног и почти врезавшись в Мэтта.

— Слоан! Я так по тебе скучала!

Трейси ворвалась в мою жизнь в начале моих погонь — весёлая блондинка с таким дерзким чувством юмора, что могла бы дать фору любому матросу. Я искренне рада, что она нашла Мэтта, но эгоистично скучаю по нашим долгим, бессвязным разговорам в машине, когда мы были напарницами по погоне, — и никогда не признаюсь, насколько сильно.

Каждый год после окончания сезона общение медленно сходит на нет: от ежедневных сообщений — к еженедельным заметкам, а потом и вовсе сводится к случайному обмену мемами. Даже Уэс обычно перестаёт отпускать шутки в мой адрес в групповом чате ещё до того, как первые осины пожелтеют осенью.

Все становятся занятыми, но ежегодное напоминание о том, что я ни для кого не в приоритете, всё равно ранит.

Не то чтобы я совсем одна в Колорадо-Спрингс. Время от времени происходят посиделки с визажистками, владельцами пекарен и флористами, с которыми я познакомилась по ходу дела, — но это скорее спонтанные сеансы выговориться, чем по-настоящему близкая дружба. Все они считают меня сумасшедшей из-за того, что я бегу навстречу штормам, от которых большинство людей старается убраться как можно дальше. А что до моей семьи — даже когда нам удаётся неплохо провести время вместе, на горизонте всегда маячит очередная катастрофа.

Я со смехом высвобождаюсь из объятий Трейси.

— Ты это говоришь только потому, что знаешь: у меня есть пакет из «Whole Foods» с твоим именем на нём.

Её губы изгибаются в лукавой улыбке, и она игриво толкает меня локтем.

— Шоколадные вишни — не единственная причина, по которой я рада тебя видеть. Готова показать этим парням, как надо работать? Уступить тебе победу я ещё согласна, но выиграть должна одна из нас.

Бросив взгляд через парковку, я вижу, как Мэтт смеётся, шутливо толкая Уэса в плечо. Уэс жестикулирует в сторону магазина, потом указывает на заднюю часть здания. По тому, как Мэтт качает головой, понятно: Уэс предлагает что-то настолько нелепое, что даже его главный сообщник не хочет в этом участвовать.

Может, дело во влиянии Трейси — а может, Мэтт просто повзрослел так, как Уэс никогда не повзрослеет.

Мы слишком далеко, чтобы расслышать, что говорит Мэтт, — он всё ещё качает головой, — но потом Уэс указывает на землю. На его лице — явный вызов, но даже если бы его не было, я знаю его достаточно давно, чтобы понимать, что означает эта его широкая стойка. Сейчас начнётся очередной конкурс по измерению достоинств, и пусть Мэтт и более зрелый, Уэс отлично умеет его подначивать.

Твёрдо решив не влезать в их разборки, я поворачиваюсь к Трейси с насмешливой улыбкой.

— Мэтт в курсе, что ты что-то замышляешь против него? Его ведь тоже пригласили, да?

Краем глаза я замечаю, как Уэс срывает с себя футболку и швыряет её в лицо Мэтту.

— Конечно, — она смотрит на меня с притворно невинным широко распахнутым взглядом и театральным шёпотом добавляет: — Он обожает, когда я командую.

— Слишком много информации. — Я морщу нос, но в глубине души никак не могу до конца прогнать вспышку зависти. Не из-за Мэтта — он никогда не был для меня кем-то большим, чем друг, — а из-за того уверенного счастья, с которым Трейси живёт в своих отношениях, да ещё и при непоколебимой поддержке жениха: такого мне испытать не довелось.

Мысль тут же улетучивается, когда Мэтт и Уэс разом опускаются на пыльный асфальт и принимаются отсчитывать отжимания. Я невольно закатываю глаза — хоть и видела это не раз: в прошлом году Мэтт признался, что именно так они улаживают споры.

Мужчины и правда готовы на что угодно — только не на терапию.

— Лучше обдай Мэтта антисептиком, прежде чем пускать обратно в машину, — бормочу я, покосившись на пятна, окурки и затвердевшие комки жвачки, разбросанные по асфальту.

В ответ доносится лишь невнятное «М-м-м»: всё внимание Трейси приковано к двоим парням. Рубашка Мэтта лежит кучей рядом с футболкой Уэса, мышцы на спине и руках ритмично перекатываются под оливковой кожей. Трейси облизывает нижнюю губу и тихо шепчет:

— Оно того стоит.

Оглянувшись на этих двоих, я перехватываю взгляд Уэса, и он находит в себе наглость мне подмигнуть..

— Двадцать семь! — выкрикивает он, не сводя с меня глаз. — Двадцать восемь, двадцать девять… Хочешь посчитать для меня, Слоан? Я могу так хоть целый день!

— Ты точно не забыл, что идёт после двадцати девяти? — отзываюсь я, скрестив руки на груди, будто стою выше этой ребяческой затеи. Никому не обязательно знать, что я не то чтобы совсем равнодушна к виду оголённого тела Уэса — забитого татуировками и блестящего на солнце. Жаль только, его характер даже близко не так привлекателен.

— Тридцать два! — Непонятно, как у него хватает дыхания ещё и смеяться. — Тридцать три!

— Пятьдесят пять, сорок три, шестьдесят четыре… — громко выкрикиваю я, перекрывая его голос. Трейси хихикает рядом, а Мэтт бросает на нас убийственный взгляд. Лицо у него уже красное — куда краснее, чем лёгкий румянец, проступающий на щеках Уэса, — со лба капает пот.

— Вот это, — вздыхает Трейси, притворяясь, будто обмахивает себя, — вот что должны иметь в виду, когда говорят «мальчишки такие мальчишки». Мне даже неважно, из-за чего они спорят. Вообще, если Мэтт хочет улаживать все наши ссоры, просто снимая с себя одежду…

Я смеюсь и киваю на её левую руку, где должно быть помолвочное кольцо.

— Стоит ли считать отсутствие кольца добрым знаком, что планирование свадьбы идёт как надо?

— Один из камней немного расшатался, его чинят. — Она вздыхает и проводит большим пальцем по едва заметной светлой полоске на коже — следу от кольца. — Планирование… Ты, наверное, последний человек, кому мне стоит об этом рассказывать, но, честное слово, свадьбы теперь вообще не про пару. Мои родители, его родители — все будто считают, что имеют право на кусочек этого дня.

Я сочувственно киваю. Мне доводилось видеть эти ссоры вблизи. Это одна из многих причин, по которым, если когда-нибудь настанет мой черёд идти к алтарю, я обойдусь без пышной свадьбы.

На другом краю парковки Мэтт наконец сдаётся. Уэс легко поднимается, наклоняется за брошенной футболкой и вытирает ею пот с груди.

— Увидела что-то интересное, Слоан?

— Ни капельки, — я демонстративно переключаю внимание обратно на Трейси и, полностью игнорируя Уэса, спрашиваю, придумала ли она уже свой план для конкурса.

Вместо ответа она смотрит на меня долгим, непонятным взглядом, чуть нахмурив брови.

— Что? У меня что-то на лице? — Я провожу пальцами по губам, надеясь, что шоколад, съеденный по дороге, не оставил следов, а я всё это время ходила и не замечала.

Трейси качает головой, ещё раз бросает взгляд на жениха и наконец отвечает, когда парни скрываются за углом здания:

— Думаю, сделаю ставку на композицию. Бирюзовое небо — моё любимое. Может, удастся поймать сочетание торнадо и радуги, если Матушка Природа решит подыграть, но ты же знаешь, как сложно такие кадры сделать.

— А что сложного в том, чтобы меньше чем за секунду выстроить кадр, убедиться, что он в фокусе, и отчаянно надеяться, что на объективе нет ни капли дождя? — шучу я. — Да это вообще проще простого.

Трейси фыркает, сдерживая смех.

— Что ты задумала?

Я пожимаю плечами.

— Точно не решила. Скорее, ориентируюсь на ощущения, чем на чёткий план.

— Слоан Майклз без плана? Небо, должно быть, вот-вот рухнет! — Уэс втискивается между нами — к счастью, уже в футболке. Он упирает локоть мне в плечо, и от него веет запахом пота, пыли и раскалённого асфальта.

Я отпихиваю его, бурча чуть громче, чем хотелось бы:

— Фу.

Ему всё равно: лицо озаряется озорством, а потом он обменивается самодовольным взглядом с Мэттом. Это никогда не сулит ничего хорошего. Особенно когда я бросаю взгляд им за спину и замечаю, что те двое придурков, с которыми я столкнулась раньше, огибают угол здания.

— Очень смешно. Уверена, ты бы с радостью поехал в одной машине со своими новыми лучшими друзьями.

Уэс качает головой, и выражение его лица вдруг становится непривычно серьёзным, когда он ловит мой взгляд.

— Да я бы ни за какие деньги не сел в одну машину с этими парнями.

— Тогда что ты…

Я осекаюсь на полуслове, когда из-за угла здания выезжает массивный внедорожник. На его донельзя пыльном заднем бампере кто-то — готова поставить на высокого, темноволосого и самодовольного парня, стоящего рядом со мной с улыбочкой гиперактивного студентика, — вывел пальцем: «Посигналь, если хочешь член».

Мы с Трейси взрываемся хохотом, а Мэтт тихо посмеивается — видимо, в какой-то степени причастен к проделке Уэса.

Трейси наклоняется ко мне и спрашивает еле слышно, чтобы никто не расслышал:

— Что это был за взгляд? Ты как-то причастна к тому, что Уэс им отомстил?

Я и не собираюсь притворяться, будто он сделал это ради меня. Он просто увидел возможность устроить заварушку и воспользовался ею. В этом нет ничего нового.

— Конечно нет. Он пятилетка в теле взрослого мужчины.

Трейси издаёт неопределённый звук, но прежде чем я успеваю что-то уточнить, кто-то кричит, что пора выдвигаться. Все достают телефоны, сверяются с радарными приложениями, листают карты и спешат к машинам. Я быстро протягиваю Трейси её снеки, а она убегает, крикнув на ходу:

— Напиши мне!

Уэс, разумеется, припарковался рядом со мной.

Я демонстративно делаю полный круг вокруг своей машины — так, будто это арендованный автомобиль, который я осматриваю на предмет старых царапин.

— Если ты хоть что-нибудь напишешь на моей тачке, я проколю их, — угрожаю я, указывая своими совершенно безобидными ключами на его новенькие массивные шины.

— Ты не посмеешь.

Он прав — это пустая угроза, но пустые угрозы — важная часть нашего общения.

— Ладно. Тогда я объеду все заправки и скуплю запас тех жевательных конфет «Nerds Gummy Clusters», от которых ты зависим. Только синие.

— Ты этого не сделаешь. — В преувеличенном ужасе он прижимает обе руки к сердцу. — Все знают, что красные — так себе.

— Попробуй проверь. — Фраза звучит куда серьёзнее, чем я хотела.

Уэс подходит ближе, его грудь почти касается моей. Я не отступаю. Даже когда он оказывается так близко, что я различаю крапинки цвета в его глазах, похожих на грозовые тучи, и он наклоняется ко мне. В его голосе звучит та степень серьёзности, какая бывает исключительно насмешливой, когда он произносит:

— В один из дней я всё-таки выясню, кто превратил тебя в полицию нравов. Нам нужно будет очень серьезно поговорит.

— Удачи тебе в этом разговоре с моей матерью, — огрызаюсь я. И как только на его лице промелькивает эмоция, которую мне совсем не хочется разглядывать слишком пристально, я понимаю: ляпнула лишнего. Приходится быстро менять тему. — Давай просто выедем на охоту, ладно? Нам обоим нужно сосредоточиться на конкурсе. У меня нет времени играть с тобой в игры в этом году.

— Знаешь, что я думаю? — Уэс сокращает оставшееся между нами крошечное расстояние, наклоняясь так, что мы оказываемся лицом к лицу. В его взгляде вспыхивает вызов. — Думаю, ты ждёшь этих игр со мной. Признай. Я сделал твой вечер лучше на той свадьбе в Хьюстоне на прошлой неделе.

— Чудо, что твоё эго вообще помещается в твоей новенькой блестящей машине.

— Звучит чертовски похоже на «да».

Я закатываю глаза и старательно игнорирую его опасную близость — настолько, что даже улавливаю запах его мыла.

— Держись от меня подальше, Уэс. Я серьёзно. Тут слишком много новичков, чтобы ты мог себе позволить валять дурака.

— Но валять дурака у меня получается лучше всего. — Он засовывает большие пальцы в петли ремня и покачивается на пятках. — Тебе бы тоже стоило попробовать. Может, хоть немного расслабишься.

Типичный Уэс. Когда откровенное подначивание не срабатывает, он меняет тактику и пытается достать меня как-нибудь иначе. И всё же, по какой-то нелепой причине, перед глазами мелькает картинка:, как он танцует на той свадьбе. Я гоню её прочь и делаю широкий шаг в сторону, обходя его, — не собираюсь больше тратить время на бессмысленный словесный пинг-понг.

— Если понадобится номер клиники для проверки на ИППП, пара моих бывших клиентов — медсёстры, — бросаю я через плечо, прежде чем захлопнуть дверцу машины. В зеркале заднего вида я наблюдаю, как он отмахивается от колкости смехом, потом садится в машину и выезжает следом за мной.

Хоть теперь я и охочусь в одиночку, по-настоящему одна я никогда не бываю.

Примерно дюжина машин выезжает с заправки, образуя беспорядочный караван. Разумеется, когда дорога сужается до одной полосы, я оказываюсь зажатой позади Уэса и его нелепых кастомных номеров «Chase». Пожалуй, это всё же лучше, чем те вычурные сверкающие наклейки, которыми увешаны машины некоторых тургрупп.

Моё настроение поднимается вместе с восходящими потоками воздуха, когда мы минуем старые зернохранилища на окраине города — и небо раскрывается передо мной бескрайним голубым простором. Основание шторма почти строго на востоке: темнеющий овальный синяк, резко выделяющийся на фоне остальной ясной синевы. Не отрывая взгляда от дороги, я тянусь назад, чтобы достать старую бейсболку с эмблемой национального парка Роки-Маунтин, которая вечно живёт в моей машине, прячу под неё косу и опускаю стёкла — вдохнуть горячий, пыльный воздух.

Весна на равнинах пахнет свободой.

Впереди Уэс ведёт машину, выставив руку за окно. Когда вдалеке вспыхивает молния, его рука вдруг взмывает вверх, а кулак устремляется к небу. Я почти слышу его громкий возглас — такой же, какой срывается с моих губ, пока адреналин бурлит в крови.

Мы все — просто кучка помешанных на погоде и фотографии чудаков, мчащихся по просёлочным дорогам в поисках таких штормов, от которых большинство людей старается держаться подальше. И пускай мы все тут немного безумны, приятно осознавать: пусть я и зарабатываю на жизнь, запечатлевая важные события для других, эти шесть недель принадлежат исключительно мне. Мне и людям, которые вовсе не считают меня сумасшедшей из-за желания оказаться здесь.

По мере приближения к шторму машины начинают разъезжаться. У каждого свои предпочтения насчёт того, как выстраивать кадр. Кто-то гонится за внушающими трепет широкими планами, передающими колоссальную высоту облаков, врезающихся в верхние слои атмосферы. Кто-то ищет историю в деталях. Одни снимают таймлапс, другие просто хотят увидеть что-то потрясающее по ту сторону объектива.

Моё сердце отдано масштабным панорамным кадрам. Я выросла среди исполинских гор Колорадо и золотых океанов пшеницы, колышущихся на ветру. Наверное, это немного похоже на то, как жители побережья влюблены в океан из-за его бескрайности. И пусть мне не нужны постоянные напоминания о собственной ничтожности, вид грозовой тучи, вонзающейся в небо на шестьдесят тысяч футов, определённо заставляет меня почувствовать себя маленькой. Будто на этот раз я не занимаю слишком много места.

Впереди Уэс включает поворотник. Я бросаю взгляд на планшет, закреплённый между сиденьями, чтобы ещё раз свериться с картой. Это тот самый поворот налево, куда я и планировала свернуть. Вот чёрт.

Машина позади меня следует за нами, но все остальные продолжают двигаться на восток. Я слегка удивляюсь, что Уэс не пытается подобраться ближе к шторму, — наверное, у него есть какой-то свой гениальный план. Каким бы несносным он ни бывал, у него чутьё на то, где окажется лучшая точка для съёмки.

Полуразрушенный дом, на который я нацелилась, стоит в паре миль дальше по дороге. Радар подтверждает то, что я уже вижу сквозь лобовое стекло: шторм начинает вращаться, словно волчок.

Уэс съезжает на обочину, поднимая клубы пыли; я паркуюсь следом за ним. Нет смысла притворяться, что мы с ним, да и остальные охотники, думаем о чём-то разном. Когда они выбираются из машин, я с радостью замечаю среди них двух женщин, хоть и не узнаю их по прошлым сезонам.

Коротко махнув нам, они занимают позицию чуть поодаль, справа от дома. Я раздумываю, не представиться ли, но тут замечаю ярко-розовые цветы, вьющиеся по прогнившей обшивке дома. Нежные мелкие бутоны цепляются за руины того, что когда-то было уютным семейным гнёздышком, — и всё это на фоне тёмно-фиолетово-серого неба. Розовые оттенки будут эффектно выделяться на фоне мрака шторма, но дело не только в этом: именно это я и ищу. Рост против распада. Красота против разрушения.

Уэс одаривает меня широкой, подначивающей улыбкой.

— Если тебе нужны подсказки для конкурса, просто спроси. Необязательно за мной таскаться.

— Не льсти себе. — Я киваю в сторону стены дома и уже поднимаю камеру, чтобы выставить настройки. Сделав пробный кадр, я бегло осматриваю превью и подправляю экспозицию перед повторной попыткой. — Я следую за штормом. Ну и за теми цветами.

Мы умолкаем, одновременно выстраивая кадр. Шторм просто великолепный — классическая слоистая структура в форме свадебного торта, от вида которой я невольно усмехаюсь. Имя этому явлению дают отчётливые полосы облачных слоёв, и издалека всё выглядит невероятно красиво. Правда, такие штормы известны ещё и тем, что обрушивают стены проливного дождя, так что подбираться слишком близко просто опасно.

— И никак тебе не сбежать от этих свадебных тортов, да? — подаёт голос Уэс, будто прочитав мои мысли.

Он снял солнцезащитные очки, чтобы сделать кадр, и теперь они болтаются на вороте его футболки.

— Это лучший из всех свадебных тортов. — Настроение у меня слишком хорошее, чтобы позволять ему себя задеть. — Жаль только, если он выдаст торнадо — тогда всё окажется в пелене дождя.

Дороги тут же размокнут, особенно здесь, где с дренажем дела обстоят неважно. Невозможно угадать, во что въедешь за следующим подъёмом. Я вполне довольна тем, что остаюсь тут — рядом с моими цветами и заброшенной фермой, пока горячие, насыщенные влагой потоки воздуха устремляются к шторму.

Мы работаем рядом, не мешая друг другу, в уютном молчании. В какой-то момент я опускаю камеру и вдыхаю запах дождя, позволяя себе на миг насладиться им без суеты. Запрокинув голову, закрываю глаза: ветер теребит волосы и остужает пот на затылке. Лишь открыв глаза снова, замечаю на севере ещё один шторм — громадное облако, стремительно рвущееся вверх.

Быстрым шагом возвращаюсь к машине, хватаю планшет и заново просматриваю последние данные радара. В северном шторме меньше осадков — это мне больше по душе, а сканирование верхней границы облаков показывает, что они уже поднялись выше тридцати пяти тысяч футов. К тому же он движется не слишком быстро — у меня полно времени, чтобы его догнать.

Убираю планшет и захлопываю дверцу машины, вздрагивая, когда ветер хлопает ею сильнее, чем я рассчитывала. Звук привлекает внимание Уэса.

— Уезжаешь? — окликает он, опуская камеру.

Чувствуя себя щедрой — на карте памяти уже немало отличных кадров, — я киваю в сторону шторма на горизонте.

— В том меньше воды.

Он кивает, потом бросает взгляд на шторм за фермой.

— Скинешь мне кадр, как доберёшься туда?

— Конечно, отправлю в групповой чат. — Когда Уэс откладывает в сторону образ дикого Уэса, с ним куда проще. Рано или поздно он отплатит тем же. — Удачной охоты.

Я еду уже минут десять, когда звонит Трейси.

— Где ты?

— Еду к северному шторму. А ты?

— Уже тут. Тащи свою задницу сюда, Слоан. Сейчас тут закрутит торнадо.

Я широко улыбаюсь, глядя сквозь лобовое стекло на шторм.

— Поняла. Скоро буду.

Отправляю Уэсу короткую голосовую заметку, проверяю местоположение Трейси и Мэтта, а потом сильнее жму на газ. Возможно, я немного превышу скорость, но, к счастью, выбранный маршрут пока почти пуст — по крайней мере, поначалу. Ближе к месту приходится сбросить ход: на загородном шоссе начинается час пик среди охотников за штормами.

Примерно в пятидесяти ярдах дальше по грунтовой дороге я нахожу Трейси и Мэтта, их штативы уже расставлены.

— Ты приехала! — кричит Трейси, перекрывая шум ветра, пока я быстро хватаю снаряжение и бегу через дорогу. Впереди — крутой водоотводный кювет: нужно аккуратно перепрыгнуть, а потом вскарабкаться по песчаному склону к ограждению.

— На пару секунд появился воронкообразный участок, — Мэтт указывает на характерный подковообразный фрагмент шторма, где и сформируется торнадо, если вообще сформируется. — Шансы пятьдесят на пятьдесят.

Я наклоняю голову, всматриваюсь в шторм, а потом снова проверяю телефон. Объявлено предупреждение о сильной грозе, но пока без упоминания торнадо — что неудивительно. У таких штормов реже бывает достаточно сильное вращение, чтобы породить торнадо, по сравнению с тем, который я оставила позади. Не невозможно — просто менее вероятно.

Впрочем, все составляющие на месте. Точка росы зашкаливает: влажный воздух липнет к коже, а температура всё ползёт вверх. Горячий ветер почти не спасает от этой липкой духоты — шторм жадно втягивает в себя всё новые порции топлива. И пусть торнадо и не появится, эта исполинская структура всё равно великолепна.

Как и обещала, делаю быстрый снимок на телефон и отправляю его в групповой чат, а потом снова сосредотачиваюсь на камере и шторме — он стремительно набирает силу. Трейси первой замечает воронку и издаёт восторженный возглас, тыча пальцем куда-то вперёд, словно обезумев, — и в тот же миг все наши телефоны взрываются воем оповещения о предупреждении о торнадо.

От широкой улыбки у меня ноют щёки. Лучшего начала сезона и желать нельзя. Конечно, впереди будут и тяжёлые дни, и бесконечные перегоны, и ужины из того, что удалось наскрести на заправке, — но сегодня всё просто эпично.

Когда торнадо наконец опускается, солнце уже висит низко — и заливает всё зрелище светом. Раздаётся громкий радостный крик, адреналин вспыхивает от самого факта, что мы увидели торнадо, и я одной рукой, не глядя, даю Трейси «пять», а второй в это время нажимаю на спуск затвора. Заразительная радость этого мгновения почти так же волшебна, как и сама картина перед глазами.

Дальше — безумный рывок к машинам: мы срываемся с места, поднимая клубы пыли, и мчимся по дороге, идущей параллельно кружащемуся вихрю. Он не слишком мощный — что большая удача для местных, — но из-за угла падения солнца выглядит невероятно эффектно: отсвечивает на фоне красно-бурой земли. Следуя старой, пусть и сомнительной с точки зрения безопасности традиции охотников за штормами, я высовываю одну руку в окно и, намертво вцепившись в телефон, снимаю видео, лихорадочно переключая внимание между дорогой и торнадо.

Проходит добрых двадцать минут, прежде чем вихрь наконец истончается и рассеивается, а мы остаёмся потными, но взбудораженными, пока небо затягивают облака мамматус.

— Ты в этом сезоне будешь нашим талисманом на удачу? — шутит Мэтт, пока мы собираем снаряжение.

Я смеюсь и качаю головой.

— Просто вселенная тепло меня встретила.

Трейси обращается ко мне, когда я убираю камеру в защитный чехол:

— В этом году я охочусь за ночными кадрами. Ты с нами?

Я замираю, держа чехол наполовину закрытым, и прикусываю губу. Ночные погони могут подарить потрясающие снимки, но я на ногах с рассвета. Даже если заправлюсь кофе, не хочу рисковать и продолжать в темноте, когда я уже не в лучшей форме. Слишком опасно. Разумнее свериться с прогнозом на завтра, найти отель и поспать, пока есть возможность.

— Не сегодня, — говорю я с извиняющейся улыбкой. — Отправьте мне сообщение, когда решите остановиться на ночь. Завтра найду вас. Если до обеда ничего не намечается, можем вместе позавтракать.

После ещё одной порции потных объятий они уезжают вслед за штормом. Лёгкий укол синдрома упущенной выгоды никуда не девается, но это только первый день. Как только адреналиновый подъём спадёт, меня просто вырубит.

Сообщение от Уэса замечаю, только когда заезжаю на парковку отеля.

Не могу удержаться от лёгкой подколки — ведь так редко удаётся его обойти.

Он отвечает мгновенно:

К сообщению прикреплены фото двух совершенно разных торнадо.

Моя ухмылка тут же сменяется хмурым взглядом.

— Ну конечно, — бормочу себе под нос, а потом поступаю по-взрослому и отправляю в ответ эмодзи со средним пальцем.

Утро наступает чересчур рано.

Одной рукой тянусь к телефону, другой провожу по лицу, стирая остатки сонливости. Пара касаний по экрану — и усталость как рукой снимает, стоит мне просмотреть свежий прогноз Центра прогнозирования штормов.

Неудивительно, что групповой чат уже бурлит. Мэтт и Трейси тоже остановились в этом отеле прошлой ночью. В кои-то веки я даже не злюсь, что Мэтт из тех невыносимых жаворонков, которые встают за два часа до всех, — он уже успел отыскать кофейню. О том, что к ним присоединится Уэс, ни слова, и я втайне надеюсь, что он заночевал где-нибудь в другом месте.

Улыбаясь своим мыслям, я собираюсь за какие-то десять минут. Мелочь, но я стараюсь всегда брать кофе в местных заведениях, когда есть возможность. Эти небольшие сообщества заслуживают хоть какой-то отдачи за то, что каждую весну принимают у себя целую армию охотников за штормами, проносящуюся через их городки.

Моё хорошее настроение слегка меркнет, когда я выхожу в лобби и вижу Уэса в центре внимания. Вокруг него кучка парней — кто-то из них знаком, большинство — нет. В этом нет ничего нового. Его обаяние, деньги, внешность и бесшабашная дерзость — плюс активность в соцсетях — везде притягивают взгляды. Новички боготворят его и те риски, на которые он идёт.

Уэс никогда не стеснялся принимать похвалу. Надеюсь, он слишком занят тем, что купается в восхищении, чтобы заглянуть в кофейню.

Я изо всех сил стараюсь проскользнуть незамеченной, когда кто-то кидает ему энергетический напиток. Он легко ловит банку на лету, протыкает её ключом и осушает за пару секунд. Компания тут же взрывается одобрительными криками, а судя по недовольной гримасе администратора, не только мне кажется нелепым, что мужчина слегка за тридцать ведёт себя вот так.

— Доброе утро, Слоан! — окликает Уэс через весь лобби. Он вытирает рот тыльной стороной ладони и одаривает меня самодовольной ухмылкой. — День будет что надо!

— Ещё бы! — отзываюсь я нарочито бодро. — Только постарайся опять не улететь в кювет!

Два сезона назад Уэс на собственной шкуре убедился, что резко разворачиваться на мокрой дороге, дав задний ход и резко дёргая руль, — не такое простое дело, каким его показывают каскадёры. Но вместо того чтобы обидеться, как сделал бы любой нормальный человек, он лишь смеётся мне вслед.

Кофейню я нахожу без труда. Это небольшое помещение, совсем новенькое — за густыми ароматами кофе и выпечки всё ещё чувствуется запах свежей краски. Трейси и Мэтт заняли два мягких кресла в углу, а на третьем валяются их чехлы от камер. Я быстро улыбаюсь им, прежде чем подойти к стойке и изучить причудливое меню напитков.

Съев одну конфетку «Chocolate on the Beach» и следом круассан, я валюсь в кресло и откусываю большущий кусок от огромной выпечки.

— Сегодня ты мой любимый человек, — бормочу я Мэтту с полным ртом хрустящей вкуснятины.

Он морщит нос с наигранным отвращением:

— Сначала прожуй, потом говори.

— А вчера вечером ты говорил другое, — Трейси поднимает свой кофе и делает долгий глоток. Мэтт моментально заливается краской, а я захожусь хохотом.

— Ладно, к делу. — Мэтт поднимает свой планшет и поворачивает его ко мне. Он указывает на точку на экране, где в бесконечном повторе модель показывает, как ближе к двум-трём часам дня начнут формироваться суперъячейки. — Мы думаем, вот наша сегодняшняя цель. Южнее есть ещё одна группа, но точка росы там, похоже, слишком низкая для чего-то интересного. А вот здесь, — он приближает область и переключается в другое приложение, — точка росы уже перевалила за шестнадцать градусов и продолжает расти.

Я слегка подпрыгиваю на месте. При прогнозируемых температурах под девяносто градусов и ясном небе в западной Оклахоме дневная жара должна создать идеальные условия для отличного вечера.

Мы ещё пару часов сидим в кофейне, болтаем и время от времени сверяемся с прогнозом, а потом, полные энтузиазма, отправляемся в путь. К счастью, Уэс присылает сообщение, подтверждая, что сегодня он сам по себе, — мне не придётся с ним пересекаться.

Заправив волосы под шляпу, чтобы они окончательно не спутались, я следую за Трейси и Мэттом на север: окна опущены, музыка гремит, а в лёгкие вливаются сладкие запахи пшеницы, пыли и солнечного света.

К тому времени, как мы останавливаемся на обед, ярко-синее небо усеяно мелкими пушистыми облачками. Стоило выйти из машины, как жара наваливается на меня вместе с раскалённым асфальтом; я запрокидываю голову и щурюсь, хоть и в солнцезащитных очках. Южный ветер играет с тонкими прядями, выбившимися из-под шляпы, а в воздухе витает тот самый особенный привкус — в носовых пазухах появляется лёгкая тяжесть: барометрическое давление идёт вразнос.

Северяне скажут, что умеют чуять в воздухе запах снега, — а здесь, в «аллее торнадо», мы знаем, когда надвигается шторм.

— О-о-о, как же я скучал по нормальному барбекю, — стонет Мэтт, как только мы переступаем порог ресторана, где воздух насквозь пропитан древесным дымом и специями. — Я сейчас съем свинины больше, чем сам вешу.

— В Колорадо-Спрингс тоже отличное барбекю, — напоминаю я, изучая меню на доске. — Вы, ребята, могли бы переехать поближе. Просто к слову.

— Или ты могла бы переехать, — Трейси ухмыляется с нарочитой невинностью и добавляет: — Говорят, в Хьюстоне неплохо.

— Нефтеперерабатывающие заводы и влажность, как в болоте? Нет, спасибо.

Она смеётся.

— Да ты бы всё равно ничего не видела, кроме стен какой-нибудь высотки-кондоминиума.

— Только не это снова, — стону я. — Уэс в меня не влюблён. То, что вы двое называете флиртом, — обычное поведение Уэса. Он просто думает, будто все вокруг в таком же восторге от него, как он сам, вот и красуется при каждом удобном случае.

— Этот мужик смотрит на тебя так, как я смотрю на бабушкины пироги на День благодарения, — возражает Трейси. — Ты ему нравишься. И уже давно.

— Нет, он просто ещё не встречал женщину, которая не теряет голову от него мгновенно. — Я закатываю глаза, радуясь, что мы уже почти у кассы и этот разговор вот-вот прервётся. Особенно потому, что никогда не знаешь, сколько из этого Мэтт потом перескажет тому самому человеку, что меня бесит. — Если бы я превратилась в одну из этих фанаток в духе «какие у тебя огромные мышцы», он бы тут же потерял ко мне всякий интерес.

Трейси и Мэтт переглядываются, но, когда Трейси открывает рот, я поднимаю ладонь, останавливая её.

— И даже если я правда нравлюсь Уэсу, это ничего не меняет. У меня нет никакого желания влезать в его балаган. Меня интересует только одно: сколько рваной свинины я успею умять за следующие двадцать минут.

Трейси хохочет и дружески хлопает меня по плечу.

— Слоан, мне жаль тебя разочаровывать, но если тебе нужна помощь с мясом, Уэс куда лучше…

— Если ты договоришь эту фразу, я… — Я лихорадочно пытаюсь придумать хоть сколько-нибудь убедительную угрозу, пока они оба сдерживают смех. И тут я торжествующе улыбаюсь и тычу пальцем в Трейси. — Я позвоню твоей бабуле и скажу, что ты поливаешь грязью её пироги!

Трейси фыркает и качает головой.

— Пустые угрозы. Ты даже не знаешь, где она живёт.

После обеда всё внимание переключается на обмен данными с другими охотниками за штормами и выбор позиции на вторую половину дня. Мы останавливаемся на обочине грунтовой дороги между двумя огромными пшеничными полями, чтобы прикинуть план, а вдалеке уже начинает формироваться шторм. Белые валы стремительно нарастают друг на друга, а верхушки облаков всё выше и выше врезаются в атмосферу.

Мэтт потирает ладони и широко ухмыляется, прежде чем вытащить телефон.

— Похоже, мы его поймали! И что ещё лучше — многие поехали на юг. Так что тут должно быть не слишком людно.

Я бросаю взгляд на свой экран — на радаре россыпь синих точек, обозначающих местоположение других охотников. Большую часть года я держу приложение выключенным, но в сезон погони оно служит не только для того, чтобы проще находить друзей, но и как элемент безопасности. На юге собралась большая группа, ещё пара человек разбросаны вдоль автострады, двигаясь в нашем направлении, а в нашей зоне рассеяно ещё с десяток.

В том числе Уэс — сейчас он находится в нескольких милях к северо-западу, по другую сторону нарастающего шторма. Если он надеется сегодня поймать ещё один торнадо, то выбрал не лучшую позицию.

Мысленно пожав плечами, я выбрасываю его из головы, мы снова рассаживаемся по машинам и выдвигаемся на позицию — как раз когда над равниной прокатывается раскат грома, похожий на ворчание только что пробудившегося дракона.

В это время года штормы могут формироваться стремительно, особенно при таких условиях, как сегодня. Не прошло и двадцати минут, как мы уже задираем головы на исполинскую суперъячейку, нависшую над длинной полосой свежевспаханной земли.

Я устраиваюсь рядом с Трейси и подкручиваю настройки камеры, пока в спину мне бьёт порыв горячего, воющего ветра.

— Выглядит многообещающе! — перекрикиваю я шум, указывая на небо, где мелкие клочья облаков затягивает прямо в шторм.

Трейси на мгновение опускает камеру и одаривает меня ликующей улыбкой. Она такая знакомая, что на пару секунд всё отступает, и мы снова будто просто напарницы по погоне.

— Мы немного сумасшедшие, да?

Я киваю в знак согласия и переключаю внимание на камеру. Наши телефоны завывают одновременно: шторму присвоили уровень опасности торнадо. Мы успеваем пару раз дать друг другу пять и радостно повизжать — к счастью, эта буря бушует в тридцати милях от ближайшего городка, — пока Трейси вслух зачитывает сводку из экстренного предупреждения:

— В тридцати милях к востоку… движется на северо-восток со скоростью пятнадцать миль в час… град размером с мяч для гольфа… подтверждено по данным радара.

Она морщит нос и оглядывается на шторм. Подтверждений, что что-то уже коснулось земли, нет, но все мы видим на радаре пару зон — выраженный участок вращения, который может оказаться торнадо, а может и нет.

По крайней мере, пока.

Мэтт тоже держит телефон в руке, его взгляд мечется между приложением и штормом. Начинает формироваться крючкообразное эхо — запятообразный изгиб, уходящий на юго-восток, — ещё одно подтверждение вращения, из-за которого и выпустили предупреждение.

— Чёрт, — бормочет он, тыкая пальцем в маленькую синюю точку чуть западнее крюка. — Что, ради всего святого, творит Уэс?

Я смотрю, как экран обновляется: Уэс въезжает на внешний край шторма.

— Этот идиот собирается попробовать прорваться внутрь.

Мэтт мрачно хмурится в телефон, с досадой тычет в список последних вызовов и резво жмёт на имя Уэса. Через секунду он уже орёт, перекрикивая ветер:

— Уэс? Уэс! Нам выдали предупреждение о торнадо! Ты какого чёрта делаешь? Ты что, не видишь дуплет на радаре?

Звонок стоит на громкой связи, и из динамика вместе с треском рвущегося ветра доносится искажённый ответ Уэса:

— Не всё же вам забирать себе всё веселье!

— Это плохая идея, чувак! — Мэтт лучше других знает, откуда взялось прозвище Дикий Уэс: он был рядом в те ранние дни, когда тот лез в такие же нелепые авантюры. Но Мэтт повзрослел.

Уэс нет.

Я выхватываю телефон, вне себя от того, насколько безрассудно он себя ведёт.

— Ты себя убьёшь! — кричу я. — Да что с тобой не так?!

— Остынь, дорогая. Всё со мной будет в порядке. Я так делал уже сотню раз.

— Ты играешь в «кто кого переглядит» с товарным поездом! В темноте! Можешь влететь прямо в него, когда он выскочит из полосы дождя! — Кричать на него бесполезно, но ярость крепко держит руль, и я не могу остановиться. — Ты правда хочешь погибнуть ради чёртовой фотографии?!

Последнее, что я слышу до того, как связь обрывается, — его смех.

Мэтт тихо ругается себе под нос. Мы втроём обмениваемся встревоженными взглядами; Трейси кусает губу. Её взгляд намертво прикован к телефону: маленькая синяя точка с именем Уэса пересекает светло-зелёную зону — начало дождя — и уходит в более тёмные жёлтые оттенки.

Дорога, по которой он едет, в итоге приведёт его прямо к нам — если, конечно, он доберётся. Я невольно задерживаю дыхание, когда точка переходит из жёлтого в оранжевый, а потом — в красную зону, обозначающую самую опасную часть шторма.

— Слава Богу, — тихо выдыхает Трейси, когда экран обновляется и синяя точка по-прежнему уверенно движется на восток, приближаясь к окраине самых тёмных красных участков. Ещё минута, ещё одно обновление — и он выбирается из худшего участка. — Опять этот безумный Уэс.

Я не свожу глаз с дороги, жду, когда он появится из пелены дождя где-то в миле отсюда. Через несколько минут тёмное пятнышко постепенно обретает очертания: это промокший до нитки, забрызганный грязью внедорожник Уэса. Музыка орёт так громко, что перекрывает даже шум шторма, когда он опускает стекло.

Уэс поднимает камеру, наводит её на меня и щёлкает затвором.

— Видела бы ты своё лицо! — Он пытается изобразить мой сердитый взгляд, но идиот слишком хохочет, чтобы получилось хоть сколько-нибудь похоже. — Живи хоть немного, Слоан!

Моя злость вспыхивает с новой силой. Не было ни единой причины делать то, что он только что сделал. Никто больше не смеётся.

— Это было за гранью глупости.

Уэс распахивает дверцу и со смешком выпрыгивает на асфальт. Его футболка и джинсы промокли насквозь, привычной кепки нигде не видно, а волосы растрёпаны в полном хаосе. К левому рукаву прилипла парочка травинок — ещё один верный признак того, что он залез туда, куда сугубо не следовало.

— Как видите, я в полном порядке.

— Слоан права, — Мэтт подходит ко мне сзади и скрещивает руки на груди. Он не смеётся. — Это было по-настоящему глупо.

— И бессмысленно, — добавляет Трейси с хмурым видом, указывая туда, где шторм уже начинает затухать. — Он разваливается прямо на глазах.

Улыбка Уэса меркнет, когда он оглядывает нашу небольшую группу. Позади меня Трейси и Мэтт стоят молча, их позы напряжены. Мэтт обнимает Трейси за талию, притягивает к себе и медленно выдыхает, будто пытается взять себя в руки. Я качаю головой и направляюсь к своей машине; неприятное, тягучее чувство где-то под рёбрами никак не хочет уходить.

Проходя мимо Уэса, я останавливаюсь ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом.

— На этот раз пронесло, — роняю я, проходя мимо Уэса, и задерживаюсь лишь на секунду, чтобы встретиться с ним взглядом. — Но однажды тебе не повезёт.

— Ой, да ладно тебе, всё не настолько серьёзно, — начинает протестовать он. — Мы все так делали. В прошлом году ты сама…

— В прошлом году я допустила ошибку в расчётах, и у меня просто не было выбора. — Я тычу пальцем ему в грудь, игнорируя нахлынувшие воспоминания. Почти у каждого, кто провел здесь хоть сколько-то времени, были опасные моменты. Но я не люблю вспоминать свои. — А ты сделал это ради забавы, Уэс. Ты пошёл на огромный риск. Тебе просто повезло. И однажды эта удача закончится.

Он усмехается и проводит рукой по мокрым волосам.

— Ты слишком переживаешь.

Это наш старый спор, и у меня нет никакого желания вести его по новому кругу.

— Кто-то должен переживать, — устало бросаю я через плечо, сажусь в машину и отправляюсь к следующему шторму.

Штормы смещаются на восток, всё глубже уходя в Оклахому, а охотники тянутся за ними, как стая скворцов, выстроившихся в чётком строю вдоль трассы I-40. Где-то к востоку от Элк-Сити я стою рядом с Трейси и любуюсь ослепительным закатом-«факелом»; наши камеры на штативах нацелены на впечатляющее световое шоу молний.

— Обожаю закатные молнии, — говорит она с довольным вздохом, когда очередное облако рассыпается бледными лавандовыми осколками, а раскаты грома лениво катятся по открытым полям.

Я издаю неопределённое «угу» в знак согласия, завороженная яркими оранжевыми, алыми и розовыми красками, пробивающимися у самого горизонта, пока где-то вдали глухо ворчит шторм.

— Похоже, завтра всё самое интересное будет в Канзасе. — Я оглядываюсь через плечо на Мэтта: он нацелил объектив своей камеры на другой участок бури. Уэса, к счастью, рядом нет, он занят своими делами. — Я, наверное, попробую рвануть на север уже сегодня вечером, чтобы утром успеть заскочить к Мэй. Хочешь пончиков?

— Я всегда хочу пончиков. — Трейси разворачивается и кричит через поле: — Мэтт! Слоан хочет заскочить к Мэй утром. Ты с нами?

— Если я хоть когда-нибудь скажу, что не хочу пончик, знайте: меня похитили. — Мэтт расплывается в широкой улыбке с азартом ребёнка, которого оставили без присмотра возле банки с печеньем. — Я напишу Уэсу.

Мой стон вырывается наружу прежде, чем я успеваю его подавить.

— Обязательно? — ворчу я Трейси достаточно тихо, чтобы Мэтт меня не услышал.

— Мэтт уже вставил ему по первое число за этот заезд, — её взгляд скользит к моему, и в нём проглядывает любопытство. — Ты же знаешь Уэса. Упёртый, каких поискать. Прямо как кое-кто ещё из моих знакомых…

— Моя упёртость не доходит до идиотизма.

Трейси пожимает плечами.

— Может, и нет. Но я просто говорю, что у вас двоих чертовски много общего. Он неплохой парень, Слоан. Он целую неделю жил с нами, когда был в Лос-Анджелесе по работе, и…

— И он безрассудный, высокомерный и подкалывает меня при каждом удобном случае, — перебиваю я. Это не первый раз, когда она пытается убедить меня, что Дикий Уэс не совсем такой, каким кажется, — особенно с тех пор, как она начала встречаться с Мэттом. После утренних подначек я совсем не в настроении это слушать. — Понимаю, он близок с Мэттом, и ты хочешь, чтобы мы подружились, но мы слишком разные. Вот и всё. Ради тебя я стараюсь не ссориться.

Я глубоко выдыхаю, а взгляд снова уходит к горизонту, где яркое пламя заката постепенно тает в сумерках.

— Думаю, на сегодня хватит. Хочу проехать часть пути, пока совсем не вымоталась. Увидимся утром?

Трейси смотрит на меня, слегка насупившись, и затем кивает:

— В десять тебя устроит? Нам не придётся долго ехать от Мэй, чтобы перехватить штормы, если они начнут формироваться к востоку от Додж-Сити, как показывают модели.

Я киваю и направляюсь к машине, но мысленно всё ещё прокручиваю наш разговор, когда на следующее утро заезжаю на пыльную парковку «Пончиков Мэй». Я знаю Трейси очень давно, и она всегда говорила прямо. Когда мы охотились вместе — ещё до того, как она сблизилась с Мэттом, — она сама соглашалась, что Уэс — невыносимый адреналиновый наркоман с тягой к риску.

Насколько могу судить, ничего не изменилось. Вне зависимости от её нынешнего статуса Уэс остаётся тем же парнем, со всеми своими выходками, которые никуда не делись.

Словно в ответ на мои мысли, он выруливает на парковку позади меня — в облаке пыли и грохоте музыки, которая резко обрывается, как только он глушит мотор.

— Утречко, дорогая, — окликает он меня, нарочито растягивая слова, после чего выбирается из машины с неоново-розовой ковбойской шляпой на голове. Это выглядело бы нелепо в любом случае, но в сочетании со сланцами, туристическими шортами и футболкой смотрится совсем анекдотично.

— Опять твои ковбойские шляпы в этом сезоне, — бормочу я, щурясь от яркого солнца. — Ты хоть знаешь, как вообще держаться в седле?

— Вообще-то знаю. — Уэс приподнимает шляпу с преувеличенной галантностью, будто он вовсе не парень из богатой семьи, изображающий человека, которому приходится вкалывать до седьмого пота. — Правда, давненько не сидел в седле. — По его лицу пробегают тени, а когда он снова заговаривает, нарочитый акцент куда-то исчезает. — Трейси и Мэтт немного опаздывают. Будут минут через пятнадцать.

Ну конечно. Я заставляю себя медленно выдохнуть, прежде чем что-то сказать.

— Замечательно.

Уэс усмехается: моё явное раздражение для него — очередная шутка.

— Всё ещё злишься из-за вчерашнего? Я в порядке. Зато снял потрясающее видео…

— Рада за тебя. — Не желая снова заводить этот спор, я киваю на нелепое сооружение у него на голове и направляюсь к двери. — Где ты вообще откопал эту жуть?

Он хватает ручку двери и распахивает её передо мной, эффектно взмахнув рукой.

— Есть такое волшебное место — интернет.

Закатив глаза, я прохожу мимо него и попадаю в волну прохладного воздуха, пропитанного отчётливым сладким запахом. Мэй ждёт нас со своей привычной, почти чрезмерной приветливостью. Ей уже, наверное, за шестьдесят: седые волосы с розовыми прядями, а в ушах — огромные пластиковые серёжки в виде торнадо. На прилавке высится небольшая гора фирменных неоново-розовых коробок — они ждут нашествия голодных охотников за штормами.

— Ну надо же, какие вы молодцы, глаз радуете! — Она выходит из-за прилавка и заключает нас обоих в объятия, окутывая облаком ванильного аромата; её лицо светится от радости. — Я сегодня утром глянула прогноз и понадеялась, что вы заглянете по пути на запад. Только скажите этим штормам, чтобы держались подальше от моей лавки.

— Постараемся. — Уэс усмехается, чмокает её в щёку и, отстранившись, снимает розовую шляпу и аккуратно водружает её на голову Мэй. — Увидел и не смог удержаться.

К щекам приливает жар. Шляпа, которую я всего пару минут назад обозвала уродливой, всё это время была подарком — и Мэй явно в восторге, судя по тому, как смягчилось её лицо.

Она — одна из самых добрых душ, каких я встречала за все те годы, что каждую весну приезжаю на равнины охотиться за штормами. Начинала она с фургончика с пончиками, а когда поняла, что охотники за штормами — сплошные сладкоежки, взяла за правило каждый год появляться там, где нас вероятнее всего можно встретить.

Это была отличная маркетинговая тактика — пока в один момент всё не рухнуло. Несколько лет назад ночной торнадо пронёсся по городку, где остановилась Мэй. Сама она укрылась в убежище и не пострадала, а вот её траку повезло меньше.

Когда я узнала о случившемся, это стало настоящим ударом. Но в последующие недели быстро выяснилось, скольких людей она задела за живое своим нескончаемым оптимизмом и постоянным запасом свежей выпечки. Местные сплотились вокруг неё и организовали сбор средств, который вместе со страховой выплатой позволил ей купить то самое помещение, где мы сейчас и находимся. Большинство из нас заезжают сюда при первой же возможности.

— Иногда я ужасно скучаю по жизни на колёсах, — говорит Мэй, вставая за стойку и тянясь за бумажным стаканчиком. — Но, честно говоря, чертовски приятно, когда в пять утра тебе нужно ехать всего десять минут. — Она двигает ко мне первый стакан кофе и начинает наливать второй. — Свадьбы всё ещё приносят доход, Слоан? Всё никак не наблагодарюсь за ту невесту, которую ты отправила ко мне прошлым летом. Сама бы я ни за что до такого не додумалась!

Я отмахиваюсь от комплимента:

— Она обмолвилась, что на первом свидании они с мужем ели пончики с кофе. Подсказать вариант было проще простого.

— И всё равно я тебе очень благодарна!

— Как бизнес? — Уэс опирается локтями о стойку, покачивая солнцезащитными очками на пальце в ожидании своего кофе.

Мэй смеётся и погрозит ему пальцем, прежде чем поставить перед ним стакан:

— Будто ты сам не знаешь! До сих пор понятия не имею, как тебе это удалось, но, похоже, моя внучка была права.

Уэс пожимает плечами.

— Это меньшее, что я мог сделать, — произносит он с непривычной застенчивостью; кончики его ушей слегка розовеют.

Мэй, видимо, замечает моё недоумение. Она достаёт телефон из кармана фартука, несколько раз стучит по экрану длинными ногтями и поворачивает его ко мне.

— Ну разве он не прелесть?

На экране — страница Уэса в соцсетях: открыт ролик, где он в одном из фирменных ярко-розовых фартуков Мэй. Звук выключен, но и без него понятно, что видео стало вирусным. То, что Уэс под фартуком без майки, наверняка нарушает какие-нибудь санитарные нормы — но работает безотказно.

Да и вообще было очень щедро с его стороны пустить свои «приманки для взглядов» на благое дело.

— Ко мне до сих пор едут люди чуть ли не со всех концов света, только чтобы попробовать розовые бархатные пончики. — Мэй с довольным вздохом кивает на витрину. За сверкающим стеклом аккуратно выложены разные лакомства, но большую часть места занимают именно те самые пончики из видео. Как и всё в этой лавке, они чересчур броские: тесто насыщенного розового цвета, глазурь посветлее, а сверху — крошечные посыпки в виде розовых каблуков. — Может, даже летом начну отправлять их почтой, когда внучка с подружками будут на каникулах!

— Опасные сведения, — усмехаюсь я поверх края стаканчика, прежде чем сделать глоток. — Заказы заранее принимаете?

Мэй смеётся, доставая картонную коробку и квадратный листок пекарской бумаги:

— Тебе как обычно?

— Да, замечательно.

— Слоан, ты могла бы проявить хоть каплю фантазии, — встревает рядом Уэс. — Вокруг такое разнообразие, а ты выбираешь скучный классический пончик в глазури?

— Мне нравится в глазури, — отрезаю я. — Это классика, и не просто так.

— «Lucky Charms» — вот это классика. Давай, прочувствуй радугу на вкус!

— Это из рекламы «Skittles».

— В этом году у меня и они есть! — Мэй ставит на прилавок коробку с полудюжиной глазированных пончиков и подмигивает. — Если вдруг захочется приключений.

Я вынимаю из коробки один пончик и откусываю огромный кусок, тихо постанывая от совершенства сочетания сахара и лёгкого, воздушного теста.

— Не-а, — говорю я, не сводя глаз с Уэса, пока тот делает большой глоток кофе. — Я знаю, что мне нравится, а что нет. — Потом снова смотрю на Мэй и искренне ей улыбаюсь. — Они потрясающие. Даже если кому-то кажутся скучными.

К тому времени, как появляются Мэтт с Трейси и все расходятся по машинам, нагрузившись пончиками и кофе, Центр прогнозирования штормов помечает обширную полосу западного Канзаса как зону с высокой вероятностью сильных бурь. В примечаниях к прогнозу фигурирует фраза «множественные торнадо с очень крупным, разрушительным градом» — так что почти каждый охотник в округе сегодня выйдет на маршрут. Днём надвигается ложбина — атмосферный аналог того, будто в бурлящий котёл из жары и влажности разом вываливают огромную массу холодного воздуха.

Все ингредиенты для того, чтобы хорошенько «проварить» котёл с торнадо.

Трейси, Мэтт и Уэс выбирают сердце шторма — гонятся за аквамариновым небом и зловещими тучами, а я держусь чуть поодаль: сегодня мне ближе структура и масштаб. Если вдруг вынырнет торнадо, я накину телеобъектив и всё равно сниму детали даже с дистанции.

Торнадо я пропускаю — он прячется за стеной дождя, а я стою слишком далеко, — но успеваю сделать несколько нужных кадров. В том числе панораму всей бури, нависшей над свежевспаханными полями. Чёткие ряды борозд создают идеальные направляющие линии, а тёплый коричневый цвет земли эффектно контрастирует с белёсыми и серыми оттенками неба.

Пока я укладываю снаряжение в машину, чтобы сменить позицию, Уэс скидывает в общий чат селфи — неприлично близкое к торнадо: волосы и рубашка насквозь мокрые, а на лице — улыбка шириной в милю. Я вздыхаю, печатаю сообщение:

И сую телефон в карман, прежде чем снова сесть за руль и отправиться искать цвета сахарной ваты на закате.

Через двадцать минут я выезжаю на тыльную сторону шторма как раз в тот момент, когда угол падения солнечных лучей начинает окрашивать исполинскую тучу в бледно-розовый. Если повезёт, этот оттенок вскоре сгустится до тех самых ярких оранжевых и глубоких красных тонов, ради которых я и ехала.

А вот чего я точно не хотела бы видеть — так это внедорожник Уэса. Я слишком далеко, чтобы быть уверенной, но не так уж много охотников разъезжают тут на новеньких машинах, и уж точно не так много среди них парней такого роста.

И да, когда я подъезжаю ближе, человек у обочины — определённо Уэс. Настроение не для его обычного хвастовства, я уже собираюсь проскочить мимо и поискать место подальше, но красные пятна на его оголённом предплечье слишком уж похожи на кровь.

Тут-то я и замечаю, что все его стёкла, включая заднее, — разбиты вдребезги. Осколки хрустят под колёсами, когда я останавливаюсь прямо перед ним; шторм нависает у нас за спиной. Я выскакиваю из машины и хмуро оглядываю разрушения, машинально сжимая в руке камеру. Что бы ни случилось, Уэсу крупно повезло, что всё не закончилось куда хуже.

— Сейчас она вспыхнет, как чёртов фейерверк! — кричит он, пока я стою, оцепенев, глядя на битое стекло и брызги крови на кожаных сиденьях, а сердце у меня подступает к горлу. Есть лишь несколько причин, по которым стёкла могут вылететь вот так. И все они чертовски страшные.

Но Уэсу будто всё нипочём.

— Ты совсем с ума сошёл?! — я отчаянно жестикулирую в сторону его машины, когда он оборачивается на мой крик. По щеке у него стекает струйка крови — порез пугающе близко к глазу. — Ты опять сделал прорыв в зону вращения, да? Ради всего святого, Уэс, тебе нужны швы!

— Да я в порядке. — У него хватает наглости ухмыльнуться. — Это был просто импровизированный душ.

— В стекле!

Уэс пожимает плечами и снова поворачивается к шторму, а я остаюсь стоять, ошеломлённо глядя на него; камера безвольно висит на ремне. Мне хочется выхватить у него камеру, но я знаю его давно, чтобы тратить силы. Это же классический Дикий Уэс: лишь бы добыть кадр. А последствия и сопутствующий ущерб — будь они неладны.

— Ладно, чёрт с ним, — бормочу я себе под нос и обхожу его, чтобы выстроить собственную композицию. У нас есть от силы десять-пятнадцать минут, пока солнце не уйдёт за горизонт. Его раны подождут столько, да и стёкла уже не станут разбитее.

К тому же я смогу одновременно снимать и смотреть на Уэса с выражением «я же говорила».

Мы молча кружим друг вокруг друга. Уэс сводит меня с ума, но фотограф он талантливый — и дело тут не в деньгах на лучшую технику или связях с крупными брендами. Когда мы в поле на съёмках, он полностью погружается в работу.

Но когда цвета блекнут и я опускаю камеру, из пореза на его лице всё ещё сочится кровь.

— Я правда думаю, что тебе нужно наложить швы. Или как минимум промыть рану.

Его рука начинает подниматься. Я перехватываю его запястье и резко дергаю руку вниз.

— Ты весь в грязи и чёрт знает в чём ещё. Не трогай открытую рану на лице. Что с тобой не так? Тебе надо быть по пути в травмпункт. — Я оглядываюсь через плечо на его выбитые стёкла. — И в автосервис.

Уэс странным взглядом смотрит на мою руку, всё ещё сжимающую его запястье. Я быстро разжимаю пальцы и подавляю желание вытереть ладонь о леггинсы.

— Сегодня пятница, вечер, глухая провинция Канзаса, — небрежно бросает он. — В радиусе сотни миль ничего не работает. Разберусь завтра.

— Всё могло закончиться по-настоящему плохо. Ты это понимаешь? Понимаешь, почему мы все тогда так взбесились?

Его комплекс бога даже хуже, чем я думала. Он смеётся, будто сама мысль о том, что он может не выйти из передряги целым и невредимым, — чистый абсурд.

— Судя по тому, что у тебя пар чуть ли не из ушей валит, ты вот-вот сорвёшься на крик. Не стесняйся, продолжай.

— Чёрт возьми, Уэс! У тебя что, тяга к смерти какая-то?

Не лучший мой момент — стоять на обочине дороги, вокруг лишь бесконечные ряды вспаханной земли, и орать на раненого мужчину. На раненого мужчину, которому вся эта ситуация кажется настолько забавной, что моя вяло тлеющая вина за то, что снимала закат и не потащила его сразу к врачу, тает вместе с уходящим штормом.

— Ты слишком переживаешь, Слоан. Со мной всё будет в порядке. — Он сверкает своей фирменной ухмылкой «Дикого Уэса». — А если нет — зато кадр я добыл, верно?

— Это безумие!

— Я не твоя ответственность. — Его взгляд скользит к горизонту, к пустой ленте дороги, уходящей на запад. Далеко впереди пульсируют тусклые красные огоньки ветряной электростанции. — Неплохо бы поужинать. Ты как?

— И это твой план? Просто поехать в город и бросить машину на парковке отеля, чтобы её тут же угнали? Даже без стёкол эта штука стоит немало. — Я киваю в сторону его внедорожника. — У меня есть аптечка. Я хотя бы обработаю тебе лицо, а потом…

Усталость просачивается сквозь аккуратно надетую маску наигранного веселья, когда Уэс снова поворачивается ко мне.

— Я не твоя ответственность, — повторяет он с резкостью в голосе, будто весь этот разговор окончательно испытывает его терпение. — Ты не обязана меня чинить.

Звучит до боли похоже на «я не стою того, чтобы меня чинили». За эти годы Уэс бывал разным, но эта редкая, непривычная серьёзность выдаёт его с потрохами: он далеко не в порядке, как пытаются показать его слова.

— Мы примерно в трёх часах от моего дома, плюс-минус, — ляпаю я, мысленно проклиная себя, хотя слова продолжают сами вылетать из рта. — У моего брата своя автомастерская. Я позвоню ему утром, а ты можешь переночевать на моём диване. На твою машину никто не позарится, если она простоит ночь у меня во дворе.

От «Дикого Уэса» не остаётся и следа — он смотрит на меня долгим, отрешённым взглядом.

— Зачем?

Этот рубленый односложный вопрос бьёт точно в цель. Пригласить Уэса к себе, оказать ему такую услугу — это выходит за рамки обычной взаимовыручки, которую мы все считаем делом чести, когда кто-то попадает в беду. Это точно за пределами наших привычных отношений «то ли друзья, то ли соперники».

— Я не собираюсь тебя заставлять, — устало говорю я, мельком глянув на осколки защитного стекла, усеявшие асфальт.

Лицо Уэса остаётся абсолютно непроницаемым. По его виду я ни за что не пойму, удалось ли мне сохранить тот самый непринуждённый тон, к которому я стремилась, или наружу всё-таки просочились те самые неловкие, тягучие чувства, которые я отчаянно пытаюсь игнорировать. Но потом он кивает и широким жестом указывает на мою машину.

— После вас, медсестра Слоан.

Уэс с явной неохотой позволяет мне обработать многочисленные порезы и ссадины, оставленные стеклом. К тому времени, как заканчиваю, я по-прежнему считаю, что самый крупный порез возле глаза стоило бы зашить, но он отмахивается и, не запивая, глотает пару таблеток ибупрофена, прежде чем соскользнуть с моего заднего бампера.

— Расскажешь, как вообще это случилось?

Он лишь пожимает плечами.

— Меня достал RFD.

RFD — задний фланговый нисходящий поток — это словно удар с неба. Суперъячейки подпитываются тем, что горячий воздух у поверхности врезается в холодный воздух в верхних слоях атмосферы. Как только шторм начинает вращаться, холодный воздух выбрасывается с тыльной стороны бури — порой с такой силой, что валит деревья, будто спички.

Я потираю виски, где уже начинает пульсировать головная боль.

— Мы же говорили, что может случиться что-то вроде этого.

— Ага, — небрежно отвечает Уэс, открывая на телефоне картографическое приложение. — Какой у тебя адрес?

Пытаться донести до него, насколько опасно было гнаться за бурей таким образом, — заранее проигранное дело. Если ему плевать на собственную безопасность, никакие мои слова этого не изменят.

Отодвигая в сторону мысль о том, что теперь Уэс будет знать, где я живу — явно я та самая идиотка, что его пригласила, — я быстро проговариваю адрес и распахиваю дверцу машины.

— Ты точно в состоянии ехать? Лобовое выдержит?

По стеклу тянется длинная паутинка трещины, но она достаточно низко и обзор не перекрывает. И он прав: поблизости всё равно негде заменить стекло до утра, если вообще получится. Ночевка на краю фермерского поля проблему не решит.

Уэс смахивает с сиденья осколки и опирается на дверную раму.

— Похоже, сейчас и выясним, да?

Стиснув зубы от его беззаботного отношения, я тыкаю пальцем в лобовое стекло.

— Позвони, если станет хуже.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты чересчур переживаешь?

— Только ты, — бурчу я и хлопаю дверью.

Неприятный холодок внутри при виде всей этой битой стеклянной крошки и крови Уэса никак не рассеивается. И спустя три часа, когда мы заезжаем ко мне во двор в Колорадо-Спрингс сразу после полуночи, я не уверена, что мне и правда удалось его заглушить.

Мой дом ничем особенным не выделяется. Ступени крыльца кое-где просели, а крышу, пожалуй, пора менять, и лучше бы пораньше. Но когда я нашла жильё, которое могла себе позволить, я так радовалась, что решила: разберусь с этим позже. «Позже» растянулось на пять лет. Упс.

— Может, это не дотягивает до твоих стандартов, — говорю я Уэсу, когда он вылезает из машины, припаркованной позади моей на короткой подъездной дорожке. Из его соцсетей я знаю, что его квартира — одна из этих сияющих современных дворцов в высотке, где наверняка есть швейцар. — Но я устала и не хочу ничего слышать.

Он бормочет что-то слишком тихо, чтобы я расслышала, потом тянется через выбитое окно на заднее сиденье. Оттуда появляется огромная сумка для камеры и небольшой чёрный вещевой мешок — он закидывает его на плечо, предварительно стряхнув ещё немного осколков.

— Осторожно на второй ступеньке, — окликаю я, указывая на полусгнившую доску, которую всё никак не соберусь заменить.

С крыльца — впервые выше Уэса — я вижу всю глубину его раздражения: он смотрит мне прямо в лицо, свет фонаря очерчивает жёсткую линию его челюсти.

— Если не починишь, в итоге сломаешь ногу. — Он вовсе пропускает ступеньку, одним длинным шагом легко взлетает и оказывается рядом со мной на крыльце.

— Звучит иронично в твоих устах. Ты сегодня мог погибнуть.

Ещё одно из этих сводящих с ума пожатий плечами.

— Не погиб, — отвечает он.

— На этот раз, — огрызаюсь я, вставляя ключ в замок и резко проворачивая. Меньше всего мне нужно, чтобы замок заело, а Уэс ещё и по этому поводу начал меня доставать. Но, к счастью, механизм поддаётся.

Моя квартира невелика: гостиная, кухня, ванная и то, что в объявлении о продаже оптимистично именовали двумя спальнями. В одной из них с трудом помещается кровать нормального размера. Вторая — мой кабинет. Когда-нибудь я доделаю отделку в подвале, чтобы расширить пространство, но пока и так нормально. Не то чтобы мне было с кем делить эти метры — даже комнатного растения у меня нет.

Зато у меня есть несколько любимых снимков штормов, которые я сделала за эти годы, — они напечатаны на больших металлических полотнах и развешаны по дому. Уэс подходит вплотную к тому, что висит ближе всего к двери: на нём — воронкообразное торнадо, наполовину скрученное над дорогой. Он легонько проводит по очертанию вихря указательным пальцем.

— Помню этот кадр. — Он бросает через плечо смущённую ухмылку. — У меня тогда снимки вышли не так здорово. — Его взгляд скользит к следующему фото: облака мамматус и двойная радуга над ярко-зелёным полем. — Потрясающие цвета.

От его похвалы внутри становится неуютно. Я знаю, что хороша в свадебной съёмке — иначе меня не бронировали бы больше чем на год вперёд. Но присутствие Уэса в моём доме и без того странное, а уж когда он хвалит мои штормовые работы — и подавно.

— Да, эта лаборатория отлично работает с цветом, — отвечаю я. — Уже поздно. Может, поизображаешь арт-критика в другой раз?

Он фыркает, сдерживая смех, но отворачивается от снимков и кивает на диван.

— Это мне?

Я с сомнением оглядываю диван.

— Может, лучше посмотрим, есть ли свободные номера в каком-нибудь отеле города? Ты для этой мебели слишком высокий.

— Не надо. — Уэс швыряет вещевой мешок на пол, а сумку с камерой опускает куда аккуратнее — на пуфик. Потом широко зевает, так, что слышно, как щёлкают челюсти. — Я и в машине постоянно сплю. Тут нормально. Хочу с утра сразу в сервис, чтобы потом снова выехать.

— Утром свяжусь с братом. Уверена, он тебя примет за подходящую цену.

Уэс откидывается на спинку дивана и закидывает руки за голову. Этот жест не просто подчёркивает рельеф бицепсов и ширину груди — он вообще не вяжется с моим потрёпанным диваном и разномастными пледами из «Costco», набросанными кое-как. По крайней мере, он где-то успел переодеться: на футболке больше нет кровавых разводов.

— Сдираешь три шкуры, чтобы помочь семейному бизнесу? — Уэс снимает шляпу и роняет её рядом с собой. Его тёмные волосы как раз той длины, чтобы запускать в них пальцы.

Как бы я ни старалась сегодня не замечать ничего в Уэсе, замечаю слишком многое. Его непринуждённость не наигранная — скорее будничная, будто к тому, что с него пытаются содрать побольше денег, он привык. И пусть внутренний ехидный голос твердит, что он вполне может себе это позволить, другая, более рассудительная часть меня морщится от мысли, как часто с ним такое случается, раз он реагирует вот так.

И вообще, с какой стати Уэс спит в машине?

— Vfcnthcrfz моего брата. Я к этому отношения не имею, — зачем-то поясняю я. Щеки предательски теплеют, когда его взгляд снова останавливается на мне. — Сейчас бы написала Эрику, но он уже несколько часов как спит. По субботам сервис открывается в девять. Поставлю будильник и постараюсь дозвониться до него, пока он не загрузился заказами. Дома почти ничего нет, но если проснёшься раньше меня — бери всё, что найдёшь в кладовке.

Уэс кивает.

— Можно я приму душ?

Меньше всего моему неуместному влечению нужно, чтобы он стоял голый по ту сторону хлипкой стены от моей спальни. Но мы оба покрыты пылью и потом, не говоря уже о засохших пятнышках крови у линии роста волос.

— Конечно. — Я машу рукой в сторону коридора и надеюсь, что он не заметит, как дрогнул мой голос. — Первая дверь справа.

Уэс поднимается на ноги и тянется, долго и неторопливо. Он такой чертовски высокий, что кончики пальцев почти касаются потолка. А моё внимание, конечно, застревает на узкой полоске загорелой кожи, обнажившейся, когда футболка задралась.

— Можешь присоединиться, — протягивает он, и в уголках губ мелькает озорство. — Знаю, ты терпеть не можешь тратить время впустую. Вместе гораздо эффективнее.

Я никогда не отрицала, что Уэс привлекательный. Он сложен так, будто рубит дрова ради заработка, а не носится по пустошам с камерой, а сочетание тёмных волос и татуировок — моя личная слабость.

Но при этом он — живой водоворот хаоса. Моей жизни и без него хватает беспорядка.

Я заставляю себя рассмеяться ему в лицо. Эффект выходит не тот, на который я рассчитывала.

Ухмылка Уэса только становится шире, но, по крайней мере, он не настаивает.

— Я быстро.

Схватив косметичку и чистую одежду, он проскальзывает мимо меня. Я стою, будто приросла к месту, куда дольше, чем готова признать, а потом решительно шагаю к крошечному шкафу с бельём, чтобы достать чистые простыни для дивана.

Это всего одна ночь. Завтра брат заменит стёкла, и мы поедем на юго-восток — каждый на своей машине. Я переживу меньше чем двадцать четыре часа с Уэсом в своём доме.

Оказалось, душ после Уэса, когда вокруг — горячий, густой воздух, отчётливо пахнущий им, — не спасает от бессонницы. Когда срабатывает будильник, мне кажется, что я только-только уснула. Сны — смутная мешанина образов, тающие ещё до того, как я успеваю полностью открыть глаза, но влага между бёдер и тянущая боль неутолённого желания никуда не исчезают.

Решительно отбросив эти мысли, я хватаю первое, что попадается под руку в шкафу, — платье, — а потом запах свежесваренного кофе выманивает меня из спальни, пока я на ходу приглаживаю пальцами спутанные волосы. Сил ни на что больше нет. В платье есть встроенный бюстгальтер, так что всё более-менее на месте; нормально переоденусь, когда отвезём машину Уэса. Мама назвала бы такой наряд неряшливым, но это одно из моих любимых платьев.

Я пишу брату, спотыкаясь на ходу, и потому слышу тихий звук, который издаёт Уэс, ещё до того, как вижу его. Звук будто царапает кожу, по-дикому, притягательно, и, когда я резко поднимаю взгляд от телефона, в его взгляде есть что-то первобытное.

Мой затуманенный сном мозг с трудом осмысливает увиденное. Уэс стоит у плиты и жарит бекон — а я точно знаю, что вчера вечером в моём доме его не было. Без футболки, босиком, джинсы опасно низко сидят на бёдрах, кончики волос завиваются и ещё влажные после душа. Тут я вспоминаю, как на свадьбе он подшучивал надо мной из-за платья.

Когда его взгляд скользит по моей груди, опускается ниже, задерживается там, где ткань платья облепила бёдра, а потом волнами ложится вокруг ног, щёки заливает жаром.

— Я надела его не для тебя.

— А я и не говорил, что для меня.

— Я вообще дома всегда ношу платья.

— Волосы у тебя длиннее, чем я думал, — говорит Уэс и резко отворачивается к плите. Но не раньше, чем я успеваю заметить лёгкий румянец на его щеках и татуировки в виде птиц, раскинувшиеся по верхней части груди и переходящие на левое плечо.

За все годы нашего знакомства я не могу вспомнить ни единого случая, когда Уэс выглядел смущённым.

Внезапно я остро ощущаю тяжесть длинных волн волос, струящихся по спине, и сдерживаюсь, чтобы не скрутить их в узел. Вместо этого всматриваюсь в вертикальную татуировку вдоль его позвоночника. Пальцы так и чешутся протянуть руку и коснуться. Она тянется длинной колонкой — раньше я видела её лишь мельком, прежде чем она исчезала за поясом. Отсюда не разобрать, но, похоже, это какой-то набор букв и цифр.

— И сколько у тебя вообще татуировок?

Уэс чуть поворачивает голову, не отрывая взгляда от плиты.

— Устроить мини-экскурсию? — поддразнивает он в своей привычной манере.

Я фыркаю и закатываю глаза, радуясь, что мы снова на знакомой территории.

— Ну уж нет.

Если он и обиделся, то тщательно скрыл это за добродушным смехом.

— Большую часть я сделал, когда был младше. По-хорошему, пора бы набить новую, но никак не решу, чего хочу.

Любопытство берёт верх.

— Они что-нибудь значат?

По его лицу пробегает тень эмоции, мышцы на руках напрягаются, а потом он снова одаривает меня своей обаятельной улыбкой «Дикого» Уэса.

— Всё, что в тот момент казалось отличной идеей.

Это напоминание о его импульсивности и безрассудстве, которое мне сейчас отчаянно нужно, — особенно когда он изо всех сил старается выглядеть как «плохой парень, ставший хорошим» и готовит завтрак. «Казалось отличной идеей в тот момент» — именно это и привело его в мою кухню.

Экран телефона загорается сообщением, избавляя меня от необходимости размышлять над странностью разговора. Перепалки с Уэсом на парковках никогда не были такими интимными, как этот утренний обмен колкостями.

— Эрик сказал, что он уже в гараже, так что мы можем заскочить прямо сейчас, пока он не открылся. — Мой желудок протестующе урчит, когда я с тоской бросаю взгляд на еду на плите. — Мы сможем её разогреть. Если, конечно, это вообще съедобно.

— Это больше чем просто съедобно, — Уэс тычет лопаткой в сторону столешницы, где лежат тортильи — я их даже не заметила. — Ещё минута, и у нас будут тако, которые можно есть по дороге.

Кажется, лет в семь мне в последний раз кто-то готовил завтрак. Парни, конечно, бывало, приносили что-нибудь. Но чтобы вот так, своими руками? А уж тем более Уэс — это вообще за гранью реальности. Очень сомневаюсь, что его родители хоть раз в жизни что-то готовили. Для этого у них есть персонал. Где он научился готовить?

Пишу брату, что скоро будем, — отличный повод задвинуть любопытство подальше. Мы с Уэсом не ради уютного утреннего разговора тут. Он здесь только потому, что пошёл на бессмысленный риск, из-за которого мог погибнуть.

— Может, лучше подумаешь о том, где найти футболку? Серьёзно, кто вообще жарит бекон с голым торсом?

— Если в этом нет хотя бы капли опасности, то какая это жизнь?

Вот теперь это тот Уэс, которого я знаю и которого готова толкать прямо под торнадо.

Вот только вчера вечером он сам чуть не сделал нечто подобное, и неприятный ком в животе всё никак не отпустит. К счастью, он ничего не замечает и снова отворачивается перевернуть бекон, что-то тихо мыча себе под нос.

— Там есть кофе, — Уэс кивает на кухонный стол, где стоят два стаканчика навынос и лежит кучка пакетиков со сливками и сахаром. — Не знал, какой ты предпочитаешь.

— И давно ты встал? — Я зеваю и осторожно огибаю его вместе с его всё ещё обнажённой грудью, чтобы забрать один из стаканчиков. Насыпаю немного сахара, а сливки игнорирую. — Удивительно, как я тебя не услышала.

— Я умею ходить тихо, когда захочу.

— Ты поехал с выбитыми окнами? — Представляю, как на него смотрели люди.

— В субботу в шесть тридцать утра на улицах не так много народу.

Я морщусь, бросая взгляд на свой диван, явно малый для его роста. Мы улеглись ближе к двум ночи.

— Ты вообще поспал?

Уэс пожал плечами, взял тортилью и выложил на неё порцию скрэмбла.

— Пару часов.

— Извини за диван.

— Не забивай голову, — он досыпал в тортилью сыр с беконом, ловко её свернул и протянул мне. — Ешь давай.

Эрик издаёт тихий свист, выходя из гаража.

— А я-то думал, ты преувеличиваешь. — Я слежу за его взглядом, устремлённым на искорёженный внедорожник, который как раз паркует Уэс. — Слоан, ты сказала, что твоему другу нужно срочно починить машину, но утаила, что этот друг — он.

Я пожала плечами, уже не в первый раз жалея, что не держала язык за зубами и выплеснула братьям всё об Уэсе, перебрав с коктейлями на Рождество.

— Кодекс охотников, — вру я.

— Но я думал, ты…

— Так и есть.

— Тогда почему он…

— Не сейчас, — шиплю я, когда Уэс спрыгивает на асфальт и направляется к нам. Слава богу, он натянул футболку, но мне тяжело не представлять его кожу и татуировки, скрывающиеся под плотно облегающей тканью.

Брат качает головой.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — шепчет он, бросает на меня предостерегающий взгляд и идет разглядывать то месиво, в которое Уэс превратил свою машину.

Я быстро представляю их друг с другом. Видеть Эрика и Уэса бок о бок немного непривычно. В детстве мои младшие братья быстро переросли меня, стоило им вступить в подростковый возраст. Я привыкла, что Эрик и Сэм возвышаются надо мной, но рядом с Уэсом Эрик выглядит низким.

— Тут у нас ситуация «есть хорошая новость, а есть плохая», — поморщившись, произносит Эрик после пары минут осмотра внедорожника. — Мы без проблем её подлатаем, но мне нужно заказать стёкла. На это уйдёт несколько дней. В Денвере у дилера или в сервисе по замене стёкол шансов было бы больше. Как только запчасти приедут, всё сделаем быстро, если ты, конечно, не угробил механизмы в дверях. Если внутри тоже осколки, придётся повозиться дольше: всё разбирать и вычищать.

Уэс бросает на меня взгляд.

— Сколько отсюда до Денвера?

— Час плюс-минус. Может, чуть больше, смотря куда именно тебе надо.

— Я сделаю пару звонков, — Уэс отходит в сторону, что-то вбивая в телефон, а Эрик рядом со мной суёт руки в карманы и одаривает меня тем самым классическим братским взглядом под названием «я вижу тебя насквозь».

— Я думал, он, цитирую, «самый больший придурок во всех прериях», — Эрик вскидывает бровь. — Или всё дело в той части про «хоть он и горяч»? Только не говори мне, что ты повторяешь мамины ошибки.

— Ты сейчас реально сравнил меня с мамой? — шиплю я и толкаю его в плечо, хотя он этого будто и не замечает.

Ты припёрлась с парнем, хотя все уши мне прожужжала, какой он козёл. И что я должен думать?

— Всё не… Он не… Иногда он бывает нормальным, — я скрещиваю руки на груди и киваю подбородком в сторону выбитых окон. — Он здесь только ради того, чтобы починить машину. Ты чинишь машины. А он готов доплатить, чтобы всё сделали быстрее.

— Это всё замечательно, но что он вообще делает с тобой?

— Я же сказала: кодекс охотников. Ему нужна была помощь, а я оказалась рядом. — Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, невольно наблюдая за напряжённой фигурой Уэса, который мерит шагами подъездную дорожку у гаража. Свободной рукой он ерошит волосы, и футболка снова задирается, обнажая ровно столько пресса, чтобы я застыла, гадая, есть ли там ещё татуировки.

— Слоан? Ты ещё здесь или залипла на его задницу? Я, конечно, не по этим делам, но даже я признаю: форма у парня — просто загляденье.

С пылающим лицом я силой отвожу взгляд от Уэса.

— Я не хочу выиграть этот конкурс журнальчиков из-за какой-то глупости, понятно? Я хочу уделать его честно, своими силами, чтобы он потом не сваливал всё на обстоятельства.

Это не правда — хотя такая мысль и осенила меня только сегодня утром. Когда Уэс уже был в моём доме.

Прогнав эти мысли, я продолжаю:

— Надоело слушать, что мои снимки никогда не сравнятся с его, только потому что я не готова свисать из вертолёта, таскаться по ледникам и вытворять прочую дичь, как он.

Будто я вообще могла бы, даже если бы захотела. Такие поездки стоят немерено.

— Тогда лучше надейся, что твоему мальчику…

— Он не мой!

— …повезёт на севере, потому что стёкла приедут в лучшем случае в понедельник. И то не факт, учитывая, что завтра праздник, — брат хмурится. — Ты хоть помнишь, что завтра Пасха?

— Ага, конечно, — вру я. Праздники в последнее время у меня вообще в голове не задерживаются. Мы ещё стараемся собираться с мамой на День благодарения и Рождество, а вот остальные обычно пролетают незамеченными.

А это значит, что Уэсу придётся полагаться на меня как на водителя дольше, чем мы думали. Если только он не найдёт в Денвере кого-то, кто согласится работать не просто в воскресенье, а ещё и в праздник.

Моё внимание снова переключается на Уэса, он мерит шагами дорожку у дороги. Даже сквозь солнцезащитные очки видно, как в нём закипает раздражение, а плечи напряжённо приподняты. Он запрокидывает голову и долго стоит неподвижно, будто надеется найти ответ среди далёких горных вершин.

Эрик вздыхает, не сводя глаз с машины:

— Зайдёшь к маме, пока ты здесь?

— Не планировала. Я и недели ещё не пробыла в отъезде. — Мне совершенно не хочется рушить относительный покой моего сезона охоты. Даже если не брать в расчёт Уэса с его выбитыми стёклами и загадочно заботливым завтраком. — Если будет время, проведаю. Вы с Сэмом заходили?

Эрик качает головой:

— В гараже завал. Я звонил ей вчера. Сказала, что всё нормально. Не обязательно тащить всё на себе, Слоан. Она взрослый человек.

Я люблю своих братьев. Правда люблю. Но когда Эрик стоит вот так и у него даже не хватает совести изобразить хоть каплю вины, сдержать желание сесть в машину и бросить его вместе с Уэсом разгребать свои проблемы становится чертовски трудно.

Это единственный передых, который мне вообще выпадает. Какого черта я перебила его ради Уэса? Пусть и хочу уделать его честно, но я ни грамма не виновата в том, что он вляпался в эту неприятность.

Упомянутый мужчина сквозь зубы выдёгивает целое веретено ругательств, возвращаясь к нам с Эриком.

— Я и забыл, что завтра Пасха, — произносит он сдержанным, натянутым голосом. — Сегодня никто ничего делать не берется. Ты сможешь закончить всё в понедельник, когда приедут стёкла?

— Если не всплывёт никаких паршивых сюрпризов, то без проблем, — легко соглашается Эрик.

— Я заплачу сколько потребуется.

Брат кивает на гараж за нашей спиной:

— Пойдём внутрь, я просчитаю стоимость. Только ключи дай. — Его взгляд смещается на меня и сужается. — Ты у Слоан остановился?

— Да.

— Нет, — отвечаем мы одновременно. Уэс вопросительно вскидывает бровь, что вполне справедливо, учитывая, что его вещи всё ещё разбросаны по моей гостиной. — Мы найдём тебе отель. Диван сойдёт на одну ночь, но сомневаюсь, что ты захочешь проторчать там ещё две, — объясняю я, уже гадая, буду ли последней дрянью, если просто сброшу его у аренды авто (если там вообще есть свободные машины в праздник) и рвану на юг.

— Я спал и в куда более паршивых местах. — Уэс снова расплывается в широкой ухмылке и шагает к гаражу.

Чтобы отвлечься, я достаю телефон и снова проверяю прогноз. Там сообщение от Трейси.

— Чёрт, — я со стоном зажмуриваюсь. Совсем забыла про радарное приложение, отслеживающее нашу геопозицию. Любой, кто захочет нас найти, без труда увидит, что мы вместе. И далеко от штормов.

Пока остальные не подняли шум, я быстро фотографирую искорёженный внедорожник и отправляю Трейси:

Телефон тут же звонит.

— Ты в порядке? — с ходу выдаёт Трейси, и в каждом её слове проскальзывает тревога. — Уэс в порядке? Что вообще произошло? — А затем, чуть тише, в сторону: — Ты знал, что Уэс разбился? — и отдалённое «Мать твою» от Мэтта.

— Мы в норме, — я делаю глубокий вдох и вкратце объясняю, как мы здесь оказались.

Когда я заканчиваю, Трейси молчит, хотя на фоне слышно, как тихо ругается Мэтт.

— Передай Уэсу, что он конченый идиот, — наконец произносит она, и в её голосе смешались страх, злость и волнение. — Мэтт полностью согласен.

— О, я уже передала. И наверняка скажу ещё не раз.

— Вот и отлично, — она вздыхает. — Выходит, ты застряла в городе? Потому что понедельник обещает быть просто огненным.

Ещё бы.

— Я утром даже не смотрела прогноз. Где?

— Юго-восток Нью-Мексико и дальше в Западный Техас на понедельник. Штормы будут кружить всю следующую неделю, а потом сместятся на север, в Оклахому и Канзас, может, даже в Небраску. Место на понедельник… сколько тебе туда, часов шесть?

— Скорее от восьми до десяти. — Я с досадой морщусь, глядя на внедорожник Уэса. — Наверное, стоит просто бросить его здесь и поехать одной.

Естественно, если я так поступлю и сдам снимок на обложку, пока он прохлаждается, он потом в жизни не заткнётся. Я прямо-таки слышу его нытьё: не брось я его, он сделал бы кадр еще лучше, а выиграла я только потому, что кинула его.

— Или, — тянет Трейси, — вы могли бы поехать вместе. На твоей машине.

— Мы убьем друг друга ещё до того, как выберемся из Колорадо, — возражаю я. Но даже произнося это, мысленно возвращаюсь к своей кухне. Уэс ведь не обязан был идти за кофе или готовить нам завтрак. Как и делать то промо для Мэй. Может, он и не законченный подлец… но я всё ещё не уверена, что готова торчать с ним в замкнутом пространстве.

— Если будет хорошая погода, возвращаться за его машиной — значит потерять целые дни охоты. Мы можем застрять вместе надолго.

— Это правда. — Трейси мешкается, и её тон становится задумчивым. — Ты всегда можешь сказать ему: если начнёт выкидывать свои фокусы, высадишь его у ближайшего аэропорта. — И добавила чуть тише: — Но мне кажется, он будет вести себя прилично. Он правда неплохой парень.

— Ты постоянно это повторяешь. — Я выдыхаю и бросаю взгляд на гараж. Подписание сметы не затянется надолго. Если решусь на это, выбор нужно делать прямо сейчас.

Вряд ли Уэс сможет взять первую попавшуюся колымагу, да и вряд ли перед самыми праздниками в последний момент найдётся нормальный внедорожник с хорошей резиной. Если мы не поедем вместе, не поедет никто, а торчать дома следующие пару дней мне совсем не хочется.

— Ладно, я поговорю с ним, — сдаюсь я наконец. — Может быть. Скорее всего.

— К слову, у меня ощущение, что всё пройдёт куда лучше, чем ты думаешь.

— Я припомню тебе эти слова, когда через два дня высажу его у какого-нибудь аэропорта. — Дверь офиса гаража открывается, и я отвлекаюсь на движение. — Похоже, они с Эриком закончили.

— Увидимся через пару дней!

Прежде чем я успеваю придраться к её ехидному тону, Трейси отключается, а Уэс уже шагает через парковку своими широкими, размашистыми шагами. Удивлена, что Эрик идёт следом, ведь гараж вот-вот откроется, но оказывается, брат приплёлся не для того, чтобы попрощаться со старшей сестрой, а чтобы свалить на меня очередную проблему.

— Всё в порядке?

Уэс кивает. А вот Эрик выглядит мрачнее тучи.

— Мама может тебе набрать. Ей с чем-то нужна помощь.

Слишком остро ощущая на себе тяжелый взгляд Уэса, я изо всех сил пытаюсь сохранить непроницаемое лицо, мысленно отсыпая брату проклятий.

— Мама вообще не знает, что я в городе, — напоминаю я ему. — Меня здесь быть не должно.

То, как Эрик виновато переминается с ноги на ногу, выдаёт его с потрохами ещё до того, как он успевает раскрыть рот.

— Я случайно проболтался. Она услышала его голос, — он кивает на Уэса, — и захотела узнать, кто это с утра пораньше со мной в гараже. Само вырвалось.

— Эрик!

— Тебя никто не заставляет к ней идти. — Он суёт руки в карманы и жмёт плечами. — Можешь просто забить на её драму. Мы с Сэмом постоянно так делаем.

— Да уж, я в курсе. — Я мельком кошусь на Уэса, а затем снова перевожу взгляд на брата. — Серьёзно, вы с Сэмом не можете сами со всем разобраться?

Как по команде, экран моего телефона загорается от входящего вызова. Мама. Замечательно. Я отклоняю звонок и уже собираюсь убрать телефон в карман, но он тут же начинает звонить снова.

— Как же я тебя сейчас ненавижу, — говорю я Эрику, до глубины души жалея, что не держала язык за зубами и не бросила Уэса прямо на обочине.

— Скажи ей, что занята.

— Будто это помешает ей оборвать мне телефон в следующие два дня. — Я делаю глубокий вдох и принимаю уже третий звонок, изо всех сил стараясь придать голосу ровный тон. — Привет, мам.

— О, так ты всё-таки умеешь отвечать на звонки, — выдаёт она вместо приветствия. — На какие только ухищрения мне ни приходится идти, чтобы единственная дочь со мной поговорила.

— Сейчас сезон штормов.

— Что ж, Эрик говорит, ты в городе. Уверена, ты сможешь уделить матери немного своего драгоценного времени. — Она всхлипывает: крокодиловы слёзы у неё всегда наготове для очередного спектакля.

— Мам, я правда не…

— Если ты уже в гараже у брата, можешь проехать ещё десять минут до моего дома, прежде чем снова куда-то сбежать.

Она бросает трубку без единого слова, оставляя меня кипеть от злости и сгорать от стыда.

— Уверен, помочь маме не займёт много времени. — Уэс засовывает руки в карманы и пожимает плечами с таким видом, будто в том, что он стал свидетелем семейного цирка, нет абсолютно ничего страшного. — Мамы меня любят.

О да, моя мама точно от Уэса в восторг придет. В этом-то и проблема.

Я изо всех сил подавляю желание закричать и топать ногами, как ребёнок, которым мне никогда не позволяли быть.

— Она хоть сказала, что ей нужно, когда ты исполнял роль Иуды? — выдавливаю я, всё ещё метала молнии взглядом в брата.

Эрик жмёт плечами:

— Что-то про лампу.

— Лампу? Вы с Сэмом не в состоянии разобраться с лампой?

— Я занят в гараже, — говорит он с намеком, переводя взгляд на внедорожник Уэса. — А Сэм уехал в горы с семьёй своей девушки на выходные.

— И ты не мог сказать маме, что заскочишь после закрытия?

— Мы оба прекрасно знаем, что дело вовсе не в лампе, которую она якобы не может сама в розетку воткнуть. Это просто её способ привлечь к себе внимание. Если бы ты перестала вестись на манипуляции, она бы от тебя отстала. Мне и Сэму она никогда не звонит с этой дичью, если только ты не уезжаешь каждую весну.

Знакомое раздражение закипает в жилах. Я ведь прошу от братьев не так уж много.

— Она наша мать.

— Это ещё не значит…

Я взмахиваю рукой, заглушая его на полуслове и избегая вопросительного взгляда Уэса.

— Я съезжу. Это проще, чем с ней ругаться. Но ты мой должник.

Будто это хоть что-то значит. Долги братьев предо мной уже выше всех горных пиков Колорадо, да только они, похоже, и не пытаются их отдавать. Уверена, Эрик заявит, что ремонт стёкол Уэса — это услуга мне, хотя сам срубит на этой работе кругленькую сумму. Если уж на то пошло, это я делаю ему одолжение.

Вот так, само собой, решение принято. Я не останусь в городе еще на одну ночь, не говоря уже о понедельнике. И если это значит, что мне придётся гоняться за штормами вместе с Уэсом — да будет так.

— Твоя мама живёт неподалёку?

Я использую выезд на оживлённую улицу как предлог, чтобы дать себе пару секунд и решить, как себя вести. Вываливать на Уэса всю глубину семейного неблагополучия явно не входило в мои планы на сегодня.

— Я сначала отвезу тебя к себе, а потом уже поеду к ней, — объясняю я, мысленно морщась от того, что придется потратить больше часа на нарезание кругов. — Поверь, ты не захочешь в этом участвовать.

— Я не против. И сам знаю, каково это — иметь непростых родителей.

— Быстрее будет, если я съезжу одна. — Как бы мне ни было любопытно, какая история кроется за его словами, проявлять личный интерес к Уэсу не входит в правила игры. К тому же мне нужно отрезать этот хвост раз и навсегда. — Ты видел утреннее обновление прогноза?

Он мешкается, словно собирается снова спорить о моей маме, но в итоге передумывает:

— Да. Как назло, всё закручивается именно тогда, когда мы здесь застряли.

— Мы не обязаны. В смысле — застревать. — Я сильнее сжимаю руль и наконец кошусь на него. Его глаза спрятаны за солнцезащитными очками, а вот напряжённая линия челюсти — нет. На коленях он вертит телефон, переворачивая его большими пальцами снова и снова.

— Ты не обязана. — Уэс опять отворачивается к пассажирскому окну. — Я могу снять отель и подождать, пока приедут стёкла.

— Ага, и потом ты мне всю жизнь будешь напоминать, если я сниму лучший кадр этого шторма. — Я жду хоть какой-то реакции, но Уэс только жмёт плечами. И именно эта его наигранная равнодушность вынуждает меня выложить всё напрямую: — Мы могли бы поехать вместе. В смысле, моя машина — мои правила, так что без всей этой твоей привычной дичи в стиле «Дикого Уэса».

Клянусь, он вздрагивает от своего прозвища, но когда поворачивается ко мне, на его лице расплывается улыбка — будто ему только что вручили ключи от рая.

— Хочешь объединиться?

— «Хочешь» — слишком громкое слово, — ворчу я.

Я привыкла действовать осторожно. Он — безрассуден. Охота на пару вряд ли закончится чем-то хорошим, и всё же я сама делала ему это предложение.

— Я хочу уделать тебя в честной борьбе.

И это правда. Но где-то глубоко внутри мне даже нравится мысль о том, чтобы не гоняться за бурями в одиночку в этом сезоне. Я и так почти всю жизнь одна. Было бы неплохо собраться компанией — пусть даже в лице Уэса.

— С удовольствием посмотрю на твои попытки, — его взгляд скользит к вырезу моего платья, а затем резко возвращается к лицу. — Можешь прихватить это платье с собой.

Я хмурюсь и подтягиваю лиф, что немного сполз, открывая чересчур глубокий вид на грудь:

— Да что с тобой не так и с этой твоей помешанностью на платье?

— Это комплимент, Слоан. Нормальные люди говорят «спасибо», — его подчеркнуто будничный тон ничуть не скрывает чертовщинки, заигравшей в глазах. — Вообще-то я тут подумал…

— Должно быть, это было больно.

— Ой, да ладно тебе, ты можешь придумать колкость и получше.

К счастью, впереди уже виднеется моя подъездная дорожка — это избавляет меня от необходимости отвечать.

— Это не займёт больше часа, — чеканю я, твердо намереваясь избежать любых дальнейших разговоров про это клятое платье.

Я вытаскиваю ключи из замка зажигания и отцепляю ключ от входной двери.

— И не смей лазить в моих вещах. Скажешь, что ты решил, когда я разберусь с мамой.

Уэс забирает ключ с каким-то странным выражением лица, косясь то на меня, то на дом.

— Мне не нужно думать. Буду готов к выезду, когда ты вернёшься.

— Отлично. Я быстро закончу, и можем рвануть на юг.

Он мешкается, а потом спрашивает:

— Тебе не нужно уточнить у брата насчёт парковки моей тачки?

— Я скажу Эрику, чтобы он оставил её у меня на дорожке, когда закончит. У него есть ключ от дома, так что ключи от твоей машины он просто бросит внутри. Если вернёшься за ней без меня, я попрошу его или второго брата приехать и открыть.

— Вас тут ещё больше?

— Ага. Сэм юрист — ну, или скоро им станет. Мои братья — совершенно разные люди.

— Юрист, автомеханик и свадебный фотограф. У вас, должно быть, очень увлекательные беседы за праздничным столом, — смеивается Уэс.

Я выдавливаю натянутую улыбку.

— О да, — с трудом сдерживая сарказм, отвечаю я. — Праздники у нас проходят о-о-очень увлекательно.

«Увлекательно» — это ещё мягко сказано о том представлении, которое обычно разворачивается после того, как мама перепьёт и скатывается в истерику со слезами, способную длиться днями. Но вероятность того, что в меня ударит молния, куда выше, чем шанс, что я сознаюсь в этом Уэсу.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я поехал с тобой?

— Абсолютно. — Я демонстративно вставляю ключи обратно в замок зажигания и завожу двигатель. Мама и так гарантированно вынесет мне весь мозг из-за того, что я притащила парня в гараж к Эрику — спасибо моему братцу-стукачу. И у меня нет ни малейшего желания узнавать, какой номер она выкинет, если познакомится с Уэсом. — Я напишу тебе, когда буду возвращаться.

Уэс улавливает намёк и выходит из машины, хотя и не спешит сразу идти в дом. Вместо этого он стоит на дорожке, засунув руки в карманы, и провожает меня взглядом.

Игнорируя непонятно откуда взявшиеся уколы совести при виде него, одиноко стоящего у моего дома, я направляюсь к маме и морально готовлюсь к любой «катастрофе», которая вообще может быть связана с какой-то там лампой.

Дело не в лампе. Никогда дело не бывает просто в лампе.

Выполнив целый список дел, которые никак нельзя было назвать срочными, я заезжаю на свою подъездную дорожку и шумно, раздражённо выдыхаю. Хоть Уэс и не стал свидетелем маминых театральных сцен — и на том спасибо.

Мне нужно ещё несколько минут, чтобы прийти в себя, прежде чем снова столкнуться с ним. Торопливо прохожу через гостиную.

— Мне только переодеться, — бросаю я через плечо, избегая прямого взгляда.

Когда я выхожу из спальни в своей привычной экипировке для погони — леггинсах и топе, — а платье надёжно упрятано обратно в шкаф, на лице Уэса на миг мелькает тень разочарования. Не желая гадать, что это может значить, я хватаю сумку и направляюсь к подъездной дорожке.

Он кое-как швыряет свою спортивную сумку в багажник — и тут же смотрит на меня так, будто я сошла с ума, когда я тут же вытаскиваю её обратно.

— Если не хочешь гоняться за штормами с голым парнем, мне эта сумка всё-таки понадобится, — протягивает он, опираясь бедрами о бок моей машины и скрещивая руки на груди. И я уж точно не замечаю, как при этом напрягаются мышцы на его предплечьях.

Я уж точно не думаю о голом Уэсе.

— В моей машине никто не будет раздеваться, — говорю я, выразительно глядя на него. — И мы не будем просто сваливать вещи как попало. У меня есть система.

— Ну конечно.

Я резко перевожу на него взгляд.

— Ты не обязан ехать со мной. Бери свою кредитку, иди в любой автосалон и покупай новую тачку. Никто тебя не заставляет.

На его челюсти ходит желвак, но Уэс не роняет больше ни слова, пока я аккуратно укладываю наши сумки так, чтобы съёмочное оборудование было под рукой и не вывалилось на землю при первом же открытии багажника. Если он хочет угробить технику на пятнадцать тысяч долларов — это его проблемы, а вот мне заменить своё барахло будет не так-то просто.

После короткой остановки, чтобы утолить нашу бешеную жажду кофеина, я выезжаю на трассу I-25 и стараюсь настроиться на долгую дорогу на юг.

— Думаю, сегодня остановимся в Хоббсе. Есть возражения?

— Меня устраивает. — Уэс долго смотрит на меня, а потом тихо спрашивает: — Ты точно в порядке?

— Всё нормально.

Он откидывается на сиденье и скрещивает загорелые руки на груди.

— «Нормально» обычно значит что угодно, только не это.

Я крепче сжимаю руль и сосредотачиваюсь на бесконечной ленте дороги впереди.

— Не хочу об этом говорить.

— Ладно. — Уэс зевает и надвигает козырёк бейсболки на глаза. — Не против, если я вздремну?

— Ничуть. Музыка тебе не помешает?

— Не-а. Я могу спать под что угодно.

Следующие два часа Уэс не произносит ни слова. Может, он и правда спит. А может, просто делает вид, потому что ему хочется общаться со мной ещё меньше, чем мне с ним. Если не обращать внимания на его внушительную фигуру на пассажирском сиденье, почти кажется, что я одна.

Почти.

Он приоткрывает глаза, когда я останавливаюсь на заправке сразу за границей Нью-Мексико. Глубокая зелень весенних гор постепенно сменяется бескрайними зарослями сухого пустынного кустарника. Мы ещё слишком далеко на запад, чтобы наткнуться на других охотников за штормами; на парковке полно дальнобойщиков и группа байкеров обедает под послеполуденным солнцем.

— Бензин за мой счёт, — говорит Уэс хриплым со сна голосом. — Это меньшее, что я могу сделать.

— Можем просто поделить пополам, — настаиваю я. От этого его низкого, сонного сипа в душе снова вспыхивает сомнение: а точно ли было хорошей идеей проводить вместе целые дни в тесном пространстве? — Тебе не обязательно это делать.

— Знаю. — Похоже, короткий сон улучшил ему настроение. Уэс усмехается и хватается за ручку двери, когда я подъезжаю к колонке. — Но всё равно это сделаю, так что не будем тратить время на споры. Раз уж мы гоняемся за штормами вместе, бензин беру на себя. Мы оба знаем, что ты делаешь мне огромное одолжение.

С одной стороны, меня раздражает эта властная манера, с другой — я благодарна, что мой бюджет теперь протянет дольше, чем я рассчитывала. Я выдавливаю из себя невнятное «Спасибо» за секунду до того, как пассажирская дверь захлопывается.

Не припомню, когда в последний раз кто-то заправлял мою машину, не говоря уж о том, чтобы платить за бензин.

Откинув голову на подголовник, я смотрю через парковку на облака. На востоке, трудно различимый у самого края горизонта, вырисовывается характерный силуэт нарастающей грозы — он сразу цепляет мой взгляд.

Пока Уэс заправляет машину, я изучаю данные на своём iPad. Пару часов назад модели показывали разрозненные грозы, которые вряд ли перерастут во что-то серьёзное, в районе стыка Техаса, Нью-Мексико и Оклахомы. Теперь, примерно в сотне миль к востоку от нас, картина изменилась: чёрные овалы суперъячеек усеивают прогноз на ближайшие несколько часов.

— Взгляни-ка, — без прелюдий говорю я, когда Уэс возвращается в машину. Протягиваю ему планшет и перестраиваюсь на парковочное место. — Если сейчас свернуть на восток, скорее всего, успеем её поймать.

Он поднимает взгляд и ухмыляется.

— Дай мне сесть за руль — и мы точно её поймаем.

Мои руки рефлекторно сжимаются на руле.

— Ты, кажется, забыл, что я своими глазами видела, что бывает, когда ты за рулём.

Трудно поверить, что всё это случилось только вчера днём, но в сезон погони время становится каким-то скользким. Вчера я проснулась в Канзасе, а легла спать в Колорадо; сегодня вечером мы будем в Нью-Мексико или Техасе — зависит от того, как далеко мы последуем за этой системой на восток. К июню я так устану от своей машины, что поклянусь неделями не ездить никуда дальше продуктового магазина.

Но пускать Уэса за руль я всё равно не собираюсь.

— Не переживай, дорогуша, — произносит он с нарочитым протяжным акцентом. — Я не собираюсь красть твои ключи. Восток меня устраивает. Только загляну внутрь, возьму чего-нибудь перекусить. Тебе что-нибудь нужно?

— Я с тобой.

Из-за наплыва праздничных путешественников в магазинчике куда оживлённее, чем обычно бывает на заправке посреди глуши. Симпатичная блондинка в пастельно-жёлтом сарафане цепляет взглядом Уэса в ту же секунду, как мы заходим, и не сводит с него глаз, пока он идёт к полкам с энергетиками. Я сворачиваю к унылой витрине с фруктами. Блондинка выдерживает ровно три секунды, прежде чем подкрасться к нему.

Закатив глаза, я перебираю яблоки в поисках хотя бы одного без вмятин. Когда снова поднимаю взгляд, Уэс ухмыляется блондинке и даже не думает стряхивать её руку со своего предплечья.

— Серьёзно? — бубню я себе под нос, пока она наклоняется ближе. То, что Уэс любит пофлиртовать, не новость, но мы и пары часов не провели в дороге. Если он думает, что я стану торчать тут, пока он болтает с её эффектным декольте, пусть топает обратно в Колорадо-Спрингс пешком.

Топая к стеллажу с водой, краем глаза замечаю движение: Уэс достал телефон, тычет в экран и смеётся над чем-то, что сказала блондинка. Я даже думать не хочу о том, сколько номеров этот кадр успел накопить.

Секунду спустя вибрирует мой телефон, и, радуясь любому отвлечению, я достаю его — и вижу сообщение от Уэса:

Фыркнув себе под нос, быстро печатаю:

И снова прячу телефон в карман. Когда он вибрирует, я игнорирую и сосредотачиваюсь на том, чтобы выудить самую холодную бутылку воды.

— Слоан, вот ты где, дорогая, — раздаётся рядом голос Уэса. Его новая знакомая хмурится и делает шаг ближе к нему. Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы снова не закатить глаза.

Прямо посреди прохода я замираю, словно пятифутовый одиннадцатидюймовый эскимо: Уэс закидывает руку мне на плечи. Он наклоняется ближе, и его губы почти касаются мочки моего уха, когда он шепчет:

— Подыграй, и я буду у тебя в огромном долгу.

— Ты и так у меня в долгу, — шиплю я себе под нос, но руку не сбрасываю. И хотя Пасхальная Барби метает в меня гром и молнии, находиться под его боком неожиданно приятно. С моим ростом нечасто выпадает шанс встретить парня, рядом с которым ощущаешь хоть какое-то подобие изящности. Вопреки протестам моей внутренней феминистки, где-то на уровне инстинктов мне это даже нравится.

Либо у меня такой дикий тактильный голод, что я начинаю сходить с ума.

— Ну так что скажешь, Уэс? — Блондинка хлопает ресницами и прогибается в неестественной позе, выставляя грудь на показ. — Я бы с радостью показала тебе, как можно отлично провести время в Нью-Мексико. У моей семьи есть частный термальный источник. В очень уединённом месте.

— Звучит как приглашение на собственное убийство. — Я говорю это достаточно тихо, но по сдавленному смешку Уэса понимаю, что он всё прекрасно услышал.

— Спасибо, но нам пора ехать, — произносит он, опуская ладонь на моё бедро. От этого властного жеста по коже пробегает лёгкая дрожь, которая не имеет никакого отношения к самому Уэсу, а скорее связана с непривычным чувством, когда тебя так откровенно присваивают. Пусть даже и напоказ.

— Можешь взять с собой… подругу. — Она улыбается мне, как змея перед броском, брезгливо сморщив носик при виде моих выцветших леггинсов и остатков облупившегося розового лака на ногтях ног. — У моего двоюродного брата как раз слабость к пацанкам.

Прижатая к его боку, я чувствую, как Уэс напрягается, хотя его обаятельная улыбка ни на миг не дрогнула.

— Что ж, удачи ему. Но эта — моя.

Должно быть, у меня не слишком хорошо получается скрыть шок. Блондинка фыркает и закатывает глаза.

Не имея ни малейшего желания выслушивать очередную порцию оскорблений на заправке за одну неделю, я поворачиваюсь, чтобы сказать Уэсу, что буду ждать его в машине, когда он закончит весь этот цирк. Но к моему удивлению, он лишь сильнее сжимает пальцы и без единого слова ведет нас к кассе.

Я молчу, пока он забирает из моих рук воду со снеками и оплачивает всё сам. Тяжёлый взгляд блондинки буквально жжёт мне спину, а в голове кружится целая буря спутанных чувств.

Ситуацию ничуть не облегчает и то, что сразу после оплаты Уэс снова привлекает меня к себе — и не отпускает, несмотря на жару.

Я прихожу в себя, только когда мы доходим до машины, и насмешливо вскидываю бровь, пытаясь сделать вид, будто всё ещё не ощущаю тяжесть его прикосновения, когда он наконец меня отпускает.

— Что, не было желания оказаться связанным у неё в подвале?

Он тихо смеётся и качает головой:

— Определённо нет. Спасибо тебе. Я…

Цоканье каблуков по асфальту опережает облако парфюма, надвигающееся на нас; губы блондинки поджаты от решимости. Она снова одаривает меня пренебрежительным взглядом с ног до головы, после чего полностью переключает внимание на Уэса.

Его взгляд следует за моим; глаза Уэса сужаются, он издаёт звук — не то рычание, не то стон — и резко возвращает всё своё внимание мне. Я не понимала ни всей интенсивности этого взгляда, ни того, как его взор соскользнул к моим губам, пока он не произнёс вполголоса:

— Секунды через две я тебя поцелую.

Я тяжело сглатываю, а звук этих клятых каблуков кажется громче, чем когда-либо. Он же не серьёзно? Вот только он уже наклоняется ближе, а крошечный голос в глубине моего сознания твердит, что это идеальный шанс удовлетворить своё любопытство.

К чёрту всё.

Я настраиваюсь на лёгкий поцелуй, когда кивком даю своё согласие. Но вместо этого Уэс запускает пальцы в мои волосы, а его губы оказываются настолько же мягкими, насколько требовательными. От таких поцелуев выгибается спина и из рук едва не вываливаются снеки — его рот горячий и настойчивый. Он не брился пару дней, и эта упрямая щетина, уже превращающаяся в тёмную бородку, слегка покалывает кожу. На вкус он прямо как те конфеты, которые так обожает.

— Ответь на поцелуй, — выдыхает Уэс слишком тихо, чтобы нас услышала приближающаяся зрительница. Этот хриплый голос вытворяет со мной вещи, которые он вообще-то не должен вытворять. Я таю в его руках, и он отвечает мне тихим стоном — тот наверняка наигран, но от него моя кровь закипает так, будто всё происходит на самом деле.

И тут безумие вспыхивает с новой силой: моя свободная рука самовольно вцепляется в его футболку. Потому что, господи, при всём моём ошеломлении от происходящего, Уэс целуется просто невероятно. До сумасшествия хорошо. По идее, всё должно было выйти неловко и топорно, но поцелуй выходит настолько естественным, будто недостающий кусочек пазла наконец встал на своё место.

Впрочем, практиковался он явно немало.

Уэс целует меня, пока блондинка не сбегает в полном гневе, а потом ещё несколько секунд — так, на всякий случай. Когда он всё-таки отстраняется, его ладонь скользит вниз по моему позвоночнику и останавливается на пояснице, а мизинец слегка задевает изгиб ягодицы. И на его лице расплывается улыбка, в которой нет ни капли раскаяния.

Мне хочется возненавидеть этот момент. Хочется взбеситься от того, что он просто использовал меня вместо того, чтобы послать эту девицу куда подальше, но я не выдавливаю ни звука. Не тогда, когда пульс стучит в ушах так громко, что заглушает все остальные мысли.

— Дыши, Слоан, — мягко произносит Уэс. Между его бровями пролегают лёгкие складки — он выглядит обеспокоенным, а это совсем не то самодовольное превосходство, которого я от него ждала. Ну сейчас-то он точно начнёт злорадствовать.

Я тяжело сглатываю.

— Ты меня поцеловал.

— Извини. Не стоило мне так сходу тебя хватать. — Он переминается с ноги на ногу, а на его щеках проступает лёгкий румянец. — Но, э-э… спасибо за помощь.

— Всё в порядке. Не за что. — Я делаюсь шаг в сторону, отстраняясь из его объятий, и мысленно напоминаю себе, что Уэс мне даже не нравится. А укол уязвлённого тщеславия от его извинений — это просто стресс, недосып и катастрофический дефицит нежности во взрослой жизни, но уж точно не реальное влечение. — Поехали ловить шторм.

Так начинается наша чертовски неловкая поездка на восток.

Уэс постоянно переписывается с Мэттом, Трейси и кучей других охотников, которых я толком не знаю, и зачитывает мне их сообщения. Он знает буквально каждого, кто регулярно выезжает на поля. Я-то скорее из тех, кто предпочтёт помахать знакомым лицам через всю парковку и держаться своего узкого круга. По крайней мере, постоянный дзинькающий звук его телефона хоть как-то разбавляет натянутую тишину.

Мы знакомы уже десять лет, но всё наше общение с Уэсом всегда сводилось к полудружеским подколам на одной локации или коротанию времени в ожидании погоды. Ну, может, пара бокалов поздно вечером в баре, где Мэтт с Трейси служили отличным буфером. Но провести шесть, восемь, десять часов наедине — да ещё и после этого клятого поцелуя — совершенно неизведанная территория.

Пока я веду машину, Уэс следит за радарами и картами, хотя мы опираемся не только на данные: он постоянно сверяется с друзьями, работающими на месте. К тому моменту, как мы выходим на позицию через полтора часа, прямо над нами нависает гигантская, идеальная суперъячейка, похожая на инопланетный корабль.

Я съезжаю на обочину, оставляя прилично места между нами и остальными охотниками — друзьями Уэса, — которые уже выстроились вдоль забора с объективами, наведёнными на небо. Трейси с Мэттом тоже где-то здесь, но из-за толпы я не сразу их замечаю.

— Как насчёт дружеского пари? — Уэс машет камерой в сторону шторма и подмигивает мне, без малейших усилий возвращаясь к своей привычной дразнящей наглости.

Очевидно, он не собирается придавать тому поцелую никакого значения. Так с какой стати мне зацикливаться? Сделав глубокий вдох, я хватаю свою камеру:

— И насколько «дружеского»?

— А насколько дружеской ты хочешь быть? — На его губах играет чертовская ухмылка, и я готова поклясться, что в этом кроется двусмысленный намёк. Но это же Уэс. Он флиртует со всеми подряд. Это абсолютно ничего не значит. Неважно, целовал он их пару часов назад или нет.

— Не пошли.

— Ужин, Слоан, — фыркает Уэс от смеха. — В конце дня сравниваем кадры и решаем, чей снимок лучше. Проигравший покупает ужин.

Я одариваю его максимально скептическим взглядом.

Я смериваю его своим самым скептическим взглядом.

— Дай угадаю. И решать, чей снимок лучше, будешь ты?

Даже если это его хитрый способ повесить счёт на меня, он всё равно оплачивает бензин. Так что, если только он не планирует заказать половину меню, сделка выглядит вполне честной. Хотя, признаться, мне вовсе не хочется в конце дня выслушивать, как он разбирает мою работу по косточкам.

— Не-а. Решим вместе. Если только ты не хочешь сказать, что не способна объективно оценивать собственные снимки? — Уэс пожал плечами с абсолютно беззаботным видом. — Если не сойдёмся во мнениях, каждый платит сам за себя. Зачем усложнять? — И только когда я не ответила сразу, выражение его лица немного натянулось. — Я умею быть объективным. Я не пытаюсь тебя подловить.

Читать Уэса всегда было сложнее, чем хотелось бы. Дурачить людей — его главная специализация, в чём те парни на заправке убедились на собственной шкуре меньше недели назад. Впрочем, они это полностью заслужили.

— Ладно. Я в деле. — Я шагнула к забору, мысленно радуясь, что уже нацепила сверхширокоугольник.

Чудовищный шторм нависал над нами, как апокалипсис, полностью подавляя собой редкие домики, разбросанные по полям. Выглядело это жутковато, но зато создавало потрясающее ощущение масштаба. Буря, лениво закручивавшаяся над фермами, превращала их в крошечные тёмные квадратики, еле заметные на фоне зелёной травы.

В самом конце шеренги фотографов я наконец разглядела Трейси и Мэтта. Она перехватила мой взгляд и выразительно вскинула брови в сторону Уэса. Я уже набрала воздуха, чтобы качнуть головой, но Трейси успела отправить мне «класс» большим пальцем.

К моему удивлению, вместо того чтобы пойти к Мэтту по другую сторону от Трейси, Уэс махнул им рукой, крикнул «привет» и направился прямо ко мне. Как и прошлым вечером, мы легко подстраивались под движения друг друга, прищуриваясь и меняя настройки на камерах. Вот только на этот раз, когда он выгадывал ракурс и случайно задел мою спину кончиками пальцев, я почувствовала это каждой клеткой тела.

Чертовски несвоевременно — особенно когда я изо всех сил пытаюсь забыть, как приятно было находиться в его руках, и доказать себе: то, что мне не хватает банального тепла в повседневной жизни, вовсе не значит, что поцелуй этого заядлого флиртовальщика хоть что-то значил.

Первые крупные капли дождя освежающе приземлились на мои голые плечи, пока тёплые входящие потоки воздуха продолжали подпитывать шторм. Скоро придётся сматываться, пока нас не накрыл град, но пока я опускаюсь ближе к земле и задираю объектив вверх. При таком угле в кадре остаётся лишь узкая полоска поля, отдавая всё пространство во власть бушующей стихии.

Стоит мне спустить затвор, как из самого сердца шторма выбивается разряд молнии — настолько близко, что уже через пару секунд гремит оглушительный раскат грома. Вдоль забора проносится ликующий вопль фотографов, сменяющийся хоровой мольбой: «Скажите, что кто-то это снял!» — вперемешку с отборным матом. Затаив дыхание, я быстро пролистываю назад, чтобы проверить кадр. Я почти уверена, что затвор был открыт, но дневная молния с рук — это задача на грани фантастики. Из-за обилия дневного света выдать чистый снимок и не засветить матрицу — это тончайший баланс экспозиции и банальной удачи.

Я чувствую жар тела Уэса за спиной за мгновение до того, как он шепчет мне прямо на ухо:

— Похоже, ужин за мой счёт. — А затем уже громче, чтобы слышали остальные, добавляет: — Слоан поймала её! Идеальный разряд в землю!

Его азарт моментально заражает остальных, и на пару минут вокруг меня собирается толпа, желающая взглянуть на чёткий снимок молнии «облако-земля». Следует беглая череда знакомств с новыми лицами, хотя Трейси всё же улучает секундную паузу, чтобы шепнуть: «Смотрю, вы наладили контакт?», что я просто демонстративно игнорирую.

Я настолько привыкла держаться в тени, что оказаться в центре внимания было непривычно и даже немного волнительно — в самом лучшем смысле. И уж точно я не ожидала такого от Уэса: он сам вытолкнул меня на передний план и отступил в сторону, давая мне насладиться моментом без лишних слов.

Времени задерживаться не остаётся. Погоняемая границей выходящего потока — этой атмосферной чертой между охлаждённым воздухом шторма и привычным зноем, — буря уходит на восток, и мы упорно следуем за ней до самых сумерек. Разрядов всё ещё так много, что подходить вплотную в темноте нет необходимости, поэтому мы решаем сделать несколько ночных кадров, пока шторм окончательно не угас.

Шторм угасает, превращаясь в лишь редкие вспышки молний на горизонте, когда мы съезжаем с трассы I-40 где-то к востоку от Амарилло. Уэс указывает на закусочную при заправке для дальнобойщиков, которую мы проезжаем по пути к отелю:

— Может, и не изысканная кухня, но я человек слова. В этом месте вафли просто убойные.

Закусочная выглядит незамысловато: залитая ярким светом парковка и наполовину перегоревшая неоновая вывеска «Diner». Уставшая и голодная, я только пожимаю плечами и разворачиваю машину. Как только я окажусь в шаге от кровати и мощного кондиционера, даже вафли не заставят меня вылезти из номера.

— О да, — объявляет Уэс пятнадцать минут спустя, когда официантка ставит перед ним внушительную гору из взбитых сливок и банановых кружочков. — Всё точно так, как я помню.

Он с искренним восторгом заливает весь этот натюрморт сиропом — сами вафли еле проглядывают под тонной топпингов. Мой выбор по его меркам выглядит скучновато: немного сахарной пудры, масло и нарезанная клубника на единственной вафле.

— И куда в тебя всё это влезает? — спрашиваю я со смехом, слишком вымотанная, чтобы следить за за языком. — Ты же физически не сможешь умять всю тарелку.

Уэс вонзает вилку в эту гору и выуживает кусок вафли, с которого стекает сироп и взбитые сливки.

— Вызов принят. — Он смеётся над моим скептическим видом, проглатывает кусок и отпиливает следующий. — У меня дома есть своя вафельница. Я мог бы лопать их хоть каждый день.

Иронично вскинув бровь, я указываю пустой вилкой на его тарелку:

— Хочешь сказать, ты умеешь печь вафли с нуля?

Он ухмыляется:

— Позови меня в гости ещё раз — и я докажу.

— Спасибо, обойдусь, — быстро отрезаю я, надеясь, что моё лицо не выдаст, насколько сильная часть меня была бы не против снова увидеть полуголого Уэса у себя на кухне. — Мне пищевое отравление не нужно.

— Мама бы меня на месте прибила, если бы я кого-то отравил. — Он качает головой, и за его добродушным смехом на миг мелькает что-то более глубокое. — Это она научила меня их печь. Её мама была из Бельгии. Старинный семейный рецепт. — Он наклоняется ближе, и в его серых глазах пляшут озорные искры. — Попроси меня очень вежливо, и, может быть, я открою тебе секрет.

Фыркнув, я возвращаюсь к своей вафле и стараюсь не думать о том, как, должно быть, здорово иметь такую маму — и о том, как много я смеялась за последние пару дней.

И о том, что Уэс, возможно, далеко не так избалован, как я всегда считала.

Позже, уже у себя в номерe, когда чищу зубы, я чуть не выплёвываю пасту прямо на зеркало в ванной. Мне приходит сообщение с фото от Уэса и подписью: «И снова слишком высокий для этого мира». Он стоит в душе, и лейка оказывается где-то ниже его ключиц. От его гипертрофированно несчастного выражения лица я начинаю хохотать ещё сильнее.

Камера взята чуть сбоку, поэтому мне видна только лёгкая дорожка тёмных волос на его груди, но вода-то включена. А значит, Уэс там полностью голый.

Быстро набираю я в ответ и блокирую телефон. Я больше не смотрю на фото. И уж точно меня совершенно не трогает то, что Уэс процитировал мои слова.

Я клянусь, что нахожусь на полпути к коме, когда стук в дверь вырывает меня из сна. Не настолько проснувшись, чтобы задумываться, кого там принесло в такую рань, я спотыкаюсь о собственные ноги, подбегаю к двери и распахиваю её.

Ухмыляющийся, как сумасшедший, Уэс изо всех сил пытается удержать в руках два стакана с кофе и две упаковки ядовито-розовых зефирных цыплят. Где он только откопал их в этой глуши, да ещё и в такой невероятный час?

Его выражение лица слегка дергается, когда я издаю неопределённое мычание — и это ещё до того, как его взгляд соскальзывает вниз, на мою тонкую майку. Волосы у меня длинные, но всё же недостаточно, чтобы скрыть тот факт, что на мне нет бюстгальтера.

Уэс резко возвращает взгляд к моему лицу, а к его щекам приливает краска:

— Э-э, прости. Уже десять. Я думал, ты давно встала.

— Десять? — Я поворачиваю запястье, чтобы взглянуть на часы, где мелкие цифры отсчитывают 10:06. — Чёрт! Я забыла поставить будильник.

Он переминается с ноги на ногу, неожиданно проникаясь огромным интересом ко всему вокруг, кроме меня:

— Я могу оставить всё это тебе и подождать за дверью, пока ты одеваешься.

Мой затуманенный сном мозг явно вознамерился устроить Уэсу целое шоу. Я нагибаюсь, чтобы выудить толстовку из сумки, и только при звуке его резкого вдоха вспоминаю, насколько короткие на мне шорты. Он только что получил шикарный вид на мою пятую точку.

Лицо моментально вспыхивает. Я натягиваю толстовку через голову и судорожно дёргаю за край, будто от смущения ткани может магическим образом прибавиться на пару дюймов.

По крайней мере, я не единственная, кто краснеет, как подросток.

— Да заходи уже, — бубню я, с благодарностью забирая кофе и мысленно давая себе строгий нагоняй. — Ты уже смотрел модели?

Уэс делает пару неуверенных шагов в комнату и мнётся у входа, пока дверь за ним захлопывается.

— Ага. Не думаю, что сегодня будет что-то интересное. Ничего такого, ради чего стоило бы тащиться три часа в противоположную сторону от точки, где мы должны быть завтра.

— Значит, у нас день простоя? — Я быстро набрасываю в голове карту окрестностей, но между нами и завтрашней целью нет ничего, кроме бесконечных ранчо.

— Похоже на то. Карлсбад тут недалеко от Хоббса. Если приедем туда пораньше, может, застанем летучих мышей. В этом году так тепло, что я не удивлюсь, если они уже вылетают.

— Ты хочешь потратить Пасху на семь часов дороги, чтобы пофотографировать рой летучих мышей? — Я усмехаюсь, радуясь возвращению на привычную почву, и делаю небольшой глоток кофе. Это обычное заправочное варево (местные кофейни наверняка закрыты из-за праздника), но оно отлично помогает окончательно открыть глаза. О том, что Уэс запомнил, какой именно кофе я пью — не говоря уже о том, что принёс его сам без всяких просьб, — я подумаю как-нибудь потом. — Звучит весело. Мне только нужно натянуть штаны, — добавляю я со смущённой улыбкой, кивая на свои голые ноги.

Когда я поднимаю взгляд, Уэс всё ещё гипнотизирует мои ноги. Он делает поспешный глоток кофе, залпом сглатывает и бросает мне пачку розовых зефирок:

— Завтрак, — поясняет он.

— Радиоактивный маршмеллоу — это не завтрак!

— Поверь мне, ты не захочешь пробовать те сэндвичи, что продаются по соседству, — он наигранно содрогается, хотя по-прежнему избегает прямого взгляда. Свободной рукой он крутит козырек бейсболки — на этот раз бренда снаряжения, для которого пару лет назад делал съёмку. — Я тогда… подожду тебя внизу, ладно?

— Мне нужно буквально десять минут.

Уэс уходит, неловко махнув рукой на прощание. Я не могу оторвать взгляда от закрывшейся двери, гадая, как после стольких лет, пока он казался мне исключительно спокойным, уверенным и невозмутимым, мне удалось смутить его дважды за пару дней.

И всё же, когда я включаю свет в ванной и хватаю зубную щётку, глупо отрицать яркий румянец на щеках — или то, что с этими взъерошенными после сна волосами я выгляжу так, будто ночью занималась чем-то куда более бурным, чем банальная борьба с бессонницей. И даже в моих карих глазах появился какой-то нездешний огонёк.

— Гормоны — это полный бред, — авторитетно заявляю я своему отражению.

Потому что ничем другим это просто быть не может. Какой-то странный химический остаток от вчерашнего поцелуя. Поцелуя, про который Уэс сходу дал понять: это была всего лишь услуга. Он уж точно не виноват, что мои гормоны впрыгнули в экспресс, несущийся на полной скорости в Страну Дурных Идей.

Я быстро чищу зубы, заплетаю волосы в тугую косу и натягиваю одежду. Дав себе твёрдое обещание взять себя в руки, хватаю сумки, зефирных цыплят (которых я, возможно, всё-таки попытаюсь съесть) и спускаюсь в лобби.

Скрепя сердцем, где-то на полпути к Хоббсу я сдаюсь и уступаю руль Уэсу. Сидеть на пассажирском сиденье собственной машины непривычно, но, как выясняется, мне вовсе не обязательно вцепляться в дверную ручку мёртвой хваткой. Может, за рулём моей тачки он просто ведёт себя как шелковый, но он не вытворяет ничего безумнее, чем обычное игнорирование знаков ограничения скорости — впрочем, как и все остальные, кто держит курс на юг.

Понедельник разгорается иссушающим зноем, пропекая дорогу и нас вместе с ней. Мы с Уэсом встаём рано, оба буквально взвинчены от предвкушения — день обещает быть мощным. Несколько штормов. Скорее всего, сразу несколько торнадо.

Долгие часы в машине после вчерашнего крюка в Карлсбад (летучие мыши оказались настолько любезны, что устроили для нас целое представление) полностью себя оправдывают. Мы в отличной позиции — всего в часе-двух от нашей целевой зоны, когда во второй половине дня всё начнёт закручиваться.

Чтобы скоротать время, мы находим крошечную местную кофейню, где варят самый невероятный вишнёвый мокка со льдом, какой мне только приходилось пробовать. К нему я беру синнабон — одну из самых гигантских булочек с корицей, что я видела в жизни.

— Знай я, что для укрощения твоей мины нужен всего лишь нормальный кофе, я бы уложил тебя френч-прессом ещё пару лет назад, — Уэс качает головой, пока мы усаживаемся за столик.

Я отмахиваюсь со смехом и отправляю в рот кусок булочки. Обычные его слова, ничего нового. «Ты слишком серьёзная», «Тебе нужно расслабиться», «Учись получать удовольствие».

Вот только на этот раз Уэс ведь не пытается меня поддеть, верно? Я хмуро уставляюсь в свой стакан, гадая, с каких это пор его вообще волнует моё настроение. Или я просто не выспалась и ищу скрытый смысл из-за того дурацкого поцелуя, о котором давно пора забыть? Особенно сейчас, когда Уэс слизывает капельку шоколада с уголка губ.

К счастью, стоит нам погрузиться в работу, как я практически забываю о его существовании. С начала отпуска я игнорировала рабочую почту, но раз в неделю-две всё же стараюсь разгребать завалы. Я стону в голос, когда открываю входящие и вижу, что одна невеста прислала не меньше двадцати писем за последнюю неделю. Последнее состоит из одного капсового «ОТВЕТЬТЕ МНЕ!!!!!», от которого хочется швырнуть ноутбук прямо под колёса проезжающих машин.

— Всё в порядке?

Не сообразив, что застонала достаточно громко, чтобы привлечь внимание Уэса, я отмахиваюсь. Ещё не хватало вываливать на него свои печали выгоревшего свадебного фотографа.

— Просто капризная клиентка, не умеющая читать.

— Часто такие попадаются?

Я пожала плечами:

— Свадьбы выбивают людей из колеи. Большинству девушек с пелёнок твердят, что это главный день в их жизни. Я понимаю, почему они так психуют. Издержки профессии.

— Может, тебе стоит сменить профессию?

— У меня, знаешь ли, нет трастового фонда, а волшебную палочку я где-то посеяла. — Я делаю долгий глоток кофе, пока не наговорила лишнего. Нам с Уэсом предстоит провести вместе слишком много времени, чтобы я выдавала ему всё по полной программе. — Всё нормально. Я привыкла.

Он хмуро смотрит на меня через стол:

— Ты говоришь так, будто у меня нет собственных клиентов. — Должно быть, я паршиво скрываю своё удивление, потому что он хмурится ещё сильнее. — Ты правда думаешь, что я целыми днями просто пинаю воздух?

Я неловко ерзаю. Я знаю про коммерческие съёмки Уэса, но всегда считала, что эти заказы достаются ему благодаря связям его папочки, а не через тот адский труд, через который большинство фотографов пробивается к крупным клиентам.

Уэс издаёт сухой, безрадостный смешок:

— Та рекламная кампания, которую я снимал в прошлом году, выходит на национальный уровень. И трастовый фонд тут ни при чём. Я это заработал сам. Я умею пахать ради того, чего хочу, Слоан.

— Уверена, громкая фамилия тебе не помешала.

На его челюсти дёргается желвак, а выражение лица становится ледяным:

— Моя семья не имеет к этому никакого отношения. Поверь мне, будь на то воля моего отца, у меня бы даже камеры не было.

Глубокая злость, пробивающаяся в голосе Уэса, вызывает во мне невольное желание его утешить. Но влезать в его личные переживания — особенно если его отношения с отцом хоть наполовину так же запутаны, как мои с матерью — шаг в совершенно неверном направлении. Для всех будет лучше, если Уэс продолжит сидеть в аккуратной коробочке с надписью «безрассудный и поверхностный».

— Ладно, но свадьбы — это совсем не то же самое, что коммерческая съёмка, — напоминаю я, уводя разговор подальше от семейного минного поля.

— Знаю. — Уэс издаёт короткий звук, похожий на недосказанный вздох. — Я просто к тому, что с каждым годом ты выглядишь всё более дёрганой. Тебе вообще ещё нравится снимать свадьбы?

Я уставляюсь на него, гадая, с чего вдруг он так докапывается. Сначала он желает мне счастья, теперь беспокоится о моём уровне стресса. Я и понятия не имела, что Уэс вообще уделяет мне достаточно внимания, чтобы замечать, в стрессе я или нет.

— Я хорошо делаю свою работу, — медленно чеканю я.

Он сдёргивает кепку, взъерошивает волосы широким жестом и тут же натягивает её обратно:

— Я не это… Ай, проехали.

Его явное раздражение заставляет меня чувствовать себя последней дрянью за то, что я ушла от ответа. Мы ведь не упражняемся в привычных дорожных подколах на обочине. Его вопрос был вполне нормальным.

— На самом деле нет ничего прекраснее того, как жених и невеста смотрят друг на друга в самый первый момент церемонии, — тихо говорю я. — Насколько бы все ни были взвинчены, стоит им наконец увидеть друг друга, как весь этот кошмар просто улетучивается. Наблюдать за этим — особое чувство.

А ещё это даёт мне надежду, что однажды я встречу человека, который будет смотреть так и на меня. Но это слишком личное, чтобы делиться с Уэсом.

Он долгим, скептическим взглядом одаривает меня. Должно быть, решает, что спорить со мной бесполезно, и возвращается к своей работе, оставляя меня наедине с моей.

Какое же это облегчение — закрыть почту и переключиться на обработку снимков! Я куда с большим удовольствием потрачу двадцать минут на то, чтобы вытянуть вчерашнюю молнию, снятую с рук, и довести до идеала каждую тень и свет, лишь бы объём шторма действительно «сыграл», чем отвечу хотя бы на одно письмо.

Телефон Уэса вибрирует раз за разом по мере того, как утро клонится к полудню. Сначала он просто игнорирует вызовы, уткнувшись в ноутбук и нервно отбивая дробь ногой. В своей кепке с логотипом «Техасских Длиннорогов», надетой козырьком назад, и в футболке с короткими рукавами, открывающей татуировки на предплечьях, он выглядит как Дикий Уэс больше, чем когда-либо — даже вопреки тому, что мы сидим посреди цивильной кофейни.

Мой взгляд невольно соскальзывает на рисунки на его коже. Обычно мы слишком быстро двигаемся, чтобы я могла разглядеть детали, но сегодня у меня есть время изучить его тату. На внутренней стороне одного предплечья красуется россыпь чего-то, похожего на штампы. Я наклоняюсь чуть ближе, пытаясь разобрать рисунок, когда Уэс тихо смеётся и разворачивает руку так, чтобы мне было лучше видно.

Притворяться, что он меня не засёк, бессмысленно.

— Штампы из паспорта?

Он кивает и тут же вытягивает вторую руку, предлагая изучить и её.

— Показалось, что это отличный способ увековечить самые яркие поездки. Хотя сплав по реке Колорадо был настолько особенным, что удостоился отдельной истории.

Детализация просто невероятная. То, что на первый взгляд кажется просто извилистой лентой реки, огибающей его руку, при ближайшем рассмотрении оказывается сложнейшим рисунком: с крошечными каньонами, струйкой дыма от костра, палаткой и россыпью диких цветов по берегу. Моя рука уже на полпути протягивается, чтобы провести пальцами по контурам, но я вовремя её отдёргиваю.

Уэс вскидывает бровь:

— Слоан, я не укушу, если ты до меня тронешься.

— Я и не собиралась.

Мы оба знаем, что я вру, но он не развивает тему. Я возвращаюсь к своему ноутбуку. Он — к своему. Ровно до тех пор, пока его телефон снова не начинает разрываться. Он выхватывает его, мельком глядит на экран и сует в карман, так и не ответив. Учитывая, насколько он обычно общителен, этот жест мгновенно разжигает моё любопытство:

— Спам?

Уэс издаёт резкий звук — не то смешок, не то фырканье.

— Ага, — роняет он, и в его голосе проскальзывает тень. — Это ещё мягко сказано. — Он захлопывает ноутбук и сладко зевает, как медведь после спячки. — Скоро надо выдвигаться. Я пойду возьму ещё кофе в дорогу. Тебе взять тот вишнёво-шоколадный?

— Давай. — Я уже протягиваю ему наличные, но он отмахивается и уходит к стойке. Спорить я не стала. Кто вообще откажется от бесплатного кофе? Особенно когда экран телефона снова загорается от сообщения от мамы, которая всё утро закидывает меня ссылками на дизайны обоев. Утверждает, что собралась переделывать гостевой санузел. Перевод с маминого? Она накупит кучу барахла, четыре месяца будет ныть из-за цен на ремонтников, а потом совестливо повесит большую часть работы на меня.

Так что шоколада мне сейчас нужно как можно больше.

Сегодняшний день станет настоящей проверкой того, сможем ли мы с Уэсом гоняться за штормами в одной команде. Вчерашние бури — это так, цветочки по сравнению с тем, что атмосфера готовится выдать сегодня: жара и влажность превратили всё вокруг в пороховую бочку. Я хочу сделать свой идеальный кадр не меньше остальных, но провалиться мне на этом месте, если я позволю ему втянуть нас в опасную историю просто потому, что он не умеет вовремя отступать.

Я принимаю стакан с благодарной улыбкой, а через час, когда мы останавливаемся заправиться и как следует отмыть лобовое стекло, я импульсивно хватаю упаковку его любимых конфет и прячу её под сырными палочками.

На кассе мы являем собой прямо-таки иллюстрацию «лёд и пламень». Я — с относительно полезными перекусами, и Уэс — сгребший два разных энергетика, три вида сладостей и семейную пачку «Доритос».

Перехватив мой скептический взгляд, он ухмыляется, пока мы выходим обратно на жару:

— Ты мне ещё спасибо скажешь, когда устанешь и захочешь чего-нибудь вредного.

— Ты вообще видел ту гигантскую булочку, которую я умяла? — Я останавливаюсь у машины и швыряю ему синий пакетик. — Но раз уж тебе всегда мало…

Уэс на лету вылавливает жевательные мармеладки «Nerds» с изумлённым смешком:

— Ты купила их для меня?

Я пожала плечами:

— Ты купил мне кофе.

— А может, тебе просто самой тайком нравятся они? — Он расплывается в слишком уж довольной улыбке.

Я демонстративно сморщила носик:

— Чистый сахар и ядовито-оранжевый химический сыр? Нет, спасибо.

— Ага, ладно. Так что когда ты через час попросишь немного, я обязан напомнить, что ты их вообще-то не хочешь.

— Обязан. — Я поднимаю взгляд на его развеселившуюся физиономию, и к щекам приливает волна тепла, никак не связанная с дневной жарой. — Но всё равно дай.

Его губы изогнулись, а взгляд снова стал тем самым — слишком пристальным.

— Договорились, — протягивает Уэс, всё ещё не сводя с меня внимания. — Я дам тебе… но только когда ты попросишь.

Мы ведь всё ещё говорим про вредную еду? Я готова поклясться, что да.

Через час я прошу у него горсть «Доритос». Солёный, кайфовый хруст абсолютно стоит этой самодовольной ухмылки на лице Уэса и оранжевой сырной пыли на моих леггинсах.

К моменту, когда мы выходим на дистанцию, штормы на радаре высыпают один за другим. Мы останавливаемся, чтобы решить, куда двинуть дальше, и оба молча изучаем данные на своих экранах. Я определяюсь со своим выбором довольно быстро, но мысленно готовлюсь к спору. Уэс ведь упрям как черт.

— Вот эта северная ячейка, — я указываю пальцем на карту в планшете, — скорее всего, перекроет нам приток энергии, а вот эта, южнее, просто сдохнет. — Я слегка уменьшаю масштаб и тыкаю в новые ячейки, возникающие восточнее. — А эти, похоже, просто выстроятся в шквалистый фронт, и пока они как следует разгонятся, их занесёт прямо в каньон. Не думаю, что нам стоит туда лезть.

— Согласен. Оттуда нормального кадра всё равно не вытянуть.

Я закатываю глаза:

— Ну да, и ещё каньон. Знаешь ли. Дорог почти нет. Застрять там — раз плюнуть.

— Ну и это тоже, — Уэс выдаёт мне белозубую ухмылку. — Хочешь, я немного поведу? Не думай, что я собираюсь кататься на тебе как на личном шофёре.

Я колеблюсь, всё ещё ожидая подвоха и споров. Отдавать контроль за рулём во время реальной охоты мне не слишком-то хочется, но от брата всё ещё нет новостей. Не исключено, что нам придётся куковать вместе куда дольше, чем мы оба думали — особенно если учесть, что на этой неделе вся погодная система смещается дальше на восток. Выматывать себя до полусмерти, настаивая на том, что рулить буду только я, просто глупо.

При условии, что Уэс будет вести себя прилично.

— Без глупого риска, — наконец отрезаю я, уже держась за дверную ручку. — Я не могу так же легко позволить себе замену всех стёкол в машине, как ты.

Звук, который он издаёт, выходит слишком коротким для полноценного смешка:

— Конечно, Слоан. Как скажешь.

Это именно то, что я хотела услышать, но по какой-то причине желудок сжимается в тугой узел, пока мы быстро меняемся местами. Уэс возится с сиденьем и зеркалами, подгоняя всё под свои длинные ноги с педантичной точностью. Я только-только начинаю расслабляться, видя его серьезный настрой, как он ухмыляется, врубает передачу и рвёт с обочины так, что из-под колёс во все стороны летит гравий.

Все мои испепеляющие взгляды разбиваются о его хохот.

— С навигацией поможешь? — спрашивает он. — Если хочешь, можешь вздремнуть…

— Я не собираюсь спать, пока ты за рулём моей машины.

— Да ладно тебе, вчера же ничего не произошло.

— Вчера у нас была просто поездка. Сегодня — охота. Это разные вещи.

— Я пока ещё не умер, — слишком уж жизнерадостно заявляет Уэс.

— И явно не потому, что мало старался.

— Не бойся, дорогая. — Он протягивает руку и похлопывает меня по бедру, его длинные пальцы слишком уж естественно устраиваются на моей голой коже. Я уставляюсь на его ладонь, наблюдая, как слегка напрягаются его пальцы при легком сжатии. — Пока я рядом, с тобой ничего не случится.

Тот всплеск интереса, который, как мне казалось, я похоронила ещё в кофейне, вспыхивает с новой силой — отчётливой, пульсирующей волной. Это плохо. Уэс — не для отношений, а интрижки на пару ночей не для меня. И неважно, насколько божественно он целуется.

— Руки на руль, пожалуйста. — Моя попытка прозвучать строго проваливается где-то на уровне неуверенного писка.

Проходит целых тридцать секунд, прежде чем он убирает руку, а его губы изгибаются в едва заметной улыбке. Остальное выражение его лица скрыто солнцезащитными очками, но его пальцы слегка сжимаются напоследок, прежде чем медленно вернуться на рулевое колесо. Сначала мы оба молчим; тишина буквально звенела от всего того, что мы оставили несказанным.

А затем Уэс выхватывает телефон и врубает плейлист под названием «Тссс, мы охотимся на торнадо». Через секунду из моих колонок грохочет «Thunderstruck» группы AC/DC. И когда он начинает подпевать — и я выясняю, что петь он не умеет от слова «совсем», — моё раздражение моментально улетучивается.

Чтобы с новой силой вспыхнуть через пару часов.

— Мне не нравится, как всё это выглядит, Уэс. Разворачивайся.

Он не спускает глаз с дороги — или с той её части, что хоть как-то проглядывает сквозь проливной стеной хлынувший дождь. Ячейка, за которой мы идём, еле тащится, что обычно только на руку фотографам, но она выплёскивает тонны воды на землю, способную впитать ровным счётом ничего. Мы уже дважды упирались в затопленные участки и были вынуждены возвращаться. О грунтовках не может быть и речи, а это смертельно ограничивает наши пути к отступлению.

— Шторм идёт медленно. Пространства для манёвра валом.

Я обновляю радар и с досадой уставляюсь в планшет.

— В самом центре этого ливня идёт ротация. Мы можем въехать прямо в торнадо.

— Но если мы уйдём на юг, то потеряем его окончательно, — возражает Уэс. — Солнце уже низко, с обратной стороны наверняка поймаем радугу и хоть что-то вытянем из этого дня.

Я морщусь, испытывая не меньшее раздражение от того, как всё сложилось. На наших глазах развалилось уже несколько штормов, так и не успев набрать силу. Плотистая облачность сделала день холоднее, чем прогнозировалось. Меньше тепла — меньше нестабильности. И хотя мне самой не помешала бы душевная стабильность, штормы без атмосферного хаоса просто дохнут.

— Видишь какие-нибудь асфальтированные дороги на запад? — спрашивает Уэс.

Держа телефон в одной руке, а планшет в другой, я судорожно переключаюсь между радаром и картой.

— Мили через полторы, но я не вижу, есть ли там асфальт. Если поедем дальше, влетим прямо под град. Разворачивайся. Оно того не стоит.

— Проскочим. — Уэс прибавляет газу, несмотря на то что мы и так несёмся слишком быстро для такой воды на дороге. — Ты следи за радаром. Я слежу за дорогой.

Как только эти слова слетают с его губ, как по крыше с металлическим грохотом начинают лупить первые градины. От особенно громкого удара я вздрагиваю. К счастью, лобовое стекло выдерживает.

— Ни один из нас не бессмертен! — кричу я, перекрывая шум дождя и града. — Дороги затоплены! Никакого глупого риска, помнишь? Вот это — самое настоящее безумие!

Со своей фирменной ухмылочкой Дикого Уэса он издаёт громкий вопль, когда крупный кусок града с грохотом впечатывается в крышу.

— О, этот, похоже, оставил вмятину!

Я вцепляюсь в дверной проём и впиваюсь ногтями в обшивку. В эту минуту я не знаю, кого ненавижу больше — себя за то, что доверила руль психу, или Уэса за его беспросветное безрассудство. На вмятины от града мне плевать — вся краска и так в яминах, что для охотников за штормами служит чем-то вроде знака отличия, — но затопленные дороги — совсем другое дело.

Мы подпрыгиваем на выбивающей зубы выбоине, и не успеваю я опомниться, как мы поворачиваем налево, а задние колёса заносит из стороны в сторону.

К счастью, дорога оказалась асфальтированной. Еще через минуту град прекращается, а дождь начинает утихать. Уэс опускает стекло и высовывается наружу, жадно вдыхая знакомый запах дождя, пыли и травы, зависший в воздухе.

— Видишь? Я же говорил, всё будет пучком. Сотый раз так делаю, — говорит он, снова хлопая меня ладонью по бедру.

Я уже собираюсь рявкнуть, чтобы он держал свои руки при себе, как его пальцы резко сжимаются, и он в то же мгновение бьёт по тормозам.

Наша машина юзом останавливается буквально в трёх метрах от бурлящего потока воды, перерезавшего дорогу там, где должен был быть асфальт. Поток шириной метров в пятнадцать и глубиной такой, что достает до нижнего края дорожного знака. Ещё пара секунд — и нас бы просто смыло.

— Твою мать. — Уэс бледнеет, его губы сжимаются в тонкую линию. — Ты цела? — Он не сводит глаз с воды, а его пальцы до боли впиваются в моё бедро. — Не видно было, пока с холма не спустились.

— Я в порядке. — Я тяжело сглатываю, подавляя дикий выброс адреналина в крови. — Теперь ты соизволишь меня послушать и развернуться? Через это мы точно не переправимся.

— Да, с таким течением точно не вариант. — Уэс сжимает моё бедро ещё раз, посылая целую россыпь искр по всему телу, прежде чем переложить руку на рычаг переключения передач. Его пальцы впиваются в него до побелевших костяшек; он выдыхает сквозь зубы и наконец переводит взгляд на меня. — Прости. Ты была права. Я слишком увлёкся погоней и должен был послушать тебя раньше. Всё могло закончиться… хреново.

— Угу, — соглашаюсь я. — Именно так. Сделай так ещё раз — и полетишь первым же рейсом обратно в Колорадо. Понял?

Сердце отчаянно колотится в те секунды, пока он медлит с ответом. Мне всегда было трудно переступить через привычку всем угождать, въевшуюся ещё с детства, но с Уэсом таких проблем обычно не возникает. Хотя легкой эта жесткость от этого не становится. Мысли уже мечутся, пытаясь найти ему оправдание: мол, он же правда не мог видеть воду, пока мы не поднялись на холм.

— Справедливо, — отвечает Уэс вполне серьезно, будто я требую абсолютную норму. — Кажется, я видел другой поворот чуть раньше. Он есть на карте?

— Не думаю, что там адекватная дорога. Придётся возвращаться тем же путём, но град уже должен был уйти достаточно далеко на восток. Мы сможем срезать и попробовать вот эту трассу, — я тыкаю в экран планшета и подношу его к нему, — которая уходит на запад. Правда, там может быть та же история — она идёт параллельно этой.

— Чёртовы медленные штормы, — бубнит Уэс, разворачивая машину. — Скорее всего, ты права. Просто терпеть не могу сдаваться.

Раздражение просачивается сквозь каждое его слово, пальцы со всей силы сжимают руль. Я и сама никак не могу расслабиться. Остаётся только надеяться, что он говорит искренне. И что нам не придётся проходить через это снова, когда его в следующий раз накроет адреналином.

Мы возвращаемся назад, пробуем другую дорогу — и обнаруживаем, что она тоже заблокирована водой. Уэс тихо ругается. В этой ловушке мы не одни: позади нас выстраивается самый унылый автопарад в мире. Машины послушно повторяют за нами разворот в пятнадцать приёмов перед очередным затопленным участком и снова устремляются к легальному шоссе.

Трейси с Мэттом, видимо, тоже где-то в этой веренице. После нашей третьей попытки найти хотя бы относительно сухой асфальт от неё прилетает сообщение:

Я высовываю руку в окно, пока Уэс в очередной раз крутит руль, и снимаю короткое видео стихийной реки, разлившейся прямо по полям.

Ответ Трейси прилетает мгновенно:

Она уже не в первый раз пишет мне про него, но очевидно, что расспросы не прекратятся, если я продолжу их игнорировать. Благодаря приложению с радаром слухи среди охотников и так наверняка разлетаются со скоростью света. Набравшись духу, я печатаю правду:

Уэс никак не может знать, о чём мы переписываемся, но когда от Трейси приходит следующее сообщение, мне приходится подавить дикое желание вышвырнуть телефон в окно:

Я блокирую экран и убираю телефон в карман. Можно подумать, мне нужна Трейси, чтобы понять: Уэс не совсем подходит под тот ярлык, который я на него повесила. Я и сама уже вижу, что в нём куда больше глубины, чем я привыкла думать. Но он всё ещё остаётся тем самым парнем, который чуть не засадил нас в двухметровый поток воды.

Пока Уэс ведёт машину, я продолжаю сканировать карту в поиске дорог пониже, которые могли бы лучше пережить проливной дождь.

— Если повернёшь направо вон там впереди, мы проедем на юг пару миль, а потом выскочим на другое шоссе — оно идёт параллельно этому. Проедем по нему миль десять, и как раз выберемся куда надо.

— И подальше от этой толпы, потому что на юг никому ехать не хочется, — раздражение Уэса улетучивается куда быстрее, чем моё. — Погнали ловить нашу радугу.

Уэс огибает шторм, и через пару миль пути по почти сухой грунтовке нам улыбается удача. При всей моей любви к радугам, моё внимание тут же приковывают густые заросли диких ромашек на краю фермерского поля.

— Потрясающе. — Я уставляюсь на небо, сканируя пространство и мысленно выстраивая кадры, после чего тянусь за камерой и нацепляю поляризационный фильтр. Благодаря углу падения солнечных лучей и влаге в воздухе, двойная радуга выглядит ярче всего, что я видела за последние годы. Мы находимся с обратной стороны шторма; над нами нависают вымяобразные облака — мамматусы, — будто небо высоко вверху медленно закипает. А из-за высоты на плато облака кажется настолько близкими, будто можно протянуть руку и коснуться их.

Несмотря на всю эту красоту, я подавляю укол разочарования. Кадр выходит слишком мягким для того, что мне нужно для конкурса. И хотя спецвыпуск «Nature Shots» крутится у меня в голове без перерыва, это не единственная причина, почему я здесь. Я могу позволить себе секунду, чтобы вдохнуть аромат цветов.

Ну или запах дождя, грязи и периодические нотки навоза. В сущности, одно и то же.

Пока я направляюсь прямо к ромашкам, Уэс усаживается посреди дороги — ровно над треснувшей жёлтой разделительной полосой, уходящей прямо к радуге. Не уверена, какую именно историю он пытается рассказать этим кадром, кроме пособия «Как гарантированно попасть под машину».

Я отмахиваюсь от этой мысли, чтобы сосредоточиться на собственной работе — хотя надолго удержать внимание на фотографии мне всё равно не удаётся.

В пылу момента я пожалела, что пустила Уэса за руль, но теперь, когда всё улеглось, я могу судить более объективно. Ему нравится подкалывать меня, но если брать само вождение, не уверена, что он сделал хоть что-то иначе, чем сделала бы я. Разумеется, я бы плюнула на весь этот район куда раньше, но он был прав: воду не было видно, пока мы не поднялись на холм. Да и ехал он не быстрее, чем любой из нас на этих дорогах.

Если забыть про моменты под дождём и про то, что мы чуть не утонули, последние сорок восемь часов были даже… приятными. Уэс слишком безрассуден, и однажды это вылезет ему боком куда серьезнее, чем внушительный счёт за ремонт, но в нём есть та доброта, которой я от него не ожидала.

За все годы нашего знакомства мы балансировали где-то между коллегами по цеху и заклятыми друзьями. Я указываю на его беспечность. Он отпускает колкости о том, как я люблю портить людям праздник. И так по кругу.

Он ни разу не смотрел на меня так, как у меня на кухне. Или вчера утром в отеле.

Впрочем, он и не видел меня раньше в полупрозрачной майке без бюстгальтера.

Хлопок дверцы машины резко вырывает меня из мыслей.

— Пойду окроплю канаву, — объявляет Уэс. — Камера на заднем сиденье. Если решишь бросить меня здесь, буду признателен, если ты хотя бы не расколотишь мою технику.

— Твоя техника в безопасности. — Я закатываю глаза. — И спасибо, что посвятил в детали. — Вернувшись к камере, я приседаю пониже, чтобы поймать нужный ракурс. — Если ты намекаешь на помощь, ответ «нет».

— Поверь мне, — хрустит гравий под его шагами на обочине, — у меня в штанах нет ничего такого, с чем мне требовалась бы помощь. — Мне даже не нужно смотреть на него, чтобы услышать эту самоуверенную ухмылку.

Щёки вспыхивают жаром, не имеющим ничего общего с погодой. Он снова меня провоцирует, и я на это не куплюсь.

И уж тем более я не собираюсь выслушивать характерный звук расстёгивающейся молнии, шорох одежды или…

— Чёрт!

Я резко разворачиваюсь на этот отчаянный возглас, пока мой мозг уже судорожно перебирает содержимое аптечки. Я вообще брала что-нибудь от укусов змей?

Но в следующий миг реальность пробивается сквозь мою панику.

Единственное, что напало на Уэса, — это… грязь. Причём в каких-то астрономических количествах. Придорожные канавы здесь крутые и глубиной в несколько футов. И после недавнего ливня на самом дне скопилось с полметра воды — и одному богу известно чего ещё. Вся левая сторона Уэса вымазана так, словно он хрустящая соломка, окунутая в самый отвратительный в мире шоколад.

Смех вырывается из меня сам собой, мгновенно перерастая в дикий, неудержимый хохот.

— Ты свалился! — задыхаюсь я, хватаясь за рёбра, пока на его измазанной грязью челюсти дёргается желвак. — Господи, тебе и правда нужна была помощь!

Всё ещё хихикая, я вскидываю камеру и спускаю затвор, навсегда запечатлевая это ошарашенное выражение лица Уэса на флешку.

— Серьёзно?

— Абсолютно. — Просто чтобы подразозлить его, я снова приподнимаю камеру и делаю ещё пару кадров, прежде чем опустить её. — Возможно, пойдёт на конкурс. Им же нужна история.

Тяжёлый кусок грязи шлёпается на землю, когда Уэс сжимает кулак:

— Ага, обораться как смешно, Слоан. Я в порядке, кстати. Будет гигантский синяк, но спасибо, что спросила.

— Теперь ты вдруг запереживал? Меньше недели назад тебе чуть стекло в глаз не влетело, и ты отмахнулся, будто ничего не было. Жив ты. — Я качаю головой и указываю на машину: — Но в таком виде ты на мои сиденья точно не сядешь. Кажется, в багажнике был рулон бумажных полотенец.

— Хочешь сказать, ты не знаешь до единого винтика, что лежит в твоём монструозном контейнере с припасами? — Уэс проводит рукой по волосам и снова ругается, когда втирает в них ещё больше грязи. — Полотенцами тут не обойтись. Да пофиг.

В мгновение ока он сдёргивает с себя футболку, в процессе умудряясь вымазать волосы ещё сильнее. Он глухо бурчит себе под нос что-то невнятное и вытирает лицо чистой стороной футболки.

Но на этом он не останавливается.

Швырнув футболку на крышу моей машины, Уэс скидывает вымазанные ботинки, а затем расстёгивает и спускает джинсы. У меня мгновенно пересыхает во рту от вида такого количества голой кожи. Голый по пояс Уэс у меня на кухне — это уже было испытанием. Но полуголый, в одних облегающих боксерах, перемазанный грязью, с демонически открытыми татуировками? Во мне вспыхивает дикий, хищный голод.

Каково это — целовать Уэса, когда вокруг нет зрителей?

Я трясу головой, отгоняя наваждение, и открываю заднюю дверь, где упакована наша чистая одежда. Мой период воздержания явно затянулся. Пара милых моментов за последние два дня не могут перечеркнуть десять лет наблюдений за тем, как Уэс несётся от одного безрассудного поступка к другому. Учитывая его дружбу с Мэттом и мою с Трейси, поддаться этому несвоевременному влечению — значит навлечь на всех дикую неловкость.

— Снимешь ещё хоть что-нибудь — и я реально брошу тебя на обочине, — угрожаю я. Мои глаза тут же выдают меня, снова соскальзывая к изгибу его ягодиц, представших во всём своём великолепии. — Я достану влажные салфетки. Просто… стой на месте.

Уэс всплескивает руками, разбрызгивая грязь во все стороны:

— И куда я в таком виде пойду? — Он оглядывает своё измазанное тело, и его губы сжимаются в тонкую линию. — Думаю, когда доберёмся до отеля, я приму два душа подряд.

— Они тебе понадобятся, — соглашаюсь я, выуживая пачку салфеток с миной глубокого сочувствия. Не уверена, что мы вытрем его, даже если израсходуем всю упаковку.

Я бросаю ему пачку и занимаюсь упаковыванием камеры обратно в рюкзак. Свет всё равно уходит. Я предполагаю, что Уэс на сегодня тоже закончил, поэтому собираю и его технику, застёгивая все молнии.

К тому моменту, как я заканчиваю, Уэс успевает справиться с верхушкой этого грязевого айсберга, а у его ног уже вырастает гора использованных салфеток.

— Не найдётся случайно заначенного шланга?

— Даже если бы нашёлся, у нас нет источника воды. — Я вздыхаю и протягиваю руку. Мы отсюда никогда не уедем, если я предоставлю его самому себе. — Помочь?

Его глаза взмывают к моим, искрясь юмором и озорством.

— О, так мы снова вернулись к этой теме, да?

— С грязью, Уэс. Помочь с грязью. — Я хмурюсь на его ухмылку, хватаю пару салфеток и захожу ему за спину. — Не вертись.

Но Уэс не был бы Уэсом, если бы не вильнул бёдрами и не повернулся, чтобы подмигнуть мне:

— Ты же охотница за штормами! Должна была привыкнуть к движущимся мишеням.

Я вцепляюсь ему в плечи и властно разворачиваю спиной к себе. Его кожа горячая, мышцы перекатываются под моими пальцами — и вот теперь мои руки тоже вымазаны в грязи. Сморщившись, я первой салфеткой сдираю самый толстый слой, а второй начинаю оттирать его плечо.

— Ощущение, будто ты в ней по приколу извалялся.

— Вот уж точно нет. Я вытворяю кучу всякого дерьма, но это точно не входило в мои планы.

Несколько минут мы работаем в молчании. Сфокусироваться на деле и не отвлекаться на татуировку, змейкой спускающуюся вдоль его позвоночника, оказывается чертовски трудно. Из-под грязи проступает вовсе не бессмысленный набор букв и цифр, как мне показалось сначала. Это координаты.

Сгораемая от нестерпимого любопытства, какие места значат для Уэса настолько много, чтобы навечно отпечатать их на своей коже, я провожу подушечкой указательного пальца по изящной «тридцать семь». Он вздрагивает, и его руки замирают. Я готова поклясться, что он задерживает дыхание, ожидая, что я сделаю дальше.

«Показалось хорошей идеей», ага, как же. Это вообще не случайные знаки. И как легко я поверила, что Уэс способен набить татушку просто по пьяне — и как легко он мне позволил это сделать.

— Начиная с вулкана Этна, — произносит он тихим шепотом, едва различимым за шелестом ветра в высокой траве. — Это была первая фотография, за которую мне заплатили.

Остальные локации он не называет. Я не спрашиваю. Это слишком лично. Слишком похоже на попытку пробраться в ту часть души Уэса, об отсутствии которой я даже не подозревала — и на которую у меня нет никаких прав.

И всё же я мягко провожу большим пальцем по строгой букве «Н» и не удерживаюсь от вопроса:

— Планируешь набивать новые?

— Возможно, — роняет он. — Если появится что-то, что действительно стоит того.

Голос звучит совсем тихо, с той интимной поволокой, которая превращает наш разговор в нечто очень личное, несмотря на всё бескрайнее пространство вокруг. Сделав поспешный шаг назад, я сминаю последнюю салфетку.

— Ну, кажется, чище уже не станет. Вся одежда, которую ты натянешь на обратную дорогу, тоже пойдёт под стирку, но это хотя бы лучше, чем было. Поищем место с прачечной.

— Слоан? — Когда я пытаюсь обойти его, Уэс мягко смыкает пальцы на моём запястье. Из захвата легко вырваться, но я этого не делаю. — Спасибо, — тихо говорит он, и его большой палец с обжигающей нежностью поглаживает мою кожу.

— Не то чтобы я собиралась пускать тебя в свою машину грязным, — отшучиваюсь я с вынужденным смешком. Мысли и так путаются, а его внезапная серьёзность — это уже слишком для моей нервной системы. — К тому же я голодна.

Уэс не отпускает руку:

— Знаю, что я заноза в женском роде. Ты могла оставить меня в Колорадо. И, наверное, должна была.

— Ты не заноза, — бормочу я, к собственному удивлению понимая, что это говорит не моя привычка всем угождать. — Иногда бесишь, конечно, но я тоже не подарок.

— О да, ты обожаешь свои правила, — соглашается он, но в его словах нет упрёка. Только не тогда, когда он произносит это таким тёплым, бархатным голосом, полным юмора. — В твоём скаутском наборе припасов случайно не найдётся мусорного пакета для всей этой горы салфеток?

Когда к нам возвращается сотовая связь, на телефоне всплывает голосовое сообщение от брата. Стекло для Уэса привезли, но фрагменты застряли в механизме двери, так что ремонт затянется ещё как минимум на пару дней.

— Да я, в общем-то, уже и не спешу, — Уэс пожал плечами на пассажирском сиденье. Его лицо подсвечивал резкий свет фонарей на парковке, пока я заворачивала к отелю. — Если только ты не хочешь от меня избавиться. Я всё пойму, без обид.

Я нахмурилась — то, как именно он это произнёс, отозвалось внутри неприятным уколом. Я была не в восторге от того, насколько близка была моя машина (вместе с нами внутри) к заплыву по бурной реке, но если вынести это за скобки, присутствие Уэса нравилось мне куда больше, чем я ожидали.

— Я не хочу от тебя избавляться, — отрезала я. А затем, чтобы не давать обстановке стать слишком серьезной, добавила: — До тех пор, пока ты не решишь подружиться с очередной грязевой ямой.

Он рассмеялся, и напряжение спало.

— На повторный подвиг я в ближайшее время не собираюсь. — Не против сказать брату, что он может не торопиться? Ну, если ты согласна и дальше терпеть мою компанию.

— Мы в любом случае рано или поздно вернёмся в те края, — сказала я, проигнорировав тот факт, что за пару минут Уэс уже второй раз вернул в разговор самоуничижительную шпильку. Я не была уверена, замечает ли он сам, как часто намекает на то, что не стоит того, чтобы удерживать его рядом.

Я быстро набрала Эрику сообщение о том, что мы не вернёмся ещё как минимум неделю. Брат прислал в ответ целую россыпь вопросительных знаков. Я его просто проигнорировала. Идёт сезон охоты. Чем ещё мы могли бы здесь заниматься?

— Мне очевидно нужно в душ, и чем скорее, тем лучше. — Уэс закинул чехол с камерой на плечо и одновременно со мной потянулся за своей дорожной сумкой. Повисла неловкая пауза, после чего он добавил: — Дай мне полчаса, и пойдём перекусим.

Я кивнула. Хоть я и не летала в канаву, но от процесса его оттирания тоже вся вымазалась. Быстрый душ и пара минут наедине с собой мне точно не помешают.

Оказавшись в прохладной темноте своего номера, я выдохнула долгий, тяжелый вздох. Прижавшись спиной к холодному металлу двери, я прикрыла глаза и попыталась выбросить из головы мысли об Уэсе, тревогу из-за конкурса, переживания о том, что там делают (или не делают) мои братья для мамы дома, и весь остальной стресс, копившийся по тёмным уголкам сознания.

Если бы простой счёт до десяти правда помогал растворить все эти проблемы.

По крайней мере, душ оказался горячим, чистым и с отличным напором воды. Стоило мне немного расслабиться, как мысли снова поплыли к тем мелким подколкам, которые Уэс отпускал в свой адрес за последнюю неделю. Я всегда считала его талантливым фотографом, слишком высокомерным для собственного блага. А что, если я ошибалась? Что, если это вообще никогда не было высокомерием?

Я вышла из ванной в клубах пара — отмытая до скрипа, но так и не найдя ответов. Импульсивно схватив телефон, я написала Трейси. Мэтт, наверное, подошёл бы лучше, но он с большей вероятностью перескажет всё Уэсу.

Я нахмурилась, внезапно усомнившись, стоит ли вообще делиться с ней своими подозрениями, если она гарантированно перескажет всё Мэтту. Если Уэс маскирует свои комплексы, у него на это есть свои причины.

Индикатор ввода попрыгал, пропал, а затем появился снова, пока Трейси наконец не прислала ответ:

Вопрос на миллион долларов. Я вздохнула, вертя телефон в руках, прежде чем отправить ответ:

А затем, чтобы перевести разговор на более безопасную тему, добавила:

Индикатор ввода у Трейси несколько раз появляется и пропадает, пока она наконец не выдаёт:

Воспоминание о голой коже, татуировках, мышцах и грязи всплывает в голове слишком уж легко.

Лицо моментально вспыхивает от намёка. Я спешно набираю ответ, чтобы четко дать понять: никакого «взаимного оценивания» между нами нет и в помине. А в следующую секунду чуть не ловлю паническую атаку, подумав, что отправила сообщение не тому человеку, когда в уведомлениях всплывает имя самого Уэса.

К счастью, сообщение ушло Трейси, но вот пульс отнюдь не приходит в норму при виде фото Уэса: он стоит под струями душа с закрытыми глазами, а на губах играет слегка заметная улыбка. Кадр обрывается на середине груди, но я снова с болезненной отчётливостью осознаю, что он присылает мне селфи из душа.

Невольно из меня вырывается смешок. Я откладываю телефон в сторону, чтобы одеться и уж точно не думать о нем в душе. Судя по парковке, мы не единственные охотники, остановившиеся здесь на ночь, поэтому я натягиваю чистые чёрные леггинсы, свободную футболку и заплетаю влажные волосы в тугую косу.

Проигнорировав новое уведомление от Трейси, состоящее из вереницы смеющихся эмодзи, я аккуратно избегаю повторного просмотра селфи из душа и пишу Уэсу, что готова, как только он освободится.

Скорее уж он просто хочет их удалить, но я ещё во время душа перекинула копии на портативный жесткий диск. Посмеиваясь про себя, я хватаю камеру с картой памяти и спускаюсь по лестнице в лобби.

Уэс выходит ровно через минуту. От придорожного грязевого монстра не осталось и следа: теперь на нём сидят плотные тёмные джинсы и облегающая футболка, подчёркивающая синие искорки в глазах. Волосы всё ещё влажные, и когда он опускается на диванчик рядом со мной, меня мгновенно обволакивает ароматом мыла, пряностей и лёгкой цитрусовой ноткой. Это выглядит и пахнет куда привлекательнее, чем следовало бы.

— Полегчало? — Остаётся надеяться, что он не слышит в моём голосе того напряжения, которое ощущаю я сама.

— Ты даже не представляешь. — Он поворачивается ко мне со сморщенной миной: — Эта грязь забилась в такие места, где её вообще быть не должно.

— В следующий раз будешь осторожнее, — говорю я, изо всех сил подавляя в голове картинку с его голой кожей. — Ты как, не против просто дойти до заведения напротив парковки? Выбора тут всё равно особо нет.

Уэс поднимается на ноги и протягивает руку, помогая мне встать. Не то чтобы мне нужна была помощь, но я позволяю ему потянуть меня вверх.

Временная прохлада, оставшаяся после шторма, сменилась душной южной ночью. Горячий, липкий воздух облепляет нас, пока мы переходим улицу к местному стейк-хаусу, где, к счастью, вовсю жарит кондиционер.

Внутри появление Уэса, вполне ожидаемо, привлекает внимание — и речь не только о хостес и официантках, но и о дюжине других охотников за штормами. Куда больше меня удивляет то, что он не стремится быть в центре внимания. Он коротко улыбается и бросает пару дежурных приветствий тем, кто его окликает, пока нас проводят к столику.

И только когда он опускается на диванчик напротив меня, я замечаю, насколько скованно он двигается.

— Эй, ты в порядке?

Его болезненная гримаса тут же сменяется беспечной ухмылкой, которая, как я начинаю понимать, служит ему верным щитом на все случаи жизни.

— Ничего из того, что не исправила бы порция маргариты.

— Уэс.

Наступает долгая пауза, во время которой он молча смотрит на меня с абсолютно непроницаемым лицом, прежде чем его улыбка медленно угасает.

— Я больно грохнулся, когда летел вниз. Синяк будет знатный, но тут уж ничего не поделаешь. Вернусь в номер — приложу лёд. — Он усмехается, и на этот раз смех кажется мне искренним, особенно когда он вскидывает бровь: — Надеюсь, на этом список моих травм в этом сезоне закрыт. — Уэс указывает на затянувшиеся царапины на лице.

— Ещё бы.

Уэс пристально изучает меня, слегка склонив голову на бок, пока к нему снова не возвращается ухмылка:

— Я прямо растроган твоей заботой.

— Терять день охоты из-за поездки в травмпункт не входит в мои планы. — Я почти уверена, что он понимает: я вру.

Официант прерывает нас, чтобы принять заказ. Когда Уэс выбирает арбузную маргариту, я пожимаю плечами и беру то же самое. Не самый очевидный выбор для парня его комплекции, но в этом было что-то невероятно сексуальное: с виду крепкий мужик, способный выжать меня от груди одной левой, без тени смущения заказывает себе фруктовый коктейльчик.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я беру камеру и листаю кадры к началу дня.

— Ты хотел посмотреть фотографии? — спрашиваю я, наигранно невинно хлопая ресницами.

Он фыркает и перехватывает камеру своими длинными пальцами. Мы погружаемся в тишину: он листает снимки, а я проверяю почту и рассылаю очередную порцию напоминалок об автоответчике.

На его тихое ругательство я поднимаю взгляд.

— Я знал, что всё плохо, — размышляет он вслух, качая головой, — но чтоб настолько… Не против скинуть их мне? Мама будет в полном восторге.

Моя мама использовала бы такое фото как повод для очередного скандала. Должно быть, здорово иметь нормальные отношения с матерью, хотя я не могу не заметить: каждый раз, когда Уэс говорит что-то теплое о семье, это всегда касается только мамы. Единственное упоминание отца было пропитано такой болью и злостью…

Впрочем, сейчас явно не время и не место вытаскивать на свет семейные скелеты.

— О, я как раз собиралась скинуть их в общий чат чуть позже, — я расширяю глаза с фальшивой невинностью. — Сможешь скачать оттуда.

Я жду, что он разозлится, но Уэс смеётся и соглашается:

— Ага, идёт.

Затем он разворачивает экран ко мне. И хотя я ожидала увидеть очередное грязевое селфи, там открыто фото с ромашками. Кадр выстроен так, будто цветы растут у самого подножия радуги — там, где должен стоять горшочек с золотом.

— У тебя потрясающее чутьё. Вышло действительно красиво.

Я пожала плечами, выключила камеру и аккуратно положила её на диванчик рядом с собой, после чего потянулась к своему бокалу:

— Неплохо, но для конкурса этого маловато.

— Не принижай себя. Я знаю, мы любим цеплять друг друга, но ты правда талантлива, Слоан.

Опасно мягкие нотки в его голосе заставляют меня невольно заёрзать на месте.

— Ну, мои работы пока не печатали в «Nature Shots», в отличие от твоих, — говорю я, надеясь перевести разговор на другую тему.

— Ключевое слово «пока», — твёрдо чеканит Уэс. Его взгляд цепляется за мой, удерживая меня на месте с неимоверной интенсивностью: — Ты можешь выиграть конкурс обложки с таким же успехом, как и я.

В этом не было ничего такого, чего бы я не говорила себе сама, но из его уст похвала отзывается внутри странной, неловкой тяжестью.

— Или они просто пригласили меня, Трейси и ещё пару женщин-фотографов, чтобы всё это не выглядело откровенным сексизмом.

На его челюсти дёргается желвак, но прежде чем Уэс успевает озвучить то, что уже готово сорваться с его губ, я натягиваю натянутую улыбку:

— Я отойду в туалет. Присмотришь за камерой?

— Да, конечно, — роняет он. Раздражение в его голосе ярко контрастирует с брошенными мельком словами.

Холодная вода на лице немного помогает прийти в себя. А вот трое парней, перегородивших мне дорогу на обратном пути к столику, — не особо.

— Эй, дадите пройти?

Они примерно моего возраста — плюс-минус пару лет. Один из них цедит по мне откровенно нескромным взглядом с ног до головы:

— Так это с тобой Талбот таскается в этом сезоне?

— Это Уэс сейчас гоняется со мной, — я почти уверена, что разница до него не дойдёт, но мне от этой оговорки становится чуточку легче. Я пытаюсь боком проскользнуть мимо них, но второй парень тут же перекрывает мне дорогу.

— Я бы свою девку из дома в таких леггинсах не выпустил. Удивлён, что Талбота всё устраивает.

Я даже не пытаюсь объяснять, что Уэс не имеет ровным счётом никакого права указывать мне, как одеваться, и что мы вообще не вместе в том смысле, который этот мудак имеет в виду. Бесполезно. Такие типы понимают только один язык.

— Твоей жене, должно быть, не нравятся леггинсы, — роняю я с равнодушным пожатием плеч.

Он фыркает:

— Я не женат.

Я включаю максимально приторный, сладкий голос:

— Ой, даже не представляю, почему так.

Парень начинает что-то бессвязно бормотать от возмущения, а его лицо темнеет от злости. Воспользовавшись тем, что застала его врасплох, я ловко вильнув проскальзываю мимо всей троицы и ныряю обратно за наш столик. Уэс вскидывает одну бровь и выразительно кивает в сторону компании. Стоит им заметить его тяжелый взгляд, как они тут же поспешно отворачиваются.

— Что они тебе сказали?

— Ничего интересного. — Я делаю долгий глоток маргариты, чтобы выиграть время. Собравшись с духом, я натягиваю улыбку, которая выглядит достаточно правдоподобно, чтобы он отстал: — Они твои фанаты. Я сказала им, что ты сегодня не в духе, чтобы они нас не донимали.

Тень сомнения залегает в складочке между его бровями. Уэс долго и молча смотрит на меня, не роняя ни слова.

Активный грозовой фронт размывает дни в сплошную вереницу на протяжении следующих двух недель. Проснуться в Канзасе, уйти спать в Техасе, мчать на север в Оклахому, урвать пару часов сна — и снова безумный марш-бросок на юг, в Нью-Мексико, перед долгим гоночным заездом в Небраску. Если не считать чрезвычайно пассивно-агрессивных сообщений от мамы: «Могла бы и позвонить как-нибудь, чтобы я знала, что ты не валяешься мёртвая в канаве», — от семьи больше ни слуху ни духу, что я искренне считаю победой.

А ещё я слишком занята зацикливанием на странном сдвиге в наших отношениях с Уэсом, чтобы надолго задерживаться на чём-то другом.

Кое-что остаётся абсолютно таким же, как и в любой другой год. Я ничуть не удивляюсь, когда, пока я нахожусь на заправке, он переименовывает мой плейлист в «Слоан Майклс и ужасный, кошмарный, никуда не годный плейлист» — он не раз жаловался на абсолютный хаос из кучи жанров, хаотично сгребённых вместе без всякого порядка. Не становится шоком и то, что он насмехается над моей меткостью, когда мы коротаем час, швыряя камушки в столбик забора.

А вот ежедневные ночные отчёты о высоте душа в каждом отеле, со всеми фотодоказательствами, — однозначно что-то новенькое. Как и те мелкие моменты, когда он продолжает удивлять меня неожиданной добротой. Как по отношению ко мне — я была более чем снабжена кофе, — так и к абсолютно незнакомым людям.

Вчерашний обед стал очередной вылазкой в гибрид заправки, мини-маркета и такерии, держигрязями облепивших эту часть страны. Заказывать тако на АЗС — это всегда лотерея, но чаще всего нам везёт. Чего я точно не ожидала, так это того, что когда кассирша споткнулась на английском, Уэс легко и с доброй улыбкой перешёл на испанский.

И если его знание испанского стало для меня сюрпризом, то факт того, что ему нравится дразнить Матушку Природу, как школьник на детской площадке, не удивил вообще.

— Что, чёрт возьми, ты делаешь? — требовательно спрашиваю я, уверенная, что ослышалась.

Уэс игнорирует меня и орёт прямо в небо:

— Соберись, тряпка! Моя бабуля и то внушительнее выдаёт!

— Ты что, серьёзно подначиваешь погоду? — Я оглядываюсь по сторонам, проверяя, нет ли зрителей. В некоторые дни охоты мы двигаемся в адской веренице из нас и пятидесяти ближайших «друзей», забивающих просёлочные дороги. Сегодня один из тех редких дней, когда мы заняли точку и вокруг нет ни души.

— И это ты называешь громом? — продолжает он, будто я ничего не говорила, пока низкий гул отдаётся эхом в моей груди, катясь по открытым полям. — Слабо! Можешь лучше!

Мне приходится прикусить губу, чтобы подавить улыбку, и лишний раз проверить, ровно ли стоит камера, пока подколки Уэса становятся всё более и более абсурдными. В одну минуту он обозвал стихию «малюсеньким детским штормиком», а в следующую уже орет, чтобы она взяла пример с Nike и просто сделала это.

Когда я наконец теряю самообладание и прыскаю со смеху, он ухмыляется через плечо:

— Я знал, что весёлая Слоан где-то там есть.

Я качаю головой, отказываясь участвовать в этом безумии:

— Выдаст этот шторм торнадо или нет — вопрос науки, а не двух сдвинутых охотников, орущих всякую дичь в небо.

— Пока что ору тут только я. — Он снимает солнцезащитные очки и одаривает меня выразительным взглядом. — Не критикуй, пока не попробуешь.

— Мне не нужно пробовать. Ты прекрасно справляешься за двоих.

— Потешь моё эго. — Уэс подмигивает, затем снова поворачивается к шторму и орет: — Соберись, а то Слоан сейчас как заорёт на тебя!

— Соберись, а то взрослый мужик так и продолжит корчить из себя идиота, — без особого энтузиазма говорю я, даже не пытаясь повысить голос. — Доволен?

— Ни капли. — Он скрещивает руки на груди, отчего тонкая футболка обтягивает его плечи. — Здесь никого нет, кроме нас. И мы оба знаем, что тебе плевать на то, что я думаю.

От этой завуалированной подколки в его словах в груди снова всё сжимается. Я её игнорирую. Влюбляться в Уэса — примерно так же умно, как въезжать на кабриолете прямо в град.

— Это всё равно полнейшая глупость!

— И что? — Уэс указывает на шторм, где основание облаков начинает еле заметно опускаться. — Что плохого в том, чтобы быть немного глупым время от времени?

— У некоторых из нас нет времени на подобную чушь, — огрызаюсь я. Наша добродушная перепалка приобретает более резкие тона, чего я совсем не хочу, но ничего не могу с собой поделать.

Широко расставив ноги и скрестив руки на груди, Уэс не думает отступать:

— Прямо сейчас тебе не мешает никто, кроме тебя самой.

Я открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают в горле. У меня нет нормального аргумента — потому что он прав. Я настолько привыкла быть ответственной, той, кто всегда выглядит собранной и серьезной, что мысль о том, чтобы сознательно выкинуть нечто столь дурацкое — вроде криков на суперъячейку, — идет вразрез с моими базовыми настройками.

— Держи. — Уэс снимает свою кепку «Техасских Длиннорогов» и водпужает её мне на голову. Он тратит куда больше времени, чем нужно, подгоняя ремешок, чтобы она не слетела с моей миниатюрной головы. Он стоит так близко, что, несмотря на гуляющий по полям ветер, меня с головой накрывает ароматом его мыла. Когда он аккуратно заправляет мои волосы под козырёк, мне кажется, что его пальцы задерживаются слишком долго.

И перед тем как отпустить, его глаза встречаются с моими. Из глубины его взгляда на меня смотрит что-то темное и голодное.

Уэс отворачивается к шторму, разрушая наваждение и снова надевая солнцезащитные очки.

— Представь, что ты — это я, — говорит он просто. — Побудь идиоткой пару минут.

В груди у меня сжимается от этой его скрытой самокритики.

— Ты не идиот.

Его игривая ухмылка тут же возвращается на место:

— Повеселись, Слоан.

Теперь мне просто придётся это сделать — хотя бы для того, чтобы доказать, что я могу. Зажмурившись, я запрокидываю голову и ору во всё горло:

— Я ползком через межштатную трассу быстрее тебя переберусь!

Уэс издаёт громкий вопль. Я хихикаю и открываю глаза ровно в тот момент, когда его липкая от пота рука опускается мне на плечи, сжимая в объятиях и притягивая к его боку:

— О да, вот это по-нашему!

— Надеюсь, ты доволен, — ворчу я. Мне бы следовало оттолкнуть его, но, несмотря на дневную жару, я этого не делаю. Наслаждаться моментом, когда ты рядом с кем-то, кто просто хочет по-доброму и дурашливо повеселиться, вовсе не должно ничего означать. Даже если ему пришлось буквально выталкивать меня из зоны комфорта.

— Ещё как. — Уэс сжимает моё плечо и притягивает ещё ближе. Я поднимаю взгляд, застигнутая врасплох нежной ноткой в его голосе. Мы так близко, что если бы я чуть запрокинула голову, а он наклонился, мы бы поцеловались.

Не то чтобы я думала, что Уэса это вообще интересует… но выражение его лица говорит совсем не о дружеских чувствах.

По крайней мере, пока он не качает головой и не отпускает меня, снова вскидывая камеру и наводя её на шторм:

— Сработало!

Небольшой воронкообразный рукав, виляющий из тучи, — это лишь результат атмосферных условий и восходящих потоков, но я не собираюсь спорить. Не тогда, когда я начинаю гадать, а не был ли тот поцелуй на заправке чем-то большим, чем просто «помощь по дружбе», как утверждал Уэс.

Особенно когда я пытаюсь вернуть ему кепку. Кепку, которую я видела на нём годами. С той самой подозрительной мягкостью в голосе Уэс роняет:

— На тебе она смотрится лучше. Подчеркивает янтарный блеск в твоих глазах.

Он скользит за руль раньше, чем я успеваю сделать что-либо, кроме как похлопать глазами, словно вытащенная из воды рыба. Кареглазая брюнетка — я редко получаю подобные комплименты. Поднеся руку к козырьку кепки, я позволяю себе едва заметную, довольную улыбку, после чего торопливо сажусь в машину.

Шторм затухает, так и не сформировав полноценного торнадо, и мы снова в пути, несёмся по шоссе по наводке одного из друзей Уэса, который преследует другую ячейку в этом районе. От Мэтта прилетает пара сообщений с подтверждением: причина, по которой мы были на своей точке в полном одиночестве, заключалась в том, что мы просто ошиблись с выбором. Досадно, но такова охота.

Мама снова начинает сыпать сообщениями, пока мы несёмся к новому шторму. Мне бы вообще не открывать переписку, но раз уж я решила побороться за звание «Идиот года», я совершаю ошибку и читаю.

— Да ёлки-палки, — бурчу я, когда прилетает ещё одно сообщение, пока я даже первое не дочитала.

— Всё в порядке?

Может, дело в том, что Уэс вынудил меня расслабиться, или в том, что у меня на голове его кепка, но я отвечаю честно:

— Мама в панике из-за севшей батарейки.

Он отвлекается от дороги ровно настолько, чтобы бросить на меня недоумённый взгляд:

— Мы про автомобильный аккумулятор?

Я выдавливаю из себя смешок без капли веселья и качаю головой:

— Если бы! Из-за этого хотя бы стоило паниковать, пусть я и не смогла бы ничего сделать за тысячу километров от дома. У неё на входной двери стоит электронный замок с клавиатурой, но там на этот случай есть замочная скважина! Она может просто открыть дверь обычным ключом.

— И зачем тогда она пишет тебе?

— Чёрт её знает, — бубню я, уже набирая текст братьям. Но прежде чем хоть один из них успевает ответить, мама набирает меня сама. До зоны шторма осталось минут десять, и возвращаться в машину к двум десяткам пропущенных мне совсем не хочется, поэтому я с неохотой сдвигаю слайдер ответа.

— Я уже написала Эрику и Сэму, чтобы кто-то из них заскочил и поменял батарейки, — говорю я вместо приветствия. — И у меня скоро пропадёт связь, так что долго говорить не могу.

— Привет, Слоан, — отзывается мама сладко, как отравленная ягода. — Так приятно слышать твой голос.

— А куда делось напоминание, которое я поставила в твоём телефоне, чтобы менять батарейки каждые полгода? — Я уже давно усвоила: попытки загладить её выдуманные обиды приводят к новым проблемам.

— Оно очень раздражало. Я его удалила.

Я сжимаю телефон с такой силой, чтобы не вышвырнуть его в окно.

— Мусорить — плохо, — шепчу я под нос, зарабатывая странный взгляд от Уэса и раздражённое «Говори громче, Слоан!» от мамы.

— Я в Небраске. Скину тебе ссылку на видео на YouTube, где всё разжёвано. — Снова. — Мини-отвёртка лежит в верхнем ящике на кухне, рядом с плитой, если только ты не переложила её после прошлого раза.

— Я вижу, что отвлекаю тебя. Придётся вызвать слесаря.

Я сжимаю переносицу, пытаясь сохранить остатки спокойствия:

— Слесарь содрёт с тебя пару сотен долларов. Это дело пяти минут. Я гарантирую, ты справишься сама.

— Приглашу Генри на ужин. Он всё сделает.

Генри — владелец местного хозяйственного магазина, который уже добрых десять лет безответно влюблён в мою маму. Естественно, поскольку он приятный мужчина с постоянной работой и трезвой головой, мама не хочет иметь с ним ничего общего. За исключением случаев, когда ей нужно то, что она не может выжать из меня через чувство вины. Понятия не имею, как он до сих пор не раскусил эту схему.

— Мам, серьёзно, тебе никто не нужен для этого. Это проще простого. — Я опускаю взгляд на планшет на коленях, обновляю радар и отрезаю: — Так, мне пора. Эрик или Сэм заскочат, если смогут. До тех пор пользуйся ключом.

Она шмыгает носом на прощание и бросает трубку. Я откидываю голову на подголовник, молча считаю до десяти и очень надеюсь, что мой голос звучит хотя бы отдалённо нормально, когда я произношу:

— Похоже, шторм распадается.

Уэс отвечает не сразу. Когда я бросаю на него взгляд, его глаза косятся то на меня, то на дорогу:

— Можешь попробовать просто игнорировать её, — говорит он. — С моим отцом работает отлично.

— Он у тебя тоже абсолютно беспомощный?

— Вроде того. — Наступает короткая пауза, тяжелая от внезапно возникшего между нами понимания. Уэс снимает руку с руля, будто собираясь дотронуться до меня, но через пару секунд снова возвращает её на место. — Мэтт написал ещё раз, пока ты говорила с мамой. Он точно распадается.

И я невольно задаюсь вопросом, о чём именно он говорит — о шторме или обо мне.

Наш день заканчивается разочарованием и очередной долгой поездкой, чтобы занять нужную позицию для завтрашних штормов. Взвинченная и выбитая из колеи, я барахтаюсь в липкой паутине мыслей об Уэсе, конкурсе на обложку и неумолимо тикающих часах, отсчитывающих время вдали от моих реальных обязанностей.

Ночной отчёт о душе ничуть не помогает. Чтобы влезть под струи в этом отеле, мне пришлось проявить недюжинную гибкость, а это значит, что Уэсу вода бьёт примерно в район сосков. Голый по пояс и мокрый Уэс — явно не тот образ, с которым стоит ложиться спать, когда его кепка так невинно лежит на моей тумбочке.

Я проваливаюсь в сон минут на двадцать, прежде чем подпрыгиваю от того, что всё здание начинает вибрировать. Это длится недолго, но в своём полусонном бреду я хватаю телефон, чтобы проверить, не случилось ли только что землетрясение в этой гребной Небраске.

Зато там висит сообщение от Уэса:

Поморщившись, я бросаю взгляд на окно, задернутое шторами. Мы нахально близко к дороге, но сейчас час ночи. Я выскальзываю из-под одеяла, чтобы выглянуть за край шторы, и точно — вдали виднеется фура. Пока я наблюдаю, подъезжает ещё одна. Дрожь от её двигателя не совсем дотягивает до землетрясения (спасибо, мой полуспящий мозг), но ощущается более чем отчётливо.

Отправляю я сообщение и с досадой падаю обратно на кровать. Не могут же они ездить всю ночь. Наверняка это просто последняя пара водителей дорабатывает маршрут.

Тот факт, что вокруг нет ни одного логистического хаба, я предпочитаю проигнорировать. По крайней мере до тех пор, пока меня снова не будят через сорок минут. И снова — через двадцать. И ещё раз — час спустя.

В итоге я сдаюсь и включаю аудиокнигу в надежде, что голоса отвлекут меня и помогут заснуть. Не помогает. Сразу после рассвета я пишу Уэсу, чтобы узнать, спит ли он.

Мои глаза, может, и открыты, но я слишком сонная, чтобы вспомнить об одной мерзкой привычке моего телефона — выдавать на полную громкость то, что я слушала последним, как только я подключаю его к машине. С тех пор как мы гоняемся вместе с Уэсом, это не было проблемой: каждый вечер в отеле я просто заваливалась спать сразу после душа.

Кроме этой ночи. Когда я слушала аудиокнигу:

«…когда он со стоном прижимается к моей киске, его язык…»

Я выдёргиваю шнур питания с такой скоростью, что чуть не выбиваю себе глаз. В какой-то момент мне всё равно придётся посмотреть на Уэса, но, возможно, моё лицо сейчас просто вспыхнет от стыда, сожжёт машину и решит эту проблему разом.

— Извини, это… я просто… аудиокнига. — Я судорожно открываю плейлист и тыкаю в экран, прежде чем снова воткнуть кабель. К счастью, на этот раз из колонок раздаётся лишь Florence + the Machine.

Уэс ерзает на сиденье. Я жду от него шуточек, но наскребя капли храбрости где-то в районе автомобильных ковриков и подняв взгляд, вижу, что он смотрит на меня с любопытством и блеском чего-то куда более опасного.

Его взгляд соскальзывает к моим коленям, а в серых глазах закипает жар.

— Не выключай из-за меня, — клянусь, его голос звучит на целую октаву ниже.

— Всё нормально, — пищу я, после чего торопливо завожу двигатель и выжимаю задний ход. — Я ужасно голодна. Ты голоден? Я бы душу отдала за кофе. Или за вафли. Или блинчики. Постоянно не могу выбрать между ними, но я знаю, как ты любишь вафли.

Глубокий, низкий смех Уэса в тесном салоне машины — особенно после строчки из аудиокниги — звучит просто как чистый секс.

— Дыши, Слоан, — мурлычет он. — Забей. В истории моего браузера найдутся вещи и похуже.

Замечательно. Теперь я слишком занята мыслями о том, что именно заводит Уэса, чтобы выдать хоть один внятный ответ.

— Я так устала, что вообще ничего не соображаю.

В его глазах вспыхивает откровенная насмешка:

— Я тоже.

К сегодняшнему дню я почти убедила себя: всё, что мне примерещилось в голосе Уэса после события, которое навсегда войдёт в историю как «инцидент с аудиокнигой», — лишь плод разыгравшегося воображения, недосыпа и дикого смущения.

Поэтому, когда я прошу его достать мою толстовку из сумки, пока я за рулём, а он вместо моей потёртой кофты с логотипом национального парка Роки-Маунтин выуживает ярко-розовый бюстгальтер, я внушаю себе, что это просто очередная глупая выходка в духе Уэса. Мне пора прекращать искать подвох там, где его нет.

— Положи на место! — чуть ли не кричу я, резко тыча пальцем через плечо. — Тебе реально иногда будто пять лет, ты в курсе?

Уэс и не думает слушать. Пока мой лифчик покачивается на его пальце, он игриво двигает бровями, даже не пытаясь скрыть свой интерес.

— А я и не знал, что ты любишь ярко-розовый, — говорит он, полностью проигнорировав мой протест. — Какие ещё сюрпризы ты прячешь?

— Хотел бы ты знать, — пользуясь прямым участком дороги, я вырываю бюстгальтер у него из рук и с хмурым видом заталкиваю его в карман дверцы со стороны водителя.

Когда Уэс снова тянется на заднее сиденье, готова поклясться, он тихо бубнит себе под нос: «Ты даже не представляешь». Но я, должно быть, ослышалась, потому что в следующее мгновение он произносит:

— Э-э, плохие новости. Кажется, у тебя протёк шампунь или что-то в этом роде. — Он поднимает мою толстовку, «украшенную» огромным мокрым пятном по центру и источающую удушающий запах искусственного кокоса.

— Чёрт, — стону я, скосив глаза на заднее сиденье, но я не могу отвлечься от дороги настолько, чтобы всё толком разглядеть. — Там уже что-то начинает закручиваться на радаре или у нас есть время остановиться?

Уэс тыкает пальцем в планшет у себя на коленях и качает головой:

— Вообще ничего. Всё больше похоже на полный провал.

Совсем не то, что хочется слышать, когда до конца моего и без того короткого сезона охоты остаётся пару недель. Я сделала несколько хороших кадров, но ничего настолько впечатляющего, чтобы забрать обложку «Nature Shots». Если я хочу провернуть свою задумку, мне нужны огромные, возвышающиеся суперъячейки и правильный передний план. Пока что единственная гроза, давшая мне нечто подобное, — это та самая, что выбила стёкла в машине Уэса, но те снимки мне не особо нравятся.

По крайней мере, унылый прогноз означает, что у нас полно времени на остановку. И точно: крышка на шампуне открутилась, оставив липкое месиво на дне сумки и влажные пятна на большей части моей одежды. Всё должно отстираться без следов, и это плюс, но другой толстовки у меня нет, а мне холодно.

А ещё я прекрасно понимаю, что при такой жаре меня не должно морозить.

Уэс хмурится, замечая мою дрожь:

— Тебе настолько холодно?

— Всё нормальнo, — уверяю я его. Остаётся надеяться, что он не заметит мурашки на моей коже. Неспособность организма регулировать температуру — верный признак того, что на подходе мигрень, скорее всего, спровоцированная бессонной ночью.

Но я не собираюсь жертвовать даже паршивым днём охоты ради того, чтобы отлеживаться в отеле. Иногда метеорологи ошибаются. Иногда день с совершенно невнятным прогнозом выдаёт идеальные для фотосъёмки штормы. Откуда я знаю, может, именно сегодня я сделаю тот самый конкурсный кадр.

Если повезёт, я успею до того, как тупая боль за глазами превратится в тысячу крошечных кинжалов, вонзающихся в череп.

— Хочешь, я поведу? — слишком уж беззаботно спрашивает Уэс, продолжая пристально следить за мной. — Ты рулила почти всё время за последние пару дней.

Прикрыть глаза от слепящего солнца помогло бы хоть немного отсрочить пик мигрени, поэтому я соглашаюсь и перебираюсь на пассажирское сиденье. Я никак не ожидала, что Уэс, скользнув за руль, бросит мне на колени огромную толстовку.

Его фирменный аромат пряностей и цитруса, исходящий от ткани у меня на коленях, ощущается слишком резко из-за сбоящих рецепторов, но я стараюсь не зацикливаться и натягиваю худи через голову. Я высокая, но он и выше, и шире меня в плечах, так что я буквально утопаю в мягком хлопке. Не то чтобы я жаловалась. В ней куда уютнее, чем в моей, даже если вычесть из уравнения шампунь.

Из меня вырывается тихий, довольный вздох, пока тепло окутывает меня, а Уэс плавно выезжает обратно на дорогу.

— Получше?

Мигрень, должно быть, уже вовсю добирается до меня. Готова поклясться, в его голосе проскользнула хрипота.

— Да, спасибо. — Я расслабляюсь на сиденье и нажимаю кнопку включения подогрева. — Прикрою глаза ненадолго.

— Уверена, что всё в порядке?

— Конечно. Просто устала. — Я наигранно зеваю и отворачиваюсь от Уэса, надеясь, что он не заметит: на самом деле я не сомкнула глаз ни на секунду.

Я всё ещё кутаюсь в его толстовку, когда Уэс паркуется посередине грунтовки. В паре миль от нас, за бескрайней полосой полей, начинает формироваться небольшая суперъячейка. Боль за глазами усилилась, но если искать плюсы, то в случае взрыва моей головы мне хотя бы не придётся решать, что делать с этим несвоевременным и чертовски некстати растущим влечением к нему.

— Ты ужасно бледная, — он хмурится и заносит руку, будто собираясь дотронуться до меня, но резко роняет её на своё бедро. — Уверена, что тянешь всё это?

— Конечно, — я натягиваю улыбку и аккуратно дышу через нос. Нам сегодня отведено всего пару часов с более-менее вменяемыми условиями. Я выдержу. — Но если ты снова заставишь меня орать на небо, я оставляю за собой право бросить тебя прямо здесь.

Моя шутка не заходит. Уэс не спускает с меня пристального взгляда, его переносица залегает ещё более глубокой складкой:

— На улице двадцать семь градусов. Тебе не должно быть холодно.

— Всё со мной нормально, — настаиваю я и тянусь к дверной ручке. И да, пусть мне требуется минута, чтобы просто встать на ноги, а капли солнечного света отзываются в желудке так, словно я лечу с американских горок, меня хотя бы не тошнит. И на том спасибо.

Уэс обходит машину, подходит ко мне и упирается руками в кузов по обе стороны от моих плеч. Это наглухо блокирует меня на месте. Если бы я не переживала о том, что меня сейчас вырвет прямо ему на ботинки, его тотальная концентрация на мне могла бы показаться чертовски сексуальной.

— Ты не в норме, — в его голосе нет ни капли сомнения. — Скажи мне, что с тобой. Ты лучше любого другого знаешь, насколько опасно находиться здесь, если ты не готова на все сто.

— И это говорит человек, который постоянно глупо рискует.

Уэс не сдвигается ни на сантиметр:

— Только не с тобой.

Я щурюсь под солнцезащитными очками — яркий дневной свет только подливает масла в огонь нарастающей боли. Прохладная темнота отельного номера манит всё сильнее, но я сжимаю зубы и стараюсь ее проигнорировать. Никто не знает, устроит ли «Nature Shots» подобный конкурс ещё раз. Но даже если да — пригласят ли меня снова, если кадр, который я отправлю, окажется просто «нормальным»?

Вряд ли.

Боль делает меня раздражительной.

— То есть тебе рисковать можно, а мне нет? — огрызаюсь я, перенося вес с ноги на ногу, чтобы нырнуть под его руку.

Уэс без малейших усилий перекрывает мне путь, его грудь оказывается практически вплотную к моей:

— Не без объяснений, почему у тебя такой вид, будто ты сейчас рухнешь в обморок, — требовательно произносит он, всматриваясь в моё лицо.

— Мигрень. Ничего смертельного. Так что можешь выключить своего пещерного человека.

— У моей мамы мигрени, — отрезает он глухо и твёрдо. — Когда у неё появляется такое же выражение лица, как у тебя сейчас, она отлёживается в кровати по два дня. Тебе нельзя здесь находиться, Слоан.

Я зло смотрю через его плечо на то, как шторм почти лениво закручивается в спираль. Уже вижу, что именно эта ячейка ничего путного не выдаст. Ветер слишком слабый, чтобы она засасывала энергию. Прогноз изначально был так себе. Единственная система, которая могла бы хоть что-то сформировать, находится чертовски далеко — в Южной Дакоте.

— Мы уже здесь. Давай просто отснимем этот шторм, а потом можешь хоть под замок меня посадить, идёт?

— Я не пытаюсь посадить тебя под замок, — в голосе Уэса прорезается раздражение. — Я пытаюсь помочь.

Прикусив нижнюю губу, я закрываю глаза и фокусируюсь на медленном, ровном дыхании. Мне уже тяжело держать глаза полностью открытыми, а это херовый расклад для нормальной съемки.

Мне хочется оттолкнуть Уэса. Хочется взять камеру, выскочить в поле и отснять этот шторм вдоль и поперек. А не прятаться в постели из-за того, что моё тело решило устроить бунт.

Вот только какое значение имеют мои желания, когда череп стянут раскалённой колючей проволокой.

— Ладно, — я бессильно оседаю на кузов машины, пока горечь поражения окончательно портит мне настроение. — Твоя взяла. Но завтра нам нужно быть в Канзасе, так что давай хотя бы проедем часть пути сегодня днем.

— До туда шесть часов езды.

— Да, спасибо, я тоже умею пользоваться картой.

Уэс смотрит на меня так, будто хочет перекинуть через плечо и утащить насильно, на его сжатых челюстях желваки ходят от раздражения, но в итоге он лишь тяжело вздыхает:

— Мы попытаемся доехать до Канзаса, но если тебе станет хуже, мы сразу останавливаемся.

— В этих краях не так много отелей.

— Достаточно.

Мы одариваем друг друга злыми взглядами, напряжение между нами накаляется до предела. Я перенесла на ногах бесчисленное количество мигреней, и даже когда сдавалась и уползала в кровать, чтобы отлежаться, это всегда происходило в одиночестве — даже в детстве. Мне не нужно, чтобы Уэс носился со мной как с писаной торбой. Он приехал сюда не для того, чтобы просаживать день в отельном номере.

— Почему ты так настойчиво к этому цепляешься?

— А почему ты не бросила меня на обочине? — парирует он без малейшей промедления.

Мы стоим настолько близко, что дышим одним воздухом, а голубые вкрапления в его серых глазах ярко отсвечивают на солнце. Сдвинься любой из нас хоть на сантиметр — и наши губы соприкоснутся. Его взгляд опускается к моему рту, и на секунду мне кажется, что он сейчас меня поцелует. Я хочу, чтобы он меня поцеловал. Это отлично отвлекло бы от всё более острой боли, пульсирующей за глазами.

Уэс откашливается и отступает на шаг. Он проводит ладонью по лицу и поворачивается ко мне спиной, уставившись в поле:

— Если ты действительно хочешь остаться, я не буду тебя заставлять, — роняет он, и его голос почти теряется в порывах ветра. — Но я правда считаю, что тебе стоит взять выходной.

— Но конкурс…

— Никуда не денется до завтра. — Он снова поворачивается ко мне, тревожно сжав губы: — Мы оба знаем, что вот этот шторм, — он тычет большим пальцем через плечо, — явно не претендует на обложку «Nature Shots».

Я тяжело сглатываю. Подступает свежая волна тошноты, когда ветер меняет направление и в нос бьёт едкий запах навоза. Как бы мне ни не хотелось это признавать, Уэс прав.

— Хорошо.

— Хорошо?

Я медленно киваю, закрывая глаза и пытаясь дышать через рот:

— Да. Я бы хотела проехать хотя бы пару часов на север, но мне становится только хуже.

Уэс бережно усаживает меня обратно в машину.

— Лекарства с собой?

— Ага. В верхнем кармашке сумки для камеры. — От этих таблеток я становлюсь сонливой и заторможенной, иначе я бы давно их приняла, но разыгрывать спектакль и делать вид, что я сегодня хоть что-то сделаю, больше нет смысла.

Он достаёт пакетик с моими рецептурными препаратами, протягивает мне новую бутылку воды и с нахмуренным лбом наблюдает, как я глотаю таблетку.

Нас хватает ровно на два часа, после чего меня выворачивает на обочине — я с трудом удерживаю всё в себе до полной остановки машины. На этот раз, когда Уэс отрезает, что на сегодня с нас хватит, я даже не спорю.

Уэс бронирует нам два номера в ближайшем отеле, какой только смог найти, пока я чищу зубы водой из бутылки прямо на обочине и пытаюсь не сдохнуть от стыда.

— Ты можешь просто высадить меня и поехать дальше без меня, — сиплю я севшим, охрипшим голосом. — Не обязательно полностью портить и свой день тоже.

— Мой день не испорчен. — Он наклоняется над передним сиденьем, открывает пассажирскую дверь и кивает в салон: — Отель в двадцати минутах. Почти приехали.

Таблетки не то чтобы помогают от боли, но от них дико клонит в сон. Я, должно быть, отключаюсь, потому что в следующее мгновение уже прихожу в себя от того, что Уэс расстёгивает мой ремень безопасности.

— Я сама, — протестую я, хотя пальцы еле слушаются. Он отступает — по крайней мере до тех пор, пока я не тянусь за сумками.

— Я потом за ними вернусь. — Он обнимает меня за талию и притягивает к своему боку: — Пойдём спасём тебя от солнца.

Мне хочется поспорить. У меня за плечами богатый опыт борьбы с мигренью на ногах, когда это реально необходимо. Но его объятия ощущаются так правильно, а его тепло пробивается сквозь нашу одежду, пока мы шаркающей походкой бредём в прохладный холл.

Я с благодарностью оседаю на один из небольших диванчиков и закрываю глаза, пока он идёт на ресепшен. Где-то неподалёку, должно быть, бассейн: визгливый детский смех доносится через весь холл, отчего я болезненно морщусь. Я всё еще пытаюсь дышать глубоко и ровно, когда Уэс возвращается.

— Пойдём, дорогая, — тихо говорит он, убирая конверт с ключом от номера в задний карман. — Тебе принести что-нибудь?

Я качаю головой и тут же жалею об этом, когда в глазах темнеет по краям. Мне требуется максимум усилий, чтобы удержать себя в руках: лифт, два этажа наверх, коридор и, наконец, мой номер.

Промычав от облегчения при виде благословенной темноты, я шатающейся походкой бреду к кровати. Я смутно ощущаю, как Уэс стягивает с меня обувь и кладёт ключ-карту на тумбочку. Он что-то бурчит про вещи, в его руке звенят ключи от машины, а затем я слышу шаги и тихий щелчок закрывшейся двери.

Спустя, как мне кажется, пару мгновений я моргаю и вглядываюсь в полумрак. У окна вырисовывается силуэт Уэса.

— Спи давай, — тихо роняет он прямо перед тем, как издаёт звук, похожий на треск отрываемого скотча.

Я осторожно приподнимаюсь и моргаю в полутёмной комнате. Лекарство, должно быть, наконец начинает действовать: несмотря на пульсирующую боль, я уже могу открыть глаза почти полностью.

— А у тебя какой номер?

— Мой пока не готов. Посижу внизу немного, когда закончу тут.

Я хмурюсь при мысли о неудобном диване в холле. Уэс сегодня сделал для меня столько всего, что выставлять его на бетонную мебель кажется полнейшей свиньёй.

— Если тебе не мешает темнота, можешь просто остаться здесь. — Я наблюдаю, как он отрывает ещё одну длинную полосу скотча и прижимает штору к стене, закрывая щели, чтобы сделать комнату ещё темнее. — Где ты взял скотч?

— В хозяйственном. Это малярная лента, отклеится без следа.

Ком к горлу подкатывает явно не из-за мигрени. Никто и никогда так обо мне не заботился. Чаще всего, когда я признавалась, что у меня мигрень, парни, с которыми я встречалась, разве что глаза не закатывали и советовали выпить ибупрофен.

Уэс заканчивает проклеивать шторы. В комнате становится спасительно темно — лишь слабого мерцания диодов на технике и света из приоткрытой двери в ванную хватает, чтобы разглядеть тревогу, залегшую в складке между его бровями. Он садится на край матраса и кладёт рулон малярки рядом с моим ключом.

— Без косы тебе, наверное, будет получше.

Я тянусь к резинке, но он легким касанием отводит мою руку и сам расплетает мне волосы, а затем прогоняет пальцы сквозь пыльные пряди. Из меня вырывается тихий вздох, когда он делает это снова.

— Как же хорошо… — бормочу я в подушку. Мне всё равно, что я не должна подпускать его так близко, пока я разбита, чтобы держать его на расстоянии вытянутой руки. Мне слишком приятно, чтобы останавливать его.

— Уверена, что не хочешь просто поспать? На ресепшене сказали, мой номер освободится только через час-два.

Мне хочется, чтобы Уэс остался ровно там, где он есть, и продолжал перебирать мои волосы успокаивающими движениями, но я не могу заставить себя попросить об этом. Во всяком случае, словами. Когда он начинает убирать руку, я перехватываю его запястье своими пальцами и снова притягиваю его ладонь к своей голове.

— Ну, значит, я остаюсь, — его тихий смех пропитан чем-то, в чём я готова поклясться: это нежность. — Так, давай устроимся поудобнее.

Уэс сбрасывает обувь и забирается на кровать рядом со мной, после чего осторожно укладывает мою голову к себе на колени, рассыпая мои волосы по своим бёдрам. Огромная двухспальная кровать оставляет нам полно места для неловкой позы, но я напрочь забываю об этом, когда его пальцы начинают мягко разминать окаменевшие мышцы шеи и плеч.

— У тебя шею всегда так заклинивает?

— Иногда. Но в этот раз совсем плохо, — шепчу я ему в ногу, сворачиваясь чуть ближе. Мои веки становятся тяжёлыми, затягивая меня в сон, пока он аккуратно выгоняет напряжение из моей шеи. Это ощущается настолько невероятно, что мне приходится прикусить губу, чтобы не вздохнуть от удовольствия.

— Я могу сделать еще что-нибудь?

— Просто продолжай делать то, что делаешь. — Я расслабляюсь в его руках, несмотря на дальний сигнал тревоги. Голос в глубине моей головы протестует против того, чтобы Уэс видел меня такой — беспомощным куском плоти, чей мозг устраивает против неё диверсии. Но я просто не могу заставить себя оттолкнуть его. Не тогда, когда он так мастерски снимает зажим в моей шее. Не тогда, когда это настолько чертовски приятно — хотя бы один-единственный раз не тащить абсолютно всё на себе.

Даже если я прекрасно понимаю: в следующий раз, когда это повторится и я снова буду одна, справиться будет в сто раз тяжелее.

Но я всё ещё утопаю в огромной толстовке Уэса, мне наконец-то тепло, и я слишком устала, чтобы поступить «правильно». Под убаюкивающей тяжестью его руки на моих плечах я позволяю спасительной темноте забрать меня.

В следующий раз, когда я просыпаюсь, первое, что я вижу на тумбочке рядом со своей полупустой бутылкой воды — это имбирный эль, «Гейторейд» и пачку крекеров. «Похмелье» после мигрени мало чем отличается от обычного, разница лишь в том, что накануне у тебя не было ни малейшей возможности хотя бы развлечься, чтобы его заслужить.

Я со стоном начинаю приподниматься на локте, совсем не ожидая тёплого прикосновения к спине.

— Потише, — мурлычет Уэс, и его рука скользит под мои плечи, помогая сесть.

Боль, к счастью, почти прошла, сменившись тупой ломотой, но мне слишком приятно, когда о обо мне так заботятся, чтобы останавливать его.

— Который час?

— Почти девять вечера. — Он убирает спутанную прядь волос с моего лица, и его пальцы на секунду задерживаются. — Как ты себя чувствуешь?

— Как человек, которому отчаянно нужен душ. — Я делаю осторожный глоток имбирного эля, и когда желудок не устраивает бунт, отпиваю ещё немного. — Я пока не смотрела… Этот душ одобрен Уэсом?

Он тихо смеётся, и в выражении его лица проскальзывает что-то похожее на нежность — будто эта локальная шутка доставляет ему неимоверное удовольствие.

— Ага, он нормальный.

Я подавляю желание прижаться к его руке. На свете не так много людей, которые знают меня достаточно хорошо, чтобы делиться понятными только нам шутками. Возможно, это всё таблетки делают меня такой сентиментальной, но смеяться вместе — чертовски приятно.

— Ты пробыл здесь всё это время? — спрашиваю я, чтобы отвлечься от сгущающейся интимности этого момента.

— Почти. — Уэс пожимает плечами и закрывает ноутбук, оставив его на коленях. — Не хотел тебя будить.

Он говорит это легко, без малейшей тени раздражения или досады. Более того, он выглядит даже довольным. Но он явно выходил из комнаты: вместо джинсов на нём теперь чёрные спортивные штаны, да и ассортимент напитков на тумбочке точно не материализовался из воздуха, пока я спала.

Ничто из этого меня не разбудило… Так почему он вернулся?

— Я не знал, проголодаешься ли ты. Тут есть ещё немного перекуса, или я могу сбежать за чем-нибудь нормальным, пока ты в душе. Правда, выбор у нас тут, кажется, только между «Сабвеем» и пиццей, но это всё равно лучше, чем чипсы с заправки.

— Тебе не трудно?

— Вообще нисколько. — Уэс уже держит телефон в руке, когда спрашивает: — Что будет проще для твоего желудка? Сэндвич или пицца?

— Сэндвич.

— Напишешь, что именно хочешь? Я не буду торопиться, чтобы ты спокойно помылась.

Как бы я ни убеждала себя в том, что отлично справляюсь сама, было бесчисленное количество раз, когда я валялась на диване, несчастная и одинокая, мечтая, чтобы кому-то было не всё равно настолько, чтобы сделать ровно то, что сейчас делает Уэс. Навязчивая мысль о том, что я недооценивала его, и что его доброта всегда пряталась под розыгрышами и бравадой, звучит всё громче.

После того как он уходит за нашими сэндвичами, я медленно сползаю с кровати. Заставить себя залезть в душ требует усилий, но как только я оказываюсь под струями, горячая вода смывает остатки боли и тошноты. Я стою под водой так долго, что всё ещё нахожусь там, когда из-за двери доносится глухое: «Я вернулся, если что».

Не давая себе шанса на лишние мысли, я вытираюсь, кое-как подсушиваю волосы феном, чтобы с них хотя бы не капало, и натягиваю его толстовку поверх чистой футболки и шорт.

Когда я выхожу, Уэс полулежит, откинувшись на изголовье кровати, и листает телефон, а рядом с ним ждёт пакет с сэндвичами. Я устраиваюсь рядом, аккуратно разворачиваю бумагу, чтобы не намусорить крошками, и делаю осторожный укус, проверяя реакцию желудка.

— Ну как? — спрашивает он, разворачивая свой ужин.

— Вкусно. Я куда голоднее, чем думала. — Я делаю ещё один укус и медленно жую, пока смесь неловкости и благодарности мешает подобрать правильные слова. Когда о тебе так заботятся — это непривычно и странно, но чертовски приятно. — Спасибо, — выжимаю я из себя наконец. — Ну, за то, что ухаживал за мной. Ты не обязан был всё это делать.

— Тебе не за что благодарить меня: это элементарные вещи. — Тайную волну раздражения в его голосе просто невозможно не заметить. Когда я вскидываю взгляд, Уэс разглядывает меня со смесью сочувствия и досады, суть которого доходит до меня лишь после его следующих слов: — И я бы с удовольствием пару ласковых сказал тому, кто вбил тебе в голову, что забота, когда тебе хреново, — это какая-то непомерная просьба. Хотя после последних пару недель я, кажется, и сам догадываюсь, откуда ноги растут.

Я пожимаю плечами и пытаюсь сделать вид, будто меня только что не накрыло эмоциональным цунами.

— Всё нормально. Я и сама могу о себе позаботиться.

— Разумеется, можешь. Просто ты не должна делать это в одиночку — и не будешь, пока я рядом.

В этом «пока» кроется много неопределённости. Настолько, что разобраться в собственных чувствах становится куда сложнее, чем раньше. И, может быть, утром я спишу всё на туман после мигрени, но прямо сейчас я поддаюсь порыву: разворачиваюсь к нему и слегка провожу большим пальцем по заживающей царапине возле его глаза. Неужели всё это приключение началось всего две недели назад?

— Я всё равно могу сказать «спасибо», — тихо произношу я, и мои пальцы скользят вниз по его скуле, ощущая мягкость ухоженной бородки, которую он отрастил с начала сезона.

Уэс подаётся навстречу моему прикосновению, почти мурлыча, пока его веки становятся тяжёлыми.

— Ты так и не ответила на мой вопрос. — Он медленно поворачивает голову еще немного, пока кончики моих пальцев не касаются уголка его губ.

Дрожь, пробегающую по телу от его дыхания на моей коже, уже никак не свалить на мигрень.

— На какой вопрос?

Моё внимание привлекает движение: Уэс мёртвой хваткой сжал в кулаке скомканную салфетку.

— Почему ты не бросила меня на обочине?

Дыхание перехватывает, пальцы замирают, едва касаясь его челюсти, а взгляд резко взмывает к его глазам. Света, пробивающегося из приоткрытой двери ванной, как раз хватает, чтобы разглядеть уязвимость в его открытом взоре.

— Я не могла. — Я судорожно вздыхаю и спускаю ладонь ниже по его шее, укладывая её на изгиб плеча. — А почему ты поцеловал меня на той заправке? — шепчу я, почти уверенная, что ответ кроется в том, как именно он сейчас на меня смотрит. — Мы ведь могли просто уехать.

Один уголок его рта ползёт вверх:

— Ты сама знаешь почему, Слоан.

— Вообще-то нет.

Уэс действует медленно: сначала откладывает свой сэндвич в сторону, а затем укладывает ладонь мне на бедро — недвусмысленная прелюдия.

— Тебе станет понятнее, если я сделаю это снова?

Внутри меня вспыхивает жар, предвкушение и желание нагоняют друг друга. Это так в стиле Уэса, но я ни разу в жизни не слышала у него этого низкого, бархатного рокота в голосе.

Хочу услышать его снова.

— Не знаю. — Я наклоняюсь ближе, дыхание перехватывает, когда его рука скользит под плотную толстовку — его толстовку — нащупывая полоску голой кожи над поясом моих шорт. — Думаю, стоит попробовать. — Мой взгляд встречается с его взглядом. — Если ты хочешь.

Уэс мягким, успокаивающим движением пропускает пальцы сквозь мои волосы, а его лицо принимает сокрушённое выражение:

— Спроси меня снова, когда тебе станет получше.

— Я спрашиваю сейчас.

Притаившиеся угли от моего ответа вспыхивают буйным пламенем. Он подаётся вперёд, но лишь слегка касается моих губ своими — невесомым поцелуем.

— Теперь понятно? — дразнит он, и уголки его глаз лучатся смехом, несмотря на то, что он всё ещё крепко держит меня.

Я качаю головой, прижимаясь ближе.

— Не особо, — шепчу я, пока пьянящее желание пузырится в моих венах, словно шампанское. — Попробуешь ещё раз?

Издав согласный звук, Уэс запускает руку в мои волосы и удерживает на месте, пока его губы ласкают мои. Это не тот настойчивый, нетерпеливый порыв, который вырвался из него на той заправке, а нежная, манящая ласка без малейшей спешки. Он целует меня так, словно смакует дорогое вино: неторопливые движения его губ и легкие касания языка ощущаются невероятно мягкими на фоне того, как глубоко его пальцы въедаются в моё бедро.

— Теперь всё понятно? — выдыхает он мне прямо в губы еле слышным хриплым шёпотом.

— Возможно. — Я провожу ладонями вверх по его груди и перекидываю ногу через его бёдра, чтобы прижаться ещё ближе. — Думаю, тебе стоит показать мне ещё разок.

Уэс скользит ладонями вниз по моей спине, всё ниже и ниже, пока они не ложатся на мягкие изгибы моих ягодиц. В уголке его рта появляется что-то грешное, когда наши взгляды пересекаются.

— Если ты настаиваешь, — мурлычет он, и его акцент становится более явным.

— Настаиваю. — Я смещаю вес, наши бёдра соприкасаются, и сжимаю пальцами мягкую ткань его футболки, притягивая его ближе, пока предвкушение затопляет мои вены.

— Ну, в таком случае — да, мэм. — Уэс сжимает хватку сильнее и делает последнее усилие, притягивая меня вплотную: мы соприкасаемся от бёдер до плеч, и игривость окончательно уступает место дикому желанию.

Его губы одновременно требуют и успокаивают нежными покусываниями и дразнящими прикосновениями языка, пока одна ладонь скользит под моей одеждой, прижимаясь к позвоночнику широкими, расставленными пальцами. Я буквально пью этот довольный, глубокий рокот, который вырывается из его груди, когда я слегка царапаю его шею сзади и зарываюсь пальцами в волосы. Когда он прерывает поцелуй, чтобы уткнуться в меня, его дыхание сбито, а стоит мне слегка провести зубами по его горлу и проложить путь поцелуями обратно к его губам, как из него вырывается резкий вдох.

Последние остатки самоконтроля, которые он пытался сохранить, окончательно рушатся: жажда сплетается с эмоциями в каждом движении его языка и в каждом нажатии его ладони на мою полуголую кожу. Уэс держит меня так, будто я — трофей, который он наконец завоевал и не представляет, как теперь отпустить.

Прямо сейчас на парковку отеля мог бы обрушиться торнадо — я бы даже не заметила. Я полностью растворилась в запахе его мыла и вкусе его кожи, в жестких волосках у него на груди, когда моя рука исследовала тело под его футболкой, и в игре мышц его пресса, стоит моим пальцам спуститься чуть ниже.

Когда лёгкие начинает жечь, я отрываюсь от его губ и жадно лопатой хватаю воздух, уткнувшись щекой ему в плечо. Дыхание Уэса далёко от ровного: его грудь тяжело вздымается и опускается подо мной, пока одна его рука успокаивающе гладит меня вверх и вниз по спине. Вторая ладонь возвращается к моим волосам, распутывая Прядки.

— Надеюсь, теперь всё прояснилось.

Его голос сорван, но этот удовлетворенный рокот в груди буквально въедается мне под кожу. Трудно не вспомнить все те мелкие предлоги, что он находил, чтобы прикоснуться ко мне за последние две недели — якобы случайные касания, которые, кажется, были совсем не случайными. Я смеюсь прямо ему в горло, прижимаюсь ещё одним легким поцелуем к его бешено пульсирующей жилке и с неохотой смещаю вес назад, чтобы дразнящая твердость его возбуждения больше не упиралась мне в бедро.

— Думаю, теперь я всё поняла, — говорю я ему, укладывая ладони на его плечи. — Но утром может потребоваться напомнить.

Уэс смеётся, откинув голову на подушки, тянется, чтобы поцеловать меня в кончик носа, и осторожно высвобождается из-под меня.

— Это куда более приятный способ выставить меня за дверь, чем я ожидал.

— Эй. — Я перехватываю его за запястье раньше, чем он успевает отойти дальше, чем на шаг от кровати. — Тебе не обязательно уходить прямо сию секунду. Я бы… хотела, чтобы ты остался. Хотя бы ненадолго. Если хочешь.

Уэс долгим, нечитаемым взглядом смотрит на меня.

— Уверена, что я не буду мешать? Я не хочу мешать тебе отдыхать.

— Ты не мешаешь. — Не зная, сколько ещё просуществует эта идиллия, я собираюсь выжать максимум из каждого момента, что нам отведен. — Мигрень прошла не до конца, но мне уже намного лучше.

Выражение его лица снова становится игривым:

— Слоан, если ты просто хочешь, чтобы я снова тебя поцеловал, можешь так и сказать.

Мой инстинктивный порыв возразить умирает до того, как слова успевают сорваться с языка. Я действительно хочу, чтобы Уэс поцеловал меня снова. Если быть честной с самой собой — я хочу куда большего, чем просто поцелуи.

Он усаживается рядом и открывает объятия, комично и преувеличенно поводя бровями с нелепой, дурашливой ухмылкой. Это мгновенно разряжает обстановку, и я с хохотом утыкаюсь ему в грудь. Успокаивающие прикосновения его пальцев, расчёсывающих мои волосы, и мерный стук сердца вскоре заставляют меня буквально раствориться в нём.

— А есть ещё что-то, кроме таблеток, что помогает от боли? Горячее полотенце? Лёд? — Его ладонь опускается ниже, ложась на затылок и аккуратно массируя нывшие, всё ещё сжатые мышцы.

— Не-а. — Я со вздохом утыкаюсь носом в его футболку. — Всё уже не так плохо. К утру должно пройти. Вот это помогает, — мурлычу я с зевком. Чистая, сытая и от души зацелованная, я чувствую, как меня одолевает сонливость. — Из тебя выходит неплохая подушка.

Под тихий рокот его смеха прямо у меня под ухом нежные гладящие движения Уэса убаюкивают меня, погружая в легкую дремоту. Его пульс замедляется до ровного глухого стука, грудь глубоко вздымается и опускается, пока он удобнее устраивается на подушках. Уют и покой укутывают нас, как тёмный, тёплый кокон, в котором я совершенно теряю счёт времени.

Находиться с ним вот так — удивительно легко и естественно. Но когда Уэс прижимается губами к моим волосам — нежно, интимно, с куда большей заботой, чем просто страстью, — мягкое тепло моих мыслей мгновенно сменяется острой вспышкой.

Это слишком легко. Опасно легко.

Я приподнимаю голову и моргаю пару раз, проверяя уровень боли. За глазами всё ещё теплится тупая ломота — из тех, что можно проигнорировать, если захотеть. Из тех, от которых вполне можно отвлечься.

— Вообще-то есть кое-что.

Должно быть, выражение моего лица выдаёт мои мысли, потому что нахмуренные брови Уэса мгновенно разглаживаются, уступая место нахальной ухмылке:

— И это кое-что как-то связано с той аудиокнигой?

Я сама это начала, но легче от этого не становится — попросить о том, чего я действительно хочу, всё равно трудно. Я тяжело сглатываю и подаюсь ближе. Ладонь на моей спине опускается ниже, укладываясь на ягодицу, пока я приподнимаюсь, чтобы поднести губы к самому его уху:

— А если и так?

Его грудь под со мной резко вздымается от рваного вдоха.

— Только скажи, и всё твоё, — говорит Уэс, и все мышцы его тела под моими пальцами мгновенно натягиваются струной. — Всё, что пожелаешь, Слоан.

От этих сорванных слов по коже пробегает жар, откликаясь сладостной тяжестью внизу живота. Я пересаживаюсь к нему на колени, обхватывая его бёдра своими и смыкая руки у него на шее. Его ладонь скользит под толстовку, прижимаясь к голой коже спины; большой палец гладит основание позвоночника.

Напряжение между нами накаляется. На его скулах проступает заметный румянец, но Уэс не делает ни одного лишнего движения, ограничившись лишь легким прикосновением к моей спине. Он ждёт, несмотря на несмотря на томное предвкушение в его полуприкрытых глазах, которое он даже не пытался скрыть.

В ту секунду, когда мои губы касаются его рта, его ладонь ложится мне на челюсть. Я прижимаюсь ближе, углубляя поцелуй, и из меня вырывается приглушенный стон, когда его хватка перемещается к моим волосам. Я подаюсь бёдрами вперёд, и удовольствие превращается в жидкий огонь от ощущения того, как он твердеет подо мной. Я повторяю движение, и мой рваный стон сплетается с его сдавленным проклятием, прежде чем наши губы снова сливаются.

— Прикоснись ко мне, — шепчу я прямо ему в губы. — Сделай мне хорошо, Уэс.

— Да, мэм, — произносит он, его акцент проявляется всё ярче, пока контроль окончательно рушится. Он жадно прижимается губами к моему горлу, скользя языком по пульсирующей жилке, а затем переворачивает меня под себя. Ещё один поцелуй — на этот раз глубже, его приятная тяжесть буквально вдавливает меня в матрас.

Уэс продолжает целовать меня, пока одна его рука опускается на моё голое бедро и медленно ползёт вверх, к поясу шорт. Я замираю в предвкушении, забывая дышать, пока он не тихо не смеётся мне в губы. Второе движение его ладони вверх заканчивается тем, что пальцы соскальзывают под ткань шорт, обрывая его смех хриплым:

— Без трусиков?

Он не даёт мне шанса ответить, да и ответа не требуется. Он и сам прекрасно чувствует мою голую кожу: его пальцы медленно скользят вдоль бедра, прежде чем погрузиться между моих ног и ощутимо надавить. Из меня вырывается тихий стон от вспыхнувшего наслаждения, а последние следы боли в голове окончательно испаряются, стоит его ладони двинуться ниже. Мои бёдра непроизвольно дергаются навстречу, и с губ срывается сбивчивое: «Ещё…»

Уэс дает мне именно то, в чём я так нуждаюсь: его пальцы опускаются ниже, погружаясь в скользкий жар.

— Это всё я с тобой сделал, — в его голосе слышится абсолютное удовлетворение, пока он дразнит меня, а гласные сливаются воедино из-за южного акцента, звучащего сейчас сильно как никогда. — Скажи, что ты так потекла из-за меня.

Я выдаю невнятный звук: просто не способна отвечать, когда Уэс скользит пальцем внутрь — прикосновение выходит почти слишком нежным. Сжав пальцы в его волосах, я притягиваю его губы обратно к своим в молчаливой мольбе.

— Я с тобой, дорогая.

Его движения становятся увереннее: два пальца проникают глубже и сгибаются, пока большой палец ласкает клитор. Мы оба всё ещё полностью одеты, его рука засунута мне в шорты, будто мы подростки на заднем сиденье машины. И мне абсолютно плевать. Это ощущается настолько невероятно, что я даже не успеваю осознать приближение развязки — оргазм буквально прошибает меня насквозь, заставляя бёдра дрожать, а всё тело — бессильно обмякнуть.

— Дай мне секунду… — воздух с трудом вырывается из моих лёгких, пока я трусь бедром о его твёрдый член. — Это было… ты… хорош.

Уэс тихо смеётся, немного отстраняя бёдра и даря мне ещё один поцелуй — снова нежный и сладкий.

— Как боль?

Я моргаю, понимая, что от нее не осталось и следа.

— Прошла.

— Вот и отлично. — Он целует меня в кончик носа и отстраняется. — Теперь ты сможешь нормально поспать.

— Но как же… Ты ведь не…

Уэс скатывается с кровати и, не стесняясь, поправляет внушительный бугор в штанах:

— Дело было не во мне. Нам нужно выехать пораньше завтра, если ты будешь хорошо себя чувствовать. Я сам о себе позабочусь сегодня ночью. — Он наклоняется для ещё одного поцелуя — на этот раз полного голодного желания и обещания: — Но не волнуйся, дорогая, я буду думать о тебе всё это время.

К счастью, комбо из полноценного сна, горячего душа, рецептурных таблеток (ну и ладно, чего уж там, Уэса тоже) за ночь окончательно добивает последние следы мигрени. Я просыпаюсь за час до будильника, что неудивительно с учётом четырёхчасового дневного сна.

Вместо того чтобы встать сразу, я просто лежу и гипнотизирую мигающую лампочку пожарного извещателя над головой. Что, чёрт возьми, будет дальше? Уэс целовал меня прошлой ночью. Купил мне ужин, целовал, а потом подарил, пожалуй, лучший оргазм в моей жизни.

А потом он просто… ушёл.

Это то, чего я от него и ожидала. Или ожидала раньше — до всех этих поцелуев, которые ощущались куда больше как обещание, чем как мимолётная победа. Прошлой ночью он не относился ко мне как к интрижке на одну ночь. Он заботился обо мне, был нежнее любого парня, с которым я встречалась, не говоря уже об очевидном факте: он довел меня до пика, вообще ничего не требуя взамен. И это произошло совсем не так, как бывало у меня раньше, когда парни сыпали клятвами, будто хотят доставить мне удовольствие, а потом дулись, если я не беря инициативу на себя, не отвечала им тем же.

А ещё был тот момент — уютный, интимный, который ощущался так правильно. И именно я всё испортила, испугавшись и переведя всё в другое русло. Это я попросила его прикоснуться ко мне. Уэс лишь ждал моих сигналов.

Была ли это просто жалость? Очередная из его игр? Всё казалось настоящим. Звучало до того искренне, когда он шептал «дорогая» по моей коже, словно молитву.

Столько энергии уходит на бесконечные размышления о его мотивах — поэтому я так долго избегала подобного.

Твёрдо намереваясь вести себя как ни в чём не бывало, я с зевками одеваюсь и после быстрого поиска в телефоне нахожу местную кофейню с хорошими отзывами. Я закупаюсь кофе, сэндвичами на завтрак и парочкой выпечки в дорогу, а вернувшись на парковку отеля, пишу Уэсу, чтобы узнать номер его комнаты.

Мой мозг напрочь отключается, когда он открывает дверь в одном лишь полотенце на бёдрах и с нахальной ухмылкой.

— Только из душа, — сообщает он с очевидностью, пока капли воды цепляются за его грудь и теряются в махровой ткани, сжатой на бедре. Чуть выше края полотенца виднеется тонкая тёмная линия — ещё одна татуировка, которую я раньше не видела.

— Завтрак. — Это единственное слово, которое я способна выдавить через мгновенно пересохшее горло, прежде чем резко вытянуть руку с его кофе.

Вид Уэса — с каплями воды на мокрой коже и татуировками, улыбающегося мне перед тем, как сделать глоток кофе и издать тихий, довольный стон, — должен быть вне закона. Особенно после того, как он оставил меня наедине с мыслью о том, как сам справлялся со своим напряжением ночью. Если судить по жару, вспыхнувшему на моих щеках, я прямо сейчас готова устроить самовозгорание.

— Если ты сама не хочешь стать завтраком, тебе придётся прекратить так на меня смотреть, — произносит он ленивым, преувеличенным растягиванием слов, которое слишком сильно напоминает о прошлой ночи.

С трудом контролируя себя, я провожу взглядом за каплей воды, медленно ползущей всё ниже, ниже и ниже по его груди и животу. Возможно, я бы не отказалась вернуть ему вчерашний должок.

— Слоан. — Это скорее рык, чем моё имя, и звучащий куда более сексуально, чем имеет на то право.

Я резко вскидываю глаза:

— Ты сам открыл дверь в таком виде. — Я проскальзываю мимо открытой двери ванной и присаживаюсь на край незастланной кровати. — Мог хотя бы штаны натянуть.

Уэс всё ещё смеётся, шаг за шагом уходя в ванную и оставляя дверь приоткрытой:

— Ну что там по утреннему прогнозу?

Я делаю глоток кофе и перепроверяю сводку в телефоне, чувствуя, как внутри всё немного отпускает от того, насколько непринужденно и просто он себя ведёт. Может быть, он действительно имел в виду то, что сказал вчера, и ничего не ждёт взамен?

— Прилично, — откликаюсь я, заставляя своё тело успокоиться.

Что бы между нами ни происходило (или не происходило), я не могу позволить этому помешать моей работе. Я много лет наблюдала, как моя мать бросала всё в своей жизни ради очередного мужчины. Чёрт меня дери, если я сейчас превращусь в неё. На самом деле, мне стоит прямым текстом сказать Уэсу, что вчерашнее было ошибкой.

Но тут он выходит из ванной, неимеверно привлекательный в туристических шортах, подчеркивающих изгиб его бёдер, и облегающей чёрной футболке. Упершись плечом в дверной косяк, он продолжает взъерошивать волосы полотенцем.

— Всё ещё целишься на Канзас?

— Где-то между Додж-Сити и Уичито, пожалуй, наш лучший расклад.

— Пообедаем в Додже и там уже решим. Сегодня может быть многолюдно.

Я корчу рожу, но он прав. В районе, на который мы нацелились, вероятность торнадо выше обычной. Добавьте к этому хорошую дорожную сеть и плоский рельеф — и столпотворение охотников за штормами практически гарантировано. Маневрировать среди сотни других экипажей — сомнительное удовольствие, которое может быстро стать опасным, но именно такой прогноз даёт шанс снять кадр, достойный «Nature Shots».

Уэс швыряет полотенце обратно в ванную и подкрадывается ко мне, протягивая руку. Стоит мне взяться за неё, как он легко потягивает меня на себя и тут же заключает в объятия.

— Забыл сказать «доброе утро», — выдыхает он мне в ухо, после чего опускает губы к моим.

Несмотря на всю уверенность его движений, перед поцелуем ощущается крошечная, еле заметная запинка. Возможно, вопросами задаюсь не я одна, и это, как ни странно, помогает мне расслабиться. Я полностью отдаюсь наслаждению, растворяясь в нём, пока поцелуй углубляется, перерастая в жар нетерпения. Ощущение такое, будто все те годы, что мы подкалывали друг друга, были своего рода прелюдией, и теперь, когда плотину прорвало, всё скопившееся желание рвётся наружу.

Вот только времени на это у нас сейчас совсем нет.

Сжав меня за талию с сексуальной ухмылкой, Уэс с неохотой отпускает меня:

— Нам пора в дорогу.

Я беру свой кофе и неловко киваю:

— Поесть можем и в машине, — отрезаю я, упорно избегая взглядом кровать и все те порочные, но восхитительные идеи, которые она олицетворяет.

— Отличная идея. — Не одна я слегка сбилась с дыхания. Уэс заталкивает руки глубоко в карманы — так, словно ему физически необходимо удержать себя от того, чтобы снова не потянуться ко мне.

— Слоан, — окликает он меня, когда моя рука уже лежит на дверной ручке.

Он ждёт, пока я повернусь, снова натягивает свою грешную ухмылку и жестом указывает на мою — точнее, его — толстовку:

— Тебе идут мои вещи.

К тому моменту, когда мы вкатываемся в Додж-Сити, становится ясно: мы далеко не единственные охотники в городе. Я пытаюсь скрыть восторг, когда замечаю на парковке заправки несколько исследовательских пикапов с узнаваемыми логотипами госагентств и заставленными оборудованием крышами.

— Всегда хороший знак, когда эти ребята крутятся неподалёку. — Уэс победно вскидывает кулак, после чего тянется за телефоном: — Гляну, есть ли кто из знакомых поблизости.

— И как тебя занесло в друзья к метеорологам? — с любопытством интересуюсь я. Исследователи обычно держатся своей компанией.

— Помогал им с одним проектом в прошлом году.

Я с трудом сдерживаю удивление. В прошлом сезоне об этом никто и словом не обмолвился. Дикий Уэс и педантичная группа исследователей — мягко говоря, странный тандем. Впрочем, с тех пор как мы отправились в путь вместе, он вел себя далеко не так дико, как гласит его репутация.

Или, может, он просто пытается быть шелковым рядом со мной?

В мысли снова пробирается тревожный холодок. Целовать Уэса было настолько естественно и правильно, что все сомнения легко отступили на задний план. Но теперь, проведя в машине пару часов, я не могу не задаваться вопросом: о чём, чёрт возьми, я думала? За все годы нашего знакомства у него не было ни одной постоянной девушки — только бесконечный шлейф интрижек, инфлюенсеров и слухов.

Но сейчас явно не время и не место для душевных разговоров. Я делаю долгий глоток воды, прогоняю переживания прочь, запираю машину и убираю ключи в карман.

Внутри всё сжимается от укола ревности, когда Уэс сразу же целенаправленно шагает к двум симпатичным девушкам и знакомит нас. На Хлое тёмно-синяя куртка Национальной службы погоды, которая отлично оттеняет её тёмные волосы и оливковую кожу. В остальном она одета примерно как я, волосы собраны в небрежный пучок, а улыбка абсолютно открытая. Хейли — миниатюрная, фигуристая блондинка в выцветшей толстовке Оклахомского университета, с длинной косой через одно плечо.

— Уэс столько про тебя рассказывал! Я всё собиралась с тобой связаться, — тепло говорит Хлоя и поднимает левую руку, где на солнце переливается помолвочное кольцо. — У тебя восхитительные работы. Не уверена, что потяну твой ценник, но есть шанс, что ты свободна в сентябре? Мы не планируем ничего пышного, просто небольшая вечеринка в местном парке.

Осознание того, что Уэс беззастенчиво рекламировал мои услуги свадебного фотографа, заставляет мелкого зелёного монстра в моей голове убраться обратно в свою пещеру. Особенно когда он опирается локтем мне на плечо, с комфортом используя меня как ласковый подлокотник.

Я вскидываю на него взгляд, окончательно расслабляясь в тепле его глаз, и открываю свой забитый календарь. На сайте написано, что мест нет, но для гибких клиентов у меня почти всегда найдётся окно.

— С сентябрём может быть сложновато, но если вам подойдёт не пятница и не суббота, я, скорее всего, смогу что-нибудь придумать.

Хлоя издаёт писк восторга, заставляя подругу усмехнуться. Хейли с шутливым осуждением качает головой и поворачивается ко мне с наигранной серьёзностью:

— Не позволяй ей заваливать тебя свадебными разговорами.

— О, я не против. Всегда рада помочь коллеге-охотнику, если есть возможность, — подмигиваю я.

Мне ещё ни разу не приходилось снимать свадьбы для других охотников за торнадо, но Хлое об этом знать не обязательно. Госслужащие не купаются в деньгах, а мы все тут критически зависимы от их прогнозов. Я вполне могу сделать ей скидку — к тому же это будет отличной отдушиной от пафосных гламурных торжеств.

— Слышал про новую работу, — обращается Уэс к Хейли с дружеской улыбкой. — Лос-Анджелес — это серьёзный шаг. Поздравляю.

Она корчит мину и переглядывается с Хлоей:

— Да, возможность огромная, но вряд ли у меня получится выбивать столько же дней на охоту. График просто сумасшедший.

В её словах откликается моя собственная боль — постоянная попытка балансировать между сезоном штормов и банковским счётом. Я сочувственно улыбаюсь ей:

— Эх, если бы только торнадо оплачивали наши счета, правда?

— И не говори, — с лёгким вздохом смеётся Хейли, хотя в её улыбке проскальзывает грустная нотка. — Вы, ребята, в этом году охотитесь за чём-то конкретным?

Уэс с энтузиазмом принимается объяснять суть конкурса от «Nature Shots», что плавно сводит наш разговор к прогнозу на сегодняшнюю вторую половину дня. Хлоя достаёт телефон и с хитрецой подмигивает Уэсу, протягивая ему экран:

— Сболтнёшь кому-нибудь, что я дала тебе заглянуть в наш групповой чат — ты труп.

Я перевожу озадаченный взгляд с одного на другого:

— В какой ещё чат?

— Закрытый чат метеорологов, — откликается Уэс, хотя всё его внимание уже утянуто в экран. На минуту он затихает, быстро листая переписку, а затем возвращает гаджет Хлое с довольной ухмылкой во весь рот. — Ну, мы и так собирались двигать в ту сторону, но получить подтверждение от профи никогда не помешает. — Он разворачивается ко мне, буквально лучась от предвкушения: — Ну что, готова поймать парочку торнадо?

— Только в объектив. — Я прищуриваюсь и шутливо тыкаю пальцем ему прямо в грудь: — Слышишь? Исключительно на камеру.

Трейси поджидает меня сразу же, как только я выхожу из дамской комнаты.

— О, привет, ты когда приехала? Я как раз собиралась вернуться к…

— Нет, ты так просто не отвертишься, — перебивает она, уже утягивая меня за собой к боковому выходу, подальше от места, где снаружи собрались остальные. — Ты игнорируешь мои СМС!

— Я написала тебе двадцать минут назад!

— Ага, только до этого ты проигнорировала десяток сообщений.

— Нормальные люди в такой ситуации всё понимают без слов, — ворчу я, озираясь по сторонам, когда она наконец выпускает мою руку, и награждаю её выразительным взглядом: — Я не хочу говорить об Уэсе. Нам правда нечего обсуждать.

Брови Трейси взлетают вверх:

— Вы пробыли столько времени наедине, и ничего не произошло?

Мой внезапный румянец предательски всё выдаёт раньше, чем я успеваю выдумать хоть какой-то ответ. Её глаза расширяются, а на лице расплывается всезнающая ухмылка:

— Что-то всё-таки было!

— Говори тише! — шиплю я, снова сканируя пространство вокруг на предмет случайных свидетелей. — Это не… Я сама пока не понимаю, что это. Дай мне сначала разобраться, прежде чем устраивать допрос.

Трейси смеётся, а затем окидывает меня испытывающим взглядом:

— Ну и что там было: поцелуй или…?

Технически мы впервые поцеловались ещё две недели назад, так что признаться вроде бы не должно быть сложно. И всё же я мешкаю, в очередной раз проверяя, не заходит ли кто за угол здания, а затем сдавленно пищу: «Да».

Трейси визжит от восторга и вскидывает ладонь для «дай пять». Со вздохом я встречаю её взгляд молчаливым «Ты правда заставишь меня сделать это?», на что тут же получаю немой, но однозначный ответ: «Определённо да». Как только моя ладонь хлопает по её ладони, Трейси уже решительно шагает за угол здания, задорно оря:

— Мэтт, с тебя сотка баксов!

— Вы что, спорили на меня?! — я устремляюсь за ней, хотя она не удостаивает меня никаким ответом, кроме нового взрыва хохота.

Когда Уэс спустя пару минут спрашивает, не жарко ли мне и не хочу ли я переждать в машине под кондиционером, я цепляюсь за этот предлог как за спасательный круг. К тому моменту, когда наступает полдень и мы снова оказываемся в дороге, я уже способна смотреть на него, почти не краснея.

Помогает и то, что мы выходим на идеальную позицию перед новым грозовым фронтом. Структура шторма впечатляет: чётко выраженные полосы притока низко нависают над землёй, будто буря манит за собой крючковатым пальцем, затягивая нерасторопных.

Медленно движущаяся ячейка устраивает потрясающее световое шоу из молний. И всё же в глубине души копошится досада, пока закат сменяется сумерками, а затем сгущается в чернильную ночь. В любой другой год я была бы на седьмом небе от счастья, ловя кадры с грозовыми разрядами, прошивающими облака и окрашивающими бурлящую массу шторма в лавандовые и глубокие фиолетовые тона.

«Это должно быть в удовольствие», — напоминаю я себе, глядя вверх на небо, пока моя камера на штативе работает по таймеру. Нужно помнить: несмотря на всё давление конкурса, для меня это прежде всего творческая отдушина.

Впрочем, сказать проще, чем сделать.

Когда мы наконец решаем закругляться на сегодня, я забираюсь за руль с зевотой. Адреналин спадает, давая усталости снова подкрасться и накрыть меня с головой. На улице насколько темно, будто мы провалились сквозь планету и теперь парим в открытом космосе, а не мчимся по одинокой сельской дороге.

К тому моменту, как я заезжаю на парковку отеля, который мы забронировали заранее, мы оба уже буквально валимся с ног. На горизонте от далёкого шторма всё ещё полыхают молнии, а тёплый воздух пропитан въевшимся запахом нагретой пыли и асфальта.

Я не могу удержаться от нервного взгляда на Уэса. Понятия не имею, чего ждать дальше: вся неловкость финала первого свидания незримо зудит под кожей. Вот только сегодня вовсе не было свиданием. Это был обычный день охоты за торнадо — пусть и начавшийся с очень страстного поцелуя.

Похоже, Уэса мои тревоги совсем не донимают. Когда я запираю машину, он зевает, закидывает сумки на плечо и кивает в сторону закусочной через дорогу. Несмотря на поздний час, из его окон льётся свет, а неоновая вывеска у входа сообщает, что они открыты. Все плюсы близости к межштатной магистрали.

— Заброшу вещи в номер и перекушу. Голодна?

Я тоже подхватываю свои сумки и снова бросаю взгляд через дорогу. Мой желудок отзывается предательским урчанием при мысли о горячей, жирной еде. Мы так увлеклись охотой, что пропустили ужин.

— Не отказалась бы.

— И что ты обычно берёшь в таких заведениях?

— Шоколадный коктейль и картошку фри, — отвечаю я, особо не задумываясь.

Уэс издаёт громкий смешок, прозвучавший ещё громче в глубокой тишине ночи:

— Ты покупаешь фрукты каждый раз, когда мы останавливаемся за перекусом. Я ожидал услышать что-то вроде овсянки.

— Если я не хочу шесть недель питаться одними «Cheetos» и энергетиками, это ещё не значит, что я помешана на ЗОЖ, — фыркаю я. — И ты прекрасно знаешь, что в таких крошечных забегаловках посреди нигде — самые лучшие молочные коктейли в стране. Или, может, после пятнадцати часов в машине они просто кажутся вкуснее.

После быстрой остановки на ресепшене, чтобы заселиться и раскидать вещи по номерам (через три двери друг от друга, отмечаю про себя), мы снова оказываемся в лифте. На этот раз без тяжелых сумок, и хотя Уэс стоит ко мне ближе, чем до нашего поцелуя, он меня не касается.

Я и сама не могу понять, хочу этого или нет.

Затем он галантно придерживает для меня дверь закусочной, широким жестом указывая на ярко освещённый зал:

— Пойдём добывать твой коктейль. — Он ждёт, пока я пройду внутрь, и добавляет: — Надо будет закинуть Мэй идею про молочные коктейли, когда снова будем в её краях. Готов спорить, она бы на этом озолотилась.

Упоминание хозяйки пончиковой заставляет мой желудок тоскливо сжаться — отличное отвлечение, ничем не хуже других.

— Супер, теперь я снова хочу пончиков.

— Уверен, мы в конце концов всё равно вернёмся на юг. — Это «мы» вылетает у него так легко и естественно, будто вовсе не подлежит сомнению, что мы доведём сезон до конца вместе. По крайней мере, ту его часть, на которую я смогу остаться.

Я скольжу на диванчик у окна и стараюсь не думать о том, какой загадкой становится мужчина напротив.

— Знаешь поговорку про то, что лучшие друзья девушек — бриллианты? Забудь. Дайте мне торнадо и пончики.

В его серых глазах вспыхивает огонек веселья. Или, может, это просто отблеск гудящих над головой люминесцентных ламп.

— Торнадо и пончики — паршивые украшения.

— Смотри, чтобы Мэй этого не услышала. Ты же знаешь, как она обожает свои серьги в виде торнадо. — Я со вздохом опускаю взгляд на экран телефона, где висит сотня непрочитанных писем, которые я игнорировала весь день. Отличный способ переключиться и перестать зацикливаться на Уэсе. — Мне нужно разобрать кое-какие дела, если ты не против.

— Опять мама? — спрашивает он, и в его голосе проскальзывает тёмная нотка. — Не пойми неправильно, но твои братья кажутся абсолютно бесполезными.

— У тебя ведь нет братьев, да?

На его лице на мгновение вспыхивает эмоция, которую я не успеваю разгадать — мелькает и тут же исчезает.

— Нет, — произносит Уэс с наигранной, фальшивой лёгкостью. — Единственный ребёнок. — Его фирменная белоснежная улыбка возвращается, когда он откидывается на спинку диванчика: — Родители получили меня и решили, что этого с них хватит.

Я отмахиваюсь от этой мысли. Сейчас час ночи, и ни один из нас толком не спал прошлой ночью. Адреналин с кофеином способны поддерживать силы лишь до поры до времени. Мы оба вымотаны до предела, так что нет ничего удивительного в том, что разговор сам собой затихает.

Тяжесть взгляда Уэса привычно покалывает затылок. Я вскидываю глаза и натыкаюсь на его пристальный взор — на лице застыло странное выражение. Его взгляд ненадолго перескакивает на официантку, которая приносит наши коктейли, и тут же возвращается ко мне.

— Что? — спрашиваю я, смущённо проводя рукой по растрёпанной косе. — У меня что-то в волосах?

— Нет. — Когда я вопросительно приподнимаю бровь, он тихо вздыхает: — Мне нравится, когда ты такая. Вот и всё.

Из меня вырывается поражённый смешок.

— Тебя заводит, когда я вымотанная и ворчливая? — дразнюсь я, про себя строго приказывая не искать скрытых смыслов в том нежном подтексте, с которым он произнёс «мне нравится».

— Я видел тебя ворчливой. — Уэс пожимает плечами, освобождает трубочку и начинает вертеть в пальцах бумажную обёртку. — За все годы нашего знакомства ты всегда была такой сдержанной, закрытой. А в последнее время ты изменилась. Со мной.

Я уже собираюсь выдать шуточку о том, что поцелуи — это уж точно что-то новое для нас, но то ли из-за позднего часа, то ли из-за его интимного тона желание отмахиваться шутками мгновенно испаряется.

— Изменилась… как?

Сначала мне кажется, что он не ответит. Уж слишком усердно Уэс гипнотизирует бумажную обёртку, скатывая её в плотный шарик, но затем — настолько тихо, что я с трудом различаю его голос за гулом вентиляторов — он произносит:

— Стала мягче.

«Мягкая» — то самое определение, которого я всеми силами пыталась избегать. Мягкая — это моя мать, подстраивающаяся под любые чужие требования, чтобы получить выгоду. Мягкая — значит уязвимая, а это последнее, чем хочется быть женщине одной за пятьдесят миль от цивилизации.

Я не знаю, что ответить, поэтому просто обмакиваю ещё пару ломтиков фри в коктейль и отправляю в рот. К тому моменту, как я сглатываю, ничего умнее банального пожатия плечами в голову так и не приходит, поэтому я выбираю честность:

— Мягкость может дорого обойтись.

Брови Уэса взлетают чуть ли не к самой линии роста волос.

— Это что-то новенькое.

— Ты мужчина. Для тебя всё иначе.

— Ладно, в чём-то ты права, разница есть, — соглашается он. — Но не настолько уж она и велика.

Мой смех выходит скорее похожим на язвительный смешок, пока я погружаю в коктейль очередной ломтик картошки. Мне плевать, что дальнобойщик у стойки странно на меня косится: сочетание солёного и сладкого — то, чего жаждал организм после долгого дня.

— В тот первый день? Те парни, которым ты написал на машине «Посигналь, если хочешь член»? Они назвали меня свежим мясом. И я, мягко говоря, недосказала тебе про ребят у мексиканского ресторанчика: у них тоже нашлась пара мыслей по поводу моих леггинсов. В обоих случаях они заткнулись только потому, что рядом был ты. Здесь полно мудаков, которые считают абсолютно нормальным доводить женщину — до тех пор, пока она не принадлежит другому мужчине.

— Мне жаль, что тебе приходится слушать это дерьмо. Любой идиотина, считающий, что тебе не место на охоте, просто наглухо лишен мозгов. — В глазах Уэса, как далёкая молния, вспыхивает жар, а голос становится грубым. — Но я как-то не заметил, чтобы ты принадлежала мне.

Я тяжело сглатываю, выбивая из головы воспоминание о том, как он прорычал «моя» перед тем, как поцеловать меня в самый первый раз.

— Я и не принадлежу.

Ночное селфи Уэса из душа прилетает вскоре после того, как мы расстаёмся у моей двери с очередным затяжным поцелуем. Изгиб его голой ягодицы, едва виднеющийся в нижней части кадра, нисколько не помогает унять моё взвинченное состояние. Несмотря на дикую усталость, я ещё долго не могу уснуть.

Утро наступает слишком быстро. Мы оба сонные, с мутными глазами, и двигаемся как в замедленной съёмке. Когда Уэс предлагает занять водительское кресло, я молча протягиваю ему ключи и падаю на пассажирское сиденье.

К счастью, моё паршивое настроение улетучивается после чашки кофе. К тому моменту, когда мы останавливаемся на заправке за второй порцией кофеина, Уэс тоже заметно веселеет. Пока мы стоим в очереди к кассе, он обнимает меня за талию и целует в висок.

— Доброе утро, дорогая, — шепчет он с тихим рокотом, предназначенным только для меня. — Проснулась уже?

— Глаза открыты, — мурлычу я ему в плечо. — Сойдёт.

Он смеётся и прижимает меня чуть ближе. А когда мы возвращаемся в машину, он подаётся через центральную консоль, запускает пальцы в мои волосы и притягивает мои губы к своим. Это снова долгий, неторопливый поцелуй — скорее притаившиеся угли, чем бушующий пожар. Отпустив меня, он ещё долго вглядывается в моё лицо, будто пытается найти там что-то важное.

Телефон в моей руке вибрирует, разрушая чары.

— Трейси пишет, что они с Мэттом утром пересеклись с исследовательской группой. Они едут в тот же район, что и мы.

А ещё она прислала селфи с хрустящей сотней баксов в руке и хмурым Мэттом на заднем плане. Но Уэсу об этом знать абсолютно не обязательно.

Уэс натягивает свою привычную белоснежную ухмылку, удобнее устраивается в кресле и заводит двигатель:

— Ну что, поехали делать убойные кадры.

Моя остаточная усталость быстро растворяется, уступая место чистому адреналину хорошей охоты. В конце концов Уэс делает музыку погромче, и треклист «Слоан Майклс и ужасный, мерзкий, паршивый плейлист» снова становится саундтреком нашей поездки.

Когда он начинает подпевать, я решаю: «А, к чёрту всё!» — и присоединяюсь к нему, выдавая самое фальшивое исполнение своего плейлиста на планете. Вскоре он уже доводит меня до хихиканья, во весь голос оря песни Тейлор Свифт вперемешку с рок-группами, которые, как я думала, куда больше в его вкусе. Я удивляюсь, что он знает тексты, но когда начинают подкалывать его по этому поводу — особенно учитывая то, как он переименовал мой плейлист, — Уэс лишь пожимает плечами.

— Они приставучие, — беззастенчиво отнекивается он перед тем, как ворваться в очередной припев.

«И пусть начнутся игры!» — уж точно.

В часе езды к западу от нашей цели начинают приходить экстренные предупреждения.

— У нас тут градины с гольфный мяч, с пинг-понговый и снова с гольфный, — зачитываю я Уэсу детали. — К концу дня могут быть и с бейсбольные.

Он игриво шевелит бровями, а его губы расплываются в грешной ухмылке:

— Тебе, я смотрю, очень нравятся мяч…

— Только попробуй закончить это предложение! — я свирепо смотрю на него сквозь смех. — Возможно, им стоит использовать фрукты вместо спортивных метафор для предупреждений о граде.

— Град размером с яблоко звучит далеко не так жутко, как град размером с бейсбольный мяч. — Уэс морщится и бросает на меня долгий взгляд: — Мы поступим разумно и будем держаться подальше от перспектив менять тебе стёкла.

— Да, пожалуйста. — Я возвращаюсь к чтению деталей предупреждения о сильной грозе, перепроверяю модели и переключаюсь на свежие снимки радара. — Пара штормов уже уходит под тринадцать километров в высоту! — Головокружительный азарт захлёстывает меня волной подступающего адреналина. — Думаю, сегодня нас ждёт кое-что действительно стоящее.

— Ещё бы, чёрт возьми! — Уэс опускает своё стекло, и в салон врывается густой запах раскалённой земли и горячего асфальта. В воздухе тяжело висит плотная пелена влаги. На улице настолько жарко, что уже через пару минут затылок покрывается липкой испариной.

Мы погружаемся в молчание, но, в отличие от самого начала нашего пути, это лёгкая, комфортная тишина — мы оба просто наслаждаемся свободой бескрайней дороги и многообещающим прогнозом. Заворожённая тем, как уголки его губ трогает еле заметная улыбка, а рука небрежно лежит на руле, я поддаюсь импульсу: достаю камеру с заднего сиденья, прижимаюсь к двери и делаю кадр.

Я делаю ещё один снимок, когда Уэс на пару секунд поворачивается ко мне, а его лицо озаряется озорством:

— Хочешь, чтобы я попозировал тебе? Только скажи слово, дорогая.

Мои мысли тут же улетают к образу Уэса, запутанного в двусмысленно наброшенных простынях. С его тёмными волосами, татуировками и этим сногсшибательным, томящим взглядом это был бы кадр, которым можно взорвать соцсети. Вот только если бы я и сделала такое фото, оно было бы предназначено исключительно для моих глаз.

— Отдал бы всё, чтобы узнать, о чём ты сейчас думаешь.

— О да, — поддакиваю я, растягивая слова и одаривая его ровно той же нахальной ухмылкой, которую он так любит строить мне. — Ещё бы.

Уэс протестующе стонет и бросает на меня обжигающий взгляд:

— Я всё равно вытяну это из тебя позже.

— Может быть. — Я смеюсь, когда он что-то ворчит себе под нос, и указываю на лобовое стекло: — Думаю, нам стоит съехать на следующем повороте и нацелиться вот на эту ячейку. — Я держу планшет так, чтобы он мог видеть экран, не отвлекаясь от дороги, и тыкаю в нужный шторм: — Если я правильно помню, где-то здесь есть полуразрушенный силос и старая мельница.

— И парочка ржавых тракторов, если мы думаем об одном и том же месте.

Я киваю, меня искренне забавляет то, сколько охотников за штормами всегда готовы на память перечислить свои любимые заброшенные фермы в пяти разных штатах. Охота за удачным передним планом — дело ничуть не менее серьёзное, чем охота за самими торнадо.

И если мне удастся найти место, где руины заросли дикими цветами, а шторм встанет именно так, как я рассчитываю, я смогу сделать кадр, достойный обложки «Nature Shots», уже сегодня.

Уэс съезжает с шоссе вслед за длинной вереницей других экипажей, подумывающих о том же самом. Он резко сворачивает на случайную грунтовку, затем на другую, потом ещё на одну — пока мы не остаёмся единственной машиной, поднимающей за собой клубы пыли. Прямо перед нами высится грозовой фронт, а над равниной раскатывается далёкий гул грома.

— Нам нужно найти асфальт, — я нервно всматриваюсь через лобовое стекло на ствол дождя, отчётливо виднеющийся на фоне более светлого горизонта. — Сегодня точно не тот день, чтобы застрять в грязи.

Уэс указывает на далёкое пятно, где блестит что-то похожее на знак «Стоп»:

— Та дорога должна быть мощёной.

И правда: как только шины выскакивают на асфальт, тряска прекращается. Он жмет газ, швыряя машину навстречу самому сердцу шторма. Небо приобретает завораживающий, пусть и жутковатый бирюзовый оттенок, ярко контрастирующий с сочной зеленью пшеничного поля под ним. Я, не стесняясь, перевешиваюсь через окно и делаю кадр за кадром. Уэс занимается тем же: одна рука на руле, вторая до белых костяшек сжимает камеру, щелкая снимки прямо со стороны водителя.

— Торнадо! — восторженно ору я, замечая закручивающийся вихрь пыли примерно в миле впереди. — Тормози! Он прямо перед нами!

Сдвинув солнцезащитные очки на лоб, Уэс всматривается сквозь стекло:

— Не думаю. Обычный пылевой дьявол.

— Не с такой траекторией! — я быстро хватаю телефон и обновляю радар скоростей, на котором отчётливо виден характерный парный сигнал. Чёткая граница между красным участком ветра, уходящего от радара, и зелёным, движущимся в противоположном направлении — неопровержимое доказательство торнадо. — И уж точно не судя по этому! Тормози, иначе он накроет нас!

Уэс бросает быстрый взгляд на экран, тихо ругается и резко разворачивает машину, чтобы она смотрела в противоположную от шторма сторону, после чего съезжает на обочину. Я выскакиваю из салона и делаю несколько шагов в поле, усыпанное одуванчиками. Ярко-жёлтые шляпки цветов буквально пылают на фоне мрачного, будто сплошной синяк, неба. И хотя здесь нет заброшенных руин, на которые я рассчитывала, это сказочное поле идеальным образом задаёт нужный настрой.

И прямо над ним готов сформироваться полноценный смерч.

— Я была права! — я указываю пальцем на формирующийся воронкообразный рукав, опускаюсь на одно колено и стараюсь захватить в кадр как можно больше одуванчиков.

— Вот же чёрт! — Уэс уже поднёс камеру к глазам. — У нас тут настоящий торнадо!

В объективе бушуют краски: бирюзовое небо, жизнерадостные жёлтые цветы, тёмный фиолетово-серый массив туч и грязно-коричневый столб воронки, темнеющий с каждой секундой.

— Он сейчас пересечёт дорогу! — перекрикивает ветер Уэс.

Он указывает в сторону трассы, где узкий хобот воронки неумолимо приближается, меняя цвет с насыщенно-коричневого на угрожающе-чёрный по мере того, как всасывает всё больше мусора и пыли. Мы стоим примерно в полумиле от него — предельное расстояние, на которое я вообще согласна подбираться. Но если Уэс и понимает, насколько быстро нам, возможно, придётся делать ноги, он просто задвигает эти мысли подальше. Вместо этого он укладывается прямо посреди проезжей части и ждёт, пока торнадо прокладывает путь к асфальту.

— Уэс! Вставай!

Не уверена, что он вообще слышит меня. Мы находимся на длинном прямом участке, но машина может вылететь в любой момент. Я нервно оглядываюсь через плечо раз за разом, постоянно отвлекаясь от своих кадров. Вспыхивает яркая слепящая вспышка, раздаётся оглушительный треск — воронка врезается в линию электропередач, а затем накрывает дорогу в бешеном вихре визжащего ветра.

— Уэс! — кричу я сквозь этот адский гул, наблюдая, как смерч ломает столб за столбом, как спички. — Нам пора валить!

Бросив тревожный взгляд назад на предмет автомобилей, я подбегаю к нему и с силой вцепляюсь в спину его футболки:

— Живо!

Проходит ещё целых тридцать секунд, прежде чем он поднимается на ноги:

— Чёрт, прости, я просто ушёл в процесс и… — Он оглядывается на торнадо, который стремительно разрастается. Вихрь либо несётся прямо на нас, либо превращается в того монстра, с которым нам точно не стоит связываться, и делает это слишком быстро: — Блядь, уносим ноги!

Его ладонь ложится мне на поясницу, слегка подталкивая вперёд, пока мы бежим к машине. Жуткий свистящий вой торнадо заставляет волоски на затылке встать дыбом. Мы слишком близко. Вот она — реальная причина, почему у Уэса такая репутация. Он настолько погружается в процесс, настолько зацикливается на идеальном кадре, что напрочь забывает, как быстро шторм может обернуться против нас.

Он оказывается ближе к водительской двери. Я даже не спорю, когда мы с размаху прыгаем в салон, захлопываем двери и с пробуксовкой срываемся с места ещё до того, как ремни безопасности успевают защёлкнуться.

Сзади нас взмывает сноп искр: очередной телефонный столб с грохотом рушится на дорогу — очень близко.

— Ну же, — цедит Уэс сквозь зубы. Мотор рвёт и ревёт, пока он давит педаль в пол. — В миле к югу была ещё одна асфальтированная дорога на восток.

— Да, но после неё следующие три мили вообще нет поворотов на юг! — я с тревогой оглядываюсь назад. Торнадо кажется меньше, но ненамного. Мы не выгадали достаточно расстояния между ним и нами. — Если эта тварь повернёт, бежать нам будет особо некуда.

— По-моему, он уходит на север. — Уэс бросает на меня нервную ухмылку, тыкает кнопку опускания стекла и высовывает голову наружу, чтобы оценить смерч, бешено пожирающий сельхозугодья. — Всё путём!

Он настолько пристально гипнотизирует торнадо, что не замечает провода линии электропередач, растянутые прямо поперёк дороги, пока я не задерживаю дыхание и не кричу его имя.

Мы тормозим со свистом, замирая в каких-то дюймах от искрящихся проводов.

— Подними стекло! — отрезаю я, а сердце застревает где-то в горле, пока я по зеркалу отслеживаю траекторию смерча. — Нам нужно валить отсюда.

— Я смогу пройти под ними, если мы немного зацепим обочину. — Уэс указывает на просвет, в который мы, возможно, сможем протиснуться, пока от спутанных проводов вылетает очередной каскад искр. — Ни к чему металлическому не прикасайся.

— Ещё бы! — Я делаю глубокий вдох, пока он медленно сдаёт назад и выравнивает машину, чтобы проскользнуть под проводами. Он тоже далеко не так спокоен, каким хочет казаться: челюсти сжаты, костяшки пальцев на руле побелели. Но нам удаётся преодолеть этот завал без происшествий.

Как только мы снова набираем скорость, Уэс выдыхает:

— Ничто так не учащает пульс, как хождение по краю.

Внутри меня вспыхивает злость, но прежде чем я успеваю рявкнуть, что если бы он смотрел на чёртову дорогу, мы заметили бы провода куда раньше, он тянется ко мне — и я вижу заметную дрожь в его руке.

— Ты как? В порядке?

Я тяжело сглатываю, пытаюсь сбить бешеное сердцебиение:

— Было близко. Слишком близко. — Поэтому я и не хотела давать затянуть себя в его безумный водоворот.

Он кивает, сжимая мою ладонь:

— Знаю. Прости. Я… я позволил себе отвлечься. Ты права. Мне стоит быть осторожнее с тобой.

«С тобой». Я пристально вглядываюсь в Уэса, задаваясь вопросом, почему его заботит исключительно моя безопасность, а не своя собственная. Но времени на размышления нет: за нашей спиной смерч всё ещё пожирает землю.

Я обновляю радар, изучая закольцованное движение ячейки и отчётливый крюк, подпитывающий шторм. Поворот на ту самую дорогу, о которой говорил Уэс, уже близко. И хотя гарантий нет, судя по данным, движение параллельно торнадо — это риск, на который я готова пойти.

— Скоро будет поворот налево.

— Да? — Его глаза перескакивают с зеркала заднего вида на меня. — Ты уверена, что тебя это устраивает?

До меня доходит: если мне некомфортно, он готов проехать мимо. Может, Уэс действительно не врёт, когда извиняется за то, что отвлёкся?

— Давай. Только давай без залеганий на проезжей части, ладно?

— Принято. Больше никакой игры в сбитого енота.

— Уэс!

Он одаривает меня своей озорной ухмылкой, подносит мою ладонь к губам и прижимается поцелуем к коже.

— Да шучу я, — произносит он, хотя в его голосе проскальзывает еле заметная дрожь, заставляющая меня задуматься: а сколько в этой его наигранной беспечности реальной игры? — Я буду осторожен, обещаю.

— Очень на это надеюсь, — бросаю я с суровым видом перед тем, как он отпускает мою руку и сворачивает на восток.

Спустя три секунды его окно снова опускается, он вытягивает руку с телефоном наружу, удерживая руль только правой рукой, и восторженно орет на всю округу. Я качаю головой, борясь с вырывающейся улыбкой. Наверное, мне стоит волноваться сильнее, но съёмка из окна на ходу — это стандартное, привычное безумие любого охотника. Я просто не могу злиться на то, что сама делала сотни раз.

Остаточное чувство тревоги обо всём остальном, что только что произошло, смахнуть оказывается куда сложнее.

Когда мы наконец заезжаем на парковку отеля, на дворе снова глубокая ночь. На меня накатывает жесткий откатный спад адреналина — тело становится настолько налитым свинцом, что я на секунду всерьёз подумываю уснуть прямо на пассажирском сиденье.

Уэс выглядит не лучше. Выключив двигатель, он издаёт оглушительный, ломающий челюсть зевок и откидывает голову на подголовник. Мы оба замираем в навалившейся внезапной тишине.

— Надо идти внутрь, — он поворачивается ко мне и снова зевает. — Кровать совсем рядом.

— И в то же время так далеко, — я со стоном протираю глаза и подавляю встречный зевок. — Хотя бы сможем немного поспать утром. Ладно. Мы справимся.

Через процесс заселения я прохожу как лунатик, и вот мы снова в лифте, перед очередной вереницей номеров — и перед очередным выбором того, как именно закончится наш вечер.

— Почти пришли, — тихо говорит Уэс, придерживая рукой дверь лифта, чтобы я вышла первой.

Мы плетёмся по коридору нашего этажа, буквально прижимаясь друг к другу, что нисколько не облегчает путь с нашими сумками для оборудования и дорожными баулами. Оба наших номера находятся ближе к концу коридора: я в 325-м, а Уэс прямо напротив — в 328-м.

— Тяжёлый был день, — произносит он в тот момент, когда я выпаливаю:

— Я так устала, что глаза еле открываются.

Напряжение мгновенно спадает, стоит нам обменяться облегчённым смешком. На его щеках проступает лёгкий румянец, взгляд становится мягким. Сделав шаг в моё личное пространство, он сбрасывает сумки прямо у своих ног. Обхватив мою челюсть ладонями, Уэс наклоняется и касаются моих губ нежным поцелуем.

— Мы оба вымотаны, — тихо говорит он, поглаживая большим пальцем мою скулу, когда поцелуй прерывается. — Иди спи.

Вот только он не отпускает меня, а я не делаю ни единой попытки отстраниться. Может, дело в адреналине или в прошедшем дне, а может, моё тело просто отчаянно изголодалось по его тяжести, но я первой приподнимаюсь на носочки и обвиваю руками его шею.

Уэс отзывается мгновенно: прижимает меня спиной к двери и целует так, будто весь день умирал от жажды. В этом поцелуе нет ни капли нежности — только дикий голод и страсть в движении его языка и прикусе зубов. Я напрочь забываю, что мы находимся прямо в коридоре, где нас может увидеть кто угодно, и подаюсь бёдрами к нему, постанывая от дикого, хищного рокота, вырывающегося из его груди. Одной рукой я сжимаю его футболку, притягивая ещё ближе, а второй ныряю под мягкий хлопок, очерчивая пресс — горячая, гладкая кожа поверх плотных мышц.

Звонок приехавшего лифта мгновенно приводит нас в чувства. Мы отрываемся друг от друга, тяжело дыша. Уэс на долгое мгновение прижимается своим лбом к моему.

— Не обижусь, если ты решишь вторгнуться в мои сны этой ночью, — произносит он сдавленным от вожделения голосом, прежде чем отстраниться от двери.

С глазами, всё ещё горящими от нерастраченного желания, он наклоняется за сумками:

— Доброй ночи, Слоан.

От того, с какой хрипотцой он произносит моё имя, по спине побегают мурашки. Я вставляю ключ-карту в замок, но перед тем как войти, замираю, чтобы поймать его взгляд через плечо:

— Я определённо буду думать о тебе, когда лягу в кровать.

Десять минут спустя, когда моя рука оказывается между ног, я вздрагиваю от воспоминания — и от того обещания, что прозвучало в его низком стоне перед тем, как закрылась дверь.

Я сплю как убитая и просыпаюсь от того, что Уэс с грохотом стучит в мою дверь. Он уже одет, а в его глазах пляшут азартные искорки.

— Двадцать минут назад вышел свежий прогноз! — Он тычет мне под нос свой планшет, сфокусированный на карте Центра прогнозирования штормов для северного Канзаса. — Пятнадцать процентов со штриховкой! Одевайся.

Его ладонь скользит по моей шее, притягивая меня для мертвой хватки крепкого, мятного поцелуя, который мгновенно раздувает вчерашние угли. И так же быстро он отстраняется со сдавленным, сожалеющим вздохом. Пальцы Уэса соскальзывают ниже, цепляя тонкую бретельку моей майки:

— А теперь я пойду за кофе, пока вид тебя в таком виде не заставил меня напрочь забыть, что такое торнадо.

Даже пятнадцатипроцентная зона со штриховкой — а это пятнадцать процентов вероятности торнадо в радиусе двадцати пяти миль от любой точки, с высоким шансом, что некоторые из них будут разрушительными, — не способна растормошить меня настолько, чтобы переварить его уровень энергии. Я пару раз хлопаю глазами, бурчу что-то полусвязное и плетусь обратно в номер, чтобы наощупь влезть в одежду. В отчаянной попытке проснуться я плещу в лицо ледяной водой. Не уверена, что это помогает хоть чем-то, кроме сильной дрожи.

— О господи, спасибо, — бормочу я, когда вижу Уэса у лифта в холле с гигантским стаканом кофе. — Дай сюда.

Он смеётся, меняя кофе на мою тяжёлую сумку с камерой, и тут же прижимает меня к своему боку. Я настолько вымотана, что на автопилоте липну к нему и делаю долгий глоток еще до того, как замечаю нашу аудиторию. С десяток охотников рассредоточились по диванам в холле со своими завтраками, ноутбуками и планшетами. Учитывая прогноз и то, как мало здесь отелей, этого следовало ожидать — вот только в своём полусонном бреду я об этом совершенно не подумала.

Я замираю с чашкой у рта, пока вокруг нас закипает далеко не самый тихий шёпот.

— Гони бабки. Я же говорил, что они трахаются.

— Она просто пытается подмазаться к «Nature Shots». Все знают, что победит Уэс.

— Ещё одна дамочка пробивает себе дорогу через постель.

Пари Трейси и Мэтта — это одно, но когда посторонние мужики смакуют мою личную жизнь на таком уровне, это просто унизительно. Я пытаюсь выскользнуть из-под руки Уэса, но его хватка сжимается. Будучи прижатой к нему, я чувствую, как каменеет каждая его мышца.

Уэс обычно свойский и лёгкий в общении парень. За все годы наших подколов он всегда язвил с ухмылкой и подмигиванием. Прозвище Дикий Уэс досталось ему скорее за сомнительные риски на дороге, чем за вспыльчивый нрав — единственные моменты, когда я видела его реально взбешённым, это когда другие охотники водили настолько резво, что подвергали опасности всех остальных.

И сейчас.

— Эй! — Его голос разносится по всему холлу, мгновенно затыкая всех присутствующих. — Слоан была любезна пригласить меня в экипаж после того, как я просрал свою машину. Остальное, вас, блядь, вообще не касается.

Его резкие слова мгновенно затыкают весь шёпот. Начинается неловкое шарканье ногами и бурчание извинений в пол или себе под нос. Я ненавижу то, что собравшиеся мужики выдали ту реакцию, которой я так отчаянно пыталась избежать — хотя то, с какой готовностью Уэс мгновенно встал на мою защиту, чертовски сильно зажигает эго и глушит эту боль.

Мы стоим в тишине ещё одно долгое мгновение, прежде чем Уэс, не уронив больше ни слова, уводит нас к выходу.

— Если кто-то хоть слово тебе скажет, я хочу знать, — грубо говорит он, когда мы оказываемся на улице и идём к машине. — Ты не должна терпеть это дерьмо.

— Знаю. И я могу постоять за себя сама, но… спасибо за то, что ты сказал.

— Ты не должна вообще с этим сталкиваться.

Я укладываю свои сумки в багажник и отступаю, давая ему сделать то же самое.

— Ты ведь понимаешь, что «Nature Shots» ни разу не помещал работу женщины фотографа на обложку? Это одна из причин, почему я так отчаянно хочу победить. Это реальный прыжок в коммерческую пейзажную съёмку. Ну и шанс утереть тебе нос, само собой, — добавляю я, толкая его бедра своим, чтобы хоть немного сбить напряжение. Не уверена, что это сработало. — Но если суд будет анонимным и они всё равно выберут меня? Парням вроде этих будет сложновато скулить, будто я победила только ради красивой галочки о равенстве полов. Меня признают за мой талант.

Наконец.

— Серьёзно, ни разу? Не может быть, — Уэс приподнимает ладони, замечая мой хмурый взгляд. — Я не к тому, что не верю тебе, просто… правда? Вообще ни единого раза?

— Ни единого.

— Вот же чёрт, — он дергает козырёк кепки, снимает её, чтобы провести рукой по волосам, и снова натягивает на голову. — Это правда паршиво.

— Так и есть. — Я со вздохом захлопываю багажник и звеню ключами в руке: — Но единственный способ утереть им всем нос — это сделать тот самый кадр. Так что погнали.

Штормы не подводят.

Ближе к середине дня мы ловим настоящего монстра: над открытой равниной возвышается исполинский цилиндр вращающихся облаков, плотно сложенных друг на друга. Торнадо так и не формируется, но я всё равно довольна, когда мы находим поле, усыпанное розовыми и фиолетовыми дикими цветами.

Мэтт, штурмующий другую ячейку, скидывает в общий чат снимок массивного суперселла в форме летающей тарелки, который так удачно навис прямо над ярко-красным амбаром и силосной башней. Мы на предельной скорости мчимся на юг, чтобы перехватить его; мелкий град со звонким стуком колотит по крыше, пока мы огибаем край шторма и выскакиваем с противоположной стороны. Суперселл грозно реет над фермой, а вдоль линии забора уже выстроились почти все знакомые нам охотники.

Морщась от вида этой толпы, я прижимаюсь к узкой обочине, опускаю стекло и выскакиваю наружу. На мгновение я бросаю взгляд на Уэса — после утреннего инцидента по коже пробегает лёгкая тень неловкости, — но как только мы хватаем камеры и спешим через дорогу в поисках чистого ракурса, оба мгновенно переключаемся в рабочий режим.

Некоторые штормы облегчают нам жизнь, зависая над одним местом и лениво смещаясь к востоку. Этот же монстр ведёт себя совсем иначе: он крутится, как волчок, и марширует по равнине, словно захватническая армия. Нам удаётся поработать едва ли пять минут, прежде чем сверху начинает лупить град, больно стегая по открытой коже.

Но это не имеет значения. Мы оба хохочем, заваливаясь обратно в салон, быстро захлопываем двери и поднимаем стёкла. Я как раз застёгиваю ремень безопасности, когда Уэс подаётся ко мне, запускает пальцы в мою косу и притягивает для короткого, крепкого поцелуя.

— Я уже говорил тебе, как обожаю охотиться вместе с тобой?

Заливаясь румянцем, я шутливо толкаю его обратно в кресло и снимаю машину с паркинга:

— Задобрить меня успеешь позже. Мы остаёмся с этим штормом?

Он кивает, снова сфокусировавшись на экране своего планшета:

— Он выдаёт тонны молний. Если рванём на восток и найдём позицию, выйдет отличный чистый кадр.

До заката остаётся не так много времени, а буря и не думает стихать.

— Через пару часов включится струйное течение на низких уровнях. — Я указываю сквозь лобовое стекло туда, где шторм начинает слегка терять структуру, несмотря на непрекращающийся каскад молний. — Когда это произойдёт, он может снова набрать силу.

— Если он продолжит так полыхать, мы сделаем шикарные кадры структуры. — Уэс затихает на пару минут, что-то быстро листая в телефоне, а затем победно восклицает: — Я сейчас стану твоим самым любимым человеком на свете. Поворачивай на следующем повороте налево.

— Зачем?

— Сама увидишь.

— Уэс.

— Слоан.

Одарив его мрачным взглядом, я поворачиваю налево. После нескольких миль и ещё целой серии петляющих поворотов моё терпение начинает иссякать. Но тут за очередным плавным изгибом дороги открывается вид: полуразрушенная мельница, одинокое дерево и ржавый, вросший в землю трактор, над которыми грозно нависает весь этот штормовой массив. Под тучами горизонт окрашивается в бледно-оранжевое свечение уходящего солнца.

— Ну ни хрена себе… — с восторгом выдыхаю я. Это просто идеально.

— Не за что, — выдаёт довольный донельзя Уэс и торопливо достает наши штативы с заднего сиденья.

Я иду следом с камерами. В четыре руки мы быстро расставляем оборудование и выстраиваем кадры. После этого остаётся лишь запрограммировать интервальный таймер и ждать.

Ловля молний — это в основном вопрос везения и терпения. Я пропускаю первые несколько спусков затвора, замираю на секунду, чтобы убедиться, что кадр в фокусе, а экспозиция выстроена именно так, как надо, и снова погружаюсь в ожидание.

Уэс ловит мой взгляд, и его губы медленно растягиваются в ленивой, нагловатой ухмылке.

— Эй, дорогая, — тянет он бархатным голосом, приподнимая руку и приглашая вернуться в его объятия. — Ты как, в норме?

В животе порхают бабочки, когда он обнимает меня одной рукой за плечи, а другой за талию, прижимая моей спиной к своей груди, чтобы мы оба могли продолжать наблюдать за штормом. Приятно ощущать себя в чьих-то объятиях — пусть даже эта интимность делает вопросы, которые я так старательно игнорировала, как никогда громкими.

— Слоан?

— Прости, просто засмотрелась на бурю. — Это не совсем враньё: всё моё внимание действительно приковано к небу, где молнии расползаются по тучам вспыхивающими трещинами. Мы достаточно далеко, так что раскаты грома доносятся до равнины лишь глухим ворчанием, и лишь редкие разряды бьют близко, заставляя грудную клетку вибрировать от мощного гула.

И всё же между мной и Уэсом повисла тишина. Лёгкая. Куда более простая и естественная, чем я когда-либо могла себе представить. Может, дело в том, что я оказалась в эпицентре его личного шторма. А может, меня просто убаюкало ложное чувство безопасности, и хаос вот-вот вернётся, став ещё разрушительнее.

Или я просто ошибалась на его счёт.

— Мне тоже нравится охотиться с тобой, — тихо говорю я, но так, чтобы он услышал меня сквозь порывы ветра. Откинув голову ему на плечо, я успеваю поймать его взгляд до того, как он скрывает довольное изумление; на мою щеку капает редкая дождевая капля.

Его руки сжимаются сильнее, когда он наклоняется, чтобы украсть поцелуй. Он начинается нежно, но моментально перерастает во что-то совсем иное: от него буквально веет голодным желанием, которое отзывается в каждом ударе моего пульса.

Пока прямо над нами не лупит молния — да так близко, что мы оба подпрыгиваем от оглушительного треска грома.

— Наверное, не стоит слишком отвлекаться, — Уэс отстраняется, одарив меня последним долгим поцелуем, и проверяет камеру. — Открытое поле. Молнии. Все дела.

— И это говоришь ты? Мне уже пора называть тебя душнилой-полицейским?

Он прикладывает ладони к сердцу с наигранным, преувеличенным возмущением:

— Слоан Майклс, ты что, подбиваешь меня на что-то опасное?

Я закатываю глаза, но удержать улыбку просто невозможно.

— Похоже, разряды земля-облако бьют справа от дождевого столба, — Уэс указывает пальцем, когда очередной ослепительный зигзаг взрывает тучи, подсвечивая поле и нижнюю часть шторма перед тем, как вонзиться в землю. — Я бы душу отдал за сочный, мощный разряд прямо за той мельницей.

— Или за паутину молний над всем массивом.

В этом разном видении скрыта своего рода метафора. Уэс предпочитает суровую, слепящую красоту молний, бьющих в землю, тогда как мне милее изящная паутина разрядов, бегущая по облакам, словно миллионы электрических пальцев.

Как по команде, прямо над нашими головами рассыпается ветвистая молния. В мой кадр она, скорее всего, не попала, но я всё равно запрокидываю голову, чтобы успеть урвать этот вид. Дождь капает по щекам и лбу — лёгкая морось с редкими крупными каплями; дневной зной сражается с прохладой влаги. Если бы кто-то смог запечатать в свечу аромат раскалённого асфальта, окроплённого свежим дождём, я бы скупила запасы на всю жизнь вперёд.

— Знаешь, из всего того опасного дерьма, что происходит вокруг, никто из нас толком не задумывается о молниях, — говорит Уэс с явным весельем в голосе.

— Они вообще-то пониже нас будут, — со смехом отвечаю я, указывая на находящийся неподалёку телефонный столб.

Но он прав. Пусть я и не захожу так далеко, как он, но разве мы все не проявляем определённое безрассудство, гоняясь за молниями и самыми разрушительными штормами на планете? Любой разумный человек бежал бы в противоположную сторону.

Может, мы просто сошли с ума каждый на свой лад. И может, мы с Уэсом не такие уж и разные.

— Какая у тебя мечта для снимка с молнией? Кадр-единорог?

— Торнадо с радугой и молнией. — Я перевожу на него взгляд и поражаюсь тому, насколько расслабленным он выглядит. Уэс в моём представлении всегда ассоциировался с дикой, почти лихорадочной энергией, с неспособностью усидеть на месте. Будто он не мчится к чему-то, а постоянно от чего-то бежит.

Но сейчас, в этом поле посреди нигде, наедине со мной, пока над головой трещат молнии, он абсолютно спокоен. Его осанка расслаблена, плечи опущены, а на губах играет слегка заметная улыбка.

— А твой? — спрашиваю я, внезапно заинтересовавшись.

— Молния на фоне Млечного Пути, — солнце ещё не зашло, но я всё равно инстинктивно вскидываю взгляд вверх, пока Уэс добавляет: — Я пару раз подбирался близко к этому. Несколько лет назад делал проект для одного аутфиттера в пустыне, но муссонные штормы прошли не совсем там, где нужно.

Укол вины за все мои прошлые намеки на то, что он якобы просто избалованный папенькин сынок, возвращается при напоминании о его различных проектах, о которых я ничего не знала.

— С удовольствием посмотрела бы снимки, если они у тебя с собой. У меня самой никогда не хватает времени на муссоны.

От удовольствия выражение лица Уэса становится мягче:

— Правда?

Я киваю и крепче прижимаюсь к нему, пока его руки сжимаются на моей талии:

— Мне искренне нравятся твои работы. Жаль, у меня маловато времени на поездки. Мечтаю увидеть ледники, северное сияние и пингвинов.

Он издаёт низкий, интимный звук прямо над моей кожей:

— Молния вместе с северным сиянием — вот это абсолютный предел мечтаний, но такую комбинацию словить ещё сложнее.

— Ну, недаром их называют кадрами-единорогами, — я мечтательно вздыхаю, пока перед глазами проносится калейдоскоп из всех тех редких снимков, о которых я грезила. — Торнадо с радугой — это ведь был твой первый кадр, попавший в «Nature Shots», да?

Я отлично помню тот день, когда увидела анонс, и как дико завидовала не только самому снимку, который Уэс сделал в июне — когда я по уши увязла в кружевах и круговороте свадебных пионов вместо пыли и дождя, — но и тому, что он пробился на страницы журнала всего в двадцать пять лет.

— Ага. Отправил просто с мыслью «а почему бы и нет». И понятия не имел, что они реально захотят купить лицензию, — он пожимает плечами и добавляет: — Может, в этом году настанет черед твоего единорога.

Я сокрушённо качаю головой и выдаю короткий смешок:

— Я охочусь за этим кадром целую вечность. Поверь, я бы отдала всё, чтобы наконец сделать его в этом сезоне и отправить на обложку, но это было бы настоящим чудом. Не говоря уже о том, что если условия сойдутся, аналогичный кадр сняла бы вся орда местных охотников.

— Сегодня здесь действительно полно народу, но в этой точке мы одни. Если прямо сейчас появится торнадо с радугой, мы будем единственными, у кого выйдет снимок с таким передним планом.

— Логично, — я пожимаю плечами и разворачиваюсь в его руках, полностью доверив камере её работу, пока небо продолжает выдавать потрясающее шоу.

Я пристально всматриваюсь в лицо Уэса при всполохах вспышек.

— Я хочу победить, — говорю я, удерживая его взгляд. — Для самой себя. Без шуток, я просто хочу, чтобы ты это знал. Дело вовсе не в том, чтобы утереть тебе нос. Это, конечно, приятный бонус, — добавляю я с ласковым похлопыванием по его плечу, — но точно не главная причина. Другие охотники уважают тебя. И я хочу того же уважения.

— Они и тебя уважают.

— И ты считаешь, что сегодня утром это было проявлением уважения? — Его лицо мгновенно темнеет, но спорить Уэс не пытается. — За пределами нашего узкого круга общения ко мне никто не подходит, чтобы спросить совета. Никто не интересуется моим мнением о том, за какими ячейками стоит идти. И ты сам слышал, что они несли утром. Они убеждены, что я сплю с тобой ради какой-то комбинации в конкурсе.

— Они понятия не имеют, о чём говорят.

— Ты не понимаешь сути, — я бросаю взгляд назад, на наши камеры и штормовой массив, раскинувшийся по всему небу. — Мне нравятся свадьбы. В целом. Но я смертельно устала от клиентских драм. Я хочу снимать больше пейзажей, и единственный способ совершить этот прорыв для меня сейчас — громко заявить о себе. «Nature Shots» может дать мне этот шанс.

— Значит, мы сделаем это, — произносит Уэс так легко и просто, будто решение уже у нас в кармане. — Вот наша цель на остаток сезона. Мы найдём для тебя кадр.

Я несколько раз хлопаю глазами, всё ещё не привыкнув к тому, насколько искренне и щедро он поддерживает меня и мои стремления. Наверное, мне давно пора бы перестать удивляться, но перестроиться слишком сложно после долгих лет, когда я всегда ставила чужие интересы выше своих. После стольких лет, когда каждое очередное разочарование в людях заставляло моё сердце закладывать ещё один кирпич в стенах, которые я выстроила вокруг себя.

Но из-за Уэса мне впервые захотелось построить что-то совершенно иное.

— У нас остаётся ещё почти месяц, — тихо говорю я. — В какой-то момент мы окажемся достаточно близко к моему дому, чтобы забрать твою машину. Тебе ведь тоже нужно делать свои снимки.

— Если тебе нужно личное пространство, я всё пойму, но мы могли бы докатать этот сезон вместе. Пересядем в мою машину и будем жечь мою резину вместо твоей, когда снова окажемся в тех краях. — Он смыкает пальцы на моём бедре и притягивает ближе: — Задай вопрос, который действительно хочешь задать, Слоан.

— Мы можем оказаться довольно далеко от Колорадо, когда мне придётся возвращаться домой, — уклоняюсь я от прямого ответа. — Не хочу, чтобы тебе пришлось тратить драгоценное время охоты ради того, чтобы отвезти меня обратно.

— Это не вопрос. — Уэс утыкается носом в мои волосы, его дыхание обжигает шею: — Задай настоящий вопрос.

— Если рассуждать прагматично, продолжать охоту вместе сэкономило бы кучу денег, — нерешительно роняю я, чувствуя, как сердце начинает отбивать чечётку. Логика твердит, что его затягивает в наше безумие ничуть не меньше, чем меня, но мне ещё никогда не встречался человек, способный вытаскивать из меня такую искренность — и такую уязвимость, — как это делает Уэс.

— Ещё как сэкономило бы. — Он тихо смеётся, и я мгновенно жалею о своих словах. Ровно до тех пор, пока он не произносит с нежной, бархатной хрипотцой: — Всё ещё не вопрос, дорогая.

Я раздражённо вздыхаю и зажмуриваюсь:

— Тыхочешьпродолжитьохотитьсявместедоконцамоегосезона?

Уэс обхватывает пальцами мою челюсть и мягко приподнимает подбородок, пока вспышка молнии подсвечивает серо-голубые искры в его глазах.

— Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда я это скажу, — произносит он настолько тихо, что слова почти теряются в порыве ветра.

Он ждёт с бесконечным терпением, пока я не выполняю его просьбу. И только после этого его вторая рука присоединяется к первой, ладонями обрамляя мои щёки.

— Ты хотя бы поняла, почему я поцеловал тебя на той заправке?

Интенсивность его обнажённых эмоций оказывается слишком ощутимой. Зафиксировав взгляд на какой-то далёкой точке за его плечом, я бормочу:

— Э-э… это показалось тебе отличной идеей на тот момент?

— Смотри на меня, Слоан. — Его большие пальцы плавно направляют меня, пока наши взгляды снова не сцепляются намертво. — Я поцеловал тебя тогда просто потому, что ждал этого столько лет. И когда ты наконец оказалась в моих руках и я понял, что ты не против, то просто не смог себя сдержать. — Он тяжело сглатывает, на шее дергается кадык: — Тот поцелуй не был одолжением. Тот поцелуй был, черт возьми, расплатой.

Я не смогла бы отвести от него глаз теперь, даже если бы захотела. Не с тем потоком чувств, которые он больше даже не пытается прятать. Дикое желание, страсть, но вместе с тем — глубинная уязвимость этого признания.

— Лет? — переспрашиваю я, абсолютно ошарашенная.

Каждый сполох молнии очерчивает его черты всё резче, подчёркивая, насколько Уэс серьёзен, когда говорит:

— Ты невероятная. — Он наклоняется и прижимается нежным поцелуем к моей щеке. — Талантливая. — Поцелуй в другую щеку. — С острым язычком и потрясающим чувством юмора, ради которого я жду встреч весь год.

Уэс отстраняется; тот самый пристальный, жгучий взгляд всё ещё прикован ко мне, а между нами повисает невысказанное «я хочу большего».

— Твой брат выходил на связь пару дней назад. Всё починили.

— Оу. — Я подавляю накатившее замешательство и заставляю голос звучать непринуждённо: — Ты ничего не говорил.

— Не говорил. И, возможно, это было паршиво с моей стороны, но… — Он убирает прядь волос с моего лба: — Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу завершить сезон с тобой.

Возможно, мне следовало бы разозлиться на то, что Уэс промолчал, но правда в том, что мы колесим вместе уже почти три недели. Даже сказав брату не торопиться, где-то в глубине души я понимала, что ремонт давно закончен. Я могла бы списаться с Эриком и спросить его сама в любой момент.

И только сейчас я готова признаться себе, почему этого не сделала: я тоже больше не хотела возвращаться к одиночной охоте. Пусть даже сближение с Уэсом пугает меня до чёртиков. Пусть я понятия не имею, что всё это значит и что произойдёт через три недели, когда мой сезон подойдёт к концу.

Но всё это — проблемы для другого дня.

— Хорошо. — Я провожу ладонями по его широким плечам и подтянутым бицепсам, соскальзываю к изгибу талии и ниже, прижимаясь к нему всё сильнее и приподнимаясь на носочки. Сердце колотится в бешеном, рваном ритме, отбивая такт вспышкам молний над нашими головами: — Давай докатаем сезон вместе.

Я притягиваю его губы к своим, не обращая внимания на капли дождя, окропляющие нашу кожу. Вокруг нас раскатывается гром, вспышки заигрывают с моими закрытыми веками, но я настолько растворяюсь в поцелуе с Уэсом, что эти звуки кажутся чем-то далёким и нереальным.

Ровно до тех пор, пока наши телефоны не начинают заходиться в диком вое.

— Вот же чёрт, — я уставляюсь на экран с экстренным оповещением, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. — Град размером с бейсбольный мяч. Я и не думала, что шторм настолько силён.

— Этот — нет, — произносит Уэс, и его голос звучит мрачно. — А вот тот, что валит прямо за ним, — ещё как. Пора уходить.

Мы даже не успеваем доехать до шоссе, как звонит Трейси.

— Эй, Трейси, ты видела…

— Баскетбольные мячи? Ага, видела. И у нас могут быть проблемы покрупнее. — От её мрачного тона волоски у меня на затылке встают дыбом ещё до того, как она спрашивает: — Ребята, вы далеко от города? У меня хреновое предчувствие.

— Нет, мы как раз едем туда. Уэс за рулём. — Я колеблюсь, бросая взгляд на него. Его привычной расслабленности как не бывало: глаза то и дело перескакивают с дороги на меня и обратно. — Думаешь, удар придётся по городу?

Живот скручивает от тревоги. Я и так знаю ответ. Вероятность торнадо могла вызвать у неё такие интонации лишь по одной причине.

— Мы в паре миль к западу. Если он продолжит идти тем же курсом и опустится…

— Он пройдётся прямо по ним. — Я зажмуриваюсь и открываю глаза только тогда, когда пальцы Уэса касаются моей руки. Совершенно не задумываясь, я переплетаю свои пальцы с его и отказываюсь анализировать, какой эффект оказывает на меня эта простая поддержка.

— Выглядит скверно.

Я снова смотрю на Уэса. Он ловит мой взгляд и коротко кивает.

— Мы едем к вам. На всякий случай.

Стоит мне повесить трубку, как я на ходу пытаюсь совместить сразу несколько дел: найти синюю точку Трейси в радаре, обновить маршрут в навигаторе и ввести Уэса в курс дела. Град, идущий за нами по пятам, всё ещё представляет угрозу, но пока мы заправляемся до полного бака, мне удаётся проложить путь в объезд — если, конечно, мы будем действовать быстро.

Уэс выходит из здания заправки с двумя упаковками воды в руках и жестким выражением лица. Я торопливо распахиваю перед ним дверь машины, и когда наши взгляды пересекаются, его глаза предельно серьёзны.

— На всякий случай, — тихо говорит он.

— Будем надеяться, не пригодится.

Мы добираемся до Трейси и Мэтта, стоящих на обочине, за сорок минут до заката. На самой окраине города, в двух милях к югу от бурлящего штормового фронта, мы с Уэсом обмениваемся нервными взглядами, вылезая из машины. Пробивающийся у горизонта свет окрашивает всю сцену в зловещее, жутковатое свечение.

Никто не роняет ни слова. Уэс встаёт вплотную ко мне, скрестив руки на груди и буквально излучая напряжение. Трейси гипнотизирует небо, глубоко убрав руки в карманы, а Мэтт нарезает мелкие шаги взад-вперёд, не отрываясь от радара в телефоне.

— Воронка! — Мэтт замечает её первым, указывая пальцем вверх. Его голос звучит абсолютно сухо — всё привычное азартное возбуждение вычищено тяжестью того, что вот-вот произойдёт.

— Только попробуй, черт возьми, — сквозь зубы шепчу я, пока воронка содрогается и колеблется прямо над городом. Желудок сводит от ужаса. — Не смей.

Вокруг нас бушует ветер — настолько сильный, что я спотыкаюсь. Уэс мгновенно притягивает меня к своему боку. Его тело горячее, родной запах успокаивает, он прижимается губами к моему виску. Какие бы тихие слова утешения он ни шептал, они бесследно теряются в ураганном реве.

Мы с ужасом наблюдаем, как воронка устремляется вниз. Все наши мольбы и проклятия оказываются бессильны. Я уже набираю номер экстренной службы, когда взрыв пыли и земли превращает закрученный вихрь из обычной воронки в полноценный смерч. Не проходит и минуты после моего звонка, как начинают вопить сирены. Нам остаётся только смотреть, как формируется гигантский столб, моментально меняющий цвет на грязно-чёрный по мере того, как он всасывает в себя тонны земли и мусора.

Стальные силосные башни для зерна на краю города разлетаются на куски, как мокрая бумага, затянутые в эту бешеную муть. Следом за ними вспыхивает яркий сине-зелёный сполох и гремит сокрушительный взрыв — рвётся первый трансформатор. Шум становится оглушительным. Высокий, похожий на визг пронзительный свист торнадо, рев ветра, раскаты грома и взрывы следующих трансформаторов разрывают вечер на части, рушась один за другим, как апокалиптические костяшки домино.

Когда видишь катастрофу по телевизору, у неё всегда есть чёткая граница — она не может вырваться за пределы экрана. Но здесь, на земле, от неё не укрыться. Я никогда не была в зоне боевых действий, но мне кажется, что последствия торнадо, протаранившего город, мало чем от них отличаются. Это уровень разрушения, который мозг отказывается воспринимать.

Всё решают секунды. Только что перед глазами стоял ряд аккуратных домов, а в следующий миг деревья вырваны с корнями, крыш нет, стёкла выбиты, стены разнесены в щепку, как тонкие салфетки, а машины перевёрнуты вверх дном, словно игрушечные.

Смерч всё ещё виден на горизонте; шлейф обломков расширяется, пока он с рёвом проносится дальше. Поскольку предупреждение о торнадо объявили за пятнадцать минут до касания земли, мне остаётся только надеяться, что жители отнеслись к нему серьёзно и успели спрятаться в убежищах.

— Поехали, — голос звучит сипло, когда я разворачиваюсь к машине. — Далеко в город лучше не заезжать на случай утечки газа. Уэс взял запас воды. Провода наверняка оборваны и могут быть под напряжением, так что нужно…

— Слоан. — Уэс обхватывает мои плечи мягко, но уверенно. — Мы всё это уже проходили. — Он прижимается своим лбом к моему на несколько драгоценных секунд, делает глубокий вдох и открывает передо мной дверь. За нашей спиной всё ещё воют сирены. — Я буду рядом с тобой всё время.

Я киваю, ещё раз сжимаю его ладонь и собираю волю в кулак перед тем, с чем нам предстоит столкнуться. От моего внимания не укрывается, что Уэс ни разу не произносит «всё будет хорошо». Мы оба понимаем: для нас это может быть и так, а вот для людей, которые здесь живут, — точно нет.

Нам требуется всего пару минут, чтобы добраться до края зоны разрушений. Выкорчеванные деревья переплелись с оборванными проводами ЛЭП. Дранка и черепица разбросаны по дороге, как конфетти. Когда я выхожу из машины, под подошвами моих ботинок хрустит стекло, а в воздухе висит густой запах свежерасщеплённой древесины.

Мы действуем быстро: вытряхиваем всё из чехлов и прячем фототехнику под сиденья. На её место отправляются аптечки и бутылки с водой. Я передаю Уэсу небольшой топор из своего аварийного комплекта, сую в сумку ещё пару бутылок и делаю долгий, размеренный вдох.

Его ладонь ободряюще касается моей поясницы:

— Пойдём, — тихо говорит он. — Поможем тем, кому сможем.

Убедившись, что у Трейси с Мэттом тоже полно воды для раздачи, мы с Уэсом уходим в одну сторону, а они — в другую. Разделившись на пары, мы накроем большую территорию.

Первые пару домов пострадали не слишком сильно, семьи выбрались из штормовых убежищ без единой царапины. Но по мере того, как мы продвигаемся глубже в город, масштабы бедствия стремительно растут. Я заглядываю в припаркованные на обочинах машины с выбитыми стёклами и каждый раз облегчённо выдыхаю, убеждаясь, что внутри пусто.

Я изо всех сил стараюсь не представлять машину Уэса в таком же состоянии и то, чем всё могло для нас закончиться. Наши взгляды пересекаются, когда я тянусь, чтобы сжать его руку. Судя по тому, как дергается его кадык перед тем, как он демонстративно отводит взгляд, я уверена: я не единственная, кто думает об этом моменте прямо сейчас.

Мы начинаем стучать в то, что осталось от входных дверей, напрягая слух в попытке уловить крики о помощи в той почти оглушительной тишине, что наваливается на город после резко смолкших сирен. Никто не откликается, но стоит нам услышать глухой собачий лай, как Уэс бросает на меня быстрый взгляд и таранит плечом дверь, в которую мы только что стучали. Мощно, с ходу.

— Есть кто живой?! — кричит он, уворачиваясь от ветки, пробившей одно из фасадных окон. — Отзовитесь, если нужна помощь!

Дом со стоном проседает, когда он пробивает себе путь внутрь.

— Осторожно! — шиплю я, хватаясь за спину его футболки и сжимая хлопок в кулаке. — Только не застрянь там сам!

На этот раз к лаю добавляется слабый мужской голос — слишком тихий, чтобы разобрать слова. Уэс колеблется, делает ещё шаг в глубь дома и замирает, проверяя, не поедет ли конструкция.

— Всё будет нормально, — говорит он через плечо, но это не мешает ему указать рукой на заваленный мусором двор: — Подожди снаружи, пока я разведаю, с чем мы имеем дело.

Тревога ледяным комом сжимает горло:

— Если там небезопасно для меня, то…

— Слоан. Пожалуйста. Знаю, что ты со всем справишься, но я просто с ума сойду, если ты пойдёшь со мной внутрь, хорошо?

Странность в его голосе мгновенно встает на свои места. Странность — это страх. Уэс боится за меня, и у нас просто нет времени спорить. Я киваю, делаю шаг назад и проживаю самые долгие две минуты в своей жизни, пока он не возвращается, таща на себе пожилого мужчину, чей локоть перекинут через его плечо. Черный лабрадор прижимается так близко сзади, что Уэс чуть не спотыкается о него прямо на выходе через дверь, которая держится буквально на одной петле.

— Грёбаный комод опрокинулся, — говорит мужчина, пока мы помогаем ему дойти до подъездной дорожки, где по какому-то чуду стоит его нетронутая машина. — Никак не мог выбраться из гардеробной.

Мы задерживаемся ровно настолько, чтобы усадить его, передаем бутылку воды и тут же спешим к следующему дому.

Вскоре город уже кишит спасателями и службами экстренной помощи. Мы помогаем там, где можем, и стараемся не путаться под ногами там, где не нужны. Кто-то протягивает Уэсу бензопилу, и он без лишних слов принимается распиливать ветви деревьев, перекрывающие проезжую часть, аккуратно огибая оборванные провода, хаотично разбросанные повсюду.

Я теряю счет времени, щурясь от низких лучей садящегося солнца. Зной и душная влажность мгновенно возвращаются вслед за ушедшим штормом. В этом есть какая-то изощренная жестокость: не прошло и двадцати минут после того, как буря разрушила чьи-то жизни, а небо уже окрашивается в один из самых потрясающих закатов, что я когда-либо видела. Готова поклясться, сейчас жарче, чем было до грозы; с меня градом сходит пот, пока я раздаю бутылки с водой, стоя рядом с одним из фельдшеров.

Ночь подкрадывается понемногу, а затем накрывает всё вокруг разом. Тьму разрывает целая армия красно-синих проблесковых маячков, а воздух наполняет нескончаемый гул бензопил.

Раз за разом я встречаюсь взглядом с незнакомцами, пытаясь предложить хоть какие-то капли утешения. Мои мысли метаются между виной и глухой тоской. Всё это произошло бы независимо от того, были мы здесь или нет, но чертовски трудно не чувствовать себя последним стервятником. Этот город будет залечивать сегодняшние шрамы годами. А я сейчас просто сяду в чистую, сухую машину и уеду прочь от этой бойни. Сложно смириться с тем, что вещь, которую я так люблю — сезон, которого я жду весь год как глотка свободы, — может в мгновение ока превратиться для кого-то в личный ад.

Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности, когда на моё плечо ложится ладонь.

— Слоан, — хрипит Уэс. Его лицо измазано опилками и грязью, футболка насквозь пропотела и покрыта пятнами мути и чего-то, похожей на кровь. Надеюсь, не его. — Ты ранена, — говорит он, беря меня за запястье с поразительной нежностью, чтобы рассмотреть длинную царапину на моем предплечье, которую я даже не заметила.

Думаю, меня задела одна из веток, когда я помогала Уэсу вытаскивать кого-то через то, что раньше было окном гостиной, но точно сказать невозможно.

— Позже промою.

Фельдшер рядом с нами мельком бросает взгляд на мою руку, будто тоже только что заметила глубокий порез.

— Вам тут уже особо делать нечего, ребята, — говорит она без злобы. — Мы ценим помощь, но вам лучше отсюда уезжать.

Мой первый порыв — возразить, но она права. Между реальной помощью и помехой работающим службам очень тонкая грань. Меньше всего нам хотелось бы переступить эту черту. Уэс обнимает меня за плечи, и, несмотря на пот, грязь и дикую усталость, я крепче прижимаюсь к его боку — просто чтобы почувствовать, насколько он живой.

По дороге к машине мы пересекаемся с Трейси и Мэттом. Выражения их лиц точь-в-точь как у нас: испачканные грязью, изможденные и немного отрешенные. Взгляд Трейси соскальзывает на руку Уэса, обнимающую меня.

— Знаете, где ночуете сегодня?

Его пальцы на моем плече чуть сжимаются — движение настолько быстрое, что, скорее всего, неосознанное.

— Пока нет. — Он смотрит на меня сверху вниз. — Но надо бы сообразить. Всё в округе будет забито семьями пострадавших и спасателями. Придётся немного проехать.

— Мы нашли местечко прямо за границей Небраски, там были свободные номера. Скину тебе ссылку. — Челюсть Мэтта сводит от широкого зевка. Он с трудом удерживается от того, чтобы не потереть глаза, с досадой глядя на свои измазанные грязью ладони. — Можем поехать колонной. Все вымотались. Дороги будут тёмными.

— Спасибо. — Я выскальзываю из объятий Уэса и обнимаю Трейси. Мы не в первый раз становимся свидетелями подобных разрушений, и вряд ли это в последний раз, но проще не становится. Еë руки сжимаются чуть сильнее, она держит меня на мгновение дольше обычного, а потом тоже начинает зевать. Мы единодушно решаем, что лучше выехать на дорогу, пока никто окончательно не отключился.

— Я поведу, — говорю я Уэсу, подталкивая его к пассажирскому сиденью. — Ты взял на себя самую тяжёлую работу.

То, что он даже не пытается спорить, говорит о его крайнем истощении. Уэс со стоном опускается на кресло, а затем шарит на заднем сиденье в поисках бутылки воды.

— Дай мне посмотреть на твою руку перед тем, как мы поедем.

— Разберусь с ней в отеле.

— Ты разберёшься сейчас. — Сказано это мягко, но отступать он не намерен. Я вздыхаю и протягиваю ему руку после того, как он обильно смазывает ладони антисептиком. Я стараюсь не морщиться, пока он промокает засохшую кровь салфетками из бардачка. Следом идёт мазь с антибиотиком и большой пластырь, выуженный со дна его сумки.

Как только он заканчивает суетиться надо мной, я выезжаю вслед за Трейси и Мэттом.

— В том месте, что забраковал Мэтт, ещё есть номера?

— Сейчас проверю. — Уэс хмурится, его лицо подсвечено бледным голубым светом экрана телефона. — Пишут, что осталось всего два.

Я прикусываю губу и вглядываюсь в красный свет задних фар машины Трейси, пока мы пробираемся обратно к шоссе. Я уже собираюсь выдать какую-нибудь колкую реплику — очередной дежурный юмор, чтобы спрятать то, насколько сильным стало моё желание быть с ним (именно так я поступала почти всю свою жизнь).

Может, дело в беспросветной темноте, давящей со всех сторон. Может, в том, что я только что своими глазами видела, как Уэс часами рисковал собой ради совершенно незнакомых людей. А может, всё дело в том нашем разговоре на поле под вспышками молний.

Или я просто устала делать вид, будто не хочу его так же сильно.

Я крепче сжимаю руль и бросаю на него быстрый взгляд перед тем, как неторопливо спросить:

— Как думаешь, стоит оставить один номер свободным на случай, если он понадобится кому-то ещё?

— Это было бы весьма разумно, — отвечает Уэс, и в его голосе сквозь сквозящую усталость и чувства чётче проступает его южный акцент. Его ладонь скользит в темноте салона и свободно ложится мне на бедро: — Если ты этого хочешь.

Прилив тепла мгновенно разливается по жилам. Я накрываю его ладонь своей и слегка сжимаю его пальцы:

— Я не хочу быть одна этой ночью.

Уэс отвечает крепким встречным пожатием:

— Я тоже.

Почти полночь, когда мы все четверо наконец вваливаемся в холл отеля — выжатые, замызганные и обвешанные дорожными баулами и фотосумками охотники за штормами.

Разумеется, администратор за стойкой двигается с грацией застрявшей в желе мухи, пока сначала оформляет Трейси и Мэтта. Несмотря на поздний час и наш откровенно зомбический вид, он из изо всех сил пытается быть дружелюбным и вдохновенно расписывает прелести бассейна — который, к слову, закрылся ещё два часа назад.

Когда очередь наконец доходит до нас с Уэсом, я сочувственно сжимаю плечо Трейси:

— Не ждите нас. Идите спать.

Она наклоняется ближе и почти шепотом выдает:

— Теперь, значит, делим номера?

— Мы просто не хотели забирать оба, вдруг они понадобятся кому-то ещё, — шиплю я в ответ, благодаря бога за то, что Уэс занят болтливым клерком и не вникает в наш разговор.

— М-хм. — Трейси одаривает меня своим фирменным взглядом из серии «Ты мне тут не заливай, мы обе всё прекрасно понимаем». К счастью, в этот момент Мэтт прочищает горло, спасая меня от дальнейших допросов. По крайней мере, на эту ночь.

Выслушав ещё одну пространную попытку администратора подать континентальный завтрак так, будто это дегустационное меню из десяти блюд в Париже, Уэс забрасывает на плечо сумку и подавляет зевок:

— Пойдём, дорогая. — Его ладонь привычно ложится мне на бедро, пока мы плетемся к лифту. — Пойдём рухнем в кровать.

— Душ, — бормочу я ему в плечо. Если отбросить подколы Трейси, я искренне рада, что буду не одна этой ночью. Сквозь пот знакомый запах Уэса действует на мои измотанные нервы как бальзам. — Нам обоим сначала жизненно необходим душ.

Он гудит в знак согласия, но до конца меня накрывает только тогда, когда он толкает дверь в наш номер и мой взгляд упирается в большую двуспальную кровать посередине. Мы одни. В отеле. И на этот раз всё совсем не для «терапии».

— Через дорогу есть круглосуточная закусочная. Давай я сгоняю за едой, пока ты приводишь себя в порядок? — Уэс аккуратно ставит фотосумку на пол, бросает рядом баул, сладко потягивается и снова зевает.

Мой желудок тут же предательски урчит, напоминанием, что наш обед был больше десяти часов назад.

— Грилль-чиз и гигантская гора картошки фри звучат как мечта.

— Ещё бы. — Он одаривает меня уставшей улыбкой и нагибается к фотосумке за кошельком. — Иди смывай грязь. Полегчает.

Я не могу сдержать смешок, когда захожу в ванную и оглядываю душевую кабину. Мне придётся согнуться, чтобы поместиться под лейкой. А Уэсу, похоже, вообще придётся сложиться пополам.

Отмахнувшись от внезапной мысли о том, что мокрый и голый Уэс совсем скоро будет стоять на этом же самом месте, я быстро моюсь, стискивая зубы и шипя каждый раз, когда горячая вода попадает на ссадины и царапины, собранные за этот безумный вечер. По крайней мере, когда я снимаю пластырь с руки, царапина оказывается не такой уж и страшной, как показалась сначала.

К моменту, когда Уэс возвращается, я уже сижу на краю кровати в чистых пижамных шортах и майке, пытаясь хоть как-то подсушить волосы полотенцем под прохладным воздухом кондиционера. Заметив, как я вздрагиваю от холода, он хмурится и замирает, не донеся протянутую руку.

— Я еще взял тебе шоколадный милкшейк, — нерешительно говорит он, слегка встряхивая стакан в руке. — Но если ты замёрзла…

— Плевать. Сегодняшний день просто обязан завершиться шоколадом. — Я поднимаюсь на ноги, чтобы забрать у него напиток, и делаю жадный глоток, от которого зубы сводит. — Это божественно. Ты лучший, — говорю я и мимоходом целую его в щеку, растроганная куда сильнее, чем готова признать: он помнит о моей слабости к шоколадным коктейлям.

Взгляд Уэса становится мягким и полным нежности.

— Тебе иногда так удивительно легко угодить.

Я пожимаю плечами:

— Я простая девушка.

Он смеётся и лезет в свою сумку за той самой огромной толстовкой, которую я с такой неохотой вернула ему после приступа мигрени.

— Ты одна из самых сложных женщин, что я встречал в жизни, Слоан. — Он протягивает мне худи, и на его лице расплывается удовлетворение, когда я принимаю её. — И пока ты не ушла в свои загоны: мне нравится всё сложное. — Наклонившись ближе, он касается губами моих волос, а затем поворачивается к сумке за банным набором: — Надевай уже, пока окончательно не окоченела.

Шутливо отдав честь, я натягиваю мягкий хлопок через голову и утыкаюсь лицом в ткань. Его запах мгновенно заполняет лёгкие, но сильнее всего меня согревает крошечная, довольная улыбка, которую я успеваю перехватить на его лице перед тем, как он скрывается за дверью.

Спустя пару секунд после того, как дверь ванной захлопывается, оттуда доносится настолько громкий стон, что его отлично слышно даже сквозь тонкое дерево. Я тихонько хихикаю и продолжаю с аппетитом уплетать картошку фри. Уэс пробыл под душем от силы минут пять, после чего вода смолкает, и он выходит — всё ещё мокрый, с полотенцем, обёрнутым вокруг бёдер.

— Этот душ, — Уэс тычет пальцем назад в сторону ванной, — спроектирован для лилипутов. Я чуть голову себе не отшиб, пока влезал.

Мой смех мгновенно улетучивается, стоит мне поймать его взглядом.

— А по-моему, ты выглядишь просто отлично.

Я планировала просто подколоть его, но в свое оправдание скажу: практически обнажённый Уэс, по чьей груди стекают капли воды, подчёркивая соблазнительный рельеф мышц, — это зрелище, которое невозможно проигнорировать. Его кожа мерцает в тусклом свете лампы, а стая птиц, рассыпанная по груди, приводится в движение при каждом шаге, пока он подступает ближе.

— Отлично, значит?

Сидя на краю кровати, мне приходится запрокинуть голову, когда он останавливается вплотную.

— Ага. В полном порядке.

Моя рука начинает жить своей жизнью: пальцы поднимаются, чтобы проследить путь одинокой капли, скользящей по его груди и животу, а затем исчезающей под полотенцем.

По его коже мгновенно разбегаются мурашки. Уэс делает шаг назад с глухим, сдавленным кашлем, костяшки его пальцев белеют от того, как сильно он сжимает полотенце. Напоследок одарив меня обжигающим взглядом, он уходит обратно в ванную. На этот раз он выходит оттуда сухим и в чёрных спортивных штанах.

Серые смотрелись бы еще лучше. Зато без футболки. Жаловаться не буду.

Уэс опускается на кровать рядом со мной, но вместо того, чтобы тянуться к еде, тяжело вздыхает и роняет голову мне на плечо. Его волосы всё ещё влажные и щекочут шею, а дыхание обжигает ключицы.

— Жаль, что мы не можем сделать больше, — тихо говорит он, и его слова практически теряются на моей коже.

Сердце сжимается.

— Мне тоже, — откликаюсь я так же тихо.

Я поднимаю руку и плавно провожу ногтями по его голове. Он прижимается ближе, буквально врастая в меня, и из всех состояний, в которых его видела, я, кажется, никогда не встречала Уэса настолько открытым и уязвимым.

— Никто из нас не хочет, чтобы эти штормы рушились на дома вместо полей, и я знаю, что лучше помогать, чем просто сматываться, но…

— Всё равно чувство, будто мы лезем не в своё дело, — тихим эхом доносится его голос, наполовину утопающий в моих волосах. Уэс обхватывает мою талию рукой и притягивает ещё капельку ближе, когда вырывается тихое «да».

Мы остаёмся в таком положении ещё несколько минут, пока он не выпрямляется и не забирает свой грилль-чиз. Заглядывая в прогноз погоды, я перевожу разговор в привычное русло — мы начинаем разбирать варианты на завтра.

Вот только в том, как бешено колотится моё сердце, когда мы наконец ложимся в одну кровать, нет вообще ничего привычного.

После всего пережитого за день — нашего разговора в поле, его признания, резкого перехода к катастрофе и разрушениям — мои эмоции оголены до предела. Распахнуть своё сердце ещё сильнее и позволить Уэсу заглянуть глубже пугает куда больше, чем всё, с чем мы столкнулись сегодня.

Секс изменит наши отношения так, что пути назад уже не будет. Если, конечно, он не окажется ужасен в постели — в чём я искренне сомневаюсь, — но правда в том, что я понятия не имею, каков он.

Впрочем, моё нынешнее любопытство вполне могло бы свести с ума не одну кошку.

Щелчок выключателя только усугубляет ситуацию. В темноте каждый шорох становится отчетливее. Хруст накрахмаленных простыней о кожу. Каждый вдох Уэса. Стук собственного сердца в ушах. Далёкий раскатистый гул грома. Я поворачиваюсь на бок, но не могу улечься, поэтому переворачиваюсь на другой. Не помогает.

Уэс вздыхает, тихо бурчит что-то невнятное под нос и поворачивается ко мне. Уже через мгновение я оказываюсь в его объятиях: его горячая грудь прижата к моей спине, а рука тяжёлым, надежным грузом лежит на талии.

— Спи, Слоан, — мурлычет он, утыкаясь носом в мои волосы. — Я с тобой.

Его тепло проникает в меня, и после такого долгого, изнурительного дня я должна была отключиться за секунды. Но вместо этого я начинаю остро ощущать каждый сантиметр его тела, касающийся моего. Он только из душа, ядовито-свежий запах его мыла ощущается отчетливо, лишь усиливая чувство, будто я полностью им окружена. Его бёдра прижаты к моим, а голое предплечье покоится на моём животе там, где задралась майка.

— Слоан… — моё имя вырывается невнятным молящим шепотом, когда я снова поворачиваюсь. Уэс перемещает ладонь на моё бедро и сжимает хватку: — Ты как?

Мои мысли несутся вскачь — смутный клубок вины и тоски из-за сегодняшних разрушений, а сверху — ещё больший груз вины за то, что прямо сейчас меня начинает поглощать совершенно другое. То, что я не совсем понимаю, как облечь в слова, но стоит мне плотнее прижаться к Уэсу, как он всё понимает без слов.

И я получаю весомое доказательство того, что его мысли витают совсем недалеко от моих.

— Решила спровоцировать меня, дорогая? — Уэс медленно проводит ладонью по внешней стороне моего бедра вниз и обратно. Когда я молчу, он опускает губы к моему плечу и прижимается горячим поцелуем к коже, оставляя горячее, недвусмысленное приглашение.

Чувство вины ненадолго берет верх.

— Нет, — шепчу я.

Он мгновенно замирает, его хватка ослабевает, а тело чуть отстраняется от моего. Я успеваю перехватить его руку до того, как он окончательно уберёт её с моего бедра, и крепко сжимаю его пальцы.

— Подожди. Может быть… Я не знаю.

На самом деле знаю. Я хочу хотя бы ненадолго потерять себя в Уэсе. Хочу, чтобы он целовал меня, дразнил и играл со мной. Хочу закрыть глаза и видеть ту кипучую жизнь в его взгляде вместо смерча, проглатывающего дома.

Но я также не хочу открывать дверь, которую потом никогда не смогу захлопнуть. Я не из тех людей, кто практикует секс без обязательств. Иногда я жалею об этом. Всё было бы куда проще, если бы я могла просто получать удовольствие и будь что будет.

Но я уже увязла слишком глубоко. Мне хочется верить, что Уэс говорил искренне, когда признался, что годами хотел меня поцеловать. Я хочу доверять ему, когда он говорит, что промолчал о починенных стёклах лишь ради того, чтобы провести со мной больше времени.

Вот только липкая нить паники, натягивавшаяся с той самой минуты, как мы легли в кровать, думает иначе.

— Я не занимаюсь сексом по дружбе, — ляпаю я и тут же тихонько чертыхаюсь. Эта мысль должна была остаться исключительно в моей голове. — Прости, я…

— Даже не думай извиняться. — Повисает пауза, прежде чем Уэс тяжело вздыхает: — Так и знал, что этот разговор нужно было завести еще вчера.

Сердце уходит в пятки. Я изо всех сил стараюсь дышать ровно.

— Поняла, — бормочу я, пытаясь отстраниться. — Можешь не объяснять.

Уэс мягко тянет меня за плечо, аккуратно переворачивает на спину и нависает сверху. Мои глаза уже привыкли к полумраку; крошечных огоньков светодиодов и света фонарей с парковки, пробивающегося по краям штор, вполне хватает, чтобы разглядеть выражение его лица. Легкая складка между бровями, чуть приоткрытые губы — он смотрит на меня сверху вниз так, будто пытается прочесть мои мысли, если будет вглядываться достаточно долго.

И, кажется, у него это отлично получается.

— Какое именно слово из «годами» тебе было непонятно, дорогая? — Его глаза блестят в темноте. — Я понимаю, почему ты могла подумать, что мне нужно только это, учитывая моё прошлое. Но ты ошибаешься. Мои причины оставаться одиночкой всегда упирались в бесконечные разъезды и то, как это тяжело для близкого человека дома. В самом начале я честно пытался, но большинству девушек не понять, почему я не могу просто устроиться на офисную работу, настойчиво предлагаемую отцом, и оставить фотографию как хобби.

Я еле сдерживаю смешок. Уэс подходит для работы в офисе примерно так же, как дикий мустанг — для вольера в зоопарке.

— Позволь мне сказать предельно чётко, — продолжает он. — Я хочу тебя. Я хотел тебя. И когда я сказал «годами», это не было преувеличением.

К щекам мгновенно приливает жар от смеси желания и смущения. Я настолько закопалась в собственном загоне, что сама выдумала причины для его поведения, проигнорировав самое простое объяснение. Трейси и Мэтт — два человека, которые знают нас лучше всех, — с самого начала были правы.

— Слоан?

— Дa? — выдыхаю я, всё ещё ошеломленная, чтобы связать больше пары слов.

— Я ужасно хочу поцеловать тебя прямо сейчас.

Стоит невнятному «да, пожалуйста» слететь с моих губ, как Уэс впивается в мой рот. Одна его рука ложится на мой затылок властным хватом, от которого внутри всё сладко сжимается. Поцелуй длится недолго, но его губы будто оставляют на мне клеймо.

— Между нами не могло быть ничего несерьёзного, — тихо и пронзительно шепчет Уэс, когда наконец отрывается. Наше дыхание вырывается со свистом, будто мы оба только что удрали от урагана. — Мы в порядке?

Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь уловить хоть намек на то, что он просто говорит мне то, что я хочу услышать. Что он несерьёзен. Но в его взгляде — бесконечное терпение и тепло.

— Да, — шепчу я в темноту. Так тихо, что это чудо, как он вообще меня услышал за гулом кондиционера. — Мы в порядке.

Я тянусь к нему, запускаю пальцы в его волосы и слегка тяну на себя, вовлекая в долгий, ленивый поцелуй. Наши губы и языки переплетаются, снова раздувая тот пожар внизу живота, который никогда до конца не угасает, когда Уэс рядом.

— Если тебе нужно, чтобы я сказала это вслух, — мурлычу я, касаясь губами его кожи, — то считай, что это я тебя провоцирую.

— Вот как? — Его охрипший голос буквально пробирает до мурашек.

Смех быстро утихает, сменяясь чистой, звенящей жаждой. Уэс обхватывает пальцами мою челюсть, удерживая на месте для поцелуя, в котором он больше ничего не сдерживает. Его вторая рука скользит вниз по моему телу, затем под майку, где большой палец поглаживает изгиб талии, подбираясь всё выше. Стоит ему коснуться соска, как я стону прямо ему в губы, впиваясь ногтями в его плечо в попытке притянуть еще ближе.

— Я не переставала думать о твоих руках на мне, — сбивчиво признаюсь я, прогибаясь навстречу его прикосновению, когда он накрывает ладонью мою грудь.

— Только о руках? — Порочный смешок заставляет волну жара опуститься в самый низ живота. — Потому что, — Уэс опускает губы к моему плечу, оставляя дорожку поцелуев по пути к груди, — я чертовски много думал о том, как буду ласкать тебя губами. — Его язык проскальзывает под вырез майки с бесстыдной дразнящей лаской. — Я думал о том, какой вкусной ты будешь, когда кончишь прямо мне на язык. — Он приподнимает голову и смотрит на меня сверху вниз, оттягивая вырез еще ниже и глядя так, будто хочет откусить от меня кусочек. — Как тебе такая идея?

— Потрясающе, — пищу я прямо перед тем, как проглотить стон, когда его губы накрывают мою грудь.

Уже поздно, и мы оба должны быть слишком вымотаны, но он не торопится. Уэс изучающе ласкает мою грудь и бёдра — легкие касания сменяются пыткой изнеможения, чтобы снова перерасти в дразнящую нежность. Он медленно снимает с меня майку, и в его глазах вспыхивает торжество при виде моей обнажённой кожи. Мы целуемся и трогаем друг друга, мои губы прослеживают татуировки на его теле — так, как мне хотелось ещё с того самого утра у меня на кухне. Его руки блуждают по мне непрерывно, будто он физически не в силах перестать дотрагиваться.

Я тяжело хватаю воздух ртом, когда он цепляет пальцами пояс моих шорт. Сам Уэс выглядит не лучше: его грудь вздымается и опускается от каждого рваного вдоха.

Без слов я приподнимаюсь на кровати, помогая ему. Мои шорты летят куда-то на пол, но моё внимание приковано к тому восхищению, которое читается на его лице. Его ладони опускаются на мои бёдра, удерживая меня, пока он жадно рассматривает наготу.

На миг накатывает стеснение, но оно тут же растворяется, стоит Уэсу прикусить нижнюю губу и опустить руку в штаны, чтобы сделать пару ласкающих движений.

— Твои бёдра сводят меня с ума. У меня настоящая любовь-ненависть к этим твоим грёбаным легинсам.

Я всегда считала свои бёдра слишком широкими. Но под его горящим взглядом эта мысль мгновенно испаряется. С ним не поспоришь, когда он смотрит на меня вот так.

— Ты так и будешь гипнотизировать меня взглядом или сделаешь хоть что-нибудь? — дразню я и пытаюсь сесть, но он мягко толкает меня обратно на подушки. — Или мне просто… — Проведя ладонью по животу вниз, я приподнимаю одну бровь и дерзко ухмыляюсь: — …взять всё в свои руки?

Зайти далеко мне не удаётся: Уэс перехватывает моё запястье и прижимает его к кровати, наконец накрывая меня своим весом.

— Сегодня это моя работа, — рычит он и накрывает мой рот оглушительным поцелуем.

Мой разум окончательно отключается под этим напором; пальцы зарываются в его волосы, пока он прокладывает путь губами всё ниже по моему телу. Горячие прикосновения его рта выжигают всё на своём пути на зацелованной, охлаждённой кондиционером коже.

К моменту, когда Уэс впервые касается меня языком, я уже на пределе — выгибаюсь навстречу, в отчаянной попытке почувствовать его как можно глубже. В ответ доносится его смех — чистый мужской восторг, вибрацией отдающийся во мне и чуть не доводящий до разрядки прямо на месте.

Прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, два пальца скользят внутрь. Из груди вырывается рваный стон с его именем; я сжимаю его волосы до боли в пальцах, когда он снова опускает губы. От мучительного ласкающего движения его языка мне хочется закричать от досады, но тут он выгибает пальцы, толкаясь глубже, и жадно присасывается к клитору.

И тут же останавливается.

— Вот так, дорогая, — мурлычет Уэс, немного поворачиваясь, чтобы слегка прикусить внутреннюю сторону моего бедра, пока я извиваюсь под его хваткой. — Готова кончить для меня?

Звуки, на которые я способна, больше похожи на задыхающиеся мольбы и ругательства. Он держит меня на самом краю ещё несколько невыносимых секунд, глядя из-под полуприкрытых век, с темнеющей от страсти жестокостью наблюдая за тем, до какого безумия он меня довёл. И только потом Уэс наконец опускает губы снова.

Я мертвой хваткой впиваюсь в его волосы, умоляя о разрядке. Он глухо стонет, в этом звуке смешиваются удовольствие и голод, его язык неистово ласкает меня, а пальцы двигаются внутри в таком ритме, что меня буквально разрывает на куски.

Кажется, на пару секунд я просто теряю сознание.

Когда туман в голове наконец рассеивается, Уэс уже лежит рядом со мной, его рука покоится на моей талии, а я прижимаюсь щекой к его груди. Всё остальное моё тело распласталось поверх него, мышцы ощущаются совершенно ватными, а по коже всё ещё пробегают редкие импульсы угасающего блаженства.

Всё ещё пытаясь перевести дыхание, я провожу ладонью по его груди, опускаюсь под резинку штанов и сжимаю пальцами его налитый, твердеющий член.

— Твоя очередь, — шепчу я ему в кожу, устраивая ему то же неторопливое, мучительное начало, которым он пытал меня.

— Слоан… — Его пальцы въедаются в моё бедро, напрягаясь при каждом движении моей руки, будто он изо всех сил пытается сдержаться. Затем вторая рука ложится мне на челюсть, приподнимая лицо для поцелуя, пока я продолжаю ритмично ласкать его. Совсем скоро его дыхание превращается в рваный хрип; поцелуй становится почти отчаянным, пока я не отрываюсь, чтобы найти его рту лучшее применение.

— Блядь, — стонет Уэс, когда я накрываю его губами, круговыми движениями языка собирая солоноватый вкус. Я поднимаю взгляд и вижу, что он приподнялся на локтях, наблюдая, как я вбираю его глубже. — Черт, Слоан, твой рот… — Он судорожно вздыхает, не сводя с меня темного взгляда, пока я задаю ритм, обхватив основание свободной рукой. — Это закончится слишком быстро.

Мне следовало бы помучить его, отомстить за то, как он держал меня на грани, но мне слишком сильно хочется увидеть, как Уэс теряет над собой контроль. Моё довольное мурлыканье заставляет его тихо выругаться, и это ещё до того, как моя рука опускается ниже, лаская его подтянутые яички. Он снова ругается, стонет моё имя с тенью предупреждения, которое я благополучно игнорирую. Я поднимаю глаза, встречаю его взгляд и задерживаю его, жадно сжимая губы.

Уэс кончает с сорванным криком; его бёдра дергаются, а пресс напрягается до предела. Он всё ещё тяжело дышит, когда подтягивает меня вверх за плечи, целуя глубоко и жадно, несмотря на то, что чувствует собственный вкус на моих губах. Я снова так взвинчена от зрелища его оргазма, что тяну руку между ног за разрядкой. Он мгновенно рычит: «Это моя работа» — и снова вонзает пальцы внутрь, а большой палец с восхитительной грубостью накрывает клитор.

Второй оргазм накрывает мгновенно, волна наслаждения подкатывает почти без предупреждения. Мы бессильно валимся на кровать, сплетаясь мокрыми от пота телами, и сквозь шум собственного рваного дыхания я снова начинаю различать стук дождя за окном.

После всего, что было до этого, интимность происходящего добивает меня окончательно. Мои чувства к Уэсу больше невозможно игнорировать, пусть даже их сила меня пугает. Но когда он снова притягивает меня в свои объявления, а его поцелуи становятся ленивыми и долгими, я позволяю себе поверить: может быть, именно я смогу приручить хотя бы капли его дикого нрава.

Ни один из нас не в настроении вставать, когда срабатывают будильники.

Уэс тихо стонет мне в волосы и прижимается ещё ближе.

— Не хочу, — бубнит он, очаровательно сонный. Его ладонь скользит вниз по моему бедру, а затем возвращается к низу живота, удерживая меня на месте. — Давай просто пролежим в кровати весь день.

— Не искушай меня. — Я зеваю, наощупь ища телефон, на автомате отключаю звук и обновляю уже открытую модель прогноза погоды. Пока страница загружается, я изо всех сил стараюсь игнорировать тот факт, что наступило утро, и мне так или иначе придётся разгребать последствия моих вчерашних решений.

Рано или поздно.

Ни слова не говоря, я передаю телефон через плечо Уэсу. Я так и не могу понять, чего во мне больше — облегчения или разочарования от того, что наша целевая зона находится достаточно далеко, и вариант остаться здесь нам не светит. Физически моё тело жаждет продолжить валяться с ним в обнимку и наконец узнать, каково это, когда твёрдый член, уткнувшийся в мою задницу, окажется внутри. А вот эмоционально я представляю собой катастрофу похлеще провинциальной заправки после того, как через неё пронесется сотня охотников за штормами.

— Похоже, у нас есть важные дела. — Он прикусывает моё плечо, прежде чем с неохотой отстраниться. — Душ, чтобы проснуться?

Совершенно не стесняющийся своей наготы Уэс — это зрелище, от которого перехватывает дыхание. Он красуется под моим изучающим взглядом, сладко потягивается, вытянув руки вверх и давая мне насладиться видом вдоволь, а затем неторопливо шагает к моей стороне кровати. Опершись одной рукой о матрас, второй он цепляет край простыни и стягивает её до моей талии.

— Как-нибудь в один из дней, — говорит он хриплым после сна, невероятно сексуальным голосом, разглядывая мою обнаженную грудь, — я бы мечтал сфотографировать тебя вот так. Только для себя.

Несмотря на вспышку желания от его слов, я не могу сдержать смешок и приподнимаюсь, откидываясь на подушки:

— Помнишь, ты как-то спрашивал, о чём я думала? Вот об этом. Ты, голый, по ту сторону моего объектива.

Его губы расплываются в довольной ухмылке, а в глазах вспыхивает огонь:

— Значит, это судьба.

В животе всё переворачивается. Что-то подсказывает мне, что Уэс имеет в виду не просто откровенную фотосессию. Или я снова выдумываю скрытый смысл там, где его нет, поддавшись хитрому изгибу его улыбки.

— Как только захочешь сделать эти снимки, я полностью в твоем распоряжении, — добавляет Уэс, к счастью, не догадываясь о ходе моих мыслей.

— После сезона штормов, — вздыхаю я, вспоминания о том, что ждёт меня уже через три недели. — И июньских свадеб.

Ведение бизнеса в одиночку требует столько сил и времени, что на кого-то ещё ресурсов почти не остается — особенно к тому моменту, когда с меня выжмет все соки собственная семья. Июнь — мой самый загруженный месяц, но на самом деле мой календарь никогда не бывает пустым, за исключением тех нескольких недель, что я провожу в Великих равнинах.

Это главная причина, почему у меня толком не складывались отношения. Те немногие разы, когда я пыталась построить что-то серьёзное, парни всегда относились сочувственно — поначалу. Но это быстро перерастало в бесконечные претензии из-за того, что я не ставлю их на первое место. А учитывая, что Уэс будет в разъездах до конца июня, а затем сразу рванет в сезон муссонов на всё лето, времени друг на друга у нас будет в обрез.

Хотя его, кажется, это нисколько не волнует.

— Что-нибудь придумаем. Я иду в душ один?

— Да. Нам нужно собираться, — напоминаю я, шутливо толкая его. Прямо сейчас с моими тревогами всё равно ничего не поделать. Придётся просто подождать и посмотреть, что будет, когда закончится наш «летне-штормовой лагерь».

— К сожалению, весомый аргумент. — Уэс вальяжно идет в ванную, одаривая меня шикарным видом на свои мускулистые ягодицы и татуировки, спускающиеся вдоль позвоночника. — Не скучай, дорогая. Я всё равно буду присылать тебе твоё ежедневное банное порно.

— По-моему, тебе стоит уточнить значение слова «порно»! — кричу я ему вслед, качая головой.

Его смех всё ещё доносится из-за закрывающейся двери ванной.

Заставив себя вылезти из кровати, я выуживаю из его сумки первую попавшуюся футболку, натягиваю через голову и принимаюсь проверять почту и сообщения. Разумеется, там висит не меньше десяти пропущенных от мамы и ещё четыре — от Эрика.

Решив, что брат — меньшее из двух зол, я открываю его чат первым.

Я искренне рада, что Уэс сейчас не видит бури эмоций, от которой у меня перехватывает дыхание. Когда он признался, что Эрик закончил ремонт ещё несколько дней назад, мне так хотелось верить в его благие намерения. Верить его вчерашним словам о том, что секс без обязательств со мной его не интересует.

За всеми его выходками скрывается удивительно чуткая натура, которой я от него не ожидала. Рядом с ним я чувствую заботу и тепло так, как мало с кем чувствовала. Он не скупится на проявление чувств, да и в постели он, мягко говоря, не плох.

Но в то же время он одержим фотографией — с тем упрямым фанатизмом, что легко граничит с безрассудством. За годы знакомства я наблюдала такое регулярно. Помятые бамперы. Изрезанные шины.

И этот сезон не стал исключением. Тот опасный и абсолютно бессмысленный маневр под торнадо. Его выбитые стёкла. Случай, когда он чуть не загнал нас на затопленную дорогу. Или когда он улёгся прямо посреди трассы, пока на нас нёсся ураган, — настолько ослеплённый жаждой сделать кадр, что нас чуть не снесло оборванными проводами.

Уэс всегда добивается того, чего хочет. Это качество сделало его успешным фотографом, но что это означает для нас в долгосрочной перспективе? У меня и так есть семья, которая на каждом шагу ставит свои желания и цели выше моих.

Все отношения моей матери начинались с безоблачного неба. Я не раз видела, как её осыпают подарками и нежностью. Месяц. Может, два. А потом её улыбка раз за разом становилась натянутой и натянутой, пока она истощала себя до капли, пытаясь из кожи вон вылезти и стать той, кем эти мужчины хотели её видеть.

И она ни разу даже не попыталась разглядеть неизбежный шторм, затаившийся за горизонтом. То, что наступает после конфетно-букетного периода.

В конечном счёте я всё ещё не знаю, будет ли Уэс ставить меня в приоритет тогда, когда для этого потребуются усилия. Когда мы не будем сидеть в одной машине или хотя бы находиться в одном штате.

Возможно, вчерашняя ночь была ошибкой. Не потому, что я не хотела этого или мне не понравилось — всё как раз наоборот, и в этом-то и проблема. Чем глубже я позволяю ему врасти в моё сердце, тем выше вероятность, что меня просто уничтожит, когда — именно когда, а не если — он начнёт принимать импульсивные и безрассудные решения в ущерб нашим отношениям.

Я отмахиваюсь от этих мыслей. Эмоциональное минное поле под названием «наше будущее с Уэсом» подождёт. Сейчас мы вместе, и пока у меня есть ещё три недели до возвращения в Колорадо, мне незачем судорожно искать ответы прямо сейчас, пока кожа всё ещё хранит его запах.

Сейчас мне нужно разобраться с матерью.

Больше половины её сообщений — привычный сверхдраматичный шантаж и попытки вызвать чувство вины. Никто, видите ли, так и не подстриг грёбаный газон. На неё снова выписал штраф совет жильцов. И она хочет, чтобы я разобралась с этой заносчивой стервой — Шерон Кэмпбелл, председательницей ТСЖ, — и каким-то чудом магически решила её проблемы за пятьсот миль от дома.

Я всё ещё киплю от злости, когда экран телефона снова вспыхивает от очередного сообщения Эрика:

Я чуть не швыряю телефон об стену.

Уэс застаёт меня за свирепым разглядыванием экрана, и мой гнев кипит так сильно, что даже его вид в одном лишь полотенце не способен меня отвлечь.

— Эм, Слоан? Что стряслось за последние десять минут?

— Моя мать. — Я не поднимаю глаз, продолжая с яростной скоростью набивать ответ. — Я в жизни не встречала женщину, настолько упорно стремящуюся быть беспомощной.

— Твои братья оба уехали из города?

— Не-а. — Я саркастично выделяю «а». — Они просто спихнули это на меня.

Уэс протягивает руку и мягко забирает телефон из моих пальцев.

— Они подождут. Сходи в душ, позавтракай, а потом позвони братьям и скажи, чтобы сами со всем разобрались.

Я качаю головой и протягиваю ладонь обратно:

— Не хочу ссориться. Они просто снова начнут искать оправдания.

— Они ищут оправдания, потому что знают, что им это сойдёт с рук, — говорит Уэс без тени злости, но прямо.

Я порываюсь возразить, заявить, что все не так, но это очевидная правда. С каждым годом меня всё сильнее задевает то, что братья никогда не держат слово, хотя сами соглашаются присматривать за мамой, пока меня нет. Сколько раз я задавалась вопросом: что будет, если просто заблокирую их номера на все шесть недель? Но я так и не смогла пересилить себя — и в глубине души отлично знаю почему.

— Мама родила меня в восемнадцать. Иногда я даже не уверена, кто из нас кого растил. — Я выдавливаю натянутую улыбку и обнимаю себя руками за плечи, прежде чем продолжить: — Когда появились братья, на пару лет всё наладилось, но их отец не горел желанием быть мне отчимом. На мамины заскоки у него терпения хватило и того меньше, так что он сбежал, когда мне было восемь.

Уэс кладёт руку мне на бедро ладонью вверх. Я долго смотрю на неё, ощущая странную отстранённость прикосновения от слов, слетающих с моих губ. Требуется гораздо больше усилий, чем следовало бы, чтобы просто накрыть его руку своей.

— И тогда единственным человеком, способным позаботиться обо всех, осталась ты, — тихо произносит он, крепче сжимая мои пальцы.

— Да. Было столько моментов… — Я качаю головой и выдыхаю, словно это может выгнать из меня воспоминания. — Я не хотела, чтобы они знали, как часто она забивала на них. Я на своей шкуре знала, каково это — быть забытой, поэтому сделала всё, чтобы с ними этого не случилось. Они были моей ответственностью. Наверное, какая-то часть меня так и не смогла это отпустить.

— Но они не были твоей ответственностью. Они были обязанностью твоей матери, да и ты сама была её обязанностью. — Уэс с хмурым видом бросает взгляд на мой телефон в своей второй руке. — Я понимаю, почему ты хотела защитить их в детстве. Ты не должна была этого делать, но я понимаю. Они уже взрослые, Слоан. Они никогда не изменятся, если ты продолжишь тащить всё на себе.

Уэс глубоко вздыхает и добавляет:

— Я люблю свою мать, но я потратил кучу времени, впрягаясь в её войну с отцом, только ради того, чтобы она потом делала вид, будто дерьма, которое он ей наговорил, никогда не было. Будто он не крутит романы прямо у неё на глазах. Настал момент, когда я больше не могу этим заниматься. Он почти всю мою жизнь пытался использовать её как оружие против меня. Единственный способ это прекратить — если она сама решит, что с неё хватит. Я знаю, это нелегко, но в какой-то момент нужно просто перестать пытаться починить всё вокруг.

— Знаю. — Я прокашливаюсь, пытаясь избавиться от скребущего чувства, вызванного тем, что Уэс увидел куда больше боли, причинённой мне семьёй, чем мне бы хотелось. Не помогает. — Всё, что ты говоришь, имеет смысл, но… как?

Он дарит мне грустную улыбку и касается губами моего виска.

— Время, — тихо отвечает он. — Время и хороший психотерапевт.

Нервное напряжение немного спадает. Мне всё ещё неловко за свою семейную драму, но от мысли, что Уэс прошёл через то же самое, становится легче. И, возможно, это добавляет мне немного смелости.

Я снова протягиваю руку:

— Мне нужен телефон.

Уэс присаживается на край матраса рядом со мной, пока я набираю Эрика. Как только тот отвечает, я с ходу рявкаю: «Погоди секунду» — и добавляю Сэма в групповой звонок.

— Какого черта, Слоан? — ворчит Сэм. — Я спал. Как нормальный человек в семь утра.

— Твои проблемы, — говорю я.

Коротко взглянув на Уэса, я без оглядки бросаюсь в омут.

— Мне нужно, чтобы вы решили вопрос с маминым газоном. У неё там участок размером с почтовую марку. Уж часик в день у кого-то из вас точно найдётся, чтобы заехать и помочь.

— У меня в гараже завал!

— А у меня планы с Кэсси!

Их возмущённые возгласы перебивают друг друга — так, как я и ожидала.

— А я вообще за пятьсот миль от вас. Не верю, что за последние три недели ни у кого из вас не нашлось ни минуты, чтобы просто подстричь траву.

— Могла бы и сама всё сделать, пока была дома, — бурчит Эрик. — Может, у меня и было бы время, если бы я не тратил его на косяк твоего парня. Ты вообще представляешь, сколько я выгребал это грёбаное стекло?

— Погоди, у Слоан есть парень?

— Ага, — подтверждает Эрик. — Помнишь того чувака, про которого она по пьяни нам все уши прожужжала?

— А-а, я гуглил его. Хороша, Слоан, ничего не скажешь.

— Во-первых, я была дома три недели назад. Даже если бы я тогда подстригла газон, его давно пора стричь снова. — Я прижимаю ладонь ко лбу, изо всех сил пытаясь сдержать раздражение. — Во-вторых, у меня нет времени на этот бред. Кто-то из вас должен поехать, подстричь чёртов газон и не дать маме снова сцепиться с Шерон Кэмпбелл. Кто поедет и когда?

— У меня нет времени.

— Я же сказал, что занят.

— А я, блядь, в Небраске! — практически рявкаю я, сжимая телефон с такой силой, что он почти трещит. Я зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох и изо всех сил пытаюсь вернуть хоть какое-то подобие спокойствия.

Темнота перед глазами не даёт подсказок, но когда я открываю веки, Уэс тихо, так, чтобы его не услышали на том конце провода, произносит:

— Ты сводишь себя с ума, пытаясь всё контролировать. Скажи им об этом.

Я колеблюсь. Задним фоном доносятся наперебой идущие возмущения братьев. Я слышала эту песню столько раз, что она превратилась в белый шум, но я никогда не позволяла им увидеть, чего мне это стоит. Возможно, пора перестать оберегать их и от этого тоже.

— Мне всё равно, — отрезаю я прямо посреди длинного нытья Сэма о том, что из-за этого сорвётся его тренировка. — Это моё личное время. Я только и делаю, что разгребаю дерьмо. Вам обоим пора повзрослеть и перестать ждать, что я решу все ваши проблемы. Вы уже не дети.

Уэс подбадривающе улыбается и сжимает мою ладонь. Я задерживаю дыхание, готовясь к новой порции отговорок. Но вместо этого в трубке воцаряется такая тишина, что я, кажется, слышу оглушительный стук собственного пульса.

— Ты просто лучше уживаешься с мамой, — в конце концов произносит Сэм, и в его голосе впервые слышится раскаяние. — Меня она не слушает.

— Потому что знает, что мы спихнём всё на Слоан, — со вздохом откликается Эрик. — У моего приятеля отец держит фирму по ландшафтному дизайну. Я, наверное, смогу уговорить его подстричь газон за упаковку пива, но с этой стервой из ТСЖ я разбираться не буду.

— Спасибо. — Я делаю ещё один вдох, перевожу взгляд на Уэса и добавляю: — Сэм, ты скоро будешь юристом. Разговор с Шерон станет для тебя отличной практикой ведения переговоров.

— Ладно, — бурчит он. — Попробую, но ничего не обещаю.

Я ошарашенно хлопаю глазами. Братья, может, и злятся, но если они не гонят порожняк — что на них обычно не похоже, — совет Уэса действительно сработал.

— Держите меня в курсе. Не уверена, какая сегодня будет связь.

— Ага, давай. Будь осторожна, — ворчит Эрик и с неохотой добавляет: — Люблю тебя.

— Смотри не улети в страну Оз или куда вы там едете, — подхватывает Сэм, всё ещё обиженно, но всё же добавляет свое: — Люблю тебя.

— И я вас люблю. Передайте маме, что со мной всё в порядке.

Я даю отбой с облегчённым вздохом и без сил откидываюсь на Уэса.

— Поверить не могу, что это сработало, — бормочу я ему в грудь, почувствовав резкую усталость после разговора. — Просто надеюсь, что они действительно сделают всё, что пообещали.

Уэс целует меня в висок и прижимает чуть крепче:

— Видеть, как ты отстаиваешь себя… это было даже сексуально.

Я выпрямляюсь, качаю головой и шутливо толкаю его в плечо:

— Пожалуйста, не употребляй слова «сексуально» и «мои братья» в одном предложении. Гадость какая, — я делаю вид, что меня тошнит, но прекрасно понимаю его мотив и ценю эту попытку разрядить обстановку.

— Справедливо, — он снова наклоняется, так что его губы оказываются у моего уха. — В любом случае, я хочу подробнее послушать о том, как ты обсуждала меня со своими братьями.

— Жаловалась на тебя, — поправляю я, сдерживая дрожь от его низкого голоса. — Только ты способен принять это за комплимент.

Ни один из нас не обмолвился и словом о том, что Сэм назвал Уэса моим парнем.

— Главное, что ты думала обо мне, — произносит Уэс с довольной ухмылкой, а затем громко целует меня в щёку. — Марш в душ со своей сладкой попкой, пока я пытаюсь сообразить нам завтрак.

Охота за штормами — это ещё и бесконечное ожидание. Чаще всего нам удаётся скоротать часы на какой-нибудь автозаправке или стоянке дальнобойщиков. Наличие проточной воды всегда в приоритете, но иногда у прогноза погоды на нас свои планы.

Доехав до середины грунтовой дороги, я заглушаю двигатель, опускаю все четыре стекла и издаю вздох полного удовлетворения. Мы окружены сочными зелёными полями, и на мили вокруг — ни единой живой души. Всё изменится, если шторм пойдёт по предсказанному нами маршруту, но пока здесь слышны только шелест ветра в пшенице и запах раскалённой земли.

Я беру телефон, чтобы бегло проверить радар, а затем открываю уведомления. К моему изумлению, Эрик около часа назад прислал фото свежеподстриженного маминого газона. Сэм, похоже, тоже разобрался со штрафом от ТСЖ, потому что единственные новые сообщения от мамы — это серия жалоб на тему того, как приятно, когда хоть кто-то из её детей о ней заботится.

Я закатываю глаза и даже не пытаюсь отвечать.

— Братья разобрались с газоном?

Заблокировав телефон, я ставлю его в подстаканник и поворачиваюсь к Уэсу с кивком.

— Как ни странно, да. — Я откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю глаза, пока ветерок из открытого окна щекочет кожу. — Поиграем в фрисби, пока я не отключилась? — спрашиваю я с зевком.

— У меня есть идея получше. — Он игриво подмигивает, отстёгивает свой ремень безопасности и тянется к моему. — Когда ты в последний раз целовалась в машине?

— Не считая последних двух недель? — Я смеюсь, не в силах сдержать улыбку, пока он подносит мою ладонь к губам и прижимается к ней открытым поцелуем. — Наверное, лет в пятнадцать.

— Парочка поцелуев — это ещё не полноценные ласки. — Уэс прикусывает мягкую подушечку моей ладони — не больно, но от этого давления по мне пробегает ощутимая дрожь. — Только скажи слово, дорогая, и я покажу тебе, что имею в виду.

— Ты ведь не серьёзно.

Он опускает мою руку и дарит мне взгляд, настолько полный жара, что им можно выжечь окрестные поля.

— Перебирайся сюда и узнаешь.

У меня перехватывает дыхание. Нас же может увидеть кто угодно, если проедет мимо… хотя каковы шансы? С этой дороги даже ракурс для съемки не самый лучший. Просто место, где ловит сеть, чтобы мы могли отслеживать радар, пока шторм набирает силу в ближайшие пару часов.

Прежде чем успеваю передумать, я хватаюсь за плечи Уэса и перебираюсь с водительского кресла на пассажирское — причем под словосочетанием «перебираюсь» я имею в виду «валюсь к нему на колени с грацией мешка с картошкой».

Он со смешком помогает мне выпрямиться, распластав ладонь на моей пояснице. Кончики его пальцев скользят под резинку моих шорт, дразня слегка влажную кожу, пока вторая рука обнимает челюсть.

— Обожаю этот твой взгляд, — вздыхает он, поглаживая мою нижнюю губу большим пальцем.

— Какой ещё взгляд? — ворчу я, пытаясь устроиться поудобнее. Уэс — парень крупный, и хотя у меня не самая маленькая машина, места тут не так уж много, если прибавить к этому мои длинные ноги.

— Тот самый взгляд, когда ты понимаешь, что я всё равно подтолкну тебя к тому, чего ты страстно хочешь, но стесняешься сделать, — говорит он с лукавой ухмылкой.

Я мгновенно забываю о поисках удобного положения для коленей, когда Уэс притягивает меня к себе еще ближе, так что мои бёдра оказываются широко распахнуты поверх его бёдер. Его рука на моей спине опускается глубже под шорты, сжимая изгиб ягодицы, пока его язык жадно вонзается в мой рот. Он целует меня так, словно задыхался целыми днями и я — его единственный шанс глотнуть воздуха.

— Ну что, убедил? — рокочет он мне в ухо, слегка прикусывая мочку.

— М-м-м, не думаю, — шепчу я в ответ, заражаясь его игривым настроем. Он был прав. Я правда этого хочу. И очень сильно. — Что ещё предложишь?

Уэс рычит. Самым настоящим образом рычит, и этот звук отзывается сладостной судорогой прямо между бёдер. Но это ничто по сравнению с тем, как он тянется к моей майке, одним грубым движением сдёргивает вниз её горловину вместе с лифчиком и накрывает сосок мокрым, горячим скольжением языка.

— Чёрт, как хорошо, — задыхаюсь я.

Вся игривость мгновенно улетучивается, уступая место дикой страсти. Каждое движение его языка, каждый лёгкий укус пронзают меня новой вспышкой желания. Я даже не замечаю, как начинаю двигать бёдрами в тщетной попытке найти хоть какое-то трение, пока его ладонь не накрывает меня, фиксируя на месте.

— Мне нужна минута. — С ярким румянцем на скулах, никак не связанным с дующим в окна жарким ветерком, Уэс поднимает глаза к моим. Он тяжело, рвано дышит, и на его лице читается острая нерешительность.

Затем с последним, долгим и полным сожаления взглядом он аккуратно поправляет на мне лифчик и майку.

— Я не хочу, чтобы наш первый раз был на обочине дороги.

Я судорожно сглатываю, запускаю пальцы в его тёмные волосы и пытаюсь унять вожделение. Слыша хрипоту в его голосе и видя нескрываемое желание в его глазах, не уверена, чувствовала ли я себя когда-нибудь настолько желанной. Уж точно не полностью одетой в машине на обочине.

Уэс прижимается к моей ладони, словно огромный кот, жаждущий ласки, и смотрит на меня из-под полуприкрытых век.

— Извини, — произносит он с сокрушённой ухмылкой. — Знаю, я сам начал.

— Не за что извиняться. — Я касаюсь легким поцелуем его губ и собираюсь перебраться обратно на водительское сиденье, но он крепче сжимает руки на моей талии.

— Мне нравится держать тебя, — тихо говорит он, откидываясь глубоко на спинку кресла и увлекая меня за собой. Для таких объятий слишком жарко, даже несмотря на ветерок, но я всё равно прижимаюсь щекой к его плечу, наслаждаясь близостью.

Я медленно провожу пальцем по его плечу, задевая одну из татуировок с птицами. Сегодня на нём простая майка, открывающая изгиб бицепсов и россыпь птиц, которые, как я теперь знаю, тянутся прямо с его груди.

— Я сделал их в восемнадцать. В детстве мои родители постоянно ругались. Впрочем, как и сейчас.

Уэс проводит ладонью по моей спине — успокаивающее прикосновение, которое, как мне кажется, нужно ему самому не меньше, чем мне. В его голосе слишком чётко эхом откликаются мои собственные слова о детстве — глухая, давняя боль, которую не заглушить никакими словами. Я касаюсь губами одной из татуировок и получаю в ответ тихий вздох.

— Когда я был маленьким, то во время их скандалов прятался в шкафу и мечтал о побеге, — продолжает он. — До рукоприкладства у них не доходило, но то, что отец говорил ей… О ней, обо мне… Я просто мечтал улететь куда-нибудь подальше. А записался на тату в основном для того, чтобы взбесить его. Он ненавидит татуировки. Твердит про чушь о настоящих мужиках, которым не нужно уродовать своё тело. Но потом я увидел этих птиц и подумал: если уж показывать старику средний палец, то так, чтобы это имело смысл лично для меня.

— И что он сказал, когда увидел?

Уэс горько ухмыляется, и его грудь под моей щекой вибрирует:

— Что из меня получается именно такое позорище, каким он меня всегда и считал.

Я резким движением поднимаю голову. Любой человек, выросший в любящей семье, был бы поражён тем, насколько спокойно выглядит Уэс, делясь тяжелым воспоминанием, но мне этот взгляд хорошо знаком. Так смотрят, когда понимают: глупо расстраиваться из-за одной-единственной раны, когда их были тысячи от тех самых людей, которые должны были нас защищать.

Я не говорю, что мне жаль. Это звучит слишком обесценивающе. Вместо этого я показываю ему, что понимаю его, единственным доступным мне способом.

— Мне было девять, когда мама впервые забыла про день рождения Эрика. Она ушла на очередное свидание, и было так поздно, что работала только круглосуточная заправка. Но я просто не могла допустить, чтобы он пошёл в школу в свой день рождения без кексов. Поэтому, когда он спросил меня, испечёт ли она их, я соврала, отправила его спать и на деньги, которые соседка дала мне за расчистку дорожки от снега, купила готовую смесь. — Я качаю головой при воспоминании и издаю смешок без тени веселья. — Эти бедные дети потом ещё несколько дней, наверное, выковыривали скорлупу из зубов, но у Эрика были кексы.

— У него была сестра, которой было не всё равно, — тихо произносит Уэс, теребя кончик моей косы. — За такое не жалко и хрустящих кексов.

Следующий час мы проводим за обменом воспоминаниями о детских «боевых действиях». Я рассказываю Уэсу, как помогала братьям с уроками и подделывала мамину подпись на бланках разрешения, которые она забывала подписать. Как привозила её домой из баров задолго до того, как получила права. Как в пятнадцать лет устроилась на работу с оплатой наличными в конверте, потому что была слишком мала для официального трудоустройства, и потратила эти деньги на свою первую камеру.

Я смеюсь, когда он рассказывает, как мама тайком уводила его на кухню и пыталась научить готовить, пока отца не было дома по работе. Но моё сердце разрывается, когда он описывает их холодные, чинные праздники. Я изо всех сил старалась подарить братьям праздник в те годы, когда мама была поглощена собственной жизнью, чтобы вспомнить о детях, всё ещё верящих в Санту. Пусть наше празднование трудно было назвать веселым, это всё равно было лучше той ледяной тишины, про которую рассказывал Уэс.

Спустя какое-то время разговор затихает. Мы оба вспотели — ветерок слабо спасает от палящего солнца, — но проходит ещё много времени, прежде чем я перебираюсь обратно на своё сиденье.

А когда вечером, в крошечном баре, забитом нашими друзьями, Уэс тянется к моей руке, я ловлю себя на мысли: возможно, мы сможем найти друг в друге то, чего нам так не хватало всю жизнь.

После пары коктейлей и одного вовсе не тайного поцелуя у барной стойки накануне вечером новость о том, что мы с Уэсом вместе, стремительно вырывается за пределы нашего близкого круга. Многозначительные взгляды и не слишком-то тихий шёпот в духе «Ну наконец-то!» и «Давно пора!» встречают нас уже на очередной заправке, где мы собрались в ожидании формирования штормов.

Пока Уэс идет внутрь пополнить наши запасы воды, я пересекаю парковку и направляюсь к Трейси, которая вальяжно растянулась на скамейке для пикника, подставляя лицо солнцу. Рядом с ней сидит Мэтт и с хмурым видом что-то с усердием набивает в телефоне.

Трейси сдвигает солнцезащитные очки на лоб, прищуривается на пару секунд и хитровато ухмыляется:

— Выглядишь до приличия отдохнувшей, Слоан. Интересно, с чего бы это?

— Даже не начинай, — предупреждаю я её. — Ни слова. Ни от тебя, ни от него.

Мэтт поднимает руки и качает головой с наигранным отчаянием:

— Я просто говорю: могла бы подождать до конца сезона, и я не попал бы на сотню баксов.

Трейси усмехается и дразняще помахивает пальцами перед носом жениха:

— Не умеешь проигрывать — не берись.

— Ты в курсе, что у нас вообще-то общий счёт в банке? — Мэтт качает головой, а затем поворачивается ко мне: — А если серьёзно, наблюдать, как вы двое ходите кругами друг вокруг друга последние два года, было просто мучительно. Рад, что вы наконец разродились.

Я хлопаю глазами:

— Ходим кругами?

— Как два хищных льва, — подтверждает Трейси, толкая меня плечом. — Этот мужчина уже вечность смотрит на тебя так, будто ты лакомый кусочек. Ты правда не замечала? Потому что ты отвечаешь ему тем же.

— На Уэса все так смотрят. — Я по привычке бросаю взгляд через плечо и легко нахожу его в толпе охотников, которых знаю не слишком хорошо. Уэс закинул голову назад, а его плечи сотрясаются от смеха. На пару секунд наши взгляды пересекаются и сцепляются, его выражение лица мгновенно меняется на обжигающую нежность, пока кто-то не хлопает его по плечу, заставляя неохотно отвернуться.

— Не-а, не так, — фыркает Трейси. — Главное, не забудьте позвать нас на свадьбу.

— Мы не… У нас ещё ничего… Прошло всего две недели! — пищу я, всплескивая руками. — Понятия не имею, что будет, когда я вернусь в Колорадо. Всё это может рухнуть в любой момент.

— Да брось. Будет горячий секс по телефону, — без колебаний выдаёт Трейси как раз в тот момент, когда к нам подходят наша подруга Андреа со своей сестрой Эшли. Они скорее подруги Трейси, чем мои, но я всё равно дружелюбно машу им рукой.

— У кого тут секс по телефону? — интересуется Эшли с сомнительным азартом в улыбке. — Привет, Слоан. Заждались тебя в этом сезоне. Видела, вы с Талботом в паре охотитесь. И как так вышло?

— Эм, долгая история.

— Слышала, там дело не только в охоте, — с нескрываемым любопытством откликается Андреа, переводя взгляд с меня на Уэса. — Все же знают, что он уже не первый год от тебя без ума.

«Все» — это они явно перегнули. Я судорожно сглатываю и пытаюсь перевести всё в шутку. Страсть — да, безусловно. Уэсу я небезразлична, но называть это любовью — перебор.

Не имея ни малейшего желания обдумывать это дальше, я оставляю подруг сплетничать и иду к Уэсу. Он обнимает меня за плечи почти неосознанно и притягивает к себе. Подшучивания возобновляются с новой силой, и хотя у меня неприятно сосёт под ложечкой от того, что моя личная жизнь снова стала главной темой для обсуждений, Уэс сносит это с смущённой ухмылкой. Игнорируя подколы, он целует меня в висок. Обаяние жеста вступает в конфликт с нарастающим дискомфортом, который я так изо всех сил пытаюсь подавить.

Чем публичнее всё это становится, тем на большее количество вопросов мне придётся отвечать в следующем году, если всё развалится.

— Ты как? — тихо спрашивает Уэс, прикоснувшись губами к моему уху.

Я киваю. Пожалуй, мы оба понимаем, что это не совсем правда, но тяжесть его руки на моих плечах действительно помогает. Мы проходим через это вместе.

К счастью, тема меняется, когда к нам подходят Трейси, Мэтт и их друзья. Пока Трейси лежала, я и не заметила, что помолвочное кольцо снова на её левой руке — бриллиант ярко переливается на солнце.

Эшли, видимо, тоже заметила его только сейчас. Она восторженно визжит и хватает Трейси за руку:

— Оу, вживую оно ещё красивее!

Андреа бесцеремонно отталкивает сестру локтем, разглядывая кольцо с умилением:

— По-моему, я так и не слышала историю вашей помолвки.

Трейси сияет, глядя на Мэтта:

— Мы были в походе. Он остановился и сказал, что ему нужно завязать шнурок. И вдруг ни с того ни с сего достаёт это потрясающее кольцо.

— Не ни с того ни с сего, а из кармана, — смеётся Мэтт, обнимая её за талию. — Из кармана на молнии! Ты представляешь, как я боялся выронить его где-нибудь на тропе?

— А когда свадьба? — интересуется Андреа.

Улыбка Трейси слегка угасает, и в моей голове эхом откликаются её слова, сказанные пару недель назад. Она натягивает сдержанную улыбку:

— Дату пока не назначили.

Её родители не то, чтобы ненавидят Мэтта, но они совсем не в восторге от того, что он совсем не похож на того правильного, ходящего в церковь парня, которого они мечтали видеть её мужем. Трейси немного рассказывала мне об их мнении, но сейчас по её лицу видно: очень многое она просто держит в себе.

— Мои родители вовсю давят, требуют традиционный набор: церковь, белое платье и триста гостей, из которых я с натяжкой знаю половину. Это последнее, чего хочется нам обоим, — поясняет она для всех остальных. — Нам правда стоит просто рвануть в Вегас. Свадьбы — это бесконечный стресс и гигантская пустая трата денег. — Трейси ахает, прикрывает рот руками и с ужасом смотрит на меня: — В смысле, твоя работа — это не пустая трата денег!

Я отмахиваюсь от неё, ничуть не обидевшись:

— Я вижу всю эту свадебную кухню изнутри. Всё понимаю. Если я когда-нибудь и выйду замуж, то точно без всей этой суеты. Только друзья и яркое солнце. — Превозмогая чувство вины, я выдавливаю улыбку и добавляю: — Ах да, и толковый фотограф.

Я делаю вид, что не замечаю, как Уэс напрягается при моих словах «если я когда-нибудь выйду замуж».

Пока компания смеётся, лицо Мэтта принимает задумчивое выражение.

— Слушайте, — медленно начинает он, крепче обнимая Трейси за талию. — Почти все наши друзья здесь. Мои родители всего в паре часов езды отсюда. Мы могли бы пожениться прямо в поле. — Его взгляд останавливается на мне, полный надежды: — И мы даже могли бы уговорить Слоан сделать нам снимки.

— Свадьба охотников за штормами! — Трейси буквально расцветает, и искренний восторг захлёстывает её впервые с тех пор, как разговор зашёл о помолвке. — Погоди, ты серьёзно? Мне бы это безумно понравилось!

Внимание всей компании мгновенно переключается на меня. Я на секунду замешкалась, сбитая с толку грузом оправданий и ожиданий, но надёжная фигура Уэса рядом возвращает мне уверенность. К тому же снимки получатся просто эпическими.

— С радостью! — Я смущенно улыбаюсь и добавляю: — Понятия не имею, как оформить всё юридически правильно, но уж как снимать штормы и свадьбы — точно знаю.

— Боже мой, спасибо! — визжит Трейси и бросается мне на шею. — Я собиралась просить у тебя контакты фотографов в Лос-Анджелесе, когда мы определимся с датой, но этот вариант мне нравится в миллион раз больше!

— Обещаю, у вас будут лучшие свадебные кадры, на какие я только способна, — отвечаю я, обнимая её в ответ.

Когда Трейси отпускает меня, Мэтт с довольным видом снова притягивает невесту к себе:

— Ты уверена, что не против, Слоан? Мы обязательно оплатим твой обычный гонорар.

— Просто скажите мне где и когда. — По поводу оплаты я поспорю с ними позже. Трейси для меня — самый близкий человек, почти лучшая подруга. Ни за что на свете я не возьму с неё больше, чем стоимость хорошего ужина.

К тому же я до смерти устала от съёмки пышных, постановочных свадеб с капризными невестами и ещё более требовательными мамами. Трейси и Мэтт совсем не такие. Они двое гиков-фотографов, которые обожают штормы и просто хотят расписаться без лишней суеты. Здесь не будет свекрови или тёщи, явившейся на торжество в белом платье, которое мне потом придётся кропотливо перекрашивать в фотошопе на каждом кадре. Не будет огромной семьи из двадцати человек, которых нужно загнать в один кадр, а потом уныло пересаживать головы в редакторе, чтобы все выглядели прилично.

Именно такую свадьбу я сняла бы с огромным удовольствием.

Мы общаемся ещё немного и составляем примерный план: устроить всё примерно через неделю, чтобы дать Трейси и Мэтту время уладить свои организационные вопросы. Не то чтобы они остались с этим один на один — предложения помочь с тортом или цветами сыплются со всех сторон. Кто-то даже вызывается сгонять в кондитерскую к Мэй за пару дюжин пончиков.

Отвлекшись на мысли о потенциальных ракурсах для съёмки, я чуть не прослушала своё имя. Уэс качает головой с нежной улыбкой, будто точно знает, о чём я задумалась. Привлекая моё внимание, он указывает на парня в нескольких шагах от нас, которого я, кажется, видела всего однажды.

— Адаму нужно прикурить. У тебя же есть провода в аварийном комплекте?

— О, да, конечно. — Я протягиваю руку к Уэсу за ключами от машины. Поскольку на его шортах есть нормальные карманы, а не то жалкое подобие, которое делают на женской одежде, он превратился в нашего хранителя ключей. — Где ты припарковался?

— Да я не хочу тебя напрягать. Уэс сам может сделать.

Я прищуриваюсь. Теперь я вспомнила, почему Адам кажется мне знакомым. Это тот самый тип, который на прошлой неделе увидел меня за рулём и отпустил ехидное замечание о том, что Уэс «разрешает мне водить». Я даже не стала говорить об этом Уэсу — оно не стоило потраченных нервов.

Но я уверена: нежелание «напрягать» меня не имеет ничего общего с тем, почему Адам так настаивает, чтобы этим занялся Уэс.

Уэс пожал плечами:

— Машина Слоан, провода Слоан. — Он всё ещё держится в своей обычной дружелюбной манере, но теперь я знаю его слишком хорошо. В его голосе проскальзывают стальные нотки.

— Да ладно тебе, парень, она же не умеет…

— Мы всё равно уезжаем, — перебиваю я. Это не совсем правда. Мы собирались уехать минут через десять, когда Трейси и Мэтт допьют свой кофе и заберут перекус, но они поймут.

Я поворачиваюсь, чтобы идти к машине. Уэс не роняет ни слова, но его рука на моих плечах — знак молчаливой поддержки, за который я искренне благодарна. Я прижимаюсь к нему ближе, успевая услышать тихое «Придурок», процеженное им сквозь зубы.

— Эй, да ладно вам, чувак! — протестует Адам нам в след. — Это же просто шутка была!

Уэс останавливается, шумно вдыхает носом воздух и оглядывается через плечо:

— Ну так объясни её, — спокойно говорит он. — Шутки же должны быть смешными, верно?

— И ты бросишь меня здесь только потому, что твоя девчонка не понимает шуток?

— Нет. — Уэс переводит взгляд на меня, и на его лице на мгновение вспыхивает жёсткое выражение, прежде чем он снова обращается к Адаму: — Ты сам всё испортил, парень. Поработай над своим юмором.

Мы оба игнорируем его следующие возмущения. Я не произношу ни слова, пока мы не отъезжаем на добрую четверть мили, и даже тогда из-за бурлящего внутри гнева выдавливаю еле слышное:

— Спасибо.

— Не за что меня благодарить. — В голосе Уэса сквозит отвращение, а от нахлынувших эмоций его южный акцент становится только ярче. — Я не замечал этого раньше, но, похоже, тебе приходится терпеть слишком много дерьма в свой адрес.

— Вот почему я так хочу попасть на обложку, — тихо говорю я. — Мне бы очень хотелось заткнуть рты всем этим мудакам. — Я принудительно разжимаю пальцы на руле, пока они не затекли, и выдыхаю воздух, который, кажется, удерживала всё это время. — Но я бы лучше сосредоточилась на свадьбе Трейси и Мэтта. Готов поработать моим ассистентом?

Уэс смотрит в окно, на его скулах ходуном ходят желваки, а дыхание остаётся медленным и размеренным — будто ему приходится прикладывать усилия, чтобы успокоиться. Я тянусь через переднее сиденье и сжимаю его пальцы своими. Я ценю то, насколько ему не всё равно, но мне совсем не хочется тратить ни минуты на очередного мудака с его идиотским мнением.

— Я никогда не снимал свадьбы, — вздыхает в конце концов Уэс. Он слегка сжимает мои пальцы и прижимается губами к тыльной стороне ладони. — Но, конечно, я тебе помогу, дорогая. Сделаю всё, что нужно.

— Я всё тебе покажу, — обещаю я. — Ты отлично справишься.

— Какое оборудование ты обычно используешь? У меня с собой есть пара разных объективов. Но ни вспышки, ни отражателей нет.

— У меня тоже, — признаюсь я с ухмылкой. — Но мы справимся. Мой лучший портретник остался дома, но Трейси и Мэтту вряд ли понадобятся постановочные портреты.

— Мы не так уж далеко от Колорадо. Можем мотнуться к тебе домой и забрать твоё привычное снаряжение.

Мы уже говорили о том, чтобы докатать этот сезон вместе. Уэс ни разу не колебался с момента того разговора — но, с другой стороны, был ли у него выбор? Не мог же он бросить меня и остаться без машины, на которой мы приехали. И сейчас мы ближе всего к Колорадо за последние несколько недель.

— Не думаю, что мы многое упустим, — продолжает Уэс, не отрываясь от своего планшета. — Завтра всё равно день без штормов, только машину помыть, а вот послезавтра на севере обещает быть интересно. Мы могли бы сделать крюк к тебе домой и заночевать там вместо отеля. Заберёшь оборудование, да и поспим по-человечески после такой гонки. Если ты не против, я за этот вариант.

Я отпускаю его руку и тянусь к бутылке с водой, чтобы дать себе время подумать и справиться с внезапно уколовшим чувством тревоги. В его словах есть смысл. Я вымотана, и хотя могла бы обойтись тем, что есть, мне действительно не помешал бы оставленный дома объектив.

К тому же у нас в распоряжении будет почти вся ночь. В тишине моего дома, подальше от картонных стен отелей.

Что же до липкого страха, что Уэс передумает, как только ключи от его машины окажутся у него в кармане… Что ж, если всему и суждено закончиться, то лучше я узнаю об этом сейчас, прежде чем увязну ещё глубже.

— Значит, едем в Колорадо.

Небо над горными пиками только успело окраситься в розовый, когда мы заехали на мою подъездную дорожку. Внедорожник Уэса, чей новый лобовик блестел в гаснущем свете, стоял там, где и обещал Эрик.

От этого вида в груди странно защемило. За все пять лет с момента покупки дома меня здесь не ждал никто, кроме семьи, — а их незваные визиты никогда не кончались добром. Каково это — возвращаться домой к кому-то?

Каково это — возвращаться домой к Уэсу?

Внезапная тоска от этой мысли ошеломила своей силой. Я заглушила двигатель и откинулась на спинку сиденья, не поворачиваясь к нему, чтобы он не прочёл желание, наверняка написанное у меня на лице. Это было слишком. Слишком опасно, пока я всё ещё не до конца верила, что он погружён во всё это так же сильно, как говорит. Как бы мне ни хотелось обратного, вереница маминых мужчин научила меня одному: самые жестокие разочарования в жизни часто завернуты в красивейшие слова.

Уэс потянулся к ручке двери:

— Думаю, стоит зайти в дом.

— Отдохнуть от машины будет просто счастьем, — ответила я со смешком, который, хотелось верить, не прозвучал так натянуто, как ощущался.

Обогнув меня рукой, он помог прихватить вещи, и мы направились к крыльцу.

— Если завтра до отъезда будет время, я починю эту ступеньку-убийцу, — проворчал Уэс, переступая через подгнившую доску. — Это не займёт много времени, зато я буду спокоен, что ты не покалечишься. — Он зевнул, дожидаясь меня у двери, пока я возилась с замком и делала вид, что меня абсолютно не трогает то, с какой будничной естественностью он рвётся починить вещь, до которой у меня руки не доходили целый год. — Думаю, закажем пиццу и ляжем пораньше. Ты как?

Словно мы самая обычная пара, которая только что вернулась домой и собирается провести вечер, уютно свернувшись на диване. Это была лишь мимолётная вспышка той жизни, которую я только что представляла, — и она мне понравилась чересчур сильно.

— Главное, чтобы к пицце было хоть что-то зелёное, — сказала я Уэсу, когда мы ввалились в дом. — И мне плевать, какую безумную плату за доставку они захотят. Мы сегодня больше никуда не поедем.

— Чего бы тебе хотелось? Я сам всё оформлю.

Я хлопнула глазами:

— Ты ведь это серьёзно?

Он странно посмотрел на меня и пробормотал что-то неопределённое про низкую планку и людей с лопатами.

— Это всего лишь пицца, дорогая.

— Знаю. Просто… — Я вспыхнула. — Это правда приятно, вот и всё. Я устала постоянно всё решать. А ты не заставляешь меня это делать.

Только в этот момент я осознала, насколько это правда. За три с половиной недели в пути я не могла вспомнить ни одного случая, чтобы Уэс в конце дня повернулся ко мне и потребовал ответа, что у нас на ужин. В большинстве случаев он заранее просматривал варианты и предлагал мне два-три на выбор. Это делало процесс настолько лёгким, что я даже не замечала, как принимала решение.

— Мне нравится заботиться о тебе. — Уэс прижался губами к моему виску. — Иди отдыхай. Не против, если я заброшу вещи в стирку, пока мы здесь?

— Если я попрошу тебя прихватить и мои, они потом не сядут на три размера? — спросила я. В моём тоне была доля шутки.

Он качнул головой и издал тихий звук:

— Слоан, дорогая, я знаю, что у тебя есть причины так думать, но очень хочу, чтобы однажды ты перестала видеть во мне такого же бесполезного человека, как твои братья.

— Я вовсе не это… — Румянец вины мгновенно залили мои щёки, несмотря на его мягкий тон. — Извини. Я просто…

— Тебе не за что извиняться. — Уэс ласково взял меня за подбородок, запечатлел невесомый поцелуй на лбу и указал на дверь, ведущую в подвал: — Прачечная там?

Я киваю и провожаю его взглядом, после чего забираю сумку с камерой и направляюсь в свой кабинет, пока в голове бушует настоящий ураган эмоций. Я даже не пытаюсь включать свет — просто сбрасываю сумку на кресло и проскальзываю в спальню, чтобы переодеться во что-то более удобное. Вот только, открыв шкаф, я прохожу мимо привычных спортивных штанов и достаю длинное платье-макси — из мягкой ткани, приятно прилегающей к коже, с довольно глубоким декольте. Ткань настолько тонкая, что платье больше похоже на ночнушку, но, поскольку я ношу его исключительно дома, меня это никогда не смущало.

Вряд ли Уэс будет против.

Я всё ещё распутываю пальцами остатки своей косы и с зевотой возвращаюсь в гостиную в тот момент, когда он выходит из подвала. Он тоже переоделся: теперь на нём свободные серые спортивные штаны и очередной чёрный топик. Уэс замирает, всё ещё держась за дверную ручку, и усталость на его лице мгновенно уступает место голоду.

— Мне нравится это платье.

— А мне нравятся эти штаны. — Я позволяю своему взгляду опуститься ниже. — Хотя искренне надеюсь, что в люди ты в них без белья не выходишь.

Он от неожиданности прыскает со смеху. Уэс бросает взгляд вниз, будто до этого не подозревал, что его штаны абсолютно не оставляют места для фантазии. Похоже, мы подумали об одном и том же.

— Но мы ведь и не на людях, верно? — подначивает он с довольной ухмылкой.

Я издаю радостный писк, когда он подхватывает меня на руки, утягивает вместе с собой на диван и целует так, будто мы не виделись не десять часов, а десять месяцев. Лишь затем он с неохотой отстраняется:

— У тебя есть любимое место или мне самому выбрать?

Я выхватываю телефон из его рук и открываю сайт моей любимой пиццерии. На пару минут мы ввязываемся в шуточный спор из-за начинки (пепперони и ананасы идеально сочетаются, а Уэс абсолютно не прав насчёт оливок), но как только заказ оформлен, он отбрасывает телефон на пуфик и играет бровями. В его глазах вспыхивает азартный огонек:

— Сказали, от тридцати до сорока минут. Чем думаешь заняться до этого времени?

Его игривый настрой мгновенно передаётся мне. Я задумчиво постукиваю по подбородку, делая вид, что это сложнейший вопрос, и невинно распахиваю глаза:

— Продуктовый всего в десяти минутах отсюда. Тебе нужно что-нибудь, пока мы снова не уехали? Думаю, я могла бы взять воды, может, пару яблок…

Моё хихиканье обрывается, когда Уэс мягко опрокидывает меня под себя на диван, а его ладони скользят по моему телу.

— Есть в тебе в этом платье что-то такое, от чего я теряю контроль, — сдавленно шепчет он. — Ты ведь на самом деле не хочешь ни в какой магазин?

Я качаю головой, тянусь к нему, обвиваю руками его шею и притягиваю ближе. Сначала мы целуемся медленно; его вес приятной тяжестью прижимает меня к дивану, а вокруг слышен только его запах. Никто из нас не торопится. Чувственные поцелуи постепенно становятся всё горячее, нежные ласки перерастают в движение, когда мои ногти впиваются в его плечи, а его пальцы скользят вверх по моему бедру.

— Готов поспорить, что смогу довести тебя до финиша до того, как приедет пицца, — низко урчит Уэс, одной рукой собирая в кулак ткань моего платья. — Проверим?

У меня перехватывает дыхание. Неутолённая жажда между ног буквально кричит: «Да, пожалуйста!», но мне совсем не хочется быть застигнутой врасплох курьером.

— Они могут приехать в любой момент, — уклоняюсь я, бросая взгляд на часы. Прошло уже двадцать минут.

— Значит, придется действовать быстро. — Уэс снова целует меня, хотя его рука остаётся без движения, пока я не процеживаю сквозь зубы «Да к чёрту всё» и не тяну его за затылок вниз.

Возможно, дело в том, что я отчаянно жаждала снова ощутить его прикосновения, а может, он просто чертовски хорош в этом, но Уэс доводит меня до предела с ювелирной точностью. Меньше чем через десять минут я срываюсь в пропасть: грудь тяжело вздымается, а оргазм накрывает волна за волной.

Тяжело дыша, я почти не воспринимаю звук жужжащего на пуфике телефона. Уэс с хищной ухмылкой облизывает пальцы, излучая гордое удовлетворение. Я уже собираюсь затянуть его обратно к себе, когда телефон жужжит снова.

Он бросает взгляд на экран и издаёт тихий смешок:

— А вот и пицца, — произносит он, безумно довольный и слегка запыхавшийся, помогая мне поправить платье и сесть. — Я же говорил, что успею.

— Заметь, я и не спорила. — Подрагивающим пальцем я указываю вдоль по коридору в сторону ванной. — Иди открывай дверь. А я пойду приведу себя в порядок после того, что ты устроил.

И сделаю вид, что мои ноги не дрожат, а мышцы не содрогаются от мелких спазмов угасающего наслаждения.

— Тебе понравилось. — Уэс бросает взгляд вниз и самодовольно ухмыляется, глядя на более чем очевидный бугор, обтягивающий его спортивные штаны. — Но, эм, как мне идти к двери? Тут небольшая проблема.

Я уверенно провожу ладонью по его штанам поверх ткани:

— Не вижу никаких проблем.

Он прижимается к моей руке, хоть из его груди и вырывается сдавленный смешок:

— Хочешь нанести курьеру психологическую травму?

— Хорошо, что мы выбрали бесконтактную доставку, — напоминаю я ему, прежде чем убрать руку и сделать шаг в сторону ванной. — Может, после еды посмотрим, на что ещё ты готов поспорить?

— Мне не нужно выигрывать споры, когда у меня есть ты, — произносит Уэс с такой искренностью, от которой у меня мгновенно перехватывает дыхание и сжимается горло. А затем он хитровато ухмыляется: — Даже если ты дикарка, неспособная оценить всё великолепие оливок в пицце.

Покончив с едой, Уэс отправляется в подвал, чтобы перебросить вещи в сушилку, а я принимаюсь убирать со стола. Предвкушение делает мои движения неловкими. По негласному договору ни один из нас не пытался зайти дальше невинных ласк, несмотря на то что почти каждую ночь мы делили один номер в отеле. Мы просто были настолько вымотаны, что с трудом держали глаза открытыми.

Сегодня же в нашем распоряжении всё время мира. Быстрая и горячая разрядка, которую Уэс устроил мне на диване, ничуть не умерила моё желание; скорее, это была лишь разминка.

И то, что он сам всё это время ходит заведомо на взводе, нисколько не помогает.

Я бросаю взгляд в тёмный коридор, ведущий в спальню. Мы всё ещё о стольких вещах не поговорили. С каждым днём, приближающим конец моего сезона охоты, всё отчетливее прорисовывается вопрос «А что потом?», повисая гигантским знаком вопроса на горизонте. Физическая близость с Уэсом и без того слишком глубокая. Я уже привязалась к нему сильнее, чем следовало. И если всё окажется для него просто игрой, меня это просто уничтожит. Разумно ли прямо сейчас затягивать ещё один узел на наших эмоциональных связях?

Я так и не спросила его снова про машины, хотя мы уже здесь. Теперь, когда этот выбор он делает без риска остаться за сотни миль от дома.

Уэс находит меня на кухне — я стою, держа стакан с водой и опершись свободной рукой о столешницу. Из-за нервного напряжения я сжимаю стекло слишком сильно. Всё будет хорошо. Я хочу этого. Хочу его. Он хочет меня.

И всё же мне до смерти страшно рушить эту последнюю стену между нами.

Уэс останавливается напротив, между его бровями залегает лёгкая складка. Он протягивает руку и мягко заправляет выбившуюся прядь мне за ухо.

— Что происходит в твоей красивой головке, дорогая?

— Ничего. — Я выдавливаю улыбку, допиваю воду и ставлю стакан в раковину. Он не сделал ничего, что могло бы заслужить мои сомнения. Я достаточно ходила к психотерапевту, чтобы понимать: знакомый хаос мне привычнее и понятнее, чем покой. На диване всё было отлично. Не стоит портить вечер своими тревогами. — Пойдём спать?

— Только после того, как ты скажешь, что тебя тревожит, — произносит он из-за моей спины. Уэс стоит так близко, что я практически чувствую исходящее от него тепло, но он не прикасается ко мне. Словно я дикая кошка, которую он боится спугнуть.

Даже запутавшись в водовороте сомнений, я понимаю: Уэс не заслужил того, чтобы на него шипели. Он был со мной предельно честен. И куда более терпелив, чем я того заслуживаю. Приехать сюда с мыслью проверить его, проверить нас… в этом вся моя мать. Держать свои страхи при себе, делать вид, что всё в порядке, лишь бы сохранить видимый мир, — это тоже наследие, доставшееся от неё.

И Уэс видит меня насквозь.

Я беспомощно смотрю на него, пытаясь преодолеть инстинкт спрятаться в свою раковину. Его лицо остаётся открытым, поза — расслабленной. Терпеливый. Уэс чертовски терпелив со мной. Даже сейчас он мог бы легко принять мою отговорку.

Я так отчаянно пыталась не повторить судьбу матери. Не выбирать мужчин, которые оставляют после себя руины. Но ведь и она никогда не была безгрешна в своих отношениях: постоянно что-то скрывала, играла роли. Если я продолжу идти по этому пути, я в конце концов отравлю то хрупкое чувство, что росло между нами эти недели.

— Я говорила тебе, что не играю в интрижки, — наконец выдавливаю я едва слышным шёпотом.

— Я помню. — Уэс медленно проводит рукой по волосам и вглядывается в меня; беспокойство на его лице сменяется чем-то более пристальным, и он глубоко вздыхает: — Я же сказал… неужели всё это время тебе казалось, что у нас просто интрижка?

Я не знаю, как объяснить ему этот хаос у себя в голове. Как донести, что я паникую именно потому, что всё это ни разу не похоже на лёгкую интрижку. Что с того самого момента, как он сказал, что между нами не может быть ничего поверхностного, мне до дикой боли в груди хотелось ему поверить. И что там, в самых тёмных уголках избитого сердца, меня до ужаса пугает мысль: я начала хотеть куда большего, чем когда-либо считала возможным.

— Нет, — тихо отвечаю я. — В том-то и дело, что на лёгкую интрижку это нисколько не похоже.

— Вот и отлично, потому что и мои чувства к тебе — это не лёгкая интрижка, Слоан. Но ты ведь заговорила об этом не просто так. — Каждое слово он произносит сдержанно, но я знаю Уэса достаточно хорошо, чтобы разглядеть досаду, скрывающуюся за показательным спокойствием. — Поговори со мной, дорогая.

— Уэс, я… — Через силу втянув воздух в лёгкие, я откидываюсь назад, упираясь спиной в столешницу, и крепко впиваюсь пальцами в её край, пытаясь вернуть земле уходящую из-под ног почву. — Тебе не кажется, что всё происходит слишком быстро? Мы о стольком ещё не говорили. О реальной жизни. О действительно важных вещах.

— Так давай поговорим. — Он делает шаг назад, затем ещё один, пока сам не опирается на противоположную столешницу. — «Быстро» — это не всегда плохо, — мягко говорит он. — По крайней мере, не для меня. Иногда, когда ты чувствуешь, что это «твой» человек, ты просто это знаешь.

У меня перехватывает дыхание от подтекста его слов, но я не готова прямым текстом спросить, имеет ли он в виду то же самое, о чём подумала я. Я опускаю взгляд в пол, разглядывая трещинки на плитке, которые всё собиралась заделать, и пытаюсь добраться до сути.

— Моя мама прыгает из одних отношений в другие. С самого первого дня она бросается в них с головой. И так всю мою жизнь. Каждый раз она твердит, что уверена на все сто. Но ни одни эти отношения не закончились хорошо — включая три брака.

— Ты — не твоя мать. — Уэс отталкивается от кухонного гарнитура, делает шаг ко мне и останавливается, сложив руки на груди. — У меня не так много критичных условий. Во всяком случае, когда дело касается тебя. Ты уже знаешь, что я постоянно в разъездах. Для тебя это станет проблемой в будущем?

Я кусаю губу, проклиная себя за ту тень боли, что мелькает на его лице из-за моей запинки:

— Это будет непросто, — признаюсь я. — Но нет, для меня это не проблема. Я и сама всё чаще уезжаю на съёмки свадеб в другие города.

— Минус один вопрос. Я не то, чтобы очень привязан к Хьюстону. Ты хочешь остаться здесь, поближе к семье?

— Не столько к семье, — я пожимаю плечами, чувствуя, как напряжение начинает спадать благодаря его деловому, практичному подходу. — Но мне нравится жить рядом с горами.

— Хорошо. — Уэс тихо выдыхает. — Теперь действительно важный вопрос. Дети?

Я качаю головой, внутренне готовясь к его реакции:

— Учитывая, что я практически вырастила своих братьев… нет, это не для меня.

— И не для меня. — Он разжимает руки, подходит и становится рядом со мной, принимая точно такую же позу — упершись ладонями в столешницу за спиной. — А как насчёт брака? Не прямо сейчас, — быстро добавляет он, вероятно, потому что у меня чуть глаза на лоб не вылезли. — Но когда-нибудь потом.

— Думаю, да, — шепчу я. От масштаба этой мысли сердце начинает колотиться как бешеное. — Когда-нибудь.

Его губы изгибаются в знакомой хитрой ухмылке:

— Собаки?

— С нашими-то графиками поездок?

Уэс пожимает плечами:

— Собаки могут путешествовать с нами.

— У меня никогда не было домашних животных, — признаюсь я, чувствуя, как в груди пускает корни что-то тёплое и нежное. — Но я всегда хотела кошку.

— Принято. — Наигранная весёлость сходит с его лица, и он смотрит на меня с предельной серьезностью в глазах: — Есть ещё какие-то принципиальные моменты?

Я удерживаю себя от того, чтобы просто качнуть головой. У меня никогда не было подобных разговоров. Никакого ора, слёз или истерик вокруг важных, эмоциональных тем. Просто спокойный обмен информацией. Осознавать, что Уэс не сорвётся и не устроит скандал, если я скажу ему правду, — невероятное облегчение.

— Иногда ты меня пугаешь, — произношу я после небольшой паузы. — Ты называешь это импульсивностью. Я назову это безрассудством. Я не могу… мне нужно знать, что однажды мне не позвонят из-за того, что ты пошел напролом и покалечился. Или чего хуже.

Уэс резко выдыхает и затем кивает:

— Случай со стёклами стал для меня хорошей встряской. Ты была права в тот день. Всё могло закончиться куда хуже. Мне просто повезло.

Он замолкает, переминается с ноги на ногу и добавляет:

— Я уже достаточно тебе о нём рассказывал, так что ты вряд ли удивишься: мой отец вообще не понимает шуток. Любая критика — и он слетает с катушек. Так было с самого детства. И я ещё давным-давно решил, что не хочу быть хоть в чём-то на него похожим. Что не буду воспринимать себя чересчур серьёзно, чтобы не превратиться в злого и желчного человека. Думаю, в итоге меня просто занесло в другую крайность — я привык вообще ничего не принимать всерьёз. Но есть вещи, к которым действительно стоит относиться со всей ответственностью. И ты именно такой человек, Слоан.

Я тяжело сглатываю:

— Больше никаких глупых рисков?

— Никаких глупых рисков, — подтверждает Уэс. — Но ты сама знаешь, что охота за штормами — опасное дело. Я не могу пообещать, что в будущем у нас не будет рисковых ситуаций.

— Понимаю. Это я осознаю. Просто хочу знать, что ты не станешь делать всё ещё опаснее на пустом месте.

— Не стану. К тому же, если всё пойдёт по-моему, в следующем сезоне ты будешь рядом и удержишь меня от глупостей. — Уэс ведет ладонью по столешнице и несмело накрывает своими пальцами мои. — Что-то ещё?

Я глубоко вздыхаю, отталкиваюсь от кухонного гарнитура и подхожу к нему вплотную. Он только что признался, что хочет быть со мной и через год. Этого должно быть более чем достаточно, чтобы развеять любые оставшиеся сомнения, но, чтобы окончательно в этом убедиться, я заставляю себя задать вопрос, который не давал мне покоя с момента, как мы решили вернуться в Колорадо:

— Ты хочешь забрать свою машину, раз уж мы здесь?

— Мою машину? — На его лбу залегают недоумённые морщинки. — Я хотел предложить ненадолго поменяться, чтобы немного стереть протектор на моих шинах, но если ты не хочешь — без проблем, поедем на твоей.

Последние капли моих колебаний тают от его искреннего замешательства. Маленькая часть меня чувствует себя круглой дурой за то, что я сомневалась в Уэсе, но нам был необходим этот разговор. Он был нужен мне — и дело не только в его словах, хотя некоторые из них я буду бережно хранить в памяти ещё очень долго. Мне было нужно неопровержимое доказательство того, что он тот человек, каким показывал себя всё это время нашей совместной охоты.

Расстояние в километрах не разрушит наши отношения, если мы будем говорить друг с другом — урок, который Уэс только что так ловко мне преподал. Нам не всегда будет легко, но он на каждом шагу доказывает, что готов стараться. И меньшее, что я могу сделать, — сделать шаг ему навстречу.

Я сокращаю последние сантиметры между нами и легко опускаю ладони ему на грудь:

— Уверен, что тебе ещё не тошнит от меня и моего ужасного, просто отвратительного музыкального вкуса?

Уэс буквально расцветает, его губы изгибаются в хитрой ухмылке:

— Дорогая, ты и твой безумно хаотичный плейлист делаете мою жизнь невероятно интересной, — говорит он, расслабленно обнимая меня за талию.

Никто из нас не спешит двигаться с места. Мы просто стоим посреди кухни: я прижалась щекой к его плечу, он лениво перебирает пальцами мои волосы, и мы вдыхаем запах друг друга. Я вывожу неторопливые узоры у него на груди и слушаю его ровное дыхание — и то, как оно сбивается, когда я случайно задеваю ногтем его сосок. Мышцы на его животе напрягаются, стоит мне опустить подушечки пальцев ниже, и я готова поклясться, что он вообще перестаёт дышать, когда моя рука ложится на пояс его штанов. Всё недавнее предвкушение и страсть возвращаются с новой силой, стоит моим сомнениям утихнуть.

Но есть ещё одна вещь, которую мне нужно сказать прежде, чем мы уйдём с кухни.

— Уэс?

— М-м-м?

— Спасибо, — тихо произношу я. — За то, что встряхнул меня. За то, что заставил поговорить.

— Я не отпущу тебя так просто, — отвечает он тихо, но с предельной серьезностью в голосе. — Понимаю, что ты привыкла справляться со всем сама. И я способен справиться с независимой женщиной. Просто не закрывайся от меня, хорошо?

— Постараюсь. — Я бросаю взгляд вдоль коридора в сторону спальни и дразняще приподнимаю бровь: — Всё ещё хочешь уложить меня в постель?

— Всегда. — Но, несмотря на вспыхнувший в его глазах огонь, Уэс не двигается с места. — Чуть раньше ты сказала, что устала постоянно всё решать и отдавать указания… И это натолкнуло меня на одну мысль.

Нервное предвкушение мгновенно разбегается по венам:

— Оу?

— Никакого извращения. Во всяком случае, не сегодня. — Запустив свободную руку в мои волосы, он легко массирует кожу головы. На этот раз у меня нет мигрени, но ощущение от этого не менее приятное. — Мне нужно твоё обещание: скажешь, если тебе что-то не понравится.

— Думаю, мы двое знаем, что у меня нет проблем с тем, чтобы сказать тебе, когда мне что-то не нравится.

Уэс ухмыляется и оставляет невесомый поцелуй на кончике моего носа.

— В таком случае, — мурлычет он, наклоняясь и подхватывая меня на руки одним плавным движением, — ноги вокруг моей талии.

После того как я привела себя в порядок в ванной, трусики я так и не надела, поэтому, когда платье задирается на бёдрах, единственным барьером между мной и его твердеющим членом остаётся лишь тонкая ткань его спортивных штанов.

От этого контакта из его груди вырывается тихий стон, а дыхание со свистом проходит сквозь сжатые зубы, когда я слегка прижимаюсь к нему.

Мы медленно идем в спальню, и каждый шаг отзывается восхитительным трением. Посреди коридора Уэс останавливается, прижимает меня к стене и забирает ещё один обжигающий поцелуй, но, когда мы оказываемся у кровати, он не бросает меня на матрас, как я ожидала. Он плавно опускает меня на ноги, так что моё тело скользит по его телу, а затем заводит руку за голову и поддевает футболку. Одним рывком он сдёргивает её через голову и сочно хрипит:

— Сними с меня штаны.

Я запускаю ладони под резинку и слегка царапаю ногтями низ его живота по обе стороны от члена, намеренно не касаясь его самого. Его глаза закрываются, когда я повторяю это движение, и, когда я наконец сдвигаю резинку ниже бёдер, моё имя слетает с его губ как мольба. Всю остальную работу делает гравитация.

— Плохая девочка, — стонет Уэс, когда я крепко сжимаю его ладонью. — Мне нравится.

Он вышагивает из штанов и абсолютно голым садится на край матраса, после чего протягивает мне руку. Я жадно принимаю её и устраиваюсь у него на коленях, обхватив его бёдра своими. Мышцы глубоко внутри меня сжимаются от вида обнажённой кожи, и это ещё до того, как он снимает с меня платье, оставляя меня лишь в каскаде тёмных волос, рассыпавшихся по плечам.

— Обожаю твои волосы. — Уэс наклоняется ближе и глубоко вдыхает их запах. — И особенно обожаю видеть их такими, — добавляет он, собирая тяжёлую массу волнистых локонов на одно плечо, чтобы открыть себе доступ к моей шее. Легко массируя затылок, его большой палец вминается в забитую мышцу — след долгих часов за рулём.

Я даже не пытаюсь сдержать вырвавшийся стон. Прижавшись лицом к его коже, я целую изгиб его плеча и начинаю продвигаться губами выше:

— Как же хорошо…

Его довольное урчание вибрирует в груди, пока он поглаживает мои бёдра. Он совсем немного подаётся назад, освобождая место для ладоней, скользящих вверх и вниз. Его большие пальцы подбираются совсем близко к моей киске, но не касаются того самого места, где я так отчаянно жажду его прикосновений, и снова уходят вниз.

— Смотри на меня, Слоан.

В прошлый раз, когда Уэс произнёс эти слова, это была эмоциональная просьба. Сейчас его голос звучит грубее, акцент проступает ярче, но за чувственным приказом кроется всё тот же посыл.

Смотри на меня. Видь меня. Будь здесь со мной.

Всё это читается в глубине его серых глаз, цвет которых кажется темнее в полумраке моей спальни. А может, всё дело в невероятной интенсивности его взгляда.

Моё дыхание перехватывает, когда Уэс проводит большими пальцами выше — так близко к центру моего вожделения, что я готова поклясться, будто ощущаю фантомное прикосновение. Удерживая меня в плену своей хищной ухмылки, он снова опускает руки ниже. Эта пытка дразнящими движениями восхитительна, но как только мои ресницы начинают опускаться, его руки замирают.

— Слоан.

Мои глаза мгновенно распахиваются. В голове пустота — за исключением того, как он смотрит на меня. Будто я — весь его мир. Это ощущается чересчур интимно, но я заставляю себя удерживать взгляд на его лице. В награду за это Уэс наконец-то вжимает большие пальцы в моё тело.

А затем останавливается и снова смещает ладони на мои бёдра.

— Я тут подумал… мы могли бы сыграть в игру. — Его хватка становится крепче, стоит мне попытаться сдвинуться с места в нарастающей жажде трения. — Хочешь узнать правила?

Я смотрю на него, и во мне вопреки всему закипает смех — несмотря на то, как сильно я хочу, чтобы он ко мне прикоснулся:

— Серьёзно? Ты хочешь поговорить о правилах? Прямо сейчас?

Это вызывает у него дикую, азартную ухмылку, но Уэс не сдаётся, когда я снова прижимаюсь к его ладоням — сгорающая от желания, отчаянно нуждающаяся в его теле.

— Правила простые. Я задаю вопрос и даю два варианта ответа. Ты выбираешь один. Простой выбор.

— И что за вопросы?

Он возобновляет медленные, уверенные круговые движения большим пальцем:

— Так? — Я тихо ругаюсь, когда через пару секунд он останавливается, но это длится лишь мгновение. Затем на смену пальцу приходит основание ладони, жестковато вжимаясь в меня: — Или так?

— Первый вариант. — Эротический восторг заставляет кровь в жилах закипать, стоит мне понять, что он задумал.

Уэс мгновенно смягчает прикосновения: большой палец возвращается на место, пока он наклоняется для поцелуя.

— Продолжим игру? — мурлычет он мне в губы, слегка дразня нижнюю языком.

Это сочетание дразнящей игры и чувственной власти превращает моё тело в раскалённую лаву:

— Боже, да.

Он тихо смеётся, а затем меняет наше положение так, что я оказываюсь распростёртой под ним, а волосы рассыпаются по подушке.

— Будь со мной, дорогая, — шепчет он сдавленным голосом, опираясь на один локоть, пока пальцы второй руки скользят по моим рёбрам. — Так? — Он обхватывает ладонью мою грудь и мягко сжимает. — Или так? — Прикосновение становится более ощутимым, когда он сжимает сосок между пальцами.

— Второе. — Из меня вырывается вздох, стоит ему повторить движение. Я сжимаю его бёдра своими ногами и прижимаюсь к нему настолько сильно, насколько могу.

Уэс продолжает, и с каждым срывающимся с его губ «так или так» его голос становится всё более хриплым. Я взвинчена до предела, и это просто чудо, что я не сгораю на месте — все мышцы натянуты как струны в ожидании очередных прикосновений, пока он изучает моё тело.

— Ты меня убиваешь. — По крайней мере, именно это я пыталась сказать. Но из горла вырывается скорее стон, чем слова, когда его язык начинает кружить чуть ниже моего пупка — это скорее пытка, чем облегчение.

Он приподнимает голову; его губы зацелованы, а на щеках играет румянец.

— Это будет прекрасная смерть, — хрипит он и тут же возвращается к своей пытке.

Ничего подобного я в жизни не испытывала — этот чувственный контраст дразнящей игры затягивает без остатка. Если я в платье превращаю Уэса в дикого зверя, то эта игра делает со мной то же самое. И дело не только в том, как он касался меня — будто уже изучил каждую точку на моём теле, жаждущую его ласк.

Уэс видит меня. Видит мои желания и воплощает их без колебаний. Его игра сама по себе заводит до предела, но, что ещё важнее, он узнаёт мои желания, не заставляя меня объяснять всё на пальцах.

Ничего более сексуального в моей жизни ещё не было..

Я ему ещё отомщу за такую пытку — в голове уже крутятся фантазии о том, как я превращу его в беспомощную лужицу, — но сегодня готова с удовольствием раствориться в сладкой дымке вожделения, которую он сплёл вокруг меня.

Уэс смещает вес, идеально подстраивая твёрдый бугор своего члена, и вжимается бёдрами в мои. Это почти дразнящий жест — еще не совсем то место, где я хочу его чувствовать. Давление на клитор ощущается божественно, но я буквально сгораю от нетерпения впустить его внутрь. Я приподнимаюсь с кровати, двигаясь навстречу, и всё его тело содрогается от вырвавшегося стона. В его поцелуях проступает отчаянная жажда — первый очевидный знак того, что игра заводит его ничуть не меньше, чем меня.

Он поднимается на колени и смотрит на меня сверху вниз, удерживая мои бёдра разведенными — будто перед ним накрытый пир. Его грудь тяжело вздымается с каждым частым вдохом, кубики на животе напряжены от предела.

— Уэс, пожалуйста, я… — А затем я и вовсе теряю способность связывать слова, потому что его губы оказываются между моих ног, и этот бесстыдный язык творит настоящую магию. Я доведена до такой грани, что он даже не доходит до очередного «так или так». С его пальцами, скользнувшими внутрь, и языком, ласкающим клитор, я срываюсь, как лопнувшая струна, и улетаю в бездну.

С дрожащими бёдрами я всё ещё пытаюсь перевести дыхание, когда Уэс ухмыляется прямо из-за моих коленей:

— Чувствительная. — Он оставляет невесомый поцелуй на внутренней стороне моего бедра, затем ещё один — пониже живота, и поднимается на колени. — Вот я промахнулся… презервативы остались у меня в сумке. Никуда не уходи, дорогая.

Мне не хочется, чтобы он уходил, даже просто в соседнюю комнату. Я успеваю перехватить его руку, пока он не поднялся с кровати:

— У меня стоит спираль, и после последних анализов у меня никого не было. А у тебя?

Тень удивления на его лице тут же сменяется обжигающим возбуждением. Из его груди вырывается глубокий звук, и он смотрит на меня с неприкрытой страстью:

— Тоже, но ты уверена?

— Если тебе так комфортнее…

— На самом деле я больше всего на свете хочу чувствовать тебя без каких-либо барьеров, — перебивает Уэс, не давая мне закончить мысль. Он обхватывает моё лицо ладонями, его взгляд становится предельно пристальным: — И то, что ты доверилась мне настолько, чтобы предложить это… я просто без ума.

Моё лицо вспыхивает от эмоций в его голосе, а чувства, которые я пыталась оберегать неделями, окончательно рвутся по аккуратно зашитым швам. Не зная, что сказать, я просто целую его, вкладывая в поцелуй всю свою страсть и вожделение.

Уэс увлекает меня в очередной глубокий, упоительный поцелуй, позволяя опрокинуть себя на спину и прижаться к его боку. Его грудь тяжело вздымается под моими ладонями, а пальцы путаются в моих волосах, пока я целую и ласкаю его татуировки. Особенно ту, которую видела всего пару раз и толком не успела разглядеть, — раздвоенную молнию внизу его бедра.

Его стон переходит в глухой хрип, когда я запускаю руку между нами и обхватываю его напряжённый член.

— Чёрт, Слоан, сделай так ещё раз, — просит он, когда мой большой палец находит особенно чувствительное место. Я повторяю движение, чувствуя, как моё желание вспыхивает с новой силой от его наслаждения.

Но долго играть он мне не даёт. Мы оба покрываемся лёгкой испариной, когда он подхватывает меня под мышки и подтягивает выше по своему телу для дикого, неистового поцелуя, который прерывается лишь тогда, когда я снова оказываюсь под ним. Он опускает руку между нами и дразнит меня, слегка проводя членом по клитору. Его глаза встречаются с моими, полыхая в темноте:

— Ты уверена?

— Более чем. — Я обхватываю его пальцы своими и направляю его ниже. Он со свистом выдыхает проклятие, стоит ему погрузиться в меня хотя бы немного — моё тело более чем готово принять его. Но только после того, как из меня вырывается судорожное: «Да, Уэс, пожалуйста», — он полностью входит в меня с глубоким стоном удовлетворения.

Жар, наполненность и чистое блаженство — это всё, что я способна осознавать. Уэс двигает бёдрами в медленном, размеренном ритме, никуда не торопясь, хотя каждая мышца на его руках и плечах натянута до предела. Одна из его ладоней находит мою — ладонь к ладони, пальцы переплетаются, пока наши поцелуи становятся всё более сбивчивыми и страстными.

— Ты невероятная. — Ещё один толчок, и угол оказывается настолько глубоко, что я забываю, как дышать. Мои внутренние мышцы сжимаются от вспышки наслаждения, и его ритм сбивается, когда он снова стонет, чертыхаясь.

— Пожалуйста, не останавливайся, — умоляю я, встречая каждый его толчок навстречу, сжимаясь вокруг него, пока он возносит меня всё выше и выше.

Уэс крепче сжимает мои пальцы, всё так же переплетённые с его и прижатые к матрасу, и утыкается лицом в мою шею:

— Никогда.

Этого хриплого обещания оказывается достаточно, чтобы бросить меня в пучину второго оргазма. Проходит всего полдюжины глубоких, сильных толчков, прежде чем он следует за мной с глухим криком мне в шею.

Мы лежим вместе, тяжело и прерывисто дыша, всё ещё не разжимая рук, пока волны удовольствия постепенно угасают. В его бицепсе ощущается лёгкая дрожь, когда Уэс немного приподнимается, ослабляя вес. Его взгляд становится мягким, а на губах играет ленивая, довольная ухмылка. Он украдкой дарит мне ещё один долгий поцелуй и поворачивается, прижимая меня к своему боку.

Я знаю с абсолютной уверенностью: то, что только что произошло между нами, было куда больше, чем просто секс. Мои чувства к Уэсу пустили глубокие корни; частички его настолько намертво переплелись с частичками меня, что я, возможно, уже никогда не смогу вырвать его из своего сердца.

И впервые в жизни эта мысль меня нисколько не пугает.

Мне нужно встать и привести себя в порядок перед сном, но я позволяю себе раствориться в дымке послеоргазменного блаженства. Уэс расслабленно обнимает меня одной рукой за спину, а пальцами другой неторопливо распутывает мои волосы.

— Мне всегда будет тебя мало, — мурлычет он, прижимаясь губами к моему виску.

От этой нежности моё сердце буквально плавится.

— Позвать тебя с собой на охоту было одной из лучших моих идей, — бормочу я ему в кожу.

— Неужели секс был настолько хорош? — с усмешкой уточняет он.

— Был, — соглашаюсь я. Но в его голосе проскальзывает эта лёгкая самоирония, поэтому я целую его в плечо и добавляю: — Ты потрясающий, Уэс. Никто и никогда… — Перехвативший горло спазм мешает говорить, и я судорожно подбираю нужные слова, пока не останавливаюсь на главных: — Мне ни с кем и никогда не было так… безопасно.

Стоит мне это произнести, как по его лицу проносится целая гамма эмоций. И я замираю, гадая, задело ли его это так же сильно: столько лет я считала его отчаянным и рисковым, а в итоге именно рядом с ним почувствовала себя в безопасности.

Уэс сжимает меня в объятиях крепче и тянется навстречу для поцелуя — настолько трепетного и интимного, что у меня снова перехватывает дыхание. Один поцелуй сменяется другим; неторопливое умиротворение постепенно перерастает в жажду и зной, пока мы снова не теряем себя друг в друге.

Мой небольшой дом — моё убежище. Единственное место, где я могу быть собой и не переживать, что обо мне подумают другие. Но когда здесь Уэс, когда я просыпаюсь с ним — всё становится ещё лучше, чем я могла вообразить.

— С добрым утром, красавица. — Он сжимает ладонь, лежащую на моём животе, и крепко притягивает меня к своей груди. Одно его бедро покоится между моих, и жёсткие волоски щекочут нежную кожу.

— Который час? — спрашиваю я с зевком, дразняще и плавно поводя бёдрами. Между ног осталась приятная ломота, а на внутренней стороне бёдер — лёгкое жжение от щетины Уэса: восхитительное напоминание о том, чем именно мы занимались ночью. И снова — на рассвете, когда мы двигались вместе, тонущие в неторопливой страсти.

Стоит мне потянуться за телефоном, как Уэс перехватывает меня и оказывается сверху. Его лицо выглядит заспанным и очаровательно помятым:

— Время ещё есть. — Он подаётся бёдрами вперёд, и его возбужденный член быстро приходит в полную готовность. — Хочешь выяснить, сколько оргазмов твоё тело сможет выдержать?

Мой смех тут же тонет в стоне, когда он уделяет внимание одной из тех многочисленных точек, найденных им прошлым вечером, от которых я просто теряю голову.

— Не уверена, что у нас хватит на это времени, — выдыхаю я, закидывая руку ему за шею и слегка царапая кожу.

— Да, пожалуй. — Его ладонь скользит по моим рёбрам, затем по бёдрам и опускается ниже. Уверенным движением он отводит мою ногу в сторону и вверх, освобождая место для себя. — Тогда я согласен на два.

Несмотря на то, что нам пора вставать, Уэс не торопится. Его поцелуи разгораются постепенно: сначала сонно-неторопливые, они перерастают в трепетную страсть. Он прерывисто выдыхает моё имя вместе со стонами, сжимая меня так, будто больше никогда не захочет отпустить. В отличие от прошлых откровенных шепоток и непринуждённых шуток, в мягком утреннем свете мы храним молчание.

И это тоже ново для меня. С Уэсом мне не нужно заполнять тишину. Не нужно прятаться за словами, когда он так легко открывает мне свою искреннюю уязвимость. Когда каждый поцелуй — это обещание, а каждое прикосновение — вопрос, на который мне хочется отвечать лишь: «Да, да, да».

На этот раз, сдержав обещание и доведя меня до состояния полной невесомости, он не прячет свой победный стон у меня на шее. Да, его руки дрожат от напряжения, пока он удерживает себя на весу, но он смотрит прямо мне в глаза, позволяя разглядеть каждую вспышку эмоций. А затем, не разрывая нашего телесного единства и всё ещё тяжело дыша, наклоняется и оставляет нежный поцелуй у меня на виске.

Я обвиваю его плечи руками и крепко прижимаю к себе, пока его вес буквально не вдавливает меня в матрас. Но мне всё равно. Кому вообще нужно дыхание, когда сердце переполняют чувства, которые невозможно сосчитать?

Уэс приходит в движение первым, неохотно приподнимаясь на локтях. Он слегка проводит большим пальцем под моим глазом и улыбается — настолько сытый и довольный, что я бы не удивилась, замурлыкай он в этот момент.

— Надо вставать, — говорит он с неохотой. — Я посмотрел прогноз, пока ты спала. Нам предстоит долгий путь, если хотим завтра быть в Южной Дакоте.

Я потягиваюсь за последним поцелуем, а затем шутливо толкаю его в плечо:

— Но это же ты удерживаешь меня в плену.

— Слоан?

— М-м-м?

— Я так рад, что в тот день на обочине меня нашла именно ты.

— Я тоже.

Уэс наклоняется, дарит мне последний мягкий поцелуй в губы и с кряхтением выбирается из кровати:

— Если хочешь пойти в душ первой, я пока займусь завтраком.

Завтрак уже ждёт меня, когда я выхожу из душа. Уэс вручает мне тарелку, от души шлёпает по заднице, обтянутой леггинсами, и посылает подмигивание через плечо по пути в ванную.

— Если продолжишь в том же духе, мы пропустим завтрашние штормы! — кричу я ему вслед.

Он замирает в дверях ванной, опираясь бёдрами о косяк, и вскидывает одну бровь, горящую обжигающим флиртом:

— Дорогая, не искушай меня.

— Марш в душ! — я властно указываю ломтиком хрустящего бекона в сторону ванной, не в силах сдержать смех.

Я быстро расправляюсь с завтраком, после чего ныряю к себе в кабинет, чтобы прихватить дополнительное оборудование для съемки свадьбы Трейси и Мэтта. Затем повинуюсь внезапному порыву и возвращаюсь в спальню, думая о платье, задвинутом в самый дальний угол шкафа, — том самом, для которого я сто лет искала повод.

Я купила его почти два года назад, так что первым делом надо проверить, влезу ли я в него вообще. Сделав глубокий вдох, я сбрасываю домашнюю одежду на кровать, достаю чехол, расстёгиваю молнию и шагаю в переливающееся розовое шелковое безумие.

Лиф выглядит довольно скромно: вырез в форме сердечка переходит в широкие лямки, а многослойная юбка красиво расходится книзу. Вся интрига кроется сзади — вырез на спине настолько глубокий, что между краем ткани и началом моих ягодиц остаётся едва ли дюйм.

Затаив дыхание, я аккуратно застёгиваю боковую молнию, подбираю юбку и подхожу к зеркалу на другой стороне спальни. Всё ещё сидит как влитое — более того, мне кажется, сейчас оно выглядит на мне даже лучше, чем два года назад.

— Это платье создано для тебя.

Я оборачиваюсь и вижу Уэса. Он стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. На нём только шорты, до футболки дело ещё не дошло, и он лениво вытирает полотенцем влажные волосы.

— Тебе нравится? — я слегка кручусь, и шёлк веером расходится вокруг моих ног.

Уэс проходит в спальню и бросает полотенце на кровать. Он останавливается лишь тогда, когда оказывается достаточно близко, чтобы провести подушечками пальцев вдоль выреза. Вслед за его прикосновением по коже бежит табун мурашек.

— Хочу спросить, зачем ты его надела, но не уверен, что меня правда волнует ответ, — во взгляде, которым он меня одаривает, читается вожделение вперемешку с чем-то куда более глубоким. — Я знаю, что не заслуживаю тебя, но, чёрт возьми, сделаю всё, чтобы ты осталась со мной.

Эта резкая перемена от флирта к ошеломляющей чувствительности происходит так быстро, что я даже не успеваю сглотнуть подступивший к горлу ком.

— Обещаешь?

Уэс запускает пальцы в мои волосы и прижимается своим лбом к моему. Его дыхание сбивается, а голос хрипнет от переполняющих его эмоций:

— Да, Слоан. Обещаю.

Ехать в машине Уэса непривычно, и дело не только в куче дорогой электроники, которую я себе позволить не могу. В салоне всё ещё держится еле уловимый запах нового авто, но перебивает его аромат самого Уэса — пряный, с ноткой цитруса.

Уэс ведет машину, небрежно положив одну руку на руль и вальяжно откинувшись на кожаном сиденье. Вторая его рука покоится на рычаге переключения передач. Не задумываясь, я накрываю его ладонь своей и расслабляюсь ещё сильнее, когда он раскрывает пальцы, принимая моё прикосновение. Через пару минут он подносит наши руки к губам и дарит невесомый поцелуй моей тыльной стороне ладони, ни на секунду не отводя взгляда от дороги.

Он чуть заметно улыбается, опуская наши сцепленные руки на центральную консоль — абсолютно умиротворённый, но сосредоточенный на пути. Будто ему, как и мне, доставляет чистое удовольствие просто быть рядом: не разговаривать и толком ничего не делать, а только дышать одним воздухом.

Долгие часы в дороге превращаются в мои самые любимые моменты, когда мы снова погружаемся в привычный ритм погони за штормами по Великим равнинам. Иногда мы подпеваем моему дурацкому плейлисту. Иногда оставляем музыку фоном и погружаемся в уютное молчание, наслаждаясь самим фактом своего присутствия рядом. А иногда, чаще всего поздно ночью, когда вокруг сгущается тьма, мы разговариваем, и наши беседы обретают новую, глубокую интимность, которая больше меня не пугает.

Уэс развлекает меня историями из своих путешествий: от завораживающей красоты полуночного солнца в Норвегии и леденящего купания в Антарктике до иссушающего зноя пустыни Намиб. Но между рассказами о «днях славы» он ненароком делится и куда более личным. Он много говорит о маме — именно она подарила ему первую камеру и проводила с ним лето на ранчо где-то к югу от Амарилло, пока отец постоянно ездил по командировкам.

— Думаю, именно тогда я и запал на штормы, — произносит он поздно ночью, когда мы едем в отель. Ветряные электростанции вокруг нас зловеще мигают красными огнями в темноте, будто нас забросило на чужую планету. — Мама кричала мне с крыльца, пока я пытался сфотографировать молнию — задолго до того, как вообще понял, как правильно настраивать фокус и экспозицию.

— А у меня всё началось с молний над горами, — отзываюсь я тем же полушёпотом. — Недалеко от дома был парк, куда можно было доехать на велосипеде, и оттуда открывался сумасшедший вид на горную гряду. Летом я часами сидела там и смотрела на небо, высматривая, когда начнут клубиться грозовые тучи.

Уэс ничего не отвечает. В этом и нет нужды: безумно нежное прикосновение его губ к моим костяшкам говорит куда громче слов. Для кого-то святилищем становятся церкви. Для нас с Уэсом — штормы.

Сообщение от Трейси приходит спустя целую вечность после того, как мы уезжаем из моего дома: подтверждая, что они готовы, как только погода решит пойти им навстречу. Её родители отказались приехать, заявив, что свадьба должна проходить в церкви, зато родители Мэтта от этой идеи в восторге. Его отец даже получил лицензию священника, чтобы провести церемонию.

За десять дней до конца моего сезона охоты пятнадцать человек собираются на краю поля, посреди грунтовой дороги. Собрать всех здесь было подвигом логистики, и нам нужно постоянно следить за штормом, который кружит к северо-западу, хотя мы намеренно держимся дальше, чем обычно.

Ни Мэтт, ни Трейси не стали наряжаться. На нем темные джинсы и приталенный жилет поверх темно-зеленой рубашки с засученными по локоть рукавами. На Трейси — сарафан цвета нежной пудры, пышная юбка которого развевается на ветру вокруг её ног. Она завила волосы, оставив их распущенными, а на лицо нанесла минимум макияжа.

Не желая затмевать невесту, я оставляю своё платье в чехле — к огромному разочарованию Уэса. Впрочем, его глаза загораются азартом, когда я обещаю надеть его как-нибудь в другой раз, когда мы останемся одни.

В порывах ветра кружатся радость и предвкушение. Несмотря на дикий хаос, через который пришлось пройти ради этой затеи, теперь, когда все в сборе, единственный витающий в воздухе трепет — это волнение перед стартом. Исключение составляют разве что родители Мэтта, что с тревогой косятся на тёмные тучи и частые вспышки молний за нашими спинами.

— Готов? — шепчу я Уэсу, когда он подсаживается ближе и привычно обнимает меня за бёдра.

Свободной рукой он поднимает камеру:

— Только и ждал момента, когда ты начнёшь мной командовать. — Наклонившись ниже, он задевает губами моё ухо и добавляет: — Можешь командовать мной когда угодно. — Его ладонь соскальзывает ниже, чтобы ощутимо сжать мою ягодицу, и он ни капли не раскаивается, когда получает от меня локтем под рёбра.

— Прекрати, — ругаю я его, хотя это выходит не слишком убедительно, учитывая, что я улыбаюсь как дурочка. Я уже успела свыкнуться с его привычкой прижиматься ко мне при каждом удобном случае, даже когда вокруг полно народа. — Я вообще-то работаю. Жди своей очереди.

— Я помню, как ты сказала то же самое на свадьбе Коры и Шона, — Уэс выпрямляется с хохотом. — Лучший момент того вечера.

Я закатываю глаза и слегка толкаю его бедро своим:

— Да ладно тебе. Те десять минут, что ты провёл со мной, вряд ли были главным событием той ночи.

— Дорогая, я припёрся на ту свадьбу только ради тебя.

— Что? — я всем телом разворачиваюсь к нему. — Откуда ты вообще знал, что я там буду? Ты же сам удивлённо спросил, что я там забыла!

— Нет, я сказал, что ты забралась далеко от дома. Что было правдой, — Уэс усмехается, глядя на мой ошарашенный взгляд. — Я рос с Шоном. Кора знала, что я фотограф, и написала мне, спросив, правда ли ты так хороша, как хвалилась её подруга. Я ответил, что лучше тебя ей не найти. — Он пожимает плечами, переводя взгляд на шторм, и его глаза темнеют. — Отец твердил, что я обязан быть на этой свадьбе. Я планировал прогулять её просто ему назло, но там должна была быть ты. И оно стоило того — забить на охоту ради тех десяти минут, пока ты со мной заигрывала.

— Я вообще-то прожигала тебя взглядом всё время!

— В основном, — добродушно соглашается Уэс, и его плечи расслабляются. — Но, к твоему сведению: в тот вечер я хотел спрятаться от всех в каком-нибудь уголке только с тобой.

Я откидываю голову назад и медленно провожу подушечкой пальца по линии его челюсти:

— У тебя чертовски хорошо получается скрывать, какой ты на самом деле милый.

— Это наш секрет, — Уэс дарит мне быстрый поцелуй и поднимает камеру. — Куда мне встать?

После последней сверки радаров и назначения одного из ребят дежурным по слежению за штормом, свадьба начинается.

Это самая неформальная и бюджетная свадьба из всех, что я снимала со времён своих первых подработок на задних дворах у школьных друзей — но в миллион раз более драйвовая.

Отец Мэтта проводит церемонию так, словно выступает на стендап-шоу, не давая никому перевести дух от смеха, пока мы с Уэсом носимся вокруг с камерами. Розовое платье Трейси сочно выделяется на фоне зелёной травы и глубокой, иссиня-чёрной грозовой тучи, а то, как Мэтт сияет, глядя на неё, делает этот момент таким же безупречным, каким безупречной бывает свадьба, которую планировали два года.

И когда после обмена клятвами они сливаются в поцелуе, я решаю пока не говорить им, что прямо за их спинами промчалась счастливая молния. Пусть это станет приятным сюрпризом, когда я передам им готовые снимки.

Трейси расплывается в широкой улыбке, её щёки пылают розоватым румянцем, а глаза искрятся:

— Ну что… мы же устроим на неё охоту, а?

Когда Трейси заявляет, что собирается в погоню прямо в свадебном платье («Лучшая идея для свадебного банкета в истории!»), мы с Уэсом предлагаем остаться с ней и Мэттом до конца дня и сделать ещё несколько кадров на фоне шторма. Успевать параллельно делать и свои кадры не составляет труда, но в голове уже начинает зарождаться кое-какая идея.

Раньше я думала, что цветы на переднем плане помогут показать контраст между хрупкой красотой и разрушительной силой стихии, но, несмотря на пару неплохих снимков, чего-то в каждом кадре всё равно не хватало. Силуэт Трейси в свадебном платье на фоне мрачного неба срабатывает как вспышка озарения. Цветы не дают нужного эмоционального отклика, а вот глубокий, сочный розовый шёлк моего платья, трепещущий на ветру, — вполне возможно.

Но не сегодня. Сегодня я здесь ради Трейси и Мэтта.

Словно желая преподнести молодожёнам свадебный подарок, шторм решает вовсю продемонстрировать свою мощь. Издалека структура облаков выглядит практически хрестоматийной — в небе чётко различимы полосы. По мере того, как буря набирает силу, все с нарастающим азартом следят по радарам за скоростными потоками: наверху формируется мощный мезоциклон и начинает зарождаться воронка.

Но главный подарок случается, когда шторм всё-таки опускает торнадо — далеко-далеко от любых населённых пунктов, — а низкое солнце подсвечивает его так, что позади вырастает ослепительная радуга. Я делаю несколько кадров Трейси и Мэтта, но они отмахиваются и указывают на открывающийся вид.

— Снимай тоже, Слоан! — кричит Трейси сквозь завывания ветра. На секунду она притягивает меня к себе в быстром объятии. — Я люблю тебя и обязательно оплачу все твои напитки сегодня вечером, как только найдём бар, а теперь — давай за работу!

По чистому наитию я хватаю штатив. Устанавливаю его низко над землей и быстро выстраиваю интервалы — несколько лишних секунд на подготовку того стоят. Устойчивость штатива позволяет чуть увеличить выдержку, чтобы краски радуги заиграли ярче, а молнии, если мне очень повезет, получились резкими и четкими.

Уэс решает снимать с рук, но занимает позицию всего в нескольких шагах от меня, предварительно убедившись, что не попадает в кадр, и наводит объектив на небо.

— Решила поохотиться за единорогом?

— Я слишком суеверна, чтобы отвечать на этот вопрос. — Шторм всё ещё щедро швыряет в землю молнии, хотя при остатках дневного света запечатлеть их на камеру будет непросто. — Спросишь меня, когда вернемся в машину.

Торнадо держится недолго. У меня есть чуть больше пяти минут, прежде чем воронка распадается, а это значит, что предстоит перебрать около тысячи кадров — и остаётся надеяться, что хоть на одном из них запечатлена молния. Особенно на тот единственный момент, когда вспышка ударила в идеальном месте, и я отчаянно молюсь, чтобы в этот момент затвор был открыт.

Опьянённая мыслью, что мне, возможно, удалось поймать кадр, достойный победы в конкурсе, я начинаю пролистывать снимки, как только мы оказываемся в машине. Я по-прежнему хочу попробовать идею с платьем, но если у меня действительно получилось это, сомнений нет: я ставлю на единорог. Такой шанс упускать нельзя — подобное удаётся снять раз в жизни.

Я старательно отгоняю мысль о том, что здесь находилось по меньшей мере еще с два десятка фотографов, которые вполне могли снять то же самое. Впрочем, не все они получили приглашение на конкурс — а вот Уэс получил. И он стоял прямо рядом со мной.

— Хочешь остаться здесь или рванём в город? — спрашивает он, выруливая обратно на шоссе. — Мне без разницы.

— Уверен? Я бы с удовольствием скинула Трейси и Мэтту парочку свежих фоток сегодня вечером, если ты не против вернуться пораньше.

Решение заночевать в Амарилло уже принято — до него всего два часа пути, а завтрашние штормы, судя по прогнозу, начнутся прямо у границы с Нью-Мексико.

— Ты хочешь сказать, что мы вернемся в город, снимем номер и ты бросишь меня ради обработки фоток? — Уэс озаряет меня дразнящей улыбкой. — Вот это я понимаю — настоящая романтика.

— Святые небеса, у меня получилось! — я поворачиваю ноутбук к Уэсу, который устроился рядом со мной у изголовья кровати и копается в своих снимках. — Просто не верится.

— А я верю, — он отставляет свой ноутбук в сторону и придвигает мой, чтобы внимательно изучить кадр. Торнадо запечатлено на переднем плане: из-за низкого угла солнечных лучей оно кажется почти белоснежным, а у самого основания закручивается бурая воронка. Позади дугой изогнулась радуга, а слева от смерча, прямо вдали, пронзает небо резкая, как искра, молния. — Это невероятно. Чуть более длинная выдержка идеально поймала свет, и та низкая точка съёмки была гениальным решением. Отправишь его на конкурс?

— Кажется, да, — я медлю с ответом, а затем интересуюсь: — А ты? У тебя тоже получилось?

— Нет. Разве что будь я умнее тебя, догадался бы схватить штатив, — Уэс придвигается ближе и оставляет лёгкий поцелуй на моей щеке. — Горжусь тобой.

По венам разливается тепло.

— Прекрати, — бормочу я. — Будешь и дальше смотреть на меня так, и мы сегодня вообще из комнаты не выберемся.

Уэс пробегается пальцами вверх по моему бедру, останавливаясь за секунду до того, как становится по-настоящему интересно.

— И это плохо?

— Нет, — вздыхаю я, перехватывая его руку и целуя открытую ладонь. — То есть да. Мы вообще-то обещали Трейси и Мэтту заглянуть сегодня вечером в бар.

— Точно. Бар.

Уэс открывает свой ноутбук и разворачивает его ко мне, показывая снимок, над которым работал. Я попросила его сосредоточиться на Мэтте во время церемонии, пока я бегала за Трейси. Хотя свадебная съёмка — явно не конёк Уэса, его талант фотографа не ограничивается одними пейзажами. Ему удалось безупречно поймать мечтательный взгляд Мэтта.

— Хочешь помочь мне снимать свадьбы почаще? Было бы здорово.

— Не те свадьбы, что ты обычно снимаешь, но… — между его бровей залегает задумчивая складка. — Это вполне мог бы быть твой формат. Необычные свадьбы, я имею в виду.

Я не могу сдержать смешок и качаю головой:

— Желающих пожениться посреди грозового фронта не наберётся на оплату моей ипотеки.

— Нет, зато хватает пар, которые не хотят возиться с огромными пышными церемониями. У меня есть друзья в Моаве, они снимают свадьбы прямо в дикой природе. Совсем камерные. У тебя бы отлично получилось что-то в таком духе.

Звучит слишком заманчиво, чтобы быть правдой. Вся магия свадьбы — но без помпы и показухи, от которых я уже начинаю выгорать.

— Ты правда считаешь, что на этом можно нормально заработать?

— Думаю, фотографов, готовых в два часа ночи тащиться с сорокакилограммовым рюкзаком аппаратуры на вершину горы ради рассвета, гораздо меньше, чем пар, которые хотят именно такую свадьбу. Особенно среди наших. Большинство из нас просто не может выложить тридцать тысяч баксов за вечеринку, — его губы трогает горьковатая усмешка. — чёрт, я-то могу себе это позволить, но сама мысль натягивать костюм и крутиться весь вечер под микроскопом звучит отвратительно.

— Надо будет об этом подумать, пожалуй, — произношу я медленно. Мысль здравая, но до встречи с Трейси и Мэттом в баре, адрес которого она скинула в общий чат, остаётся всего полтора часа, так что углубляться в разговор некогда. — Спасибо за идею. Я изучу этот вопрос, — говорю я Уэсу, дотянувшись до его щеки, чтобы оставить поцелуй. — После того как закончу со снимками. Не отвлекай меня, — добавляю я с игривым толчком в бок.

— Слушаюсь, мэм.

Я вздрагиваю при воспоминании о том, как звучали эти слова в прошлый раз, и грозно тыкаю пальцем в его экран.

— Работай!

Уэс поднимает ладони в знак капитуляции, которую тут же выдаёт томная улыбка.

— Быстрее получится, если мы примем душ вместе, — заявляет он, когда я наконец объявляю, что с обработкой покончено.

— Ложь. — Я качаю головой, стягиваю футболку и швыряю ее ему в лицо. Он ловит ее одной рукой и даже не пытается скрыть, как прижимает ткань к носу, втягивая мой запах. Я успеваю дойти до двери ванной, прежде чем обернуться и бросить через плечо: — Идешь?

Его лицо озаряется так, будто он сорвал джекпот. Сделав четыре широких шага, он подхватывает меня за бедра и легко переносит через порог ванной.

— Только после тебя.

Когда на следующее утро я рассказываю Уэсу о задумке со своим платьем, его лицо озаряется.

— Выставить тебя посреди поля на фоне молний — вылитая валькирия, — его взгляд жадно скользит по мне. — Отличная заявка на конкурс в пару ко вчерашнему кадру. Давай сделаем это.

— Валькирия, значит? — я взмахиваю рукой, будто орудуя воображаемым мечом, и замираю в сантиметре от того, чтобы понарошку снести ему голову, а затем расслабленно смеюсь. — В общем-то, примерно это я себе и представляла. Осталось только отыскать подходящее место. У меня осталось… — я бросаю взгляд на часы, — всего девять дней, чтобы всё получилось.

— Тогда сегодня сосредоточимся на этом. Если не выйдет, завтра попробуем снова.

— Тебе ведь тоже нужно думать о своём снимке для конкурса, — напоминаю я.

— Я и подумаю, — заверяет меня Уэс, легко целуя в кончик носа. — Но у меня впереди ещё целый месяц погонь. Мы можем заняться твоим проектом и убедиться, что ты получишь нужный кадр до того, как уедешь.

Вроде бы и мелочь, но горькая правда закоренелого одиночки заключается в том, что приоритетом для тебя являешься только ты сама. Для всех остальных всегда найдется кто-то важнее.

Черт, как же здорово быть главным приоритетом для Уэса.

Погода гонит нас на северо-запад вслед за лениво вращающейся суперъячейкой, которая каждые пару секунд извергает молнии. Мы несколько раз останавливаемся, чтобы сфотографировать структуру шторма издалека, а затем едем дальше в поисках идеального антуража для задуманного кадра.

Я понимаю, что мы нашли его, выбравшись из машины двадцать минут спустя. Длинная полоса светлой гравийной дороги уходит прямо к горизонту: слева над сочными зелёными полями нависает гроза, а справа из-за мягких белых облаков проглядывает синева неба. Дорога аккуратно делит ярость стихии и её более кроткую сторону пополам, позволяя мне встать ровно посередине.

Я всегда любила штормы отчасти потому, что никто не требует от Матушки Природы усмирить свой гнев. Есть парадоксальная красота в суперъячейках, в завитках облаков и бирюзовых переливах мощной буры, в розовых, оранжевых и багровых тонах, которыми закат окрашивает громадину разрушения. Штормы, наверное, одна из причин, почему стихию мы наделяем женскими чертами — красивую, да, но смертоносную в самой глубине.

Босая посреди просёлочной дороги, в вызывающе ярком розовом платье, пока высоко в небе бушует гроза, я позволяю этой силе окатить меня с головой. Конечно, это всего лишь платье, но из тех, что моя мать всегда использовала как оружие: романтичные линии и ярды ткани, струящиеся от лифа и обвивающие ноги. Цвет, которого я годами избегала здесь, намеренно избавляясь от всего, что могло заставить «клуб хороших парней» воспринимать меня не как равного фотографа.

Этот снимок — больше, чем просто кадр. Это расплата. С матерью. С теми фотографами, что отправляли меня обратно на свадьбы.

И, пожалуй, больше всего — с самой собой.

— Готова? — Уэс бережно поправляет бретельку у меня на плече и вновь оглаживает меня взглядом. И мурашки по моей коже бежали вовсе не от ветра.

Я делаю глубокий вдох, тянусь к концу косы, стягиваю резинку и отдаю её Уэсу, чтобы он сунул её в карман. Он заходит мне за спину, запуская пальцы в спутанные пряди, не спеша. Закончив, он опускает руки на мои голые плечи и вминает большие пальцы в уставшие мышцы до тех пор, пока я не расслабляюсь, прильнув к нему.

— Нервничаешь?

— Не совсем. — Я откидываю голову назад, устраиваясь на его плече. — Просто непривычно находиться по эту сторону объектива.

Уэс убирает упавшую на глаза прядь волос, и выражение его лица становится невероятно мягким.

— Ты потрясающая, Слоан.

— Я или платье? — я игриво приподнимаю бровь.

— Платье отличное, но ты бы смотрелась потрясающе даже в грязных леггинсах. Ты невероятно талантливая. Талантливая и целеустремленная. Ты пробила себе дорогу здесь, несмотря на всех этих придурков, которые не хотели тебя принимать. И совсем не важно, рассказываешь ли ты чужую историю любви на свадебных портретах или выкладываешь здесь свою собственную. Это твой дар. Пусть я не всегда умел сказать об этом так, чтобы ты услышала, но я всегда восхищался тобой, — продолжает Уэс. — И сегодня тоже. Кадр получится потрясающим. — Он напоследок сжимает мои плечи и выпрямляется. — Куда мне встать?

Я собираю в одну руку длинную юбку и оборачиваюсь, замирая, чтобы провести большим пальцем по его челюсти. Из-под козырька бейсболки он смотрит на меня с благоговением. Это почти оглушает — когда кто-то верит в тебя так, как Уэс, после того как всю жизнь было всё наоборот.

— Спасибо, — бормочу я, легко целуя его в губы, прежде чем расправить плечи. — Для начала встань вон там, чтобы я могла проверить композицию и свет.

Я подбегаю к камере на штативе — к нижней части для надежности привязан тяжелый груз, чтобы конструкцию не унесло ветром. Заглянув в видоискатель, я тихонько взвизгиваю от восторга.

Самый край натекающего облака словно указывает изогнутым пальцем на точку, где дорога исчезает за горизонтом. Слева сочное зеленое поле озимой пшеницы ярко светится на фоне зловещих туч, а позади низко зависших облаков дождь еще сильнее сгущает краски, окрашивая всю левую часть кадра в зловещий бирюзовый оттенок. Справа же небо остается чистым и синим, а сцену заливают лучи заходящего солнца.

— Чуть левее, — кричу я Уэсу, наблюдая, как он смещается ближе к середине дороги, чтобы обозначить для меня нужную точку. Моя цель — за счет перспективы закрыть плечами остальную часть дороги, создав иллюзию, будто между зрителем и бурей стою только я. Уэс выше ростом, так что мне, возможно, придется немного скорректировать свое положение, но он отлично послужит ориентиром для начала.

Я делаю пробный снимок Уэса: ноги расставлены широко, плечи расправлены. Сегодня на нем темные джинсы и его неизменная черная футболка, и чего уж скрывать — вид сзади почти так же хорош, как и спереди.

Я встаю прямо перед ним, тщательно выравнивая позицию между его стопами, чтобы оказаться в том же месте, что и при проверке. Времени у нас предостаточно: эта часть шторма выглядит драматично, но если начнется настоящий смерч, мы находимся в милях от потенциальной зоны опасности.

— Так, — выдыхаю я и поворачиваюсь к Уэсу, давая знак, что все готово. — Я делаю пробный кадр, а потом ты сможешь встать сюда снова, пока я проверю результат?

Было бы намного проще отмечать точку лентой, как на съемочной площадке, но скотч и грунтовая дорога — вещи несовместимые. К счастью для меня, из Уэса получается великолепный ассистент.

Он выходит из кадра, ждет, пока я спущу затвор с помощью пульта в руке, и тут же возвращается на прежнее место, пока я бегу обратно к камере оценить снимок. Позиция выбрана удачно, но экспозиция для розового цвета получилась чуть ярковатой. Я вношу пару небольших правок, и мы повторяем все заново, пока я не остаюсь полностью довольна.

Я настраиваю интервальный таймер — затвор начинает щелкать, а я возвращаюсь на свое место, чувствуя, как по венам разливается предвкушение. Уэс оставляет легкий поцелуй на моей щеке, прежде чем отступить назад; в одной руке у него болтается камера.

— Я тоже пощелкаю. Для себя, — тут же добавляет он с томной улыбкой.

Под платьем я инстинктивно сдвигаю бедра, надеясь, что он спишет румянец на моих щеках на жару, и делаю нетерпеливый жест рукой:

— Давай сделаем этот кадр. А потом можешь делать со мной все что захочешь.

В его глазах мелькает знакомый игривый огонек.

— На тебе вообще есть что-нибудь под этим платьем? — Он проводит ладонью по моему бедру и резко втягивает воздух, не ощущая под пальцами ничего, кроме гладкого шелка. — Черт, ничего нет, да?

Я пожимаю плечами, получая от происходящего слишком много удовольствия:

— Не хотела портить силуэт.

— И кто из нас после этого стихийное бедствие, — ворчит Уэс, опуская руку и отступая за границы кадра. — А теперь повернись лицом к буре и твори свой шедевр.

Сдерживая смешок, я поворачиваюсь к шторму, делаю глубокий вдох и расслабляю плечи. Как по заказу, поднимается ветер, отбрасывая мои волосы назад через плечо и взметая подол широкой юбки. Я стараюсь не двигаться, но когда Уэс издаёт тихий свист, любопытство берёт верх.

— Удачно? — кричу я через плечо, следя за тем, чтобы не сдвинуть стопы.

— Судя по превью, результатом ты останешься очень довольна. — Он достает из кармана телефон, пару секунд возится с ним и с камерой, а затем подбегает ко мне. — Взгляни. Могу снова подстраховать твоё место, если захочешь что-то изменить, но, по-моему, кадр удался.

У меня перехватывает дыхание, когда я соображаю, что он по Bluetooth скинул RAW-файл с камеры на свой телефон, чтобы я могла оценить снимок, не нарушая композицию. И он прав — кадр идеален. Именно таким я его и представляла, когда вчера только зарождалась эта идея. Женщина в нежном розовом платье, бросающая вызов одной из самых мощных стихий на планете.

— С этим снимком обложка твоя, — в каждом слове Уэса слышатся нежность и гордость. — Потрясающая работа.

Я поднимаю взгляд, и его уверенность во мне разливается в груди тёплым светом.

— Иди сюда, — бормочу я и, задействовав пульт, который всё ещё сжимаю в ладони, перезапускаю интервальную съёмку прямо перед тем, как притянуть Уэса для поцелуя.

Мы проводим на этом месте ещё минут десять, запрыгиваем обратно в машину и повторяем всё ещё пару раз. Не уверена, что какая-то из других композиций нравится мне больше первой, но иметь выбор всегда полезно.

Я натягиваю леггинсы и ловко переодеваюсь в бюстгальтер и майку прямо на обочине очередной грунтовой дороги, используя машину и Уэса как ширму, после чего аккуратно убираю платье в чехол.

— Ей потребуется безумная химчистка, — морщусь я, глядя на пыль и прилипшие к подолу травинки.

— Слоан, дорогая, химчистка — последнее, о чём я сейчас думающий. — Как только дверца захлопывается, Уэс прижимает меня спиной к машине, загоняя в ловушку руками, упертыми по обе стороны от моих плеч — точно так же, как в тот день, когда меня одолела мигрень. Разве что теперь его глаза горят отчаянным желанием. — И если ты не против, я бы очень хотел выложить одну из наших совместных фотографий у себя в соцсетях. Потому что ты не просто выглядишь потрясающе — я не могу придумать лучшего способа дать всем понять, что я весь твой.

Я ни секунды не раздумываю: вцепляюсь в его футболку и рывком притягиваю к себе.

Последняя неделя моего сезона погонь пролетает как в тумане. Мы наматываем чуть больше трех тысяч миль: штормы не дают расслабиться, заставляя мчаться сначала на север, потом на юг, а затем нестись на восток — только чтобы на следующее утро со всех ног рвануть на запад. Мои дни состоят из безумной гонки: сканирование радаров, прогнозные модели, затекшая от задирания головы вверх шея и постоянные перепалки с Уэсом, который не остается в долгу, отвечая с озорной искристкой в каждой шутке.

Что же касается наших ночей… ну, тут царило совершенно другое безумие.

Никакого сюрприза не было в том, что свадебные фотографии Трейси и Мэтта разлетелись по нашей сети знакомых и коллег-охотников за штормами. Чего я точно не ожидала, так это того, что останавливать для беседы теперь будут не только Уэса. Когда мы заглядываем на импровизированный пикник в кузове пикапа у придорожного кафе в День поминовения, с десяток людей подходят пообщаться со мной. И не только чтобы восхититься снимками Трейси и Мэтта, но и с вопросом: не могла бы я сделать для них что-то подобное?

Конечно, далеко не все хотят жениться на заброшенном фермерском поле. Но, как Уэс и предсказывал, пар, мечтающих о церемонии на альпийских лугах и диких горных обрывах, оказалось гораздо больше, чем я думала. То, что начиналось как обещание составить смету для свадьбы на песчаных дюнах в ближайшем нацпарке, к концу поездки превратилось в список потенциальных клиентов из доброго десятка имен.

Уэс, нужно отдать ему должное, воздерживается от злорадного «я же говорил», но каждый раз, когда во время поездки ко мне кто-нибудь подходит, на его лице появляется чертовски самодовольная ухмылка.

А потом — раз, и всё заканчивается.

Мы выжимаем каждую минуту из моего финального дня, задерживаясь ради потрясающего заката, озаряющего идеальный грозовой суперциклон, закрученный винтом. Лучшего прощания от Матушки Природы и желать нельзя было, но атмосфера в машине царит откровенно меланхоличная, когда мы въезжаем на мою подъездную дорожку за час до рассвета. Уэс глушит мотор, откидывает голову на подголовник и поворачивается ко мне с натянутой улыбкой.

— Дом, милый дом, — шепчет он, и в его уставшем голосе слышны все десять часов за рулем.

Наш маленький кокон готов лопнуть. Даже если он задержится еще на сутки, меня ждет завал: три свадьбы и одна съемка помолвки на следующие четыре дня, гора неотвеченных писем и куча бытовых хлопот, накопившихся за время долгого отсутствия.

Внезапное желание расплакаться я списываю на недосып и тащусь в дом, а Уэс идет следом. Спустя пятнадцать минут мы уже падаем на кровать, и хотя я должна быть валится с ног от усталости, глаза упорно отказываются закрываться. Его сердце бьется ровно под моим ухом, кожа приятно обжигает щеку. Он наверняка тоже вымотался, но, поднимая взгляд на его лицо, я вижу, что он не спит — в тусклом свете, пробивающемся по краям штор, его глаза ярко блестят.

— Две недели, — хрипло производит Уэс, проводя костяшкой пальца по моей щеке. — Это мой предел.

Несмотря на подступающую к горлу тоску, я приподнимаюсь на локте с дразнящей улыбкой:

— Придется уточнить детали.

Я жду его привычной шутки, но серьезное выражение лица не меняется.

— Я отказываюсь проводить без тебя больше двух недель. Мне плевать, сколько часов придется провести за рулем или какими рейсами лететь. Две недели, Слоан. Не больше.

От его слов по спине пробегает приятный холодок.

— Хорошо, — соглашаюсь я, обхватывая ладонями его челюсть и наклоняясь для поцелуя. — Две недели. Утром посмотрим на наши графики. — Я с кривой ухмылкой кошусь на бледный свет, сочащийся из-за штор. — Точнее, чуть позже утром.

Уэс согласно мычит, обвивает меня руками и перекатывает так, чтобы я оказалась распластаной поверх него. Эти поцелуи — чистое утешение, облегчение и забота, они смывают тревожное напряжение, фоном пульсировавшее в крови с самого утра, когда мы осознали, что наш последний день совместных погоней подошел к концу.

На этот раз, когда я устраиваюсь поудобнее, зарывшись носом в его ключицу, сон приходит мгновенно.

Уэс расстается со мной с таким же трудом, с каким я отпускаю его. Мы валяемся в постели на целый час дольше положенного, а затем долго сидим за завтраком, попивая кофе на моём крыльце в теплом утреннем воздухе. Мой взгляд снова и снова цепляется за отремонтированную ступеньку — напоминание о том, что он здесь был.

Лишь когда я осознаю, что готова расплакаться из-за лестничной ступеньке, до меня до конца доходит, как же паршиво будет смотреть на уезжающего Уэса — даже с учетом того, что через две недели мы снова увидимся. Он продолжит погони, но мы выделим в его графике пару будней, свободных от свадеб, чтобы он мог либо сесть на быстрый самолет, либо приехать на машине, в зависимости от того, куда занесут его штормы. А на конец июня мы бронируем для меня авиабилет в Хьюстон: Уэс как раз вернется домой на недельку-другую перед началом сезона муссонов в Аризоне.

Как только планы составлены, душ принят, посуда вымыта, а машина снова упакована, отговорки заканчиваются. Меня ждут дела и письма, и ни одно из них не пойдет быстрее, если по дому будет расхаживать больше шести футов чистого сексуального обаяния.

— Будет странно снова ехать в машине одному, — хрипло говорит Уэс, когда я провожаю его до подъездной дорожки. Он прислоняется спиной к водительской двери и притягивает меня вплотную к себе. — Единственное, чего мне сейчас хочется, — это похитить тебя.

Уперевшись ладонями в его грудь, я прижимаюсь лбом к его плечу и смеюсь прямо ему в футболку. И заодно жадно втягиваю в себя его опьяняющий запах.

— Боюсь, похищение не прокатит как уважительная причина перед моими клиентами, если я не явлюсь на их свадьбы.

Его руки сжимаются крепче — так сильно, что у меня перехватывает дыхание, но я и не думаю просить ослабить хватку. Это давление приятно. Оно служит доказательством, что он будет скучать по мне так же сильно, как я по нему.

— Я позвоню, как только доберусь до места ночевки, — обещает Уэс, притираясь щекой к моим волосам. — Ты до скольки планируешь не спать?

— Звони, даже если поздно. — Я запрокидываю голову, встречая его тяжелый взгляд из-под козырька бейсболки. — Завтра мне ехать только к десяти. Смогу немного отоспаться.

— Хорошо. Еще один поцелуй на дорожку. — Уэс наклоняется, и хотя я жду короткого прощального поцелуя, ему плевать, что мы находимся на виду у всех соседей. Между нами взрывается жажда, сплетение языков и зубов — так, будто мы увидимся не через одиннадцать дней, а не раньше, чем через год. Впрочем, мне ли жаловаться, если я сама вцепилась в него, как присоска.

Когда Уэс наконец размыкает объятия, я делаю шаг назад и скрещиваю руки на груди, чтобы удержать себя от новой попытки дотронуться до него.

— Тебе пора, а то пропустишь штормы.

— Честно говоря, Слоан, — он не сводит с меня глаз ни на секунду. — Мне совершенно плевать на штормы.

В этих тихих словах столько эмоций, что мне хочется чуть ли не попросить его остаться. Судя по тому, как он смотрит на меня — с тоской, нежностью и еще чем-то неуловимым в изгибе губ, — если бы я попросила, он бы остался. Забросил погони и проводил со мной каждую свободную минуту между моими заказами. Задержался бы в нашем счастливом коконе, в существование которого я до сих пор не могу поверить, хотя бы ненадолго.

— Я провела лучшее лето в своей жизни, гоняясь за штормами вместе с тобой, Уэс, но мы оба знаем, что тебе нужно ехать, — мягко говорю я. — Наш союз имеет смысл только до тех пор, пока мы можем возвращаться к обычной жизни, не разрушая ее до основания.

— Знаю. И ты права. Просто… — Уэс тяжело вздыхает, положив руку на ручку двери. — Я буду чертовски по тебе скучать, Слоан.

— Я тоже буду скучать. — Я делаю дрожащий вдох. — А теперь езжай. — Я делаю шутливый жест рукой, смягчая слова улыбкой, и изо всех сил стараюсь не расплакаться, когда он наконец начинает сдавать назад. У меня слишком много дел, чтобы тратить время на слезы, да и причин для них нет. Уэс вернется меньше, чем через две недели. Я и глазом моргнуть не успею, как он будет здесь.

— Возьми себя в руки, Слоан, — говорю я себе, направляясь обратно в дом и специально наступая на починенную ступеньку. У меня гора забот, которые помогут отвлечься. Он вернется быстрее, чем кажется.

Время тянется то в час по чайной ложке, то проносится единым мигом.

Лавируя между ледяными скульптурами и полутораметровыми композициями на столах, я невольно сравниваю роскошные свадьбы, которые снимаю сейчас, с камерной церемонией Трейси и Мэтта. Эти шестизначные торжества потрясают воображение визуально, но, пока отрабатываю очередной стандартный план, насквозь пропитанный влиянием «Pinterest», я тоскую по творческой свободе куда менее традиционных свадеб.

Мне нужно всерьёз заняться вопросом переориентации бизнеса. Это риск — смена стратегии всегда связана с риском. Но если мне удастся выиграть в конкурсе «Nature Shots», денежный приз станет той самой подушкой безопасности, которая позволит мне спокойно отказаться от пары крупных контрактов на время раскрутки нового дела.

Тем не менее свадебные уик-энды пролетают в мгновение ока. Совсем другое дело — ночи в одиночестве или долгие часы за обработкой кадров в кабинете, когда время начинает ползти со скоростью черепахи. Я так и не поняла, помогает ли мне толстовка Уэса, которую он оставил — совершенно точно намеренно, раз я обнаружила её аккуратно сложенной под подушкой, — или лишь заставляет тосковать по нему ещё сильнее.

Впрочем, он возобновляет традицию ежедневных селфи из душа, и как бы сильно они ни распаляли мою тоску, я с нетерпением жду этих — то дурацких, то чертовски соблазнительных — вечерних напоминаний о том, что он думает обо мне.

В летнюю жару я частенько ношу платья, когда не работаю. Но селфи в них, которые я делаю и отправляю Уэсу? Они все — исключительно для него.

Тосковать по нему оказалось так же тяжело, как я и предполагала. С другой стороны, эти крошечные весточки, доказывающие, что мы не выходим друг у друга из головы, помогают смягчить боль разлуки. По крайней мере, до тех пор, пока я не совершаю детскую ошибку и не заявляюсь к маме в его худи.

— Я отлично вижу, когда на девушке мужская одежда, — фыркает она, как только я переступаю порог.

— Привет, мам. Рада тебя видеть. — Я даже не пытаюсь скрыть сарказм. Это последнее место, где мне хочется находиться, но Эрик с Сэмом честно соблюдают график дежурств, о котором мы договорились, когда я вернулась. Сегодня моя очередь.

— Честно говоря, Слоан, в спальне он, может, и млеет при виде тебя в этом бесформенном мешке — пещерные люди, что с них взять, — но одеваешься ты по-прежнему как ребёнок. И подумать только: потратить месяцы жизни на это безрассудное увлечение!

Я с трудом проглатываю готовое сорваться с языка «Ты что, чёрт возьми, издеваешься?» и протискиваюсь мимо неё в сторону кухни, где, по её словам, срочно требуется помощь с заменой лампочки. Как бы сильно ни хотелось высказать ей всё в лицо, уйти отсюда без грандиозного скандала хочется куда больше. Завтра приедет Уэс. И мне гораздо приятнее думать об этом.

— Полагаю, толстовка принадлежит тому самому рослому брюнету, с которым ты отказалась меня знакомить? — не унимается мама, идя следом на кухню. Никогда не пойму, зачем она носит дома четырёхдюймовые шпильки. — С таким мужчиной нужно держать планку.

Моё хрупкое самообладание трещит по швам.

— Да, толстовка принадлежит Уэсу. И знаешь, где я с ним познакомилась, мам? — я передразниваю её ехидный тон. — На моём «безрассудном увлечении».

— Ну раз уж ты его поймала, теперь придётся потрудиться, чтобы удержать. Когда ты в последний раз делала депиляцию? — продолжает наседать мама. — Я запишу тебя к своей девочке. У тебя такие тёмные волосы. Мелирование — это минимум, но вообще, благородный медовый блонд отлично бы подошёл к твоей коже. — Она прерывает перечисление моих изъянов лишь для того, чтобы склонить голову на бок и критически всмотреться в моё лицо. — И доктору Барре позвоню. Пара уколов филлера легко исправит проглядывающую складку.

Поразительно, на какие подвиги способна моя мать, когда ей это нужно. Сама уже два месяца не может вызвать службу по уходу за газоном, зато номер пластического хирурга наверняка забит в избранном для быстрого доступа. Типично.

— Мам, — цежу я сквозь зубы, чувствуя, как тридцать лет сдерживаемых эмоций готовы наконец рухнуть в пропасть, — Уэсу я нравлюсь именно такая, какая есть. Ему нравится эта версия меня. А тебе не мешало бы последовать его примеру.

Я будто с глухой стеной разговариваю. Мама поджимает губы, упирает руки в бока и качает головой так, вроде это я — та самая бестолковая девчонка, которая вечно не может собрать свою жизнь в кучу без посторонней помощи.

— Ты ведь не становишься моложе, Слоан. Тебе нужно заставить этого мужчину жениться на тебе, прежде чем ему надоест ждать, пока ты остепенишься. Забеременеть тоже не помешает. Ты же не хочешь на старости лет остаться одна, как я. И никаких брачных контрактов не подписывай. Я проверяла его семью: даже после развода будешь обеспечена до конца жизни. Хватит тратить время на эту дурацкую глупость с фотографией, займись тем, что действительно нужно.

Почти всю свою жизнь я возводила вокруг своих эмоций высокую плотину, сдерживая их из последних сил. И каждый новый кирпичик в этой стене стоил мне слишком дорого, требуя всё новых и новых жертв.

На сей раз я даже не пытаюсь тянуться за новым кирпичом. Не укрепляю плотину. Я её подрываю.

— Да уж, у тебя-то всё просто идеально сработало, верно? — повышаю я голос, поднимаясь на ноги. — Сколько раз повторять: я не хочу детей! Я уже отпахала своё, нянчась с Эриком и Сэмом, пока ты крутила романы со своими ухажёрами. Не лезь в мои отношения, мам! Иди к психотерапевту, разгреби наконец собственное дерьмо и научись сама вкручивать сраные лампочки!

Сердце колотится так бешено, что падение в обморок прямо посреди эффектного ухода стало бы настоящим чудом. Я игнорирую материнские крокодиловы слёзы и её заверения, что она была хорошей матерью и находилась рядом, когда это действительно имело значение — смешно сказать, — и продолжаю шагать к выходу, даже когда в ход идут привычные оскорбления, заготовленные на случай, когда всё идет не по её сценарию.

Прошло уже несколько лет с тех пор, как я в последний раз общалась с психотерапевтом, но всю дорогу до дома я повторяю про себя её слова, как мантру. Я не виновата в том, что моя мать эмоционально незрела. Это не моя работа — менять её. Я могу любить её и при этом не быть её личной боксёрской грушей.

Я настолько взвинчена, что два часа спустя, когда в дверь раздаётся стук, чуть не решаю вообще не открывать. Ровно до тех пор, пока не замечаю в окно внедорожник Уэса. После этого я уже не могу дойти до двери достаточно быстро — распахиваю её с такой силой, что она со звуком врезается в стену. К счастью, мимо меня. Я слишком занята тем, что буквально бросаюсь Уэсу на шею.

— Привет, родная, — шепчет он мне в волосы, сжимая в объятиях так крепко, что ребра трещат. — Боже правый, как же я скучал. Знаю, что на день раньше, но я хотел сде…

— Приехать пораньше — это отлично, — перебиваю я, запрокидывая голову для поцелуя. — Я так рада, что ты здесь.

Его губы накрывают мои. Уэс пахнет кофе и теми конфетками, по которым он сохнет. Это ощущение до боли, до спазма в груди родное — я просто не могу не углубить поцелуй, пока мы оба не начинаем задыхаться, рискуя нарваться на вызов полиции за непристойное поведение.

Лишь когда Уэс отпускает меня, чтобы поднять сумки и войти в дом, его взгляд сужается.

— Ты плакала.

— Поссорилась с мамой. — Я безуспешно пытаюсь смахнуть слёзы, зная, что это только усилит покраснение и отёк. — Ничего нового. Просто сорвалась.

Уэс притягивает меня обратно и целует в лоб.

— Мне жаль, что она не видит ту женщину, которую вижу я, — мягко говорит он. — Ты потрясающая, Слоан.

Я делаю глубокий вдох, впитывая знакомый микс из дорожной пыли, пота и чистого Уэса, а затем поднимаю взгляд на его уставшее лицо.

— Я скучала.

— Я тоже. Давай-ка на пару дней забудем о наших родителях, а?

— Да, пожалуйста.

— Вот и отлично. — На его губах играет лукавая усмешка, и, наклонившись, он с лёгким шлепком по заднице запрокидывает меня себе на плечо. Мой удивленный визг тут же сменяется счастливым смехом, пока он уверенно шагает по направлению к ванной. — Мне жизненно необходим душ. И ты.

Я просыпаюсь от солнечного света, заливающего спальню. Уэс полулежит рядом на боку. На тумбочке стоит чашка ещё дымящегося кофе — верный знак, что он уже давно на ногах, но мне совсем не хочется вылезать из постели.

Если последние две недели стали нашей первой проверкой на прочность, то его возвращение ощущается как триумфальная победа. Было непросто. Порой по ночам, оставшись одна в постели, я отчаянно по нему скучала. Но теперь, когда он здесь, мы снова находим друг друга без единой неловкой нотки.

Мы просто… созданы друг для друга.

— Ты что, любовался тем, как я сплю? — поддразниваю я, тыкая пальцем в расслабленные мышцы на его груди и поворачиваясь на бок.

— Может быть. — Уэс проводит ладонью по моему плечу и ниже, по голой руке. — По утрам здесь потрясающий свет.

— Только тебе придет в голову думать о фотографии, лежа голышом в постели.

Его смех звучит низким, соблазнительным рокотом.

— Последний час я только и думал о том, как бы снять тебя в том платье.

Внизу живота разливается жар, остатки сна улетучиваются.

— Ты серьёзно?

— Угу. — Он проводит кончиком пальца по простыне, прикрывающей мою грудь, и чуть подтягивает ткань, не сводя с моей кожи зачарованного взгляда. — Только если ты сама не против.

Мне всегда больше нравилось находиться за камерой, чем перед ней. Я никогда особо не задумывалась, каково это — оказаться по ту сторону объектива.

Двадцать минут спустя Уэс укладывает меня на спину посреди кровати, а сам нависает сверху — босиком, в одних расстёгнутых джинсах. Он возбужден, член упирается в расстёгнутую ширинку. Я закусываю нижнюю губу, глядя на него, и невольно сдвигаю бёдра.

Раньше мне доводилось снимать будуарные сессии для невест, и редко когда в этом находилось хоть что-то по-настоящему чувственное. Моя голова была забита углами освещения, световыми схемами и пожеланиями самой невесты.

Проводить такую съёмку с Уэсом в уединении моей спальни — совсем другое дело. Единственное, что удерживает меня от того, чтобы наброситься на него прямо сейчас, — это желание самой дождаться своей очереди за камерой.

Он издает стон, роняет руку в сторону — фотоаппарат болтается на ремешке у пальцев — и опускается на колени. Уэс по-прежнему нависает надо мной, широко расставив ноги поверх моих, а давление на джинсы заставляет ширинку разойтись ещё на дюйм.

— Прикуси губу снова. И позволь мне…

Уэс тянется к платью, осторожно оттягивая вырез и бретельки так, чтобы шёлк едва прикрывал соски. Ткань уже безнадежно помята — последствия того, как я бросила её на пол, чтобы он успел сделать пару кадров со спины, пока я стояла посреди шёлковой лужицы. Впрочем, хороший отпариватель мигом всё исправит.

Между его бровей залегает складка от сосредоточения, а затем он откладывает камеру и наклоняется, чтобы перехватить мои запястья. Заведя мои руки над головой, он перекрещивает их в иллюзии мягкого плена, а затем откидывается назад на пятки, уперев руки в бёдра и изучая созданную им композицию.

— Не двигай руками, — хрипит он, снова поднимая аппарат. Его дыхание перехватывает, когда он вглядывается в видоискатель, делает серию снимков и опускает камеру. — Черт, боюсь, я буду тратить слишком много времени на просмотр этих кадров, когда мы в разлуке.

Я чуть сильнее выгибаю спину и одариваю его томной улыбкой.

— Рада, что смогу составить тебе компанию во всех этих одиноких отелях.

Уэс медленно качает головой и протягивает руку, чтобы убрать со лба выбившуюся прядь.

— О, я буду думать о тебе каждую ночь, когда ложусь в постель, — тихо и хрипло произносит он. — Но если ты думаешь, что это единственное время, когда я буду по тебе скучать, ты очень, очень сильно ошибаешься, Слоан.

У меня перехватывает дыхание. Его взгляд неподвижен, и в этой напряженной тишине в его глазах проступает какая-то новая, обнаженная уязвимость. Переполненная неистовым желанием — и, может быть, еще каким-то чувством, для которого нет слов, — я обхватываю ладонью его затылок и притягиваю к себе.

Я уже усвоила, что Уэс выражает свои чувства через прикосновения. С момента нашего первого поцелуя их было немало, но такого — еще ни разу. Поцелуй проникает под кожу, окутывает меня утренней интимностью и наотрез отказывается отпускать.

Это тот самый поцелуй, который навсегда высекает человека на твоей душе.

Аккуратно оттолкнув его, я делаю дрожащий вдох и пытаюсь вернуть утреннее, игриво-лёгкое настроение:

— Если ты думаешь, что тебе сойдет с рук попытка заставить меня забыть о моей очереди, ты глубоко заблуждаешься.

Тихонько посмеиваясь, Уэс снова поднимает камеру, пробормотав: «Только не двигайся». И лишь сделав ещё несколько кадров, он перекидывает ногу через мои бёдра и соскальзывает с кровати, чтобы убрать технику в сумку.

— Честно так честно. — Его взгляд пожирает меня, пока он протягивает мне фотоаппарат. — Куда мне лечь?

Я указываю на кровать:

— Дай мне переодеться. Не хочу испортить платье.

— Помочь?

— О нет, даже не думай. — Я ускользаю из его досягаемости, улыбаясь его шутливому вздоху. — Никаких прикосновений. По крайней мере, пока.

Его тяжёлый, раскалённый взгляд прожигает мне спину, пока я стягиваю платье и вешаю его в шкаф. Обнажённая, я подхожу к тому месту, где Уэс бросил свою футболку, натягиваю её через голову и глубоко вдыхаю, стараясь не обращать внимания на пульсацию между бёдрами, которая только усиливается под его жадным вниманием.

Не знаю, можно ли назвать это местью, когда нам обоим это безумно нравится.

По другую сторону моего объектива Уэс предстаёт в виде прекрасных линий. Резких линий его челюсти, широких плеч, изгиба бровей, но и более мягких тоже. Изгиба губ, растянутых в привычную томную улыбку, плавного прогиба в талии и мягких переходов кожи поверх упругих мышц.

Но больше всего меня заводит выражение его глаз и пружинящее напряжение человека, сдерживающего то, чего он хочет на самом деле — к тому же, чего жажду и я.

— Подержи секунду. — Я вручаю ему камеру и опускаюсь на колени между его широко расставленными ногами — он сидит на краю кровати. Я аккуратно спускаю молнию до конца, развожу джинсы в стороны и подталкиваю его колени, распахивая его ещё шире. Натяжение ткани на трусах выглядит почти неприлично.

Уэс судорожно втягивает воздух и смотрит на меня с вулканической интенсивностью.

— Слоан… — Он выдыхает моё имя с ноткой предупреждения.

— Твоя очередь уже была, — подмигиваю я, вскакивая на ноги, велю ему откинуться назад на локти и делаю несколько кадров, пока он смотрит на меня так убийственно соблазнительно, будто собрался сжечь эту спальню дотла. С его полуприкрытыми глазами, тёмными растрёпанными волосами, аккуратно подстриженной бородой и татуировками, разбросанными по телу, он — воплощение фантазии любой женщины о плохом парне.

Но он — только мой.

— Никто и никогда не увидит эти фото, кроме нас.

Мы уже вкратце обговорили это до того, как Уэс сделал первый снимок, но перед следующей просьбой мне хочется освежить это правило в памяти.

Он кивает:

— Только я и ты, родная. Не хочу ни с кем тебя делить.

— Я тоже не хочу тебя ни с кем делить.

Я задумывала эту фразу как кокетливую. Вместо этого слова звучат глухо, и атмосфера между нами из раскалённой и тяжёлой вновь становится пронзительно интимной. Особенно когда я выдыхаю и тихонько прошу:

— Потрогай себя, Уэс. Медленно.

Его брови взлетают вверх, но рука послушно скользит по животу и накрывает член поверх боксеров со сдавленным стоном. Он запрокидывает голову, обнажая шею, а во взгляде читается темное, густое наслаждение. Мышцы живота напрягаются и играют под кожей, пока он мастурбирует, а грудь вздымается от каждого вдоха.

Уэс следит за мной сквозь прикрытые ресницы, когда я слегка меняю его положение.

— Ты понятия не имеешь, как сильно мне хочется повалить тебя на кровать прямо сейчас.

Тихо рассмеявшись, я отвожу камеру в сторону и подаюсь вперед для поцелуя. Я всё ещё намеревалась сделать ещё парочку кадров, но у Уэса на этот счёт другие планы. Его руки обвивают меня, а затем он осторожно забирает фотоаппарат и откладывает его подальше.

— Я эгоистичный ублюдок, знаю. — Его руки скользят на мои бёдра, лаская обнажённую кожу под подолом его краденой футболки, а затем притягивают меня вплотную к нему. — Ты мне нужна, Слоан.

Я сдёргиваю футболку через голову, обвиваю руками его шею и прижимаюсь голой грудью к его телу.

— Так возьми меня, — шепчу я, легко царапая ногтями его плечо. — И не будь со мной нежным.

Те три дня, что мы проводим вместе, пролетают чертовски быстро. Я постоянно на нервах, разрываюсь между клиентской почтой, звонками и правкой материала в течение дня. Я так часто виновато улыбаюсь Уэсу, что начинаю подозревать: мама была права, и моё лицо теперь навсегда застынет в этой гримасе. По ночам, к счастью, мы всё ещё принадлежим только друг другу — будь то совместный отбор личных кадров за ноутбуком на диване или просмотр какого-то безумного сериала, мы вместе.

В нашу последнюю ночь Уэс заводит разговор о конкурсе. Завтра утром понежиться в постели не получится — мне предстоит долгая дорога в Теллурид, где в эти выходные стартует череда свадеб, — поэтому мы сидим допоздна, воруя друг у друга каждую оставшуюся секунду.

— Ты решила, что именно будешь отправлять? — Он ведет кончиком пальца по моей руке, а затем переворачивает мою ладони, лениво вычерчивая узоры на коже.

— Кажется, да. Наверное. — Я счастливо жмусь к нему, наслаждаясь легкими касаниями, и прижимаюсь ближе. — Поймать «единорога» — задача сумасшедшая, и в соцсетях я ни у кого больше не видела такого сочетания с молнией, какое получилось у меня. Пожалуй, это мой лучший шанс. — Я вздыхаю. — Но фото в платье я тоже обожаю. Оно другое. Может, даже слишком другое.

— Или настолько другое, насколько нужно. Ты правда думаешь, что будет хуже, если заявишь его в качестве претендента? В нем есть отличная история.

Я пожимаю плечами. В кадре с платьем действительно заложено куда больше смысла. Оно сильное. Уникальное — вот только вряд ли конкурсные жюри оценят подобные качества, если они завернуты в симпатичное розовое платьице.

— Возможно, но это может повлиять на оценки, если кто-то меня узнает. Мы же оба выкладывали совместный снимок, где я в том же платье. Учитывая их предысторию, рисковать мне совсем не хочется.

Я тереблю край его футболки, накручивая мягкий хлопок на палец.

— Это риск, Уэс. Хотелось бы обойтись без него, но для меня это слишком важно. — Я выпрямляюсь, упираясь спиной в диванные подушки и начисто забывая о фильме, который мы до этого смотрели вполглаза. — Победа даст мне стартовый капитал, чтобы запустить направление приключенческих свадеб, да и мощный всплеск популярности здорово поможет с поиском клиентов. Сама я такое не потяну.

— Если дело в деньгах, я всегда могу одол…

— Нет, — отрезаю я. — Мне не нужны твои деньги. Я с тобой не из-за них.

Уэс достает телефон, быстро листает галерею до кадра, перекинутого с моей камеры, и касается экрана.

— Это творческий талант, Слоан. Я не говорю, что твой снимок с торнадо, молнией и радугой плох. Он потрясающий. Но половина успеха там — чистая удача. Природа львиную долю работы сделала за тебя. А композиция с платьем — это не просто удачный момент, когда сошлись условия. В нем есть что сказать. Что-то мощное и уникальное, присущее только тебе.

Он не совсем неправ. Оказаться в нужном месте в нужный час и сорвать этот золотой куш мог бы далеко не один фотограф. Я всё равно делала свой выбор — как выстроить кадр, как откадрировать, как свести цвета, — но в том снимке вся история принадлежит природе.

И всё же это не отменяет того факта, что у меня есть всего одна попытка.

Пытаясь усмирить поднимающееся раздражение, я тяжело выдыхаю:

— Это решать не тебе.

— Можешь отправить оба.

— Ты же знаешь, я так не могу! — с нарастающим раздражением бросаю я.

Пусть он и нашел какую-то лазейку для подачи нескольких заявок, мне это неинтересно. Я хочу выиграть честно.

— Уэс, я ценю, что ты хочешь поддержать меня, но я сказала «нет».

Слово «люблю» повисает в воздухе между нами. Его взгляд падает на мои губы, и на секунду мне кажется, что он его скажет. Это читается во всем: в том, как он смотрит на меня — в смеси желания, гордости и, пожалуй, крошечной капли досады.

— Хорошо, родная, — произносит Уэс вместо этого и крепко прижимает меня к себе. — Никаких разговоров о работе на сегодня. Только ты и я. Договорились?

Я с облегчением выдыхаю, не в силах до конца прогнать из головы мысли о том, какими длинными снова станут дни после его отъезда завтра утром. У меня уже есть билет в Хьюстон через пару недель, но перспектива очередной разлуки пугает до чертиков.

Я могу решить, какую фотографию отправить, позже. Сегодня вечером мне нужен только Уэс.

Я плохо переношу разлуку с Уэсом, но мои клиенты по крайней мере в восторге от того, как быстро я теперь отдаю готовый материал. К тому же в моем доме еще никогда не было так чисто. Я даже нахожу время позвонить Трейси и поболтать ни о чем, пока она пережидает затишье между бурями, дорабатывая с Мэттом конец сезона.

За неделю до дедлайна, вооружившись бокалом вина, я закидываю снимок с грозой, торнадо и радугой на страницу фотоконкурса «Nature Shots». Сделав большой глоток, я замираю, держа палец над кнопкой отправки. На соседнем мониторе все еще открыта фотография в платье — я до последнего сомневаюсь, какой кадр все-таки выбрать.

Уэс считает, что в этом платье я похожа на мифическое создание. На фоне бушующей стихии, дополненной далеким, но отчетливым разрядом молнии, я не могу с ним не согласиться. Да, это современный образ — без доспехов, меча, щита или мифических крыльев, — но в кадре чувствуется сила и вызов. Он рассказывает историю, однако меня по-прежнему терзают сомнения, подходящую ли историю ждет жюри «Nature Shots».

Возможно, все было бы иначе, если бы можно было отправить оба снимка, если бы я могла рискнуть, имея в запасе «безопасную» карточку, но правила ясны. Только одна фотография от одного автора. Только один шанс сделать все правильно. И нравится мне это или нет, но менее очевидно женственный вариант — куда более надежный выбор.

Укрепившись в своем решении, я нажимаю «отправить», допиваю вино и отправляюсь спать, предварительно отправив Уэсу СМС:

Еще два бесконечных дня спустя я напеваю себе под нос, окрыленная мыслью, что в конце короткого перелета до Хьюстона меня ждет Уэс, и натягиваю то самое макси-платье, в котором была, когда он оставался у меня в первый раз. Румянец на щеках еще можно списать на жар от фена, но блеск в глазах выдает чистое предвкушение. Особенно когда я вспоминаю вчерашнюю переписку.

Поежившись от обещания, я беру телефон, чтобы вызвать такси в аэропорт. По привычке открываю почту — проверить, нет ли чего срочного от клиентов. К счастью, ничего тушить не нужно, но в ящике лежит письмо от «Nature Shots».

Удивленная тем, что они пишут так рано, я открываю сообщение — и у меня внутри все падает в желудок.

Уверенная, что здесь какая-то ошибка, я несколько раз моргаю и пытаюсь перечитать текст. Меня дисквалифицировали за нарушение правила об одном снимке от участника, но это невозможно. Я трижды проверяла заявку. Там был один файл с одной фотографией!

И тут я замечаю в самом низу письма вложения. Одно — файл, который отправила я. Второе подписано: Valkyrie.jpeg.

— Нет, — шепчу я, и большой палец подрагивает, когда я нажимаю на загрузку. — Уэс не мог…

Но иного варианта просто не оставалось. Потому что вот она я — розовое платье развевается на ветру, вдали сверкает молния.

Уэс — единственный, кому я скинула готовую версию. Для его личной коллекции. Да как они вообще получили снимок, если отправить можно только одно фото?

Но как только эта мысль мелькает в голове, я вспоминаю, насколько примитивной была форма отправки. Всего несколько полей: имя фотографа, электронная почта, название снимка и дата съемки. Там нигде не спрашивали имя человека, загружающего файл. Теоретически любой, у кого есть ссылка, мог закинуть туда все, что угодно.

Про забыв про такси, я набираю номер дрожащими пальцами. Чувство предательства обжигает, пока я слушаю гудки: один, второй… и вот Уэс со своим донельзя будничным:

— Привет, дорогая, твой рейс вовремя? — непринужденно бросает он, словно и не сотворил за моей спиной никакой пакости.

— Как ты мог? — Слезы, которые я даже не пытаюсь вытереть, катятся по щекам. — Я же говорила, когда ты был здесь, что остановлюсь на другом снимке. Говорила, что это не тебе решать!

Повисает долгая пауза, а потом он вздыхает:

— Знаю. И прости, что не послушал тебя. Все твои кадры потрясающие, Слоан, но мне хотелось дать жюри шанс выбрать между ними. Я думал, это будет приятный сюрприз, если победит именно он, а если нет — ну, хуже бы не стало.

— Хуже бы не стало? — Горький звук, вырвавшийся из моего горла, едва ли можно назвать смехом. — Ты сознательно нарушил правила конкурса.

— Я не… — Уэс осекается. Слышится шелест одежды, шаги, прорезающие внезапную тишину. — Понятия не имею, о чем ты, — наконец выдавливает он, и его акцент становится гуще — верный признак сильных эмоций, которые я так хорошо знаю.

Есть только одна причина, по которой он мог произнести эти слова именно таким тоном. Это так в стиле Уэса, что происходящее сразу складывается в жуткую, отвратительную картинку.

— Я прекрасно понимаю, что во время звонка Картера ты не слушал, но я — как последняя дура — полагала, что ради чего-то настолько важного ты, черт возьми, хотя бы найдешь время перечитать эти гребаные правила, — киплю я.

Уэс судорожно втягивает воздух.

— Прости. Я, судя по всему, пропустил…

— Ты вообще читал правила, Уэс? — перебиваю я. Мне не нужны оправдания, пока мое сердце раскалывается на куски. — Или просто пошел напролом, сделав по-своему, совершенно не думая, как это ударит по мне? — Не давая ему вставить ни слова, я выплевываю: — Меня дисквалифицировали. За отправку двух заявок. Потому что в правилах черным по белому написано: одна работа от одного автора.

— Черт. Я… мне так жаль, Слоан. Раньше никаких лимитов не было, и я… впрочем, неважно. Это, очевидно, мой косяк. Дай мне позвонить им. Я все объясню, и к тому времени, как ты прилетишь, все будет улажено.

Я качаю головой и хмурюсь, заметив свое отражение в зеркале. Прическа уложена, макияж безупречен, платье подчеркивает изгибы и талию. Я потратила все утро на то, чтобы выглядеть потрясающе для мужчины, который даже не удосужился прочитать гребаное письмо.

Я не разговаривала с матерью с того самого дня, как сорвалась на нее, но в голове все равно звучит ее ядовитый голос: «Я же говорила, что так и будет».

— Не думаю, что мне стоит прилетать в Хьюстон.

— Слоан, умоляю. — Голос Уэса срывается, в нем плещется чистая боль. — Меньше всего на свете я хотел все испортить. Я могу все исправить.

— Дело не только в правилах. — Я мотаю головой, с резкими, дергаными движениями вытирая слезы. — Я же говорила: это не твое решение. Объясняла, почему не хочу отправлять тот кадр. Я тебе доверяла.

— Знаю. Просто… — Он делает долгий вдох. — То, что я не прочитал правила — мой косяк, я позвоню им и во всем признаюсь. Но этот снимок потрясающий. Концепция, композиция, техника. Он достоин обложки. Ты достойна обложки. Я понимаю, почему ты злишься, и я это заслужил, но я просто пытался помочь, — настаивает он, и в его голосе проскальзывает отчаяние. — Пожалуйста, Слоан.

Невероятно. Даже сейчас, когда меня дисквалифицировали по его вине, Уэс продолжает гнуть свое — мол, ему лучше знать. И почему я удивляюсь? Я же сама дура, легла с ним в постель и позволила страсти затуманить мозги. Под всей этой мишурой он остался тем же парнем, что и всегда.

— Ну да, ну да. — Я издаю резкий, злой смешок — похоронный марш разбитой мечты. — Только ничего уже не исправить, верно? Одна фотография от одного автора. Они выразились предельно ясно. — Я делаю паузу и сквозь стиснутые зубы задаю вопрос, ответ на который и так знаю. — А сколько фотографий ты отправил от себя, Уэс? Больше одной?

— Я еще ничего не отправлял. Я отобрал пару кадров и собирался попросить тебя помочь мне определиться сегодня вечером, когда ты прилетишь. — Он колеблется, а затем умоляюще шепчет: — Пожалуйста, садись на самолет. Мы сможем все обсудить на месте.

Мне все равно, что он практически умоляет и отчаянно цепляется за каждое слово. Слишком мало и до смешного поздно.

— Ты сошел с ума, если думаешь, что я куда-то полечу после того, чего мне стоила твоя выходка.

— Я могу все исправить, — повторяет Уэс. — Прямо сейчас позвоню Картеру Уолшу и скажу, что это моя вина. Просто… пожалуйста, не отгораживайся от меня.

Я почти сдаюсь — то, как срывается его голос, бьет таранной стенобитной машиной по моим свежевыстроенным защитам. И тут я вспоминаю череду мужчин и бесконечные потоки слез на мамином лице каждый раз, когда кто-то из них уходил насовсем. Разве это случалось в самый первый раз, когда они заставляли ее плакать?

Из-за Уэса я плачу впервые в жизни, и пусть я провалюсь на месте, если этот раз окажется не последним.

— Вот именно. — Я выжимаю из голоса всю эмоцию до капли. На щеках еще могут блестеть слезы, но я давным-давно научилась расклеиваться за закрытыми дверями — и только после того, как сделаю всё, что нужно. — Больше говорить не о чем. Ты возомнил, что правила тебе не писаны. Ты всегда считал себя выше их. Дикий Уэс снова в деле. Я отказываюсь попадать под перекрестный огонь твоих долбаных решений.

— Если ты не сядешь на самолет, я приеду к тебе сам. — В трубке тихо звенят ключи — звук слишком беззаботный для того, с каким трудом, словно осколки стекла, выдирается каждое его слово. — Что бы ни потребовалось, чтобы все исправить, я сделаю. — Ты слишком важна для меня. И исправить это для меня — дело принципа.

— Ты прекрасно знал, как много для меня значит этот конкурс. Знал, как сильно я хотела победить исключительно собственными силами. Мне не нужна была твоя помощь. Я об этом не просила. — Я судорожно выдыхаю: — И ты мне не нужен.

Дыхание Уэса перехватывает, будто я его ударила.

— Я не говорю, что не накосячил. Накосячил. Но мы можем через это пройти. Наши отношения стоят того, чтобы за них бороться.

Правильные слова. Но по сути — просто звук. Сквозь пелену слез я смотрю на платье, в котором так мечтала ему показаться. Теперь оно служит лишь напоминанием: все это началось из-за того, что Уэс снова оказался там, где быть не должен был, и занимался тем, чем не стоило.

Он всегда был Диким Уэсом. А дура здесь я, раз поверила, что он может измениться.

— У нас ничего не получится. Ты, очевидно, меня не уважаешь…

— Это неправда, — резко бросает он, перебивая меня. — Я уважаю тебя очень сильно.

Я качаю головой, и на смену холодной злости приходит глухая усталость. Всегда ведь знала, чем все закончится.

— Тогда почему ты полез делать всё за моей спиной?

Линия молчит так долго и мне кажется, что Уэс бросил трубку. Но наконец он произносит сжатым, строго контролируемым голосом:

— Я бы очень хотел поговорить с глазу на глаз. Если не хочешь лететь в Хьюстон, скажи слово, и я сяду на первый же рейс до Колорадо.

— Не могу, — шепчу я. Это не ответ, но иного не будет. — У меня слишком много забот с семьей и бизнесом, чтобы связываться с человеком, которому нельзя доверять.

— Понимаю. — Сухие слова вонзают нож еще глубже. Никогда еще голос Уэса не звучал так бездушно. — Пусть ты мне не доверяешь, но я человек слова. Я позвоню Картеру и все исправлю.

— Уже поздно. — Настоящее чудо, что мой голос не ломается, потому что сердце трещит по швам. — Что, по-твоему, сделает Картер, даже если тебе удастся с ним поговорить? Правила есть правила. Тут ничего не исправить. — Молчаливые слезы бесконтрольным потоком катятся по лицу. — Просто… оставь меня в покое. Этого я хочу.

— Я дам тебе побыть одной. Ты заслужила это и даже больше, но, Слоан, сдаваться так просто я не намерен. Мне нужно сделать несколько звонков. — Голос Уэса срывается на надрывный шепот, где каждая фраза захлебывается от боли и раскаяния. — Когда будешь готова поговорить, я здесь.

Я сбрасываю вызов раньше, чем застрявший в горле всхлип разрывает меня на части.

Я позволяю себе раскиснуть окончательно, пока гостиная не погружается из светлого дня в темноту. Затем я поднимаюсь с пола, умываюсь, сдираю с себя платье и легонько забрасываю его в мусорное ведро. Может, это шок, а может, я просто пережгла слишком много эмоций, так что во мне ничего не осталось, пока я методично открываю ящики и раскладываю по местам вещи из чемодана.

Мы с Уэсом не продержались и трех месяцев. Но я не собираюсь перечеркивать всю остальную жизнь только потому, что он оказался именно тем, кем казался с самого начала. Я не буду вести себя как моя мать и убиваться неделями из-за разрыва.

Успокоившись, я снова открываю почту и перечитываю полное письмо от «Nature Shots». Без слепой ярости и горечи предательства до меня доходит: меня дисквалифицировали не полностью. Только вторую заявку.

Уэс был прав лишь отчасти. Ситуацию можно исправить — по крайней мере, в том, что касается конкурса.

Это мои снимки. Я должна иметь возможность просто заменить тот, что он отправил за меня без моего разрешения, на тот, который я изначально планировала выставить. Не представляю, чтобы в «Nature Shots» горели желанием возиться с заявкой, о которой я ни сном ни духом.

Письмо подписано Амелией Ромеро. Имя кажется смутно знакомым, но в подписи указан только телефон, без должности. Звонить уже поздно, но утром я во всем разберусь. Сама. Мне плевать, что Уэс говорил о звонке Картеру. Я не собираюсь доверяться ему в этом вопросе.

Я вообще больше никогда не буду ему доверять.

После долгих часов ворочаний в постели я на автопилоте варю кофе, делаю тост и заставляю себя съесть каждый кусочек, хотя на вкус он как опилки. Я не думаю о времени, проведенном на этом диване в объятиях Уэса. Не вспоминаю, как тепло, уютно и спокойно мне было рядом с ним. Я просто упрямо смотрю на часы и в уме высчитываю разницу в поясах.

В Лос-Анджелесе на час раньше, звонить Амелии еще рано, поэтому я беру чашку в кабинет и сажусь за обработку клиентских снимков — ровно до тех пор, пока в десять не срабатывает будильник.

— Алло, это Слоан Майклз, — говорю я, когда она отвечает, надеясь, что хрипотца в голосе не так заметна ей, как мне. — Вы прислали мне вчера письмо, и я…

— Слоан! — Амелия звучит искренне воодушевленно. После вчерашнего сухого письма я настолько ошарашена, что с трудом улавливаю ее слова: — Я собиралась набрать вас с утра, как только допью кофе. Вы избавили меня от необходимости самой набирать!

— Правда?

Она смеется, будто вся эта история — какая-то забавная шутка. Мой гнев тут же вскипает, но вмиг гаснет от ее следующих слов — словно меня окатили ушатом ледяной воды:

— Понятия не имею, где Уэс Талбот раздобыл личный сотовый номер Картера, но он уладил всю путаницу с вашими снимками. Хорошая новость в том, что дедлайн только завтра, так что если вы просто подтвердите, какой именно кадр хотите заявить, все будет готово.

Уэс — кто угодно, но не лжец. Он сделал то, о чем говорил. Защитный ледяной панцирь, в который я завернулась, трескается; внутри тут же поднимают головы тоска, боль и предательство. Я делаю глубокий вдох и мысленно безжалостно заклеиваю трещину скотчем.

— Какое облегчение. Я определенно не давала ему разрешения отправлять тот снимок. — Имя Уэса застревает в горле — сейчас, когда все эмоции спутались в такой тугой узел, произнести его выше моих сил.

— Прошу прощения за те чувства, что вы испытали, получив мое письмо, но должна признаться: снимок фантастический. У меня мурашки побежали, когда я его увидела. Это небо, платье, поза. Богу известно, как этому месту не хватает настоящей, старомодной женской ярости.

Будучи помощницей Картера, Амелия не имеет никакого отношения к жюри конкурса. Даже сам Картер не голосует — это делает независимая коллегия, отобранная «Nature Shots», — но ее слова я слышу громко и отчетливо.

Я сглатываю, уже не так уверенная в своем решении. Я обожаю снимок в платье. И выбрала другой вариант вовсе не потому, что сочла его объективно лучше, а пытаясь вписаться в рамки журнала.

Возможно, порция хорошей старомодной женской ярости — как раз то, что нужно. Это может стоить мне победы в конкурсе, но по крайней мере не обойдется куском моей души. Я всегда могу взять кредит на малый бизнес и запустить приключенческие свадьбы через него. Мне не обязательно играть по чужим правилам.

Может, если бы Уэс напомнил мне об этом, попытался поговорить со мной еще раз вместо того, чтобы действовать за спиной, все могло бы повернуться иначе.

— Спасибо, — говорю я Амелии. — Именно этого я и добивалась, когда создавала снимок.

— У тебя идеально получилось. — Она делает паузу, в трубке слышен перестук клавиатуры, прежде чем она мягко добавляет: — Хочешь немного подумать? Как я уже говорила, решение нужно знать только к концу завтрашнего дня. Можешь просто написать мне на почту, когда определишься.

Поскольку я все еще сижу за столом, я открываю личную папку и критически, долго смотрю на фотографию в платье. В день съемок я чувствовала себя сильной и женственной. Словно какая-то часть меня способна смотреть в лицо жизненным бурям и не вздрагивать. Словно я наконец нашла способ принять ту свою сторону, которой нравятся красивые платья и розовый шелк, и при этом не чувствовать, будто я сдаюсь под натиском маминых упреков. Словно хотя бы раз мне не обязательно пытаться быть своей среди парней, чтобы избежать объективации со стороны других охотников за штормами.

Но когда пришло время отправлять работу, я спасовала. Выбрала безопасный вариант. Тот, который, как мне казалось, нужен журналу. Того, чего другие фотографы ждут от женщины. Это была не мама, не Уэс и даже не журнал — я сама загнала себя в рамки.

Уэс проигнорировал мои прямые указания и подорвал мое доверие. Но это недостаточно веская причина, чтобы отказываться от возможности решить: оставаться ли мне в этих рамках или быть той женщиной с фотографии.

Женщина с фотографии была бы смелой.

— Всё в порядке, — говорю я Амелии, и в костях укрепляется уверенность. — Я оставляю его. Снимок в платье, я имею в виду.

— Уверена? Потом передумать уже не получится.

— Я понимаю.

— Хорошо, Слоан. Я передам Картеру. И честно говоря, мне кажется, ты принимаешь правильное решение. Буду болеть за тебя, когда через три недели объявят победителей. Удачи.

Уэс звонит примерно через час после моего разговора с Амелией. Я не отвечаю. До конца дня я сбрасываю еще четыре вызова на автоответчик.

Проходит еще три дня, прежде чем он снова звонит. Это я тоже игнорирую. Часы за полночь, вдали еще бахают редкие фейерверки в честь Четвертого июля, а я все сижу за столом. Нагрузка уже раскидана наперед, но ковыряться в клиентских снимках — отличный способ не спорить самой с собой на тему того, послушать ли последнее голосовое от Уэса. Впрочем, отвлечься мне удается недостаточно хорошо, чтобы не заметить вспыхнувший экран телефона.

Один тихий всхлип все-таки вырывается наружу, но я безжалостно сглатываю остатки и удаляю голосовое, даже не послушав. У меня не хватает сил признаться себе, что под гнетом обиды и боли я чертовски скучаю по Уэсу.

Что-то во мне хочет его простить. По ночам, когда я лежу в постели совсем одна, тихий голосок нашептывает, что он, возможно, заслуживает второго шанса. Он же все уладил с «Nature Shots», как и обещал.

Но я всегда знала, что между нами все держалось на честном слове — как карточный домик, готовый рухнуть от первого же порыва ветра. Я знала, что сближение с ним превратит меня в сопутствующую потерю. Что когда все рухнет, именно мне придется в очередной раз соскребать себя с пола. А Уэс, как обычно, выйдет сухим из воды и избежит любых последствий.

И в течение десяти дней после нашего кошмарного телефонного разговора все выглядит именно так. По крайней мере, до тех пор, пока я наконец не пишу Трейси с просьбой разрешить использовать ее свадебные снимки для продвижения моего задуманного перехода на приключенческие свадьбы.

Я это заслужила. Я избегала Трейси — да и всех остальных вообще, — с головой уйдя в работу. Для июня это обычное дело, пока она еще гоняется за штормами, а я завалена невестами по самые уши, но не буду притворяться, что в этом году не пряталась за отговорками с особым усердием.

Меньше чем через двадцать секунд после моего ответа Трейси звонит. Мой палец зависает над экраном в раздумьях — не отправить ли ее на автоответчик. Ну не может она звонить вот так среди ночи просто из-за пачки фотографий для моего сайта.

Мэтт наверняка уже рассказал ей про наш разрыв. Конечно же, она хочет узнать, что случилось. Хуже всего то, что я даже не могу ее винить. Любой нормальный человек уже давно бы позвонил и вывалил всю эту грустную историю, но ее муж — лучший друг Уэса. Подставлять Трейси под удар тоже нечестно.

Но я сама только что попросила ее об услуге. Да и вечно бегать от всех не получится, поэтому я сглатываю ком в горле, зажмуриваюсь от слез, которые в последнее время вечно норовят брызнуть из глаз, и отвечаю на звонок.

— Конечно, можешь использовать фотографии, — приветствует меня Трейси.

— Отлично! Я…

— Мы сегодня днем столкнулись с Уэсом, — перебивает она. — Он выглядит жутко. Будто неделю не спал.

Интересно, чувствует ли он, что часть его тоже умерла?

— Ты же знаешь Уэса, — бросаю я с напускной бодростью. — Он не умеет вовремя останавливаться в погоне за бурей.

Трейси не смеется над моей жалкой попыткой пошутить.

— Они с Мэттом уже несколько недель почти не общаются — только рабочей инфой перекидываются. Уэс держится стороной. Мы оба думали, он просто убивается из-за того, что ты уехала домой, но сегодня… Мне тревожно, Слоан. Кажется, он сильно похудел. Просто заехал заправиться, сбегал за энергетиками и уехал, даже не помахав. У вас там точно все в порядке?

Я моргаю от удивления.

— Он ничего не сказал Мэтту?

— Не сказал Мэтту что?

Мне стоит немалых усилий не подавиться неожиданным комом в горле. Вопреки всем попыткам сдержаться, из груди вырывается болезненный звук, и голос Трейси в мгновение ока меняется с раздраженного на встревоженный:

— Слоан? Эй, ты в порядке?

— Я… Мы… Мы расстались. — Я запинаюсь на каждом слове, но голос, по крайней мере, дрожит совсем чуть-чуть. — Ты же знаешь Уэса столько лет. Он совершенно не создан для отношений.

Произнести это вслух оказывается больнее, чем следовало.

— Когда вы наконец сошлись, Мэтт рассказывал, как давно Уэс грезит тобой, — медленно произносит Трейси. — Он держал язык за зубами, чтобы не ставить меня в неловкое положение перед тобой — зная, что я обязательно проболтаюсь, — ведь он пообещал Уэсу ничего тебе не рассказывать.

— Нет, — упрямо мотаю головой я. — Быть того не может.

— Помнишь прошлогодние двойные торнадо в Вайоминге? Как мы все тогда пошли в бар?

— Да, но…

— У всех было такое классное настроение. Ты была в таком ударе, что даже обняла Уэса. Он вспоминал об этих объятиях еще несколько месяцев. Не знаю, что между вами стряслось, но я видела вас вместе. То, как вы смотрите друг на друга… Такое случается нечасто. — Она делает паузу и уже куда мягче, чем я того заслуживаю, спрашивает: — Когда все закончилось?

— Чуть больше недели назад, — бормочу я, словно не помню наизусть, что всё рухнуло 30 июня в 13:57.

В трубке повисает пауза.

— И ты держала это в себе все время? Ты могла позвонить мне, Слоан.

Я заслужила упрек в ее голосе. Я открываю рот, чтобы объяснить, что не хотела ставить ее в неудобное положение. Но слова застревают на языке. Именно это я твердила себе все дни, но правда в том, что я привыкла разгребать свои проблемы в одиночку. Привыкла справляться без посторонней помощи, полагаясь в любой ситуации исключительно на себя.

Отчасти поэтому мне сейчас так больно. Уэс неделями дразнил меня возможностью чего-то большего — а потом в один миг все отобрал.

— Просто навалилось много всего, — говорю я. — Я собиралась тебе рассказать. Мне… нужно было сначала привести мысли в порядок.

— Какого черта вообще произошло?

Трейси стонет, когда я дохожу до конца этой неприглядной истории.

— Чертов Уэс.

Она бормочет что-то еще себе под нос так тихо, что я не могу разобрать слов, а затем я слышу приглушенное: «Они расстались», за которым следует неразборчивая ругань Мэтта.

— Ты рассказала «Nature Shots», как все было? — голос Трейси снова становится отчетливым. — Не могу поверить, что он так с тобой поступил. Мне ужасно жаль.

— Он сам позвонил им. Они отнеслись с пониманием, но… — я моргаю, сгорая от новой волны слез, на которые у меня уже нет сил. — Я не могу этого простить. Того, что он полез делать всё за моей спиной.

— А что он сказал, когда вы разговаривали?

Этот снимок потрясающий. Концепция, композиция, техника. Он достоин обложки. Ты достойна этой обложки. Я просто пытался помочь.

Когда Уэс выпалил это впервые, звучало так, будто он просто ищет оправдания. Даже его извинения казались обычной отговоркой.

Вот только вместо того, чтобы использовать эти слова как первый залп в Олимпийских играх манипуляций, он молча дал мне пространство. Никаких дорогих подарков, призванных ослепить меня и заставить забыть о его косяках. Никаких бесконечных звонков и СМС, чтобы сломить мою волю. Никаких грандиозных обещаний. Никаких резких качелей от грязных оскорблений до жалких мольб.

Короче говоря, ничего из того стандартного набора поведения, который у меня прочно ассоциируется со словами «прости меня».

— Он сказал, что пытался помочь, — пересказываю я Трейси. — Но все это просто слова.

— Звучит… очень окончательно.

— Больше это не имеет значения. Я собираюсь направить всю энергию на новое направление со свадебными приключениями и постараюсь больше не думать о нем, — твердо произношу я.

Молчание Трейси втягивает воздух по мере того, как тянутся секунды, но в конце концов она, видимо, решает не давить на меня. Она рассказывает о своей недавней съемке, и постепенно наш разговор возвращается к привычным темам, минуя дальнейшее обсуждение слона в комнате — точнее, уэсовского масштаба проблему, зависшую на линии вместе с нами.

Первая половина июля пролетает в лихорадке свадеб и настройки бронирования для моей новой бизнес-модели. Как бы изнуряюще это ни было, я благодарна возможности падать в постель настолько уставшей, чтобы не оставалось сил ни на что, кроме как вырубиться.

Мои соцсети показывают вполне приличные охваты — все любят красивые свадьбы, — но когда я выставляю кадр с Трейси и Мэттом вместе с подробностями о переходе на камерные церемонии в нестандартных локациях, мои директ и почта взрываются. Уэс был прав. На этот сегмент существует огромный спрос.

Вот только я больше не думаю об Уэсе. Двухнедельной жалости к себе более чем достаточно.

Если бы только мое сердце еще хотело слушать разум.

Утром в конце июля, когда победителей должны объявить в прямом эфире, я вымещаю накопившиеся злость и тревогу на несчастных куриных грудках, отбивая их в тонкие шницели, а затем отправляя в домашний маринад. Сегодня вечером ко мне придут братья. Возможно, это не лучший день для ужина в разгар оглашения результатов конкурса, но наши отношения стали налаживаться.

Долгий разговор, который у нас состоялся после того, как я наконец сорвалась на маму, помог. Сейчас она ни с кем из нас не разговаривает, что, пожалуй, и к лучшему. Кажется, всем нам нужна передышка. Не знаю, перестану ли я когда-нибудь чувствовать себя мамочкой для Эрика и Сэма, но мы пытаемся во всем разобраться.

К тому же Сэм всегда приносит крафтовое пиво, которое любит. Я смогу утопить свое разочарование в дорогом алкоголе.

И все же меня не покидает вопрос: а был ли у меня вообще реальный шанс победить? Слова Амелии преследовали меня последние три недели, крутясь в голове во время поздних возвращений из загородных локаций.

Я хочу выиграть. Очень сильно. И дело не только в деньгах. И не в том, чтобы доказать что-то сообществу охотников на штормы. И даже не в праве хвастаться тем, что я первая женщина на обложке «Nature Shots».

Я хочу выиграть для себя. Доказать самой себе, что я и есть та женщина с фотографии. Смелая. Способная.

Не в силах усидеть на месте, я меряю шагами кабинет, как загнанный в клетку зверь, пока Картер Уолш запускает видеозвонок и зачитывает вступительное слово. Будто издеваясь над всеми нами, спонсоры по очереди выражают признательность нашему искусству и тем уникальным трудностям, с какими сопряжена съемка бурь, бла-бла-бла.

Я уже готова лезть на стену, когда они наконец переходят к тому, ради чего мы здесь собрались. Трейси занимает третье место со снимком радуги на фоне торнадо. Я хватаю телефон и быстро отправляю ей капслоком сообщение, состоящее сплошь из восклицательных знаков.

Дыхание замирает, когда я слышу имя Уэса. Он взял второе место с кадром, который я прекрасно помню по тем дням, когда мы были вместе. Если бы я не стояла рядом в момент съемки, вряд ли поверила бы, что он не использовал фотошоп, чтобы идеально центрировать удар молнии между руинами старой фермы.

Какая-то часть меня ждала, что он заберет первое место. Тот факт, что он стал вторым, настолько поражает, что я едва слежу за остальной частью трансляции — пока не слышу свое имя.

— …Слоан Майклз с потрясающим снимком под метким названием «Валькирия», и именно будет представлен на гала-вечере. Поздравляем победителей и всех участников! Вы невероятно талантливы, и судьям пришлось нелегко. Детали церемонии, которая пройдет в следующем месяце в Лос-Анджелесе, придут на почту в течение сорока восьми часов. Спасибо, что были с нами!

Телефон начинает разрываться от звонков и не умолкает. Я стою посреди кабинета, оглушенная, глядя на пустое окно там, где только что шла трансляция.

Я победила.

Мое фото будет на обложке «Nature Shots». И на этот раз, когда онемение дает трещину, слезы неудержимым потоком катятся по моим щекам.

Уэса нет рядом, и именно его голоса мне сейчас хочется услышать больше всего. Именно с ним мне хочется разделить этот момент. Именно его хочется услышать — с тем самым низким, бархатным шепотом: «Я так горжусь тобой, дорогая».

Но Уэса нет.

Телефон продолжает разрываться от лавины входящих сообщений. Я и не представляла, насколько все сообщество охотников за штормами вовлечено в этот конкурс — каждый знакомый охотник, у которого есть мой номер, шлет поздравления и шутливые упреки в том, что я прятала такой потрясающий кадр.

Я нахожусь в таком тумане, что даже не задаюсь вопросом, с какой стати мои братья вдруг начали стучать в дверь, и почему они заявились на ужин на два часа раньше. Я распахиваю входную дверь и моргаю, глядя на открывшееся зрелище. Затем моргаю снова, уверенная, что у меня галлюцинации из-за гигантского букета, за которым курьер почти не виден.

Он выглядывает из-за охапки цветов, удерживая на весу планшет.

— Слоан Майклз?

— Да?

— Мне нужна ваша подпись.

Мне в руки суют тяжелую стеклянную вазу.

— Осторожней, она увесистая.

Я разглядываю букет — розы, пионы и каллы насыщенных розовых оттенков, которые слишком уж точно совпадают с цветом платья на моей обложке, чтобы это было совпадением. Доставка такого букета к моему порогу в течение часа после объявления результатов должна была стоить целое состояние.

Либо у «Nature Shots» чертовски крутой пиарщик, работающий сверхурочно, либо…

— От кого это? — хриплю я.

Курьер пожал плечами.

— Не моя часть. Распишитесь? У меня еще пара доставок.

— Да, конечно, секунду.

Мне еле как удается расписаться на электронной панели, ничего при этом не уронив. И вот я остаюсь одна наедине с этим минным полем из цветов.

Я несу вазу на кухню, ставлю на столешницу и с опаской смотрю на нее. В букет вложена маленькая бледно-розовая открытка — издевательский намек, пока кухня наполняется густым сладким ароматом.

«Не будь глупышкой», — отчитываю себя после нескольких минут молчаливого противостояния с цветами. Я вытаскиваю карточку и быстро вскрываю конверт, решая покончить с этим как можно скорее.

Ладонь сама взлетает к лицу, зажимая рот, чтобы заглушить вырвавшийся всхлип. Это именно то, что мне хотелось услышать, но безликий печатный шрифт лишь подчеркивает зияющую между нами пропасть.

Я вожу пальцем по букве «У» под коротким посланием и с трудом заставляю себя дышать, пока тоска накрывает с головой. Зарывшись лицом в цветы, я делаю глубокий вдох их сладкого аромата. Эмоции бушуют. Любое решение, принятое сейчас, будет слепой реакцией момента. Я подумываю скинуть Трейси фото букета и спросить совета, но она ведь сама только что победила. Лучше дать ей отпраздновать в тишине, без моей романтической драмы.

Мы с Уэсом оба будем в Лос-Анджелесе через пару недель на гала-вечере. Если я собираюсь впустить его обратно в свою жизнь, в свое сердце, нужно быть уверенной, что это осознанный выбор, а не эмоциональный всплеск.

Сегодня я начну с малого. Сначала вытащу розовое платье из шкафа и тут же отвезу в химчистку. А затем, вернувшись домой и передумав уже раз сто — так, что от собственных мыслей уже тошнит, — отправляю простое сообщение:

Довольно хилая оливковая ветвь. Уэс отвечает меньше, чем через минуту:

Уэс: Рад, что они тебе понравились.

И тут же, спустя тридцать секунд:

А еще через пару секунд:

Я даю себе минуту на раздумья. Я скучаю по Уэсу, но открывать эту дверь пока не готова. Не сейчас, когда через полчаса на пороге появятся братья. Не на гребне эйфории от победы, которая все еще шумит в венах. Но впервые с того момента, как я открыла то злополучное письмо, я уже не так уверена, что поступок Уэса — это нечто непростительное.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох и отвечаю:

Значок набора текста появляется и исчезает бесчисленное количество раз. Я покусываю губу, понимая, что нужно отложить телефон и заняться делом, пока чувство вины, тоска и тревога окончательно не взяли верх. Вместо этого я остаюсь на месте — до тех пор, пока Уэс наконец не присылает ответ:

Я не передумываю насчет ответа, но когда он уже набран и палец зависает над экраном, меня охватывает трусость. Я слишком долго пячусь в нерешительности, гадая, действительно ли честность — лучшая политика, когда речь заходит об Уэсе. Не даю ли я ему слишком много власти и возможностей сделать мне больно снова?

Я не отправляю сообщение. Но и не стираю. Просто блокирую телефон, бросаю его на столешницу — так, что он глухо стучит о поверхность, — и полностью переключаюсь на ужин, который обещала братьям.

— Что это за цветы? — Сэм швыряет на мою столешницу упаковку пива и возится у розового букета так, будто это вещдоки с места преступления.

Эрик перехватывает одну из бутылок Сэма, игнорируя возмущенный вопль брата, открывает крышку связкой ключей и выносит вердикт:

— Стопудово извинительне.

— Точно извинительные цветы, — соглашается Сэм. Оба синхронно уставляются на меня в ожидании ответа. — Кто накосячил?

Эрик бросает ключи на стол и тычет пальцем в букет — видимо, в поисках карточки, которую я уже успела утащить в кабинет.

— Ты же бросила этого Уэса, верно? А жаль. Нормальный вроде парень был.

— Нормальный? — я таращусь на брата, который до этого в пух и прах критиковал каждого моего кавалера. — С каких это пор ты фанатеешь от Уэса?

Эрик и Сэм переглядываются долгим взглядом.

— И что он натворил? — Сэм забирает себе еще одну бутылку пива, а затем протискивается мимо меня, втягивая носом пряный аромат мяса, шипящего на сковородке. — Научишь Кэсси делать твой фирменный маринад?

Я отталкиваю его локтем и переворачиваю курицу.

— Если тебе не нравится, как она готовит, делай сам. Скажи спасибо, что она вообще согласна стряпать на твою ленивую жопу.

— Она обожает мою жопу. — Сэм с тошнотворной гордостью хлопает себя по бедру. — Приседания, детка.

Издав звук рвотного позыва, я принимаю из рук Эрика пиво и делаю несколько жадных глотков.

— Сэм, я знать не хочу ничего про твою жопу.

— Ладно-ладно, — говорит Эрик, чересчур уж бодро для человека, у которого глаза подозрительно сузились при виде букета. — Можешь рассказать, в чем провинился Уэс, раз теперь заваливает тебя цветами спустя недели после того, как ты его отшила.

Самое время увести разговор подальше от моей катастрофической личной жизни.

— Если вы закончили обсуждать задницы, между прочим, я выиграла тот самый конкурс.

— Погоди, правда? — одновременно спрашивает Эрик, пока Сэм восторженно тянет: — Ты серьезно? Офигеть!

— Ага. Узнала пару часов назад.

— Ну, поздравляю! И где победное фото? — Эрик прислоняется к стойке, потягивая пиво, и бросает на Сэма взгляд оскорбленного до глубины души человека. — Нам ничего не говорит. Родные братья, а узнаем последними.

— Дай сюда, — требует Сэм, забирая у меня щипцы. — Беги за ноутбуком. Мы хотим увидеть этот снимок. А потом я намерен выяснить, с какого перепугу ты выглядишь такой унылой, раз победила. И почему я вообще не в курсе, что вы с тем парнем расстались?

— Потому что ты засунул голову так глубоко в задницу Кэсси…

— Да ты просто завидуешь! Может, если бы ты сам мылся хотя бы раз в…

— Я вообще-то владею собственным бизнесом, урод. Это ты пашешь до седьмого пота на какого-то дядю в костюме. Ты думаешь…

— Думаю, вы оба идиоты, — перебиваю я, выхватывая щипцы обратно, после чего выдаю им краткую хронику нашей с Уэсом ссоры и последовавшего за ней разрыва.

Когда я замолкаю, оба смотрят на меня: Сэм — с задумчивым видом, а Эрик — так, будто идиотка здесь все-таки я.

— Это и правда извинительные цветы, — медленно произносит Сэм. Он склоняет голову набок, переводя взгляд с меня на Эрика. — Но чувак явно постарался.

Я сдергиваю курицу со сковороды на разделочную доску и тянусь за ножом.

— Что это за солидарность косячников? Сами недавно в цветочный заглядывали?

— Разумеется, заглядывал, — опережает Сэм Эрик. — Так вот, послушай. Сейчас я скажу то, что тебе наверняка не понравится, но если ты выставишь меня за дверь, я забираю тако с собой.

Он делает паузу, покосившись на нож, которым я уже вовсю кромсаю курицу, и предусмотрительно делает пару шагов назад под откровенное хихиканье Сэма.

— Уэс накосячил. Полный провал с его стороны. Но он пообещал все исправить, и, судя по твоим же словам, именно это он и сделал. Никто не идеален. По-моему, то, что он взял на себя ответственность, делает ему честь. И он явно всё еще не равнодушен к тебе — иначе не стал бы заморачиваться с нормальными цветами. Такие не в каждом супермаркете продаются.

— Серьезно? И ты туда же?

Эрик поднимает ладони и делает еще один шаг назад.

— Слушай, ты не могла бы положить нож? Ты сейчас выглядишь пугающе.

Закатив глаза, я дорезываю последние два куска курицы и откладываю нож в сторону. И наконец озвучиваю главный страх, не дающий мне покоя.

— Сколько раз мамины ухажеры-неудачники косячили, а потом пытались загладить вину цветами или какими-нибудь показушными подарками? С чего мне знать, что это не начало сценария, от которого я бегу как чёрт от ладана?

— А ты и не знаешь. — Сэм ставит пиво на стол. Он подходит ближе, и его ладони мягко ложатся мне на плечи. — Но ты не мама, Слоан.

— И Уэс — не какой-нибудь алкаш из бара, каких она вечно выбирала, — добавляет Эрик. — Ни один из этих дармоедов никогда не заступался за нее иначе как повода подрать кулаки, не говоря уже о том, чтобы сидеть у постели, когда она болела. Это другое.

Я в недоумении моргаю, глядя на Эрика.

— Откуда ты знаешь, что Уэс ухаживал за мной? Я же тебе не говорила.

— Ты спала. Я позвонил спросить, не собираешься ли ты возвращаться за его машиной. Он говорил почти шепотом. Когда я велел ему говорить громче, он ответил, что у тебя опять мигрень и ты уснула прямо у него на плече, поэтому он не станет тебя будить. Он что, не рассказывал?

— Нет.

Но теперь, если подумать, Уэс упомянул, что созванивался с Эриком, лишь спустя несколько дней. Я перевожу взгляд с одного брата на другого, но мысли неизменно возвращаются к цветам.

— Я просто не хочу превратиться в маму.

— Сам факт, что ты об этом переживаешь, уже гарантирует, что этого не случится, — просто говорит Эрик. — Выслушай парня. Снова накосячит — бросишь. Но если хочешь знать мое мнение, он оплошал, искренне раскаялся и уже намекнул, что ты знаешь далеко не всё. Ты ведь все равно поедешь на ужин, да?

— Это моя первая обложка. Конечно, поеду.

— Что ты теряешь, если послушаешь, что он скажет? — Сэм делает глоток пива и пожимает плечами. — Может, все наладится. А может, нет. Но ты никогда не узнаешь, если не поговоришь с ним.

— Когда это вы у меня такие мудрые стали? — бормочу я, сгребая нарезанную курицу в миску к остальным ингредиентам на столе. — Ешьте, пока не остыло.

Эрик берет жесткую лепешку для тако и засыпает в нее столько мяса, что оно физически не поместится, но перед тем как откусить, смотрит мне прямо в глаза.

— Мы редко это говорим, потому что те еще придурки, но понимаем, сколько ты на себе тащила, когда мы были детьми. Сколько маминого дерьма ты от нас скрывала. Ты бы никогда не поступила так, как она. Может, Уэс хороший парень. Может, нет. Но я не думаю, что из-за одной ошибки стоит отказываться от человека, который делает тебя счастливой.

Я демонстративно шмыгаю носом, хотя спазм в горле вполне настоящий.

— Как же вы бесите, когда бываете правы.

Лишь позже, когда братья уходят, а я остаюсь слегка навеселе от пива, ноги сами несут меня к шкафу. Выудив из дальнего угла за коробками худи Уэса, куда я запихнула его после нашей ссоры, я прижимаю ткань к лицу, втягивая едва уловимый шлейф его парфюма.

Натянув толстовку через голову, я хватаю телефон и наконец жму «отправить» под тем сообщением, что набросала часа полтора назад.

Уведомление приходит меньше, чем через минуту:

После двух недель терзаний и самокопания я провожу весь полет до Лос-Анджелеса — и последующую дорогу до отеля, где будет проходить гала-вечер, — в состоянии тихой паники.

За пять минут до выхода я нервно разглаживаю шелковое платье и критически оглядываю себя в зеркало в номере отеля. Наверное, надевать то самое платье с обложки — перебор, но других я с собой все равно не брала.

То, что в лифте я способна думать лишь о том, с каким выражением Уэс посмотрел на меня в первый раз, — проблема, которую придется просто проигнорировать. Легко сказать, когда его жадный взгляд настигает меня спустя секунду после того, как я ступаю в бальный зал.

Может, зря я отложила разговор на сегодняшний вечер. Может, стоило поговорить по телефону, по FaceTime или купить дешевый билет на самолет. Потому что по одному взгляду его глаз понятно: позволь я ему тогда, Уэс уже через пару недель летел бы ко мне в Колорадо.

Строгий костюм сидит на нем все так же непривычно, как и месяцы назад на свадьбе у друга, только теперь ткань чуть свободнее. Трейси была права. Он похудел. Но дело не только в этом. Его привычная, легкая уверенность в себе надломилась, под глазами залегли тени, а губы едва выгибаются в подобие улыбки, пока мы смотрим друг на друга.

Уэс двигается первым. Шаг получается нерешительным. А затем он уверенно и целенаправленно лавирует между столиками и гостями, легко прорезая толпой благодаря своим длинным ногам. Мне бы сделать шаг навстречу, выйти в проход, сократить дистанцию. Но я стою как вкопанная, с замиранием сердца и нервным трепетом наблюдая за тем, как он приближается.

Остановившись передо мной, он судорожно втягивает воздух, прежде чем заговорить. Его глаза лихорадочно шарят по моему лицу — ищущие и чуть отчаянные.

Звук моего имени, слетевший с его слишком знакомых губ хриплым шепотом, обрушивает лавину воспоминаний — таких сильных, что меня пробирает дрожь. Мы находимся в центре шумного зала, но всё вокруг, абсолютно все люди растворяются и исчезают.

Боль в груди становится острее, стоит уловить знакомый шлейф пряных цитрусов. Секунды тянутся между нами, нужно что-то сказать, хоть что-нибудь, но я лишь сцепляю пальцы на клатче, чтобы унять дрожь в руках.

Уэс поднимает руку — кажется, хочет дотронуться, но вместо этого взъерошивает волосы на затылке.

— Как же я рад, что ты здесь, — произносит он. Его южный акцент звучит сквозь сдержанный тон, густой и тягучий, как мед.

— Я тоже. — Я откашливаюсь и сильнее сжимаю пальцы на сумочке в надежде заставить руки перестать дрожать. — Уэс, я…

— Слоан! А я всё думала, куда ты пропала, — раздается голос Трейси, которая подлетает ко мне и тут же заключает в объятия. — Шикарно выглядишь!

Она отстраняется, с лукавой улыбкой переводя взгляд с меня на Уэса, после чего добавляет со значительным намеком:

— Правда же?

— Трейси! — шиплю я одновременно с тем, как Уэс произносит:

— Она всегда так выглядит.

Его глаза снова встречаются с моими — уже не такие безумные, но всё такие же пронзительные.

— Хотя к этому конкретному платью у меня особая слабость.

Волна воспоминаний обжигает горло, заставляя во рту пересохнуть. Метры розового шелка вдруг перестают казаться просто тканью: перед глазами проносятся то вспышки того, как Уэс кружит меня на грунтовой дороге, запрокинув голову от смеха, то иссушающий жар его темного взгляда в моей спальне, когда всё это платье лужицей лежало у моих ног.

Хихиканье Трейси разрушает напряжение моменту.

— Так, голубки, сначала награждение, страстные примирительные поцелуи — потом.

Щеки заливает жар, я что-то невнятно лепечу в ответ, но тут Уэс смеется. Не привычным смехом — хриплым, надтреснутым эхом, будто он давненько не задействовал эти мышцы. А затем наши взгляды снова пересекаются, и смех угасает. Он предлагает мне руку, согнутую в локте — приглашение и жест поддержки. Не давая себе времени на раздумья, я проскальзываю ладонью под его руку.

— Мне нужно столько всего тебе сказать, — шепчет Уэс, пока мы пробираемся к нашему столику, слишком тихо, чтобы Трейси могла расслышать среди общего гула голосов. То, как в его речи проскальзывает мягкий акцент, слишком сильно напоминает поздние ночи на бесконечных шоссе и шепот в темноте. — Но сейчас я просто счастлив, что ты здесь, Слоан. Чертовски счастлив.

Он отодвигает мой стул, и его теплая ладонь почти не ощутимо скользит по моей голой спине. Я подаюсь вперед, прежде чем сесть, и шепчу прямо ему на ухо, чтобы он точно услышал:

— Я тоже.

Именно в этот момент появляется Картер Уолш. Следует череда представлений, и хотя я наполовину задерживаю дыхание, когда он с ироничной улыбкой поворачивается к Уэсу, я не упускаю из виду, как его взгляд мгновенно переметнулся на меня, прежде чем бросить:

— Уэс, всегда рад тебя видеть. По крайней мере, когда ты не срываешь ужин с моей женой.

— Больше не повторится.

Уэс позволяет руке лечь на спинку моего стула, пока сам устраивается на своем месте. Кончики его пальцев легко касаются кожи между моими лопатками, когда он опускает руку — настолько мимолетно, что я даже сомневаюсь, было ли это намеренно.

— Обещаю, — добавляет он, не сводя с меня глаз.

Тихий смешок Картера напоминает, что мы здесь далеко не одни. Я тянусь за стаканом воды и делаю долгий глоток, в то время как Трейси ехидно ухмыляется через стол. «Очень помогла», — беззвучно артикулирую я. Ухмылка подруги становится только шире.

Огни приглушаются, когда Картер направляется к сцене, чтобы начать вступительную речь. Я еле слышу то, что он говорит — не тогда, когда я до предела сконцентрирована на сидящем рядом Уэсе.

Несмотря на все неразрешенные противоречия и старые обиды, удивительно осознавать: даже со всеми нашими шероховатостями та часть меня, что всегда тянулась к Уэсу, никуда не делась. Что стоит ему дернуть воротник рубашки и поймать мой взгляд, как между нами легко проскальзывает маленькая личная улыбка — воспоминание о той самой свадьбе в Хьюстоне месяцы назад. О ночи, которая, если оглянуться назад, стала нашим первым уловимым сдвигом.

Трейси поднимается на сцену первой. Ее короткая речь пролетает мгновенно, и вот она уже падает обратно в кресло, тянется к бокалу с шампанским и бросает мне через стол взгляд, говорящий: «Слава богу, это позади». Я широко улыбаюсь и беззвучно отвечаю: «Горжусь тобой».

Ее глаза загораются. Она указывает на Уэса, а затем приподнимает бокал с шампанским в мою сторону с таким выражением лица, которое я предпочитаю проигнорировать.

А затем Уэс поднимается на ноги, бросив на меня последний долгий взгляд.

— Спасибо, — произносит он с неизменным очарованием, опираясь ладонями о края трибуны и обводя взглядом зал. Он указывает на свой снимок, увеличенный и установленный на мольберте рядом с работой Трейси. Моя картина тоже стоит там, скрытая под бархатным чехлом в ожидании грядущей презентации. — Знаю, я должен стоять здесь и рассказывать о своем кадре, но сегодня вечер не обо мне. Сегодня вечер Слоан Майклз.

По залу проносится удивленная тишина — все затаили дыхание вместе со мной, пока Уэс вглядывается в толпу. Уж в скромности его никогда не обвиняли.

— Слоан талантлива настолько, насколько амбициозна, и обладает уникальным даром превращать снимки в аллегорию человеческих эмоций. Вы сами все увидите через минуту, когда я наконец замолчу.

Он делает паузу, и по рядам прокатывается легкий смех.

На этот раз, когда его глаза находят мои, маска слетает, сменяясь обнаженной, беззащитной болью сожаления. Затем он поворачивается обратно к публике и озаряет ее той самой фирменной улыбкой Дикого Уэса. Пожалуй, я единственная в зале замечаю, что это лишь бледная тень настоящего искреннего выражения.

— Пусть вас не обманывает розовое платье — она та еще стихия. Слоан, иди сюда и заслужи свой триумф.

Я поднимаюсь на автопилоте и двигаюсь к сцене как в тумане, пока над бальным залом гремят аплодисменты. Уэс ждет меня у подножия короткой лестницы, протянув руку, как истинный джентльмен. Он просто не мог не заметить, насколько влажная у меня ладонь, когда он помогает мне подняться на сцену. Особенно учитывая, что он задерживает мою руку в своей на пару секунд дольше, чем того требует приличие.

Громко стучащее сердце заглушает все те приятные слова, которые Картер говорит о моей фотографии перед тем, как сорвать бархат с полотна.

— Отличное платьице, — ровно бросает он в микрофон, подмигивает залу и отступает назад, освобождая мне место.

Слишком остро ощущая присутствие Уэса всего в нескольких шагах, я опускаю глаза на свои записи. Бумага слегка размазалась от вспотевших ладоней. Как хорошо, что я репетировала эту речь так усердно, что теперь мышечная память должна взять всё под свой контроль.

— Когда я придумала эту концепцию, меня привлекало сопоставление красоты и разрушения. Именно это в свое время и привлекло меня к охоте за штормами. Бури потрясающе красивы и смертоносны одновременно. Лучший снимок в моей карьере — я делаю жест в сторону увеличенной фотографии за моей спиной — мог стать худшим днем в чьей-то жизни.

Я сглатываю подступивший к горлу ком, не готовая к вспыхнувшему в памяти образу Уэса — вспотевшего, уставшего, с бензопилой в руках, помогающего пострадавшим от торнадо. Зал замер в тишине, десятки глаз устремлены на меня. Сейчас не время уходить в себя, и все же я не удерживаюсь и на секунду бросаю взгляд назад. Глаза Уэса блестят от эмоций, он вскидает подбородок.

— Мне хотелось запечатлеть эту двойственность, — продолжаю я, — передать ее так, чтобы это отражало и дикую природу бури, и тесные рамки женственности. Так много женщин прячут свою свирепость за красивыми платьями и улыбками, но погоня за штормами — штука дикая. Когда мы там, мы все — часть бури.

Мои глаза снова скользят по Уэсу.

— Красота и разрушение.

Я делаю еще один вдох и возвращаю внимание к публике, пока отчаянная боль в груди окончательно не лишила меня голоса. Я благодарю Картера и журнал за предоставленную возможность, после чего позирую для фотографий с тем самым огромным картонным чеком в окружении судей и спонсоров.

Когда приходит время для общего снимка всех победителей, Уэс неловко встает рядом со мной. Он переминается с ноги на ногу, когда наши руки случайно соприкасаются, бормочет извинение и отводит взгляд — но я успеваю заметить вспышку боли в его глазах.

И это происходит не впервые. Я видела ее каждый раз, когда за этот вечер он уже раз шесть останавливал себя, хоть немного протянув ко мне руку.

С другой стороны меня приобнимает Трейси, звонко чмокая в щеку.

— Ты в порядке? — шепчет она, кивком указывая на Уэса.

— Кажется, да.

Я обвиваю ее рукой за талию и, не давая себе времени на раздумья, легко касаюсь ладонью спины Уэса. Его тело вздрагивает от прикосновения, а затем его рука опускается мне на поясницу — дорогая ткань пиджака мягко ложится на обнаженную кожу, согревая теплом его тела. Когда я поднимаю глаза, в его взгляде распускается что-то робкое и полное надежды.

— Спасибо, — тихо говорю я, на секунду забывая о фотографе, который явно не намерен любоваться тем, как мы пялимся друг на друга. — За то, что ты сказал со сцены.

— Каждое слово было правдой.

— Я знаю, но…

— А теперь попрошу всех посмотреть в камеру, мы бы хотели отпустить вас на вечеринку как можно скорее, — вмешивается фотограф знакомым тоном, в котором вежливость уже начинает граничить с раздражением.

— После того как закончим здесь, мы можем поговорить? — тихо произносит Уэс, минимально шевеля губами, чтобы не портить кадр. — Наедине, без посторонних.

Затвор камеры щелкает в режиме быстрой серии. Я удерживаю на лице дежурную улыбку, но когда фотограф наконец объявляет, что все свободны, сразу смотрю Уэсу в глаза. Под маской привычной сдержанности прячется дикий адреналин — такое чувство, будто он панически боится, что я испарюсь, стоит ему лишь моргнуть.

— Мы не можем просто сбежать посреди вечера, но позже — обязательно, — тихо отвечаю я. — Обещаю.

Его пальцы чуть крепче сжимают мою талию.

— Ловлю тебя на слове.

Моя улыбка получается крошечной, но искренней.

— Хорошо.

Профессиональные обязанности заставляют нас крутиться в толпе еще целый час. Взгляд Уэса тяжелым грузом ложится на меня все это время, и в те редкие моменты, когда я смотрю в ответ, первой отвожу глаза. К тому моменту, как гала-вечер подходит к концу, у меня начинают болеть ноги, а за глазами зарождается тупая пульсация головной боли. Я более чем готова переодеться из этого платья — и готова к разговору с Уэсом. Настолько, насколько это вообще возможно.

Трейси бросает взгляд на часы, допивает остатки шампанского и кивает на дверь пустым бокалом.

— Ты не против, если я уеду?

Ее внимание переключается на бар, где Уэс о чем-то смеется с Картером.

— Мэтт уже ждет у входа, но я могу сказать ему, чтобы подъехал позже.

Я морщусь и шевелю пальцами ног в туфлях.

— Еди к Мэтту. А я, пожалуй, поднимусь в номер переодеться.

Трейси сбрасывает туфли, наклоняется, чтобы их подхватить, и подается вперед для объятий. Чмокнув меня в щеку, она весело машет рукой и бросается к выходу, держа шпильки за ремешки в одной руке.

— Ничего страшного в том, чтобы простить его, нет. Любовь — это хорошо, Слоан, — бросает она через плечо, прежде чем раствориться в ночной прохладе.

Любовь. Я так боялась назвать это слово вслух, боялась, что от произнесенного вслух звука всё пережитое заболело бы еще сильнее, но теперь, когда мы здесь, когда починить то, что сломалось между нами, уже не кажется невозможным, я не могу называть это как-то иначе.

Я люблю Уэса Талбота — и почти уверена, что он любит меня.

Я снова оглядываю толпу, но его больше нет у барной стойки, где я видела его в последний раз. Переминаясь с ноги на ногу, я еще раз быстро сканирую редеющий зал, а затем сердито смотрю на свои потрясающие, но невероятно мучительные туфли. У меня не хватит смелости скинуть их прямо здесь, как это сделала Трейси.

Решив, что напишу Уэсу после того, как переоденусь — разговор нам предстоит сугубо личный, — я направляюсь к лифтам. Эти туфли должны исчезнуть с моих ног немедленно.

Слишком резко нажимая на кнопку вызова, я уставилась на неподвижные цифры этажей.

— Давай же, — нетерпеливо бормочу я. — Мне нужно снять это платье.

— С удовольствием помогу тебе с этим, — раздается низкий голос Уэса прямо за моим плечом в тот момент, когда двери лифта распахиваются с мягким звонком.

Фраза донельзя в стиле Уэса, до боли наша — от неожиданности я издаю короткий смешок. На пару секунд кажется, что последних шести недель просто не было.

А потом реальность обрушивается на нас с новой силой. Легкое веселье на его лице исчезает, сменяясь тем самым болезненным выражением, которое он безуспешно пытался прятать весь вечер.

— Прости, — хрипло говорит он, опуская взгляд на пол. — Это было лишнее.

Он сует руки в карманы, тут же вытаскивает одну, чтобы запустить пальцы в и без того взъерошенные волосы.

— Я могу вызвать следующий.

Этот флирт был лишь напоминанием. То, что происходит сейчас, — другое.

Уэс по-прежнему тот мужчина, который видит мои потребности и удовлетворяет их, который заботится обо мне, когда это необходимо, ничего не требуя взамен.

Мужчина, который совершил ошибку — и сделал абсолютно всё от него зависящее, чтобы исправить ее. Даже зная, что нет никаких гарантий на прощение. Даже стоя на сцене перед людьми, способными вмиг разрушить или создать карьеру, он поставил меня на первое место.

Я шагаю в кабину лифта, удерживая кнопку, чтобы двери не закрывались, и кивком свободной руки указываю на пустое пространство рядом.

— Мы можем поехать вместе.

Эмоции проносятся на его лице слишком быстро, чтобы успеть их расшифровать, но в них нетрудно заметить робкую надежду.

— Уверена?

Я сглатываю застрявший в горле ком и отгоняю нарастающий порыв просто броситься ему в объятия, пропустив всю тяжесть предстоящего разговора. Но именно избегание неудобных тем и привело нас сюда.

— Да, Уэс. Я уверена.

Стоит дверям закрыться, как я понимаю, что от него разит алкоголем на расстоянии вытянутой руки. Я отступаю назад так сильно, насколько позволяет тесная кабина, и вцепляюсь в клатч с такой силой, что начинают ныть пальцы.

— Давай поговорим завтра, — быстро произношу я, уставившись на неумолимо ползущие вверх цифры этажей.

Я слишком эмоционально истощена, чтобы бороться с уколом разочарования, пронзившим меня насквозь. Мне казалось, этот разговор важен для него так же, как и для меня, что ради него стоило оставаться трезвым.

— Может, утром…

— Я не пьян.

Уэс делает шаг ближе, и встречающиеся с моими глаза абсолютно ясны. Он двигается неторопливо, давая мне уйму времени, если я захочу уклониться от его осторожных пальцев, которые аккуратно обхватывают мое запястье и ведут мою руку к его груди. К его насквозь мокрой груди.

— Официант споткнулся. Это белое вино. Я как раз поднимался в номер переодеться, когда столкнулся с тобой.

— Ох.

Я неловко опускаю руку и заставляю себя снова посмотреть ему в глаза.

— Что ж, не буду тебя задерживать. Наверное, это неприятно — ходить мокрым.

— Думаешь, меня сейчас волнует такой пустяк?

Его кадык судорожно дергается при сглатывании, а голос обнажен до предела. Он поднимает руку, будто собираясь снова дотронуться до меня, но тут же быстро засовывает ее в карман.

— Единственное, чего я хочу, — это все исправить между нами.

От его прежнего обаяния прирожденного охотника за бурями не осталось и следа. На поверхности — лишь обнаженная уязвимость, хрупкая надежда и болезненная нужда. И при этом Уэс не умоляет. Не давит. Даже сейчас, когда по его напряженной позе и сжатым губам очевидно, что ему стоит невероятных усилий сдерживаться, он подстраивается под мой темп.

Так страшно нуждаться в ком-то так, как я нуждаюсь в Уэсе Талботе. Страшно снова открывать ему свое сердце. Но мы — охотники за штормами. Наша жизнь построена на осознанных рисках.

Если мы способны рисковать жизнью ради торнадо, то мое сердце определенно стоит того, чтобы рискнуть ради любви.

Я сжимаю клатч с такой силой, что застежка больно впивается в кожу. Всё, на что меня хватает под угрозой сорваться на слезы, — это выдохнуть еле слышный шепот:

— Я скучала.

— Прости меня, Слоан, — хрипит Уэс. — Я просто с ума сходил без тебя.

— Я прощаю тебя.

Я говорю медленно, чтобы он точно знал: я не бросаю слова на ветер.

— У тебя есть то, что ты хочешь сказать, и мне тоже есть о чем поговорить, но я хочу начать с этого. Я прощаю тебя. Я… я хочу попробовать во всем разобраться.

Его прошибает дрожь, и его крупное тело буквально оседает в мои объятия. Я позволяю себе прижаться к нему. Позволяю утонуть в уюте и надежности этих объятий, в знакомом аромате его кожи и в той абсолютной, пронзающей до мозга костей уверенности: под всей этой бронью мужчина видит меня такой, какая я есть, так, как никто и никогда не видел. Видит все мои шрамы, все мои багажи и хочет меня именно такой.

Двери лифта распахиваются под громкий звон. Мы только успеваем отстраниться друг от друга и выскочить наружу, прежде чем они снова закрываются, а воздух вокруг нас буквально наэлектризован эмоциями.

— Ты же хотела переодеться, — хрипло начинает Уэс. Он запускает руку в карман и извлекает ключ-карту от номера. — Мне тоже нужно ополоснуться. Приходи ко мне, когда закончишь. Номер 1013.

Я почти выпаливаю, что мне плевать на платье, но то, что мы сейчас делаем, нельзя торопить. Как Уэс говорил мне несколько месяцев назад — некоторые вещи слишком важны, чтобы относиться к ним легкомысленно.

Он задерживает дыхание, когда я обвиваю пальцами его ладонь, приподнимаюсь на цыпочки и невесомо касаюсь губами его челюсти.

— Я быстро.

Тяжелый взгляд его глаз провожает меня до тех пор, пока коридор не скрывает за поворотом. Я ускоряю шаг, почти бегом возвращаясь в номер, чтобы сбросить с себя это платье и проклятые туфли. Спустя каких-то десять минут я вылетаю из комнаты, снова облаченная в худи Уэса.

Пока мои губы все еще хранят жгучее тепло его кожи, натягивание мягкого хлопка через голову словно щелкает последней деталью пазла на свое место. Дело не только в том, что я простила Уэсу этот цирковой номер с фотографиями — я наконец осознала: несмотря на мои страхи, несмотря на этот защитный рефлекс захлопнуть дверь перед его носом при первой же ошибке, я не обязана повторять мамины ошибки.

Мое сердце бешено колотится в ушах, когда я стучу в дверь. Уэс открывает ее — в черных спортивных штанах на бедрах, с капельками воды на обнаженной груди и полотенцем в руках, которым он растирает волосы, — накатывает мощное дежавю.

— Привет, дорогая, — произносит он с почти застенчивой улыбкой и начинает шире распахивать дверь. — Заходи…

Его кадык судорожно дергается, а глаза округляются, когда взгляд опускается на мою грудь.

— Ты сохранила ее.

Всего три слова, но в них столько надежды, что у меня чуть не подкашиваются колени. Мне бы стоило что-нибудь сказать, заверить его, что конечно же я сохранила толстовку, кутаясь в подобие его тепла даже в моменты обиды. Но у меня совсем не остается слов. Особенно сейчас, когда Уэс смотрит на меня так, будто я — ответ на каждое желание, которое он когда-либо загадывал.

Я бросаюсь к нему, вцепляясь в плечи и задыхаясь от всхлипа, когда его руки мгновенно смыкаются вокруг меня, прижимая к себе. Его кожа горячая после душа, а сердце под моей щекой бьется ровно, хоть и чуть быстрее обычного. От этого ощущения мне становится так чертовски хорошо, что глаза щиплет от слез.

Никто из нас не произносит ни звука. Дверь за моей спиной захлопывается, укутывая нас в тишину гостиничного номера. Проходит немало времени, прежде чем я наконец выпрямляюсь.

— Прости, — бормочу я, растирая лицо рукой и наверняка размазывая тушь по щекам. — Я…

— Не надо.

Уэс обхватывает мое лицо ладонями и заглядывает прямо в глаза, сосредоточившись исключительно на мне.

— Никогда не извиняйся за то, что тебе нужно, чтобы тебя обняли. Я тоже в этом нуждался.

Он сглатывает, его взгляд опускается на мои губы, прежде чем он тихо добавляет:

— Ты готова к разговору?

После стольких оттягиваний этот прямой вопрос должен был бы вызвать новую волну тревоги. Но вместо этого он напоминает мне наш последний серьезный разговор. Когда знаешь — просто знаешь.

— Готова, — шепчу я.

И речь идет не только о предстоящей беседе. Судя по тому, как теплеют его глаза, Уэс прекрасно это понимает.

— Я совершил много ошибок, Слоан. Особенно по отношению к тебе.

Он опускает ладонь на мою щеку и продолжает:

— Есть кое-что, о чем мне следовало рассказать тебе раньше. Мне нужно, чтобы ты знала: я не нёс чушь. Когда я говорил, что ты заслуживаешь к себе серьезного отношения, я имел в виду это сильнее, чем что-либо в своей жизни. Меня наизнанку выворачивало от одной мысли, что я мог тебя потерять. И винить в этом некого, кроме самого себя.

Подняв лицо к его взгляду, я качаю головой.

— Это не совсем так, — тихо произношу я.

— Я не совершенен. И не жду этого от тебя.

Уэс прислоняется лбом к моему лбу.

— Порой мы чертовски похожи. Мне следовало рассказать тебе раньше. Просто не хотелось признавать, что, несмотря на то, что я уже давно понял, кто на самом деле мой отец, он все еще способен меня задеть. Я не сказал тебе, что в тот день, когда Картер перечислял правила, мы с ним ругались еще до начала звонка. Всё та же пластинка о том, что фотография — это не настоящая профессия, только на этот раз он не бросил трубку, как обычно, когда ему надоедает орать.

Уэс издает горький, полный боли смешок и выпрямляется.

— Он перекрыл мне кислород. Я годами не брал денег у родителей, так что это не великая проблема. На траст, который учредил дед, он повлиять не может, но заявил, что если я когда-нибудь еще решу ступить на его землю, мне лучше быть готовым вести себя как мужчина.

У меня сжимается сердце от осознания: все то время, пока Уэс помогал мне разбираться с моими проблемами с матерью, он в одиночку боролся со своими. Мы действительно ужасно похожи.

— Жаль, что ты не сказал, как сильно всё запущено.

Я тянусь к нему, чтобы мягко запустить пальцы в его влажные волосы.

— Понимаю, что ты пытался помочь с фотографией. Мне нравится… — мой голос срывается, — мне нравится, что ты хочешь обо мне заботиться, но сила — это не значит прятать от меня свою боль, Уэс. Прости, что я не заметила, через что ты проходил, и прости, что мне понадобилось столько времени, чтобы дать тебе шанс все объяснить.

Я прижимаю ладони к его груди, ощущая исходящий от него жар. Под моими пальцами его сердце колотится как безумное.

— Я так боялась: если прощу тебя, то окажусь ничем не лучше собственной матери. Но я — не она. А ты — не твой отец.

Мягкое, нежное выражение лица Уэса отражается в том, как его большой палец гладит меня по нижней губе.

— Слоан, я…

Его прерывает резкий трезвон телефона. Щеки Уэса заливает краска, он резко отворачивается, чтобы схватить аппарат с комода, и быстро проводит пальцем по экрану. Я рассеянно скольжу взглядом по его знакомым татуировкам — и только тут замечаю вдоль позвоночника новую строчку цифр. Я провела достаточно времени за вводом координат в приложения для планирования съемок, чтобы сразу узнать: тридцать семь градусов северной и сто градусов западной — это где-то в Аллее Торнадо.

— Прости, я не был уверен, как долго тебя не будет, так что поставил будильник на случай, если засну…

— Ты набил их. — Я часто моргаю, сдерживая жжение в глазах. — Где?

Уэс замирает столбом, а затем медленно поворачивается ко мне.

— Да. — Он рассеянно трет кожу на руке и добавляет: — Сделал в Хьюстоне в конце июня.

У меня припасено кое-что особенное к твоему приезду.

Терпеть не могу сюрпризы.

Думаю, этот тебе понравится…

Я жадно хватаю ртом воздух, пока все кусочки мозаики наконец встают на свои места.

— Где?

— Я не хочу давить на тебя и…

— Уэс. Где.

— В том месте и в тот момент, когда я понял, что ты — моя судьба. — Он судорожно выдыхает и выдавливает из себя робкую улыбку. — Где я впервые позволил себе понадеяться, что и для тебя значу то же самое.

— Где? — повторяю я, и мой голос срывается, пока эмоции берут верх и по щеке катится слеза.

Я делаю шаг вперед, останавливаясь лишь тогда, когда оказываемся достаточно близко, чтобы наши пальцы сплелись, а в легкие хлынул знакомый до боли запах его кожи.

— Скажи мне, где.

Уэс бережно стирает с моего лица слезу.

— На обочине дороги в Канзасе, где ты меня собрала по кусочкам.

Масштаб этого признания выбивает весь воздух из легких.

— Но ведь… Мы тогда еще даже не…

— О чем я не могу перестать думать, — его голос еле слышен из-за спазма в горле, — к чему возвращаюсь снова и снова, о чем должен был сказать тебе еще много месяцев назад… Отец пытается отобрать у меня ранчо. Но все, к чему это привело, — доказательство того, что дом не там. И даже не в моем кондоминиуме. Дом — это вообще не место. Во всяком случае, для меня.

Уэс подается вперед и оставляет до боли нежный поцелуй на моем лбу.

— Мой дом — это ты, Слоан. Я люблю тебя. — Его голос дрожит, глаза блестят в мягком полумраке, когда он отстраняется, осторожно беря мое лицо в ладони. — Я так сильно люблю тебя, что без тебя мне буквально трудно дышать.

По щекам катятся слезы. Уэс тут же ловит их, аккуратно смахивая каждую соленую каплю. Я издаю всхлип, смешанный с истеричным смешком, и сердце переполняется от произнесенных вслух слов, в которых мы оба так отчаянно нуждались.

— Я тоже тебя люблю.

Его губы впиваются в мои еще до того, как я успеваю договорить. В этом поцелуе больше безумных эмоций, чем техники — отчаянный, жадный, с его руками, крепко прижимающими меня к спине. Я вцепляюсь в его плечи, точно так же сгорая от жажды ощутить вкус его губ, жар его тела, почувствовать, как идеально мы подходим друг другу. Наши губы тянутся друг за к другу, слишком нуждающиеся, чтобы хоть на секунду разлучиться. Какой-то отдаленной частью сознания я чувствую, как спина ударяется о стену, и слышу собственный сдавленный выдох, когда Уэс наваливается всем весом — сильный, реальный, осязаемый.

Я жадно заново изучаю каждую его черту. Гладкий шелк кожи на стыке плеча и шеи. Перекатывающиеся под кончиками пальцев мышцы. Нежная мягкость волос на затылке и тот сладостный звук, который он издает, когда я прикусываю его нижнюю губу зубами.

Если я позволяю себе быть жадной, то Уэс словно преклоняется передо мной. Бурная вспышка между нами перетекает в неспешные, тягучие ладони: его пальцы сладостно скользят вниз по ребрам, очерчивая бедро с внешней стороны. Я задыхаюсь от каждого прикосновения, пока он оставляет поцелуи на моих щеках, веках, подбородке — везде, до куда может дотянуться.

Его грудь тяжело вздымается напротив моей, когда он перехватывает мои руки, переплетая наши пальцы.

— Я так боялся, что потерял тебя навсегда.

— Никогда ни к кому ничего подобного не испытывала.

Я обхватываю его лицо ладонями, проводя большими пальцами под уставшими глазами, в которых плещется облегчение и любовь. Сглотнув подступившие слезы, запускаю пальцы в его волосы.

— Точно не скажу, когда именно я в тебя влюбилась. Возможно, в том поле под раскатами молний или когда ты заставил меня отлежать постельный режим из-за мигрени.

Я с трудом сглатываю.

— Меня пугало, насколько сильно я ввязалась во все это. Прости, что позволила страху победить.

Когда Уэс целует меня на этот раз, нашептывая мое имя с каждым касанием губ, поцелуй получается мягче, медленнее.

— Только больше не убегай от меня, дорогая. Говори, если станет страшно. Злись, когда нужно. Но не убегай. Пожалуйста.

— Обещаю стараться. Я ведь тоже не идеальна, но… Уэс? Если я вдруг побегу…

Я улыбаюсь ему сквозь влажные ресницы.

— Поймай меня.

Меньше всего на свете я жалею о том, что год назад променяла церковные колокола — но не погоню за штормами — на шепот ветра в хвойных кронах, а свадебные марши на птичьи трели. Чего не скажешь о моих друзьях.

— Знаете что? Беру свои слова обратно. Нет абсолютно ничего плохого в большой свадьбе в хорошем, комфортном, кондиционируемом помещении, — фыркает Трейси.

Уэс рядом со мной смеется, и свет его налобного фонаря покачивается в бледной синеве предрассветного часа. Сам он даже не запыхался.

— Мы почти на месте, — произносит он с тем же добродушным задором, из-за которого первые десять раз совместных походов мне хотелось скормить его первому встречному медведю.

— Ты говорил это милю назад, — протестует Мэтт.

— Эй, это не ты тащишь проклятое платье, — ворчит сзади Трейси. — Господи, Слоан, оно что, из кирпичей сделано?

— Шелковый шифон. — Я оглядываюсь, морщась, когда слеплю и ее, и Мэтта лучом своего безумно яркого фонаря. Уэс подарил его на годовщину моего первого восхождения с клиентом, так что сегодня он пришелся как нельзя кстати. Даже несмотря на то, что наших друзей я за эту ночь ослепила уже раз шесть. — Добрых двадцать ярдов ткани.

Сзади раздается шуршание пластикового чехла, когда Трейси поудобнее перехватывает его.

— С тебя столько массажей, сколько потребуется, чтобы разлепить мое тело после этого кошмара.

— А нам что за это? — жалуется Эрик. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы представить тот взгляд, которым он обменивается с Сэмом. — Я не для того поднимаю себя с постели в час ночи, чтобы тащиться на гребаную гору в темноте за просто так.

— Ради сестры, — напоминаю я, пропуская Трейси с Мэттом вперед, чтобы присоединиться к братьям. — И ради удовлетворения от мысли, что ты был рядом, когда она выходила замуж.

— Если только не задохнусь от нехватки кислорода раньше, чем мы доберемся до вершины.

Сэм подталкивает меня в спину.

— Иди давай. Если мы пропустим рассвет и ты вздумаешь затащить меня сюда еще раз, я не ручаюсь, что ты дойдешь обратно.

Где-то впереди доносится смех Трейси и Мэтта. Рада, что им все еще весело. Мы вполне могли нанять свадебных фотографов, но в итоге решили: нас должны окружать те, кто по-настоящему дорог.

В тишине раннего утра внезапно раздается гулкий шлепающий звук лопастей вертолета. Даже думать не хочу, во сколько это обошлось, но поскольку Уэс не перестал сорить деньгами, я не стала возражать, когда он заказал чартер для своей мамы — и моей тоже, чтобы их доставили прямо на вершину.

Все остальные, включая моих ворчащих братьев, могли выбирать: идти пешком или лететь. Сами виноваты, что отказались от вертолета, хотя я понимала: платье тоже стоило отправить на нем. Я была слишком параноидальна, чтобы выпустить его из виду.

Отношения с мамой все еще штормит, но лед тронулся. Помогает то, что Уэс переехал в Колорадо и теперь мы живем вместе. Мы с братьями по-прежнему помогаем ей, когда это действительно нужно, но больше не бежим к ней по первому зову. Хотя, пожалуй, главная заслуга в этом принадлежит ее психотерапевту. Мы справимся.

Чего не скажешь об отце Уэса. Они по-прежнему не разговаривают. В конце концов изгнанником с ранчо оказался именно отец, а не мы. То, что его мама подала на развод, узнав о тех угрозах, делу не помогло, но сейчас она выглядит намного счастливее, и это главное для Уэса.

Мы взбираемся на вершину как раз в тот момент, когда восточный край неба начинает окрашиваться в теплые тона. Здесь наверху прохладно, и переодеваться в свадебное платье будет зябко, но зато легкий ветерок мгновенно высушит пот на коже. Пакетик влажных салфеток довершит дело. По забавному совпадению это точно такая же марка, какая лежала у меня в бардачке в день, когда Уэс увяз в грязи.

Судя по лукавой ухмылке, которую он бросает в мою сторону, — может, нет.

Пока Трейси возится с простыней, сооружая импровизированную ширму, я скидываю походную одежду и аккуратно облачаюсь в платье. Это была моя единственная вольность — эксклюзивный наряд от лос-анджелесского дизайнера, знакомого Трейси, созданный по мотивам того самого розового платья с обложки «Nature Shots». Только на этот раз оно бледно-румяного оттенка, гораздо сложнее по крою: со шлейфом и крошечными кристаллами, усыпанными вокруг линии декольте и рассыпанными по юбке звездной россыпью.

Затем — почти так же бережно, как я обращаюсь с шелковым шифоном, — я снимаю часы и отклеиваю марлевую повязку, спрятанную под ремешком. Я соврала Уэсу совсем чуть-чуть, сказав, что обожглась во время выпечки печенья, но уверена: он простит эту маленькую ложь, когда увидит изящные цифры и буквы, выбитые на моем запястье. Мы поднимались на вершину уже столько раз, что он сразу узнает координаты, как только я поверну руку после того, как он наденет мне кольцо.

Я как раз освобождаю волосы от мягких бигуди, с которыми шла всю дорогу, когда вертолет приземляется на дальнем краю плато. Трейси распахивает простыню, загораживая меня от поднятой винтами пыли, пока лопасти не замедляют ход и не замирают окончательно. В наступившей тишине раздается голос мамы — она вовсю заявляет, что Уэс — ее самый любимый зять.

— Другого у тебя все равно нет! — кричу я из-за ширмы, переглядываясь с Трейси как раз перед тем, как она велит Уэсу отвернуться.

Наверное, это глупо — после нескольких совместных часов, проведенных за карабканьем на гору, — но мы решили: как только облачимся в свадебные наряды, постараемся не попадаться друг другу на глаза до самого начала церемонии. Я уже собиралась сказать Трейси, чтобы она не переживала, когда она отдает простыню Эрику и берет в руки камеру… Но то выражение лица, с которым Уэс посмотрит на меня через пару минут определенно стоит запечатлеть в пикселях и на бумаге, чтобы оно осталось с нами на всю жизнь.