Уважаемые читатели! Данный перевод предназначен исключительно в ознакомительных целях, в связи с тем, что эта книга может быть защищена авторскими правами. Просим незамедлительно удалить файл после прочтения. Особенно напоминаем, что копирование и распространение без упоминания переводчика запрещено. Спасибо за понимание.

Переведено для канала Quiet Sinners (https://t.me/QuietSinners)

Это всегда начинается одинаково.

Не с криков, не с хлопанья дверьми и не с жестоких слов. Хотя они неизменно приходят позже — когда напряжение закручивается так туго, словно выдавливает воздух из комнаты.

Всё начинается с тишины. Она оседает у меня в костях и холодными пальцами сжимает затылок. С такой тишины, которая заставляет быть осторожной. Делает меня меньше. Тише. Незаметнее.

Я только что провела неделю в Шотландии со своей лучшей подругой Джульеттой, притворяясь, будто жизнь — это одни лишь замки и мощёные улочки. Но магия испарилась где-то над Атлантикой, и теперь я снова в Кентукки. Я дома меньше часа, а всё ещё чувствую запах морской соли, у меня болят щёки от смеха, и во всём теле та самая приятная усталость, которая приходит только тогда, когда ты чувствуешь себя свободной.

Целую неделю я дышала. По-настоящему дышала.

А теперь я снова в доме, где мне кажется, будто я задерживаю дыхание.

Диллон снова мерит шагами нашу гостиную. Он проводит обеими руками по волосам, с силой дёргая пряди — словно, если потянуть достаточно сильно, мысли в его голове рассеются и дадут ему покой.

Мне хочется протянуть руку и притянуть его к себе, как раньше. Провести пальцами по напряжённым мышцам его плеч и поцеловать складку между бровями, надеясь, что моё прикосновение вернёт его ко мне.

Я должна была отпустить это. Должна была улыбнуться, кивнуть, проглотить ту глупость, которую сказала. Я даже не помню, что именно это было — что-то безобидное. Так обычно и бывает. Не происходит ничего катастрофического или ужасного, всегда какая-то мелочь: кружка с кофе, оставленная на столешнице вместо посудомоечной машины. Комментарий о дне рождения его мамы. Или, не дай бог, вопрос о нашем общем будущем.

Я делаю неглубокий вдох.

— Диллон, — говорю я, мой голос едва слышен. — Пожалуйста, поговори со мной. Что бы это ни было, мы можем разобраться вместе.

Он останавливается. На один короткий, полный надежды миг мне кажется, что я до него достучалась.

— Разобраться? — он смеётся, но в этом смехе нет ни капли веселья. Только пустота, которой я уже боюсь. — Тут не о чем говорить.

Я всё равно тянусь к его руке, пальцы скользят по рукаву.

— Пожалуйста, Диллон. Просто присядь на минуту…

Всё происходит слишком быстро. Его рука рассекает воздух, тыльной стороной задевая вазу, и та срывается с каминной полки. Грохот следует мгновением позже — ваза разбивается о стену, разлетаясь на осколки.

Я вздрагиваю, инстинктивно закрывая лицо руками. Когда опускаю их, он стоит неподвижно, его рука застыла в воздухе. Брови нахмурены, будто даже он сам не осознаёт того, что сделал. В такие моменты он никогда не извиняется. Он просто смотрит на разрушение.

Мой взгляд падает на осколки — на рваные линии синей и белой керамики на деревянном полу, и что-то в животе сжимается так сильно, что становится больно. Эта ваза была подарком от моей мамы на новоселье, когда мы с Диллоном переехали сюда, и тогда мне казалось, что мы строим жизнь вместе.

Теперь это просто ещё один беспорядок, который мне придётся убирать.

— Диллон… — тихо говорю я, но он не реагирует. Ни малейшего движения плеч, ни признака того, что он вообще меня слышит.

Я никогда не хотела, чтобы он становился полицейским. Не потому, что не верила в него, а потому, что его душа, его сердце были слишком чистыми. Мне нравилось, как глубоко он чувствует. Как яростно верит в людей, во вторые шансы, в добро — даже тогда, когда его трудно разглядеть. Раньше я думала, что его сердце самое безопасное место в мире, но теперь это кажется чем-то из другой жизни.

Одна страшная ночь на службе два года назад отняла его у меня. Он оказался первым на месте после скоростной погони, закончившейся аварией, в которой погибла семья с ребёнком не старше пяти лет. Он не смог их спасти. Он пытался, но когда приехал, было уже слишком поздно. Той ночью, домой вернулся другой Диллон. Он не говорил об этом, но я видела, как его глаза, будто навсегда, затянула тень чего-то ужасного. После этого он закрылся.

Мужчина, который держал меня за руку так, словно я была для него всем миром, исчез в одно мгновение, оставив на своём месте ожесточённого незнакомца.

Я пыталась удержать его, имея лишь дрожащие руки и самые благие намерения. Старалась быть мягкой, когда мир сделал его жёстким. Верила — каждым упрямым ударом сердца, что любви может быть достаточно, если я буду достаточно терпеливой, достаточно тихой, достаточно осторожной.

Проблема в том, что в такие ночи, как эта, когда алкоголь берёт верх, с ним невозможно договориться. Нет никакой надежды отыскать того мужчину, которого я когда-то знала, под слоями гнева и боли, окутавшими его.

Он ни разу не поднял на меня руку, но было близко. А «близко» — странная штука: оно заползает под кожу. Заставляет вздрагивать ещё до того, как появляется причина. Не даёт спать по ночам, пока ты смотришь в потолок и думаешь, сколько ещё времени пройдёт, прежде чем это превратится во что-то совсем иное.

Никто больше не знает, через что он проходит, и он ясно дал понять, что я не имею права никому рассказывать. Поэтому последние два года я стала мастером маскировки. Улыбаться, когда больно. Быть оживлённой, когда внутри всё рассыпается. Играть роль нормальной Бри, когда ничего не кажется нормальным. Поддерживать этот спектакль — словно носить маску, которая с каждым днём и каждым ноющим часом становится всё тяжелее. Но как я могу уйти от него? Как могу отвернуться, когда он тонет? Он нуждается во мне. Я — единственное, что удерживает его в этом мире. Даже если любовь к нему больше похожа на то, чтобы тонуть вместе с ним, я не могу уйти.

— Убери это дерьмо, Бри. Чтобы я, чёрт возьми, ни на один осколок не наступил.

Слова больше не ранят. Пустые угрозы стали настолько привычными и вплелись в ткань наших дней, что превратились просто в ещё одну часть повседневности.

Я делаю вдох, который едва пробивается сквозь сжатые лёгкие, а стук сердца звучит так громко, что заглушает всё остальное. Я не рискую взглянуть в его сторону, проходя через комнату к месту, где стоят веник и совок.

Эта версия меня всегда ощущается как заученный сценарий. Мои тихие движения. Иллюзия контроля, за которую я отчаянно цепляюсь. Это танец, который я репетировала столько раз, что держать голос низким, а руки — спокойными, стало мышечной памятью. Не показывай страх. Не разжигай новую ярость.

— Я уберу. Просто сядь, ладно? Не подходи сюда, пожалуйста.

Он что-то бормочет себе под нос, но я не прошу повторить. Вместо этого сосредотачиваюсь на осколках вазы, осторожно сметая их в совок. Под светом они блестят — обманчиво красивые. Хотелось бы, чтобы разбита была только ваза.

Я заставляю слёзы оставаться внутри. Плач лишь всё усугубляет.

Мысли уносят меня к родителям. Они по-прежнему так счастливы и так любят друг друга спустя все эти годы, и когда-то я думала, что мы с Диллоном идём тем же путём. Какое-то время так и было. Наши первые восемь лет вместе не были ни ложью, ни иллюзией. Они были настоящими. Они были нашими.

И всё же любовь не должна ощущаться как попытка удержаться, вцепившись ногтями.

Где-то по дороге — между длинными сменами и периодами молчания, между тяжестью того, что он видел на работе, и тем, что приносил домой — мы перестали быть по одну сторону баррикад. Я говорила себе, что его изменила именно работа, и что если бы он уволился, если бы просто выбрал меня вместо тьмы, мы, возможно, нашли бы путь обратно.

Но он этого не сделал. И, думаю, где-то глубоко внутри я перестала ждать, что он вообще захочет.

Я знаю, что он злится, что внутри него живёт такая глубокая и запутанная боль, которую мне никогда не понять до конца.

Я любила его сквозь каждую трудную полосу, каждую тяжёлую ночь, каждую ссору, после которой казалось, что я выбираюсь из зыбучих песков. Я была терпеливой и держалась крепче, притворяясь, что моей силы хватит на нас двоих.

И всё же, когда последние осколки со звоном падают в совок, вся тяжесть происходящего обрушивается мне на грудь. Тяжелее горя. Тяжелее злости.

Возможно, я уже давно знала, что однажды дойду до предела того, что могу вынести. Как бы крепко я ни держалась, любовь никогда не была задумана как испытание на выносливость.

Я так устала вкладывать силы во что-то, что в ответ продолжает ломать меня.

Я больше не могу. Я не могу продолжать делать вид, что это нормально. Руки дрожат, но я заставляю себя выпрямиться, поворачиваясь к нему лицом.

— Я больше так не могу, Диллон.

Он смотрит на меня, глаза налиты кровью, расфокусированные.

— О чём ты вообще говоришь?

— Об этом, — слабо говорю я, обводя комнату жестом. — Я больше не могу ждать следующего раза, когда ты взорвёшься или разобьёшь что-нибудь ещё.

— Ты меня не бросишь.

Я делаю вдох.

— Я не говорю о расставании, — мягче отвечаю я. — Думаю, я поживу у родителей какое-то время. Просто пока мы не поймём, что делать дальше.

Он горько усмехается.

— Поймём, что делать дальше? И что это вообще значит, Бри? Ты сбегаешь.

— Я не сбегаю, — мой голос слегка срывается. — Я отступаю на шаг. Тебе нужно пространство. Мне нужна ясность. Это, — я снова жестом указываю вокруг, — не работает. Но это не значит, что мне всё равно.

Он качает головой и снова начинает ходить по комнате.

— Если выйдешь за эту дверь — можешь не возвращаться. Клянусь богом, Бри…

— Я не думаю, что ты правда имеешь это в виду, — спокойно, размеренно говорю я. — И я не собираюсь с тобой ругаться. Я заеду завтра, заберу ещё несколько вещей, пока ты будешь на работе. Поговорим в другой раз. Когда всё будет не таким… напряжённым. Я не сдаюсь, — тихо добавляю я. — Я просто даю нам шанс вздохнуть.

Я не жду его ответа. Если подожду, могу окончательно потерять решимость. Я свищу Наггетсу — нашему псу, который забился в угол и наблюдает за нами тревожными глазами. Он подходит ко мне, поджав хвост.

— Пойдём, дружище, — шепчу я, проводя рукой по его бархатистой шерсти. — Мы едем прокатиться.

Я снимаю поводок с крючка у двери и пристёгиваю его к ошейнику. Он послушно следует за мной, оглядываясь на Диллона и поскуливая.

— Ты не заберёшь мою собаку, — рычит Диллон, делая шаг в нашу сторону.

— Он наш пёс. Я не оставлю его здесь. И это не навсегда, Диллон. Я вернусь, хорошо?

Его челюсть сжимается, но он не спорит. Думаю, он и сам понимает, что сейчас Наггетсу будет лучше со мной.

Я открываю дверь, и тёплый воздух позднего лета обволакивает меня. Наггетс замирает на пороге, дёргает ушами, а затем выбегает наружу рядом со мной — словно знал всё это заранее.

Я не оглядываюсь. И не потому, что мне всё равно. Господи, мне невыносимо не всё равно. Если я увижу его лицо, то могу потерять тот крошечный клочок решимости, который с таким трудом собрала.

— Это не навсегда, — говорю я скорее себе, чем ему.

Дверь тихо щёлкает за моей спиной, и впервые за долгое время я дышу. Не легко. Не полной грудью. Но достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Мне почти двадцать восемь, и последние три месяца я фактически обитаю у родителей. Не совсем та сияющая картина взрослой жизни, которую я представляла себе в двадцать лет.

Бледно-жёлтые стены моей детской спальни не изменились со времён школы, как и тихий скрип половицы у шкафа. Я стою посреди комнаты, запихиваю последние вещи в чемодан и застёгиваю молнию с чуть большим усилием, чем нужно. Потом поворачиваюсь, чтобы ещё раз проверить — платье всё так же аккуратно висит в чехле. Это платье — не просто ткань и строчка. Это мой золотой билет, моя броня, единственная вещь, которая создаёт иллюзию, будто моя жизнь собрана воедино, даже когда всё остальное трещит по швам.

Оно летит со мной в самолёте, без вариантов. Если из-за меня сюрприз-помолвка Джульетты окажется хоть немного неидеальной, я себе этого не прощу.

Я не собираюсь появляться там в виде ходячей катастрофы. Я видела, как много она для этого сделала, через какие собственные завалы ей пришлось продираться, и это её момент. Я позабочусь о том, чтобы она получила его сполна, даже если мне придётся притворяться на протяжении всего этого чёртового события.

Моя лучшая подруга. Моя красивая, везучая лучшая подруга умудрилась найти чертовски горячего шотландца, который не только собирается на ней жениться, но ещё и оплачивает мне перелёт по такому случаю. Нокс — будущий жених года — забронировал мне билет просто ради того, чтобы я была рядом и увидела её счастливый момент. Кто вообще так делает? Мужчина, который знает, как обращаться с женщиной, вот кто. Настоящий джекпот.

На эту вечеринку я иду максимально одинокой и свободной… Ну, почти.

Я всё ещё иногда заезжаю к Диллону, чтобы проверить, как он. Я знаю, что сейчас он сам не свой. И не все его дни плохие… просто большинство.

У меня были месяцы тишины и пространства. В какой-то момент всё начало постепенно проясняться.

Формально мы всё ещё вместе. Я ушла, когда он уже разваливался. Окончательно расстаться — казалось мне последним гвоздём в крышку гроба. Я не могла так с ним поступить, когда он и так тонул.

Поэтому я держалась. Едва-едва. Цепляясь за хрупкую ниточку надежды, что, возможно, он снова обретёт опору. Что он потянется ко мне. Будет бороться за нас. Что мужчина, в которого я влюбилась, вернётся — пусть даже по частям.

Он не вернулся. И не возвращается.

В конце концов я взяла телефон и позвонила его родителям. Не из злости и не чтобы наказать его, а потому что кто-то должен был знать. Кто-то должен был увидеть то, что я больше не могла исправить.

Это была не жестокость. Это была та самая милосердная мера, которая разбивает тебя, когда ты понимаешь: любви не всегда достаточно, чтобы спасти человека.

О чём я не сказала никому — ни Джульетте, ни даже самой себе, так это о том, что он сломал не только дом. Он сломал меня. Его слова, то, как он по кусочкам стирал меня последние пару лет, оставили следы, которые невозможно смыть. Раньше я была той девчонкой, которая смешила всех, верила в людей, в любовь, в то, что всё может стать лучше.

А теперь? Я чаще всего не узнаю отражение в зеркале, потому что ношу маску. Все её принимают, потому что хотят, но в глубине души я знаю: она мне больше не подходит. Улыбка, лёгкий смех, то, как я непринуждённо поддерживаю разговоры, будто в моей жизни всё идеально… Это всё спектакль. И я ненавижу, что причиной этому стал он, потому что, пытаясь спасти его, я потеряла себя. Мы должны были быть партнёрами, идти по жизни плечом к плечу, но вместо этого я так долго собирала его осколки, что забыла защитить себя.

Правда, от которой я всё это время отворачивалась, с каждым днём звучит всё громче. Мы по-настоящему не вместе уже несколько месяцев — не в том смысле, который имеет значение. И если быть честной с собой, а пора бы уже начать, мне нужно ехать в эту поездку с ясной головой, не утяжелённой «а вдруг» и вялыми «может быть».

Поэтому по дороге в аэропорт я заеду к нему. Потому что это правильно. Пора посмотреть ему в глаза и наконец сказать, что я не вернусь.

Поездка и так пролетит как в тумане. В аэропорт я еду сама — это едва ли можно назвать отпуском. Три дня в Шотландии, ровно столько, чтобы увидеть, как моя лучшая подруга говорит «да» своему навсегда, а потом снова в самолёт, и бегом на смену в Лексингтоне. Почему? Потому что ни одна живая душа в больнице не согласилась взять хотя бы одну смену, чтобы я могла задержаться ещё на день. Спасибо, ребята, очень выручили.

— Эй, солнышко, — говорит папа с порога спальни. — Хочешь, я отнесу всё это в машину?

Когда я только вернулась домой, я говорила себе, что это временно. Я не знала, понадобится ли мне своё жильё или я вернусь к Диллону. Хотела оставить варианты, а теперь знаю — мне точно нужно своё место, потому что назад дороги нет.

— Да, пожалуйста. Только не трогай платье своими жирными, масляными… какими-там-нибудь пальцами.

Папа замирает, переводя взгляд с платья, аккуратно висящего в чехле, на меня. На нём его стандартная субботняя форма: карго-шорты, выцветшая футболка с какого-то забытого забега на пять километров и носки с сандалиями — потому что, видимо, это принцип, за который он готов стоять до конца.

Он вскидывает руки в знак капитуляции.

— Понял, только чемодан, — усмехается он. — Ты точно не хочешь, чтобы я тебя отвёз?

Я знаю, почему он спрашивает, и дело вовсе не в умении крутить руль. Папа изо всех сил ищет любой повод, чтобы я не ехала к Диллону.

— Всё будет нормально. — Я выдавливаю улыбку, которая так и не доходит до глаз, и делаю вид, что занята, подтягивая молнию на чемодане повыше, словно если я буду выглядеть достаточно занятой, он не заметит дрожь в моём голосе.

— Обратный рейс прилетает поздно, — добавляю я. — Не хочу, чтобы вы ехали так далеко.

Я ловлю этот взгляд — тот самый, который говорит: «ты прекрасно знаешь, что я спрашивал не поэтому». Но я взрослая женщина. Я знаю, что делаю. Я справлюсь.

Он не спорит. Просто качает головой и выходит из комнаты.

Я осторожно беру платье, прижимая его к себе, словно оно хрупкое, и иду за ним вниз по лестнице, а потом — к машине. Наггетс несётся ко мне, размахивая хвостом так сильно, что он превращается в размытое пятно. Я приседаю, чтобы встретить его, чешу за ушами и взъерошиваю шерсть, пока он извивается от чистого восторга.

— Я буду так по тебе скучать, мой большой мальчик, — сердце болезненно сжимается от чувства вины за то, что я его оставляю. — Веди себя хорошо с бабушкой и дедушкой.

Папа закатывает глаза, но я вижу, как в уголках его губ прячется улыбка. Он может делать вид, что его раздражает бесконечная нежность Наггетса, но я знаю: в глубине души он тайно обожает своего пушистого «внука».

— Бри! Ты уже выезжаешь? — окликает мама от входной двери. На ней её обычные очки для чтения, короткие светлые волосы аккуратно заправлены за уши. — Подожди, я сейчас принесу открытку для Джульетты.

Я оборачиваюсь и делаю шаг назад на крыльцо, пока она торопливо уходит в дом. Через минуту мама возвращается и протягивает мне поздравительную открытку в конверте — на лицевой стороне её идеальным почерком выведено: «Для Джульетты и Нокса».

— Ну, если она вдруг скажет «нет», я оставлю её себе, — говорю я.

Мама смеётся и легко шлёпает меня по руке, прищуриваясь.

— Ой, перестань. Ты сразу в аэропорт?

— М-м, нет. По дороге заеду к Диллону.

Её улыбка меркнет, сменяясь тем самым беспокойством, которое уже несколько месяцев не сходит с её лица. Я слишком хорошо знаю этот взгляд, такой же я видела и в глазах папы. Катастрофа моих отношений — это уже не только моя проблема. Она просочилась в жизнь людей, которых я люблю, и я ненавижу это. Но правда в том, что где-то глубоко внутри Диллон всё ещё тот самый замечательный, чуткий мужчина, которого мы все знали и любили. Именно эта мягкость, то самое сердце, и привели его в этот тупик.

— Моя девочка… будь осторожна, ладно?

Я киваю, пытаясь убедить её, что всё будет хорошо, хотя сама в этом не до конца уверена. Быстро обнимаю её и прощаюсь, прекрасно понимая, что тороплюсь. Я надеюсь управиться быстро — если честно, я просто не могу себе позволить опоздать на этот рейс. Я и так хожу по тонкому льду. Приземлиться всего за несколько часов до вечеринки… риск уже немалый.

Я сажусь в машину и выезжаю. Дорога короткая, и не успеваю я опомниться, как уже сворачиваю на подъездную дорожку к дому, который когда-то был нашим. Теперь он просто его. Фонарь на крыльце, который я раньше всегда оставляла включённым для него, теперь бессмысленно мигает, а клумбы, которые мы сажали вместе, наполовину заросли.

Я выхожу из машины, и с каждым шагом к входной двери ноги будто наливаются свинцом. Я тихо стучу, костяшки пальцев глухо ударяются о дерево. Те времена, когда я могла просто войти без колебаний, давно прошли. Теперь я — чужая, ждущая разрешения переступить порог.

С другой стороны двери слышатся его неровные, спотыкающиеся шаги, и у меня падает сердце. Я знала, что он, скорее всего, уже пьян. И всё же, какая-то часть меня цеплялась за надежду, что, может быть, в этот раз будет иначе. Что, возможно, раз его смена закончилась совсем недавно, у него просто не было времени сорваться.

Дверь распахивается, и вот он, знакомый беспорядок из каштановых волос, сейчас ещё более растрёпанных, чем обычно. Его ореховые глаза, когда-то полные света, теперь тусклые и расфокусированные. На подбородке щетина, а сам он опирается на дверной косяк так, словно это единственное, что удерживает его на ногах.

— Что ты здесь делаешь?

Я пытаюсь не вздрогнуть. Дело не в словах, а в том, как он их произносит. Будто я помеха, а не женщина, которая когда-то знала каждый уголок его сердца.

— И тебе привет, — отвечаю я с натянутой улыбкой. — Можно войти на минутку? Я еду в аэропорт, но хотела проверить, как ты.

Он говорит невнятно, заплетающимся языком: — Мне не нужна нянька, Бри. И вообще, не понимаю, зачем ты сюда приходишь и делаешь вид, что тебе не всё равно, когда ты собрала свои шмотки и свалила.

Всё идёт ровно так, как я и боялась. Прекрасно.

Я всё равно вхожу, и дверь за моей спиной закрывается со щелчком, который кажется громче, чем есть на самом деле. Воздух густой, пропитанный кислым запахом старого пива. Я иду за Диллоном к дивану, и с каждым шагом сердце проваливается всё глубже.

— О, Диллон…

Гостиная — в руинах. Пустые бутылки разбросаны по всем поверхностям, следы ночей, проведённых в бегстве от воспоминаний. Когда-то здесь было столько смеха и любви. Сейчас это трудно вспомнить, глядя на окружающий беспорядок и разрушение. Осталась лишь оболочка того, чем это место было раньше, как и от мужчины, ссутулившегося передо мной, будто его здесь вообще нет.

— Я не нянчить тебя пришла, — мягко говорю я, опускаясь в кресло напротив него. — Я просто хотела узнать, как ты.

Он фыркает.

— Мне не нужна твоя жалость. И не нужно, чтобы ты играла в героя.

Я морщусь от его слов — резких, несмотря на невнятность.

— Диллон, мы оба знаем, что дело не в этом. Я люблю тебя. Всегда любила. Но смотреть, как ты разрушаешь себя… это разрывает меня на части. Я больше не могу делать вид, что ничего не происходит… и просто стоять рядом, пока ты выбрасываешь свою жизнь на помойку.

— Тогда не смотри, — бурчит он, низко и зло. — Просто уйди. Это у тебя хорошо получается, да? Уходить, когда становится тяжело.

Его обвинение бьёт, как пощёчина, и на секунду я застываю. Ирония почти смешная. Мне хочется закричать, швырнуть ему в лицо каждый уступок, каждую бессонную ночь, каждый чёртов раз, когда я выбирала остаться. Вместо этого я глотаю всё это, заставляя себя сохранять спокойствие.

— Это несправедливо. Я была рядом, месяцами пыталась помочь тебе. Годами. Но ты должен хотеть помочь себе сам.

Его лицо искажается внезапной яростью.

— Помочь? Ты называешь уход помощью? Если бы ты правда хотела помочь, ты бы осталась.

Сердце становится слишком большим для груди, колотится так, будто пытается вырваться, словно хочет унести меня подальше от этого дома и от этого мужчины, которого я когда-то любила так сильно, что была готова сломаться пополам, лишь бы сохранить его целым.

Я поднимаюсь с кресла.

— Я приняла решение. — Слова камнями застревают в горле, но их нужно сказать. — Думаю, пришло время отпустить это. Я больше не могу держаться, и, мне кажется, ты тоже это понимаешь. — Я делаю паузу, опуская взгляд, потому что мне трудно смотреть ему в глаза. — Мне нужно двигаться дальше. И тебе тоже.

На мгновение повисает тишина. А потом происходит всё сразу.

Он резко подаётся вперёд и хватает меня за запястье. Хватка резкая, боль вспыхивает, как молния, до самого локтя. Он никогда раньше не трогал меня так.

Его глаза дикие, зрачки расширены. Мне кажется, он даже не видит меня.

— Так вот как? Всё? Ты просто закончила со мной?

— Диллон, — говорю я, стараясь держать голос ровным и мягким. — Ты делаешь мне больно.

На секунду в его глазах мелькает прежний Диллон — тот, который держал мою руку так, будто она была чем-то хрупким.

Я выворачиваю руку, когда его пальцы слабеют. Резкое освобождение отбрасывает меня назад, я спотыкаюсь, ударяясь бедром о край стола. Я падаю на пол и на один удар сердца теряю способность говорить. Думать. Я просто смотрю на него в ошеломлённой тишине.

Выражение его лица меняется, злость уходит.

— Бри… — шепчет он, в ужасе. — Я… я не хотел…

Я с трудом поднимаюсь, морщась от боли в ноге и пульсации в запястье.

— Диллон… — шепчу я, уже не зная, с кем именно говорю. Тот мужчина, которого я любила, должен быть где-то там внутри, но сейчас я не могу позволить себе его искать.

Он делает шаг ко мне, рука наполовину поднята, словно он хочет помочь мне встать. Внутри меня что-то резко дёргается. Дыхание застревает в горле, и я вздрагиваю ещё до того, как осознаю это.

— Не надо. — Голос ломается, едва слышный. — Пожалуйста… не надо.

Его рука опускается. Он отворачивается, будто ему больно смотреть на меня, и снова опускается на диван.

— Бри, прости. Я не хотел…

— Я знаю, — говорю я. И это правда. Вот, что делает всё настолько опасным.

Я встаю на ноги, которые не хотят меня держать. Каждая клетка тела кричит уйти. Он не идёт за мной. Не останавливает. Не умоляет. И я не оглядываюсь. Ни когда подхожу к двери. Ни когда закрываю её за собой тихим щелчком, слишком мягким для того, что только что произошло.

Только в машине, за рулём, с дрожащими руками на кожаном ободке, срывается первая слеза. Всего одна. Я вытираю её и заставляю себя выпрямиться.

Мне нужно успеть на самолёт.

Развалюсь потом.

Я, наверное, подавляю в себе слишком многое, и да, это не самый здоровый способ справляться с происходящим, но сейчас дело не во мне. Джулс ещё не знает, что я здесь, и понятия не имеет, через что мне пришлось пройти. Я не собираюсь вываливать на неё весь свой травматичный багаж. Не сегодня. Я так долго всё держала в себе, что тишина кажется безопаснее правды. Будто если произнести это вслух, оно станет реальным. А реальность означает, что кто-то увидит, насколько всё запущено, а я не хочу быть для кого-то обузой.

Нокс должен был встретить меня в аэропорту, но его нигде не видно, и теперь я думаю ему позвонить. Но что, если он сейчас с Джулс? Отлично. Теперь я сомневаюсь вообще во всём.

Я уже подношу телефон к уху, собираясь набрать тётю Джульетты, как вдруг к тротуару передо мной подъезжает пикап. Я замираю, удивлённо распахнув глаза. Ну надо же. Это Каллан, брат Нокса.

Наше первое знакомство с Калланом несколько месяцев назад было как укол адреналина прямо в вену. Мы проговорили от силы пять минут, и я сразу поняла — я встретила достойного соперника.

Он вошёл в комнату с уверенностью, граничащей с безрассудством. Голубые глаза искрились озорством, тёмно-русые волосы были растрёпаны ровно настолько, чтобы казалось, будто он только что вернулся из какого-то безумного приключения, или вот-вот отправится в новое. Высокий, широкоплечий, чертовски красивый, с улыбкой, от которой создавалось ощущение, что он знает о жизни чуть больше остальных.

— Так ты и есть тот самый печально известный брат, о котором я столько слышала, — поддразнила я, хотя сердце уже начинало биться быстрее.

Он ухмыльнулся в ответ — улыбка стала шире, когда он слегка наклонился ко мне, явно готовый к словесной дуэли, которую почувствовал сразу.

— А ты, значит, та самая нарушительница спокойствия, о которой меня предупреждали.

— Виновна по всем пунктам.

Он не сводил с меня взгляда, и когда наклонился ближе, какая-то крошечная, предательская часть меня не могла не заметить, насколько он близко. Его запах, кожа и специи, повис в воздухе.

— Любопытно, — произнёс он тихо, будто смакуя вопрос. — В какие именно неприятности ты обычно влипаешь?

Я ухмыльнулась, заставляя себя держать контроль.

— Ну, знаешь, стандартный набор: дерзкие авантюры и, возможно, немного мелкого вандализма.

Его смех прокатился по мне, глубокий и тёплый, слишком интимный для простого звука. Мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы не потерять нить.

Я сделала шаг назад, напоминая себе, кто я. Кем я должна быть. Напоминая себе о границах той игры, в которую мы играли. И о том, кто он такой.

Я помогала Диллону. Это было главным. Он был моим приоритетом. Всё остальное — просто… шум.

Всего на минуту мне не нужно было быть той, на кого все опираются, той, кто всегда должна быть сильной, той, кому нельзя опускать защиту.

Это ощущалось как роскошь, о существовании которой я даже не подозревала, пока не попробовала. И, чёрт возьми, в это было слишком легко провалиться. Вот в чём проблема. Слишком легко.

Я быстро оттолкнула эту мысль. Это ведь не про меня. Не на самом деле. Так почему же было так приятно хоть на секунду об этом забыть?

Он опускает стекло, и звук его голоса вырывает меня из мыслей, словно щелчок пальцев.

— Эй, Солнышко! Запрыгивай!

Солнышко? Что за…?

Я бросаю на него недоверчивый взгляд, приподнимая бровь.

— Солнышко? Серьёзно?

Он откидывается на сиденье, на лице самодовольная улыбка, украшающая его дурацки красивое лицо.

— Что сказать? Тебе подходит. Ты озаряешь мой мир.

Этот чёртов шотландский акцент стекает с его губ, как мёд с привкусом опасности. Он мог бы нести полную чушь, и я всё равно восприняла бы это как комплимент. И что хуже — позволила бы ему это. Каждый раз.

— Лесть, значит? И что дальше — будешь звать меня Принцессой?

— Если тебе так нравится, — отвечает он, подмигивая. Я пытаюсь отмахнуться от провокации, но, чёрт, это всё равно действует.

— Но Солнышко всё же лучше, — продолжает он, выходя из машины. На нём серая хенли и тёмные джинсы. Волосы растрёпаны так, будто он провёл по ним рукой и не стал утруждаться. Он обходит машину, легко подхватывает мой чемодан и закидывает его на заднее сиденье. — Ты с меньшей вероятностью устроишь истерику из-за потерянной туфли в полночь.

Я аккуратно кладу платье поверх сумки.

— А вот тут ты меня недооцениваешь. Я устрою истерику и брошу в тебя вторую.

Его низкий смех проходит по мне волной, оставляя мурашки.

— Я скучал по тебе, лесси[1]. С тобой весело.

Он открывает для меня дверь, и я сажусь, поспешно натягивая рукав, чтобы скрыть синяк, оставленный Диллоном. Я не хочу, чтобы Каллан его увидел, потому что боюсь, что ему будет не всё равно. А если ему будет не всё равно, это откроет дверь, в которую я не знаю, как войти.

Я смотрю на него, когда он занимает водительское место.

— И как ты умудрился вытянуть короткую соломину? Я думала, меня должен был встретить Нокс.

Он театрально прижимает руку к груди.

— Я для тебя недостаточно хорош?

Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбку.

— О, да брось. Просто ответь.

Он одаривает меня улыбкой, от которой тает лёд.

— Нокси проспал. Похоже, у моей будущей невестки есть дикая сторона.

— Обожаю это в ней. Обязательно скажу, что это ты распространяешь слухи.

Он хмыкает, в глазах озорной блеск.

— Валяй. Я буду всё отрицать и свалю вину на тебя.

Разговор с ним льётся легко, словно мы знакомы много лет, а не виделись всего пару раз. Очевидно, Каллан умеет располагать к себе людей. Он из тех, кто может осветить комнату, даже не стараясь. В нём есть бесстрашная энергия человека, который бросится в омут с головой просто потому, что его кто-то осмелился поддразнить. И мне вдруг хочется немного этой уверенности.

Я задумчиво смотрю на него, и он сразу это замечает. Приподнимает бровь, уголок губ дёргается в привычной ухмылке.

— Что, уже слов лишилась?

Я закатываю глаза, снова натягивая рукава, чувствуя, как щёки заливает жар.

— Вовсе нет. Просто думаю, как мне выжить, застряв с тобой в одной машине.

Его взгляд следует за моими движениями, и я тут же замираю. Я пытаюсь скрыть синяк, а не привлечь к нему внимание. Когда он снова смотрит мне в глаза, его брови слегка сходятся, и в выражении мелькает беспокойство.

— Как скажешь, лесси, — отвечает он, и его голос на секунду смягчается. — Пристегнись. Поездка будет бурной.

Я не успеваю ответить, как он включает передачу и резко жмёт на газ. Машина рвётся вперёд с пугающей скоростью. Сердце подпрыгивает к горлу, и на долю секунды всё моё тело кричит, требуя приготовиться к удару.

— Боже, Каллан! Ты что, решил меня прикончить?! — слова вырываются сами, но я почти не слышу из-за звона в ушах.

Он тут же сбрасывает скорость, и рёв двигателя стихает. На мгновение остаётся только грохот моего сердца, заглушающий всё вокруг.

— Я не хотел тебя напугать, — говорит он, и его тон мгновенно меняется. — Прости.

От его обычной игривости не остаётся и следа — её сменяет тревога. Он бросает на меня короткий взгляд и снова смотрит на дорогу, чуть сильнее сжимая руль, словно пытается меня прочитать.

— Я просто дурачусь, — добавляет он тише. — Я бы никогда не подверг тебя реальной опасности. Ты для этого слишком… ценная.

Эти слова должны были бы утешить, но я давно научилась реагировать на угрозу иначе. То, что не лечится улыбкой или шуткой.

Мне нужно чувствовать себя в безопасности.

А сейчас я чувствую только сдавленность в груди.

Я знаю Бри недостаточно хорошо, чтобы с уверенностью сказать, что с ней что-то не так, но… эм, да. Определённо что-то не так. Она потерялась где-то в собственной голове, крутит край рукава. А её глаза? Обычно они спокойные. В эти ярко-голубые омуты можно нырнуть и просто плыть, безо всякого риска. А сейчас? Сейчас они мечутся, бегают туда-сюда, словно она застряла в каком-то лабиринте и не может найти выход.

Я прочищаю горло, постукивая пальцами по рулю.

— Ты в порядке?

Она моргает, будто не сразу меня услышала, потом пожимает плечами — слишком уж непринуждённо, чтобы быть правдой.

— Прекрасно.

— Ага. А я монахиня.

Она фыркает, но я не собираюсь отступать.

— Серьёзно. Ты точно в порядке?

Она бросает на меня недовольный взгляд, но за ним мелькает вспышка паники — такая быстрая, что я почти убеждаю себя, будто мне показалось.

— Я в порядке, Каллан, — говорит она.

И тут же, словно щёлкнули выключателем, она снова становится прежней, отпускает какую-то остроумную реплику, будто ничего не происходило. Может, она просто странная. Я могу справиться со странностями. Странности — это весело.

Мне нравится Бри. У неё такой юмор, от которого ты всё время на грани смеха, и она такая же безрассудная, как и я. Мы были бы катастрофой, ожидающей своего часа, но из тех катастроф, от которых захватывает дух. Жаль только, что она табу. Её парню чертовски повезло.

— Ну как Джейми? — спрашивает она. — Ты же с ней встречался в прошлый мой приезд, да?

— Ага. Ничего не вышло, правда. Я оказался просто запасным вариантом. Слишком дикий для её вкуса.

Её тёплый, лёгкий смех вырывается наружу, заполняя собой всю кабину. Это такой смех, от которого воздух становится легче, будто это не просто звук, а солнечный свет. Я не шутил, когда назвал её Солнышком. Она и правда такая.

— Дикий, — смеётся она, качая головой. — Самое точное описание из всех возможных.

Я усмехаюсь, чуть громче, чем нужно, и быстро меняю тему.

— А как твой парень? Я думал, он приедет с тобой.

Тишина, повисшая после моего вопроса, скручивает узел у меня в животе. Может, не стоило спрашивать. Надо было держаться лёгкого тона, как мы обычно делаем. Хотя, если честно, это не про меня. Я всегда сначала говорю, а потом думаю.

И вот она снова теребит край рукава, будто это единственное, что удерживает её от распада на части. Такое ощущение, что я смотрю на человека, который изо всех сил пытается не развалиться. И мне почему-то кажется, что я вижу то, чего видеть не должен.

— Он, эм… не смог взять отпуск.

— А, паршиво, — сочувственно пожимаю плечами.

Она качает головой, и на губах появляется маленькая улыбка.

— Ничего. Будет даже приятно немного побыть вдали, только я и Джулс.

То, как её голос на секунду срывается, заставляет мой желудок сжаться. Я иногда бываю чересчур настойчивым, но сейчас что-то подсказывает мне — не стоит. Вместо этого я прочищаю горло.

— Ну, просто чтобы ты знала… «приятно» не очень-то звучит как «я живу свою лучшую жизнь», понимаешь?

Ещё один намёк на улыбку трогает её губы, и я тихо выдыхаю с облегчением. Вот так лучше. Я плохо справляюсь с грустными историями.

— Может, мне просто хочется хоть капельку покоя. Для разнообразия.

— Капельку покоя? — задумчиво тяну я. — Это я уважаю.

Она бросает на меня взгляд, приподняв бровь, губы подрагивают, словно она сдерживает широкую улыбку.

— Что-то подсказывает мне, что ты и покой — не самые лучшие друзья.

К тому моменту, как солнце начинает медленно клониться к закату, помолвочная вечеринка Нокса и Джульетты уже в самом разгаре — и, конечно же, она удалась. А как иначе? Мой старший брат наконец-то нашёл своего человека. Такое чувство, будто она была частью нашей семьи уже много лет, без всяких «но».

Я замечаю их через двор. Нокс притягивает её к себе, его рука находит её талию с той самой инстинктивной нежностью, словно не существует ни одной версии реальности, где он её не держит. Она без раздумий прижимается к нему, смеясь над чем-то, что он шепчет только для неё.

Я никогда не был из тех, кто мечтает остепениться. Я всегда отмахивался от обязательств, как от чего-то устаревшего. Но, глядя на них? Я ещё не готов сдаваться и вешать якорь, но… возможно, я начинаю понимать, в чём весь смысл.

Бри сегодня выглядит сногсшибательно. Настолько, что у меня буквально перехватывает дыхание. Её светлые волосы обрамляют лицо так, будто к ним приложили руку сами боги, а платье в пол облегает её фигуру с такой преданностью, что сложно поверить, будто оно когда-то принадлежало кому-то ещё. Не заметить это — значит быть полным идиотом.

Она стоит чуть в стороне, взгляд расфокусирован, полностью утонула в своих мыслях. Пальцы рассеянно крутят браслеты на запястье, и совершенно ясно — мысленно она сейчас совсем не здесь. Так не пойдёт.

Я замечаю Роуз, тётю Джульетты, по другую сторону двора и направляюсь к ней, чувствуя знакомую искру озорства. Она работает с нами на винокурне уже много лет, так что она тоже семья.

— Эй! Роуз! — окликаю я, перекрывая гул разговоров. Она оборачивается, и её лицо тут же озаряется широкой фирменной улыбкой.

— Что случилось?

— Я знаю, что Бри остановилась у тебя. Не против, если я её ненадолго утащу? Похоже, Нокс и Джулс сейчас уезжают. Я потом завезу её к тебе.

— Конечно, — кивает она. — Оставлю дверь открытой.

Я наклоняюсь и целую её в щёку.

— Ты лучшая. Осторожнее на дороге, ладно?

Махнув ей рукой, я направляюсь к Бри.

— Не знал, что ангелов выпускают без сопровождения.

Её глаза тут же загораются, в них вспыхивает искра веселья, и она смеётся — тем самым смехом, который всегда меня цепляет.

— Я хотя бы нимб дома оставила, — поддразнивает она. — Не хотела, чтобы вам всем стало неловко.

Я делаю театральный поклон.

— Ну что ж, к вашим услугам — ангел-хранитель и нарушитель спокойствия в одном лице. Ты идёшь со мной, Солнышко.

Её взгляд скользит по мне, быстро, почти застенчиво, но при этом внимательно. От плеч до ботинок, едва заметная пауза, будто она старается не выдать, что разглядывает… или, может, надеется, что я не замечу. Но я замечаю.

Она склоняет голову, и в её взгляде смешиваются любопытство и вызов.

— И куда, по-твоему, ты меня ведёшь?

Я одариваю её самой хулиганской из своих улыбок, наклоняюсь чуть ближе и понижаю голос.

— Это сюрприз. Надеюсь, ты сумеешь удержаться в своём платье.

Судя по замешательству в её глазах и румянцу, быстро заливающему щёки, фраза сработала именно так, как я и рассчитывал. Маленькая победа. Я быстро беру её за руку и мягко тяну за собой.

— Джулс и Нокс только что уехали, так что мы свободны. Готова к приключениям, Солнышко?

Я изо всех сил стараюсь не зацикливаться на том, как идеально её ладонь ложится в мою, когда мы выходим в прохладный ночной воздух. Не знаю, что это такое, но от того, как переплетаются наши пальцы, у меня странно ёкает сердце. Я не собираюсь это анализировать.

Она резко останавливается, заметив мой мотоцикл, и её глаза расширяются.

— Ты серьёзно? Ты хочешь, чтобы я села на это? В этом?

— Ага. Именно. Вот, надень. — Я снимаю кожаную куртку и накидываю ей на плечи. — Так тебе будет теплее и безопаснее.

Она с подозрением прищуривается.

— А ты?

Её забота выглядит чертовски мило.

— Со мной всё в порядке, лесси. Немного прохлады меня ещё никогда не пугало.

Она смотрит на байк так, будто он только что оскорбил её маму: брови сведены, губы надулись в игривом недовольстве. Это до смешного забавно — наблюдать, как она стоит, уперев руки в бока, словно собирается вступить с ним в бой. И всё же под этим боевым выражением мелькает сомнение.

Будто она хочет принять вызов, но всё ещё взвешивает решение. Огонь в её глазах говорит о том, что выбор уже совсем близко.

Я перевожу взгляд с мотоцикла на него, потом снова на мотоцикл. Ладони уже влажные, и я почти уверена, что только что напрочь забыла, как вообще должны работать ноги. Провожу руками по бокам платья, словно это магическим образом сделает меня смелее.

— Ты когда-нибудь ездила на байке? — спрашивает Каллан.

Я качаю головой — короткое, дёрганое движение, которое пытаюсь замаскировать пожатием плеч.

— Не-а.

Его взгляд вдруг становится мягче, будто он видит насквозь всю ту браваду, на которой я едва держусь. Он обаятелен, тут уж не поспоришь. Даже сейчас, стоя передо мной, весь в этой своей суровой привлекательности, с небрежной щетиной и притягательной энергетикой. Я пытаюсь выровнять дыхание, но это бесполезно. Когда он накидывает куртку мне на плечи, её тепло — и его тепло — проникают под кожу. Знакомый запах окутывает меня, как объятие.

А потом он берёт глянцевый чёрный шлем и протягивает мне.

— Держи. Безопасность прежде всего.

Я беру его, но пальцы скользят по гладкой поверхности, словно я впервые в жизни держу шлем. Пару лет назад я бы и глазом не моргнула. Адреналин и прыжки в неизвестность с головой были моей страстью. Но сейчас внутри вспыхивает искра сомнения.

Я не успеваю разобраться с ремешками, как он делает шаг ближе. Его руки задевают мои, когда он мягко забирает шлем.

— Давай я, — тихо говорит он, подгоняя его под меня.

Его пальцы касаются кожи под моим подбородком, когда он застёгивает застёжку, и по мне проходит дрожь. Это не страх — нервы. Но ноги всё равно становятся ватными.

Потом он с ухмылкой опускает визор. Чистое озорство — самоуверенное и неотразимое.

— Отлично выглядишь, Солнышко.

Я смотрю, как он перекидывает ногу через байк и устраивается. Он оглядывается через плечо и хлопает по месту позади себя.

— Ты идёшь?

Я колеблюсь секунду — прохладный вечерний воздух играет с подолом моего платья, колыша его у щиколоток. Пальцы теребят ткань по бокам, пока я смотрю на мотоцикл, уже не просто как на машину, а как на вызов.

Я подхожу ближе, собираю платье одной рукой и неловко приподнимаю его ровно настолько, чтобы перекинуть ногу, не демонстрируя лишнего всей улице. Это совсем не грациозно. Я слегка пошатываюсь, ловя равновесие, ухватившись за его плечо, но всё же усаживаюсь позади, прижимаясь ближе. Тепло его тела просачивается ко мне даже сквозь слои одежды.

— Держись крепче, — говорит он, прежде чем двигатель зарычит.

Я обхватываю его за талию, переплетая пальцы на его животе. Он на мгновение напрягается — мышцы под моими руками твёрдо отзываются, а потом расслабляется, словно принимает меня.

— Готова? — кричит он, перекрывая рёв мотора.

Улыбка сама расползается по моему лицу. Его энергию невозможно не подхватить.

— Насколько вообще можно быть готовой!

Он подтягивает мои руки чуть крепче, прижимая меня к своей спине, и невозможно не заметить, насколько мощно он сложен.

Младший брат Нокса, да? Ничего маленького в этом мужчине точно нет.

Его руки возвращаются к рулю, он даёт газу. Вибрация проходит сквозь меня, зажигая каждый нерв, как оголённый провод. Я сжимаю его сильнее. Меня окружает дурманящий аромат — насыщенный, чуть сладкий, целиком и полностью его.

Он резко ускоряется, и мы вылетаем с парковки. Внезапный рывок выбивает воздух из лёгких, паника вспыхивает мгновенно.

Я перестаю дышать. Сердце в горле, желудок будто где-то у колен, и на одну ужасную секунду в голове только одно: что, чёрт возьми, я творю?

И тут Каллан слегка смещается, и одна его рука соскальзывает с руля, чтобы коротко коснуться моей — там, где я вцепилась в его талию. Быстро, почти машинально. Но посыл я чувствую отчётливо. Я с тобой. Я держу.

Этого достаточно, чтобы меня отпустило. Рёв двигателя всё ещё оглушает, но его спокойствие прорезает хаос. Я выдыхаю, наконец позволяя воздуху заполнить лёгкие, прижимаюсь ближе, позволяя теплу его тела усмирить остатки страха.

Бёдра обнимают его, инстинкты берут верх, и я отдаюсь движению. Скорость больше не пугает. Она освобождает.

Мир вокруг растворяется в размытой полосе света и цвета, и где-то внутри этого я нахожу покой. Рёв двигателя заглушает шум в голове. Боль. Сомнения. Страх. Время словно складывается само в себя, а потом Каллан постепенно сбрасывает газ.

Мы останавливаемся, и он глушит мотор на смотровой площадке. Ни один из нас не спешит слезать. Тепло его тела слишком утешительно, чтобы от него отказываться.

Озеро внизу раскинулось, как зеркало из чернильной тьмы — идеально неподвижное под полуночным небом. Далёкие горные вершины купаются в серебристом свете, их очертания смягчены луной. В воздухе есть лёгкая прохлада, но ей не тягаться с теплом Каллана.

— Где мы? — шепчу я, снимая шлем. Говорить громче кажется неправильным.

— Это Лох-Таммел, — отвечает он, и его акцент скользит по словам с опасным обаянием. — А вон там — Шихаллион. — Он кивает в сторону холмов.

Контраст между дикой скоростью поездки и этой тишиной бьёт почти физически. Сердце всё ещё колотится, но теперь не только от адреналина.

— Здесь красиво.

Я даже не задумываюсь. Просто наклоняюсь вперёд и кладу подбородок ему на плечо, будто делала так всегда. И в ту же секунду замираю. Что я делаю?

Он замирает, ровно настолько, чтобы я успела начать отстраняться, с дёрнувшимся сердцем и готовым извинением. Но затем напряжение уходит из его плеч, и он слегка подаётся в мою сторону.

— Ага, — тихо говорит он. — Я так и думал, что тебе понравится. Немного того покоя, который ты искала.

И правда, нравится. Больше, чем я могу объяснить. Я ещё не успеваю ответить, как его рука ложится на внешнюю сторону моего бедра и мягко сжимает — успокаивающе. Но вместо утешения резкая боль простреливает ногу. Я вздрагиваю, дыхание сбивается, и я едва заметно морщусь. Именно на эту ногу пришёлся основной удар вчера, и синяк под платьем напоминает о себе при каждом движении.

Он замечает мою реакцию и решает, что мне холодно.

— Прости, я забыл, что тут прохладно. Поехали к Роуз.

Я киваю, не поправляя его. Проще позволить ему думать, что дело в холоде, а не в боли. Я чуть смещаюсь, пытаясь устроиться удобнее и обхватить его крепче, но в этот момент рукав его куртки зацепляется и задирается, обнажая моё запястье. Он одновременно тянется назад, чтобы подтянуть мои руки плотнее к себе и замирает, когда его взгляд падает на мою руку.

— Что, чёрт возьми, это такое?

Кровь отливает от моего лица. Я убедила себя, что если не буду на это смотреть, то смогу притворяться, будто всё в порядке. Но теперь глаза Каллана прикованы к тёмно-фиолетовым синякам на моём запястье — они обвивают его, словно какой-то извращённый браслет. Уродливые пятнистые тени в совершенно узнаваемой форме пальцев покрывают мою кожу.

Он резко оборачивается через плечо, глядя на меня. Его лицо застывает где-то между шоком и недоверием. В его глазах вспыхивают боль, растерянность… ярость.

Трудно продолжать этот спектакль, когда он смотрит на меня вот так. Мы ведь должны были просто веселиться. Легко, беззаботно шутить. Я хочу вернуться к этому.

Но в его глазах горит возмущение, и я понимаю, что оно направлено не на меня. Я знаю это. И когда он внезапно перекидывает ногу через мотоцикл и поворачивается ко мне, я вздрагиваю.

Он резко останавливается, и я вижу тот момент, когда он это замечает. Огонь в его глазах гаснет, уступая место такой нежности, что у меня перехватывает дыхание.

Его челюсть напрягается, он проводит рукой по волосам, словно пытаясь взять себя в руки. Когда он говорит, его голос становится ниже и мягче.

— Я бы никогда не причинил тебе боль.

Он произносит это как клятву, а не как оправдание. Потом тише добавляет:

— Прости, если напугал тебя.

Я качаю головой, пытаясь проглотить комок, поднимающийся в горле.

— Нет, ты не напугал, — шепчу я. — Прости. Я просто…

Слова рассыпаются, не успев сорваться с языка. Слишком запутанные, чтобы обрести смысл.

Он осторожно делает шаг ближе, его взгляд снова скользит к моему запястью.

— Можно посмотреть?

Я колеблюсь. Инстинкт спрятать руку вспыхивает во мне горячей волной, но его взгляд словно вытягивает из меня всю защиту. Я киваю и протягиваю руку, позволяя ему осторожно взять мою ладонь в свою.

Его прикосновение почти невесомое, когда он поднимает рукав и открывает весь синяк.

Его дыхание сбивается, челюсть сжимается, но прикосновение остаётся мягким, когда большой палец осторожно проводит по моей коже.

— Пожалуйста, скажи мне, кто это сделал.

Сердце колотится о рёбра, пока я отчаянно ищу слова — такие, которые не выдадут правду и не разрушат ту хрупкую стену, которую я выстроила, чтобы защитить себя.

— Бри. Поговори со мной. Что случилось?

Звук моего имени заставляет меня почти снова вздрогнуть. Он серьёзен. Кажется, он никогда не называл меня иначе, чем каким-нибудь игривым прозвищем. Солнышко. Проказница. Лесси.

Сейчас он не шутит.

А когда позволяешь кому-то увидеть трещины, они либо ждут, что ты развалишься на куски, либо пытаются тебя починить. Ни один из этих вариантов не кажется облегчением.

— Всё не так, как ты думаешь.

Ого. Прозвучало гораздо менее убедительно, чем я рассчитывала.

— Я думаю, кто-то схватил тебя. Сильно. И если бы я ставил деньги, сказал бы, что это была не женщина.

Я закрываю глаза, пытаясь успокоить дыхание, но бесполезно. Прохладный ночной воздух вдруг становится удушающим, сжимая меня со всех сторон.

— Это было просто недоразумение. Я разобралась.

Его взгляд прожигает меня, в нём смешиваются раздражение и беспокойство.

— С чем именно ты разобралась? Потому что с моей точки зрения кто-то причинил тебе боль.

Вот он. Тот самый момент, которого я боялась.

Момент, когда мне придётся произнести вслух то, что я никогда не думала говорить.

— Это был Диллон… но всего один раз. Это было случайно. И больше никто об этом не знает.

Слова поднимаются по горлу, словно кислота. Я ненавижу то, что произнесла его имя и сделала всё это реальным, позволив кому-то ещё разделить хоть крошечную часть этой истории.

Надо было просто запереть это внутри и выбросить ключ. Я умею выживать в тишине… Там безопасно, даже если одиноко.

Я не хочу жалости. Я просто хочу справиться с этим.

Но Каллан не смотрит на меня так, будто я слабая. Он смотрит на меня так, будто я важна. И почему-то это… хуже.

Всё его тело напрягается, но его пальцы на моём запястье остаются мягкими.

— Пожалуйста, скажи, что ты сообщила об этом полиции.

Я качаю головой.

— Каллан, он полицейский. Я не хочу разрушать его карьеру. У него сейчас сложный период, и я от него ушла. Это больше не повторится. И вообще, я взрослая женщина, между прочим, — резко добавляю я, пытаясь вернуть контроль. — Я умею за себя постоять.

Но моя вспышка раздражения гаснет перед его неизменной тревогой. Его глаза темнеют, ярость превращается во что-то ещё более защитное.

— Мне всё равно, кто он, Бри. Это не твоя работа — защищать его карьеру. Даже если ты взрослая женщина.

Слёзы, которые я сдерживала два дня, давят на веки, готовые прорваться. Я пытаюсь моргнуть, но они не отступают.

— У нас долгая история. Всё сложно.

Он, кажется, даже не замечает, что его большой палец всё ещё медленно и успокаивающе рисует круги на моём запястье. Он словно заземляет меня, даёт опору в этом хаосе.

— Здесь нет ничего сложного. Он причинил тебе боль. Всё просто. Ему повезло, что он за тысячи миль отсюда. Иначе я бы уже нашёл этого ублюдка и показал ему, каково это — оказаться по другую сторону. Где ещё он тебя ранил?

Я тяжело сглатываю.

— Бри. Где ещё?

И в этот момент моя выдержка ломается. Слёзы, которые я держала внутри, начинают катиться одна за другой. Я даже не понимала, насколько мне нужно было это выпустить. Насколько мне нужно было, чтобы кто-то узнал.

— Нога, — выдыхаю я сквозь всхлипы. — Я… упала. После того как он схватил меня.

Он закрывает глаза и делает медленный вдох. Ноздри раздуваются, будто он пытается сдержать волну гнева.

— Покажи.

Я осторожно приподнимаю край платья, открывая бедро, стараясь сохранить хоть каплю скромности.

Он опускается на колени рядом со мной, и его взгляд притягивается к синяку, как магнитом. Его резкий вдох разрезает тишину.

— Господи, — тихо бормочет он. — Бри… это выглядит ужасно.

Сочувствие в его глазах сметает всё, что я так старалась сдержать. Он слишком добрый. Слишком настоящий.

Он поднимает взгляд.

— Сильно болит?

— Вообще-то да, — признаюсь я. — Только если трогать.

Он осторожно опускает подол моего платья обратно.

— То, что он сделал, непростительно, при любых обстоятельствах. Я никому ничего не скажу, если ты не хочешь… но не оставайся с этим одна. Ты можешь поговорить со мной, ладно?

Я только киваю.

— Спасибо, — наконец шепчу я.

Он тянется ко мне, его рука на мгновение замирает в воздухе, словно спрашивая разрешения, прежде чем он мягко стирает слезу с моей щеки.

— Тебе не нужно меня благодарить, Солнышко, — говорит он. — Для этого и нужны друзья, правда?

Друзья. Ну да.

Только… сейчас я становлюсь слишком сентиментальной, и всё это начинает напоминать сцену из фильма Hallmark. Мне нужен прежний Каллан — флиртующий, наглый, тот, из-за которого я закатываю глаза и смеюсь.

Пора вернуть всё на прежние круги, пока моё сердце окончательно не запуталось.

— Друзья, значит? То есть я могу рассчитывать, что ты привезёшь мне мороженое в три часа ночи, если я попрошу?

Он ухмыляется, и в его глазах снова вспыхивает озорной огонёк.

— Привезу… но только если пообещаешь больше не плакать над романтическими комедиями.

Я смеюсь, вспоминая, как Джулс напилась в Эдинбурге, Ноксу пришлось за ней присматривать, а Каллану поручили довести меня до отеля. Мы тогда зависли вместе, и да — были романтические комедии и слёзы.

— Договорились. Но ты правда не собираешься осуждать меня за эмоции?

— Никогда. — Он улыбается. — Твои эмоции со мной в безопасности, Солнышко.

Когда он привозит меня обратно к дому Роуз, я благодарю его за поездку. Мои пальцы слегка касаются его, когда я возвращаю ему шлем и куртку.

Он снова говорит это:

— Ты можешь поговорить со мной, Бри.

Я киваю, но не хочу об этом говорить.

Его взгляд задерживается на мне — открытый, такой искренний, что не оставляет ни малейших сомнений.

— Я никому не скажу.

Я оставляю всё как есть. Проще уйти, чем позволить ему увидеть, насколько сильно я хочу ему поверить.

Мне нужно поднять свою задницу с постели и собраться на работу. Нокс сегодня в винокурню не придёт. По крайней мере, лучше бы ему не появляться.

Я лежу в кровати, уставившись в потолок, и думаю о прошлой ночи. Ненавижу, что моей первой реакцией была злость. Не на неё. Никогда на неё. Но мысль о том, что она всё это время в одиночку справлялась с жестоким парнем… да, это что-то переключило во мне. Будто сработал какой-то первобытный инстинкт защитника.

Я беспокоюсь, потому что знаю себя. Иногда меня бывает слишком много, даже если я этого не хочу. Я слишком сильно давлю, когда всего лишь пытаюсь помочь. Но с ней я так поступать не хочу. Чего я действительно хочу — так это снять хотя бы часть груза с её плеч.

До того, как я узнал правду, представить её на моём мотоцикле было чем-то немыслимым. Мне нравилось, как вибрации двигателя проходили через её тело, как её руки крепко обвивали мою талию, а бёдра прижимались к моим…

Чёрт. Нет. Даже думать об этом не буду.

Для неё всё не так. Не после всего, через что она прошла. Она только что выбралась из абьюзивных отношений, чёрт возьми. Последнее, что ей сейчас нужно — это чтобы я повёл себя как эгоистичный придурок и позволил своему мозгу коротнуть из-за того, как её тело идеально ложится рядом с моим. Или как она пахнет. Или как её рука ощущалась в моей. Или из-за того, что я до безумия хотел поцеловать её с самой первой встречи несколько месяцев назад.

Чёрт.

Я отбрасываю эти мысли и вылезаю из кровати. Быстро собираюсь, натягиваю джинсы и футболку, беру кожаную куртку. Сегодня поеду на мотоцикле. Прохладная погода меня не беспокоит — особенно когда я гонюсь за той резкой свободой, которую может дать только дорога. В рычании двигателя и ветре, который проносится мимо, есть что-то такое, что сметает всё остальное.

Бог свидетель, сегодня мне это особенно нужно.

Свежий воздух охлаждает кожу, когда я выхожу к отдельному гаражу, и внутри вспыхивает знакомое чувство предвкушения. Как только я распахиваю дверь, меня встречает привычный запах масла и кожи.

Я снимаю шлем с крючка, надеваю его и перекидываю ногу через мотоцикл. Поворачиваю ключ — двигатель оживает низким, мощным рычанием. Именно так, как мне нравится.

Я выбираю живописный путь, сворачивая на извилистую дорогу вдоль берега реки. Сегодня вода беспокойная, её поверхность рябит энергией, которая будто вторит неровному ритму моего пульса.

Но реки всегда странным образом меня успокаивали. Может, потому что я узнаю в них себя. То, как они движутся — неумолимо и упрямо, прокладывая себе путь несмотря на все повороты, изгибы и препятствия. В этом есть какая-то дерзость. Отказ быть кем-то другим, кроме себя.

Я это понимаю.

У меня ещё есть время заехать в кафе и проведать свою сестру Люси. С тех пор как она взяла всё на себя после мамы, она управляет этим местом как настоящий профессионал. Но я всё равно переживаю. У неё есть привычка ставить всех остальных на первое место и работать до изнеможения, лишь бы всё было идеально.

Колокольчик над дверью звенит, когда я захожу внутрь, и лицо Люси озаряется её невозможной сладкой улыбкой. Такой, что способна растопить даже самого ледяного ублюдка.

Правда, держится она недолго.

Её взгляд скользит по мне… и всё. Тепло исчезает. Улыбка гаснет, сменяясь сухим, безэмоциональным выражением.

— Ты приехал сюда на этой смертельной штуке? — говорит она ровным голосом. — Отлично. Теперь я даже не могу отдать тебе кофе навынос!

Я усмехаюсь, глубже засовывая руки в карманы.

— Прости, сестрёнка. Сегодня утро как раз для смертельных штук.

Она закатывает глаза, но уже через пару секунд включает режим младшей сестры — облокачивается на стойку и смотрит на меня с той самой хитрой, всезнающей улыбкой.

— Ну давай, не тяни. Ты же знаешь, что рано или поздно я всё равно вытяну из тебя правду. Что случилось вчера вечером?

Я качаю головой, выдыхая через нос.

— Ладно, ладно. Я отвёз Бри после вечеринки.

Её глаза загораются тем самым любопытством, которое я видел в них всю свою жизнь.

— Ну и?

— И… ничего, — пожимаю плечами. — Ей нужно было немного развеяться. Думаю, у меня получилось.

Поддразнивание исчезает, и она смотрит на меня тем самым проницательным взглядом.

— Что-то не так, — тихо говорит она. — Что случилось?

Я вздыхаю и провожу рукой по волосам.

— У Бри сейчас очень… тяжёлое время. Больше я не скажу. Это её история. Она даже Джулс ничего не рассказывала. Но, думаю, ей нужен кто-то, с кем можно поговорить, Лу. И этот кто-то — не я.

Правда начинает жечь, едва я её произношу.

Я недостаточно мягкий. Недостаточно осторожный для того, через что она проходит. Вчера ночью мне хотелось только одного — забрать её подальше, держать рядом и убедиться, что тот ублюдок, который причинил ей боль, никогда больше не сможет этого сделать.

А потом я увидел это.

Страх в её глазах, когда моя злость прорвалась наружу.

Я не тот парень, который кричит или сжимает кулаки так, будто ещё одно слово — и он ударит. Но я был близко. На грани.

И, скорее всего, это случится снова. Потому что мысль о том, что кто-то причиняет ей боль, трогает её, пугает её… что-то внутри меня скручивается, и всё спокойствие, над которым я так долго работал, исчезает.

Она кивает, и сочувствие читается в каждой черте её лица.

— Бедная девочка. Надолго она останется?

— Недолго. Завтра после обеда я отвезу её обратно в аэропорт.

Люси задумчиво мычит.

— Я напишу ей, ладно? Мы иногда переписываемся.

На её лице появляется упрямое выражение. То самое, которое означает, что решение уже принято и спорить бесполезно.

Я усмехаюсь и качаю головой.

— Тебе не обязательно это делать, Лу.

— Я знаю, — отвечает она тише. — Но кто-то должен присмотреть и за ней тоже. Она должна знать, что кому-то не всё равно, правда?

Не было ни одного дня в моей жизни, когда я не был благодарен за большое сердце своей младшей сестры.

— Ты лучшая, знаешь?

Её ухмылка возвращается мгновенно. Самодовольная мелочь.

— Знаю. А теперь иди уже отсюда.

— Ладно, ухожу. Только пообещай, что скоро сделаешь перерыв, хорошо?

Она отмахивается.

— Подумаю.

Я оглядываюсь у двери. Она уже разговаривает с другим посетителем, и на её лице снова сияет та самая яркая улыбка, будто мир не способен подбросить ей ничего такого, что заставило бы её дрогнуть.

Я мысленно решаю заехать позже и убедиться, что она действительно сделает этот перерыв. Даже если придётся вытащить её отсюда силой.

— Девочка, дай ещё раз посмотреть на этот камушек.

Мы развалились на диване у Джульетты и Нокса, и я просто не могу удержаться — хочется рассмотреть его поближе. Она протягивает левую руку, и я наклоняюсь. Винтажное кольцо на её пальце? Оно прямо-таки волшебное.

— Чёрт, он хорош, — бормочу я, обводя кольцо пальцем в воздухе, будто могу почувствовать его блеск. Оно завораживает — особенно когда свет падает под нужным углом.

Я игнорирую крошечную боль, которая тихо ноет где-то внутри. Это точно не зависть, клянусь. Просто маленькое, невинное желание… что, может быть, однажды у меня тоже будет своя версия такой сказки.

— Эта штука выглядит так, будто её вытащили прямо из сна.

Её глаза загораются, лицо озаряется мечтательной улыбкой, а на щеках появляется лёгкий румянец.

— Я знаю, правда? Оно идеальное.

— Идеальное? — фыркаю я, откидываясь на спинку дивана. — Девочка, это шедевр. Так, а теперь рассказывай про свадьбу. Когда всё это будет? Где? И самое важное — в каком цвете я буду?

Она прикусывает губу, её взгляд становится совсем мечтательным.

— Я правда не хочу долго ждать, — говорит она, словно уже витает в своём маленьком мире. — Я бы хотела свадьбу весной.

— Ну значит, так и будет. Нокс всё равно не посмеет тебе отказать. — Я ухмыляюсь. — Если честно, он у тебя под каблуком. Но в хорошем смысле.

— Это правда.

Её улыбка теплеет, и она вдруг меняет тему.

— Ой, слушай… мне так неловко, что мы вчера почти не поговорили. Я немного растерялась. Как там Диллон?

И вот так просто меня резко возвращает в реальность.

В груди появляется знакомый укол, будто сердце на секунду сбилось с ритма. Я машинально тяну край рукава вниз, стараясь скрыть, что улыбаться вдруг стало чуть сложнее.

Мой мозг лихорадочно ищет что-нибудь безопасное.

Я могла бы соврать, как делала это раньше. Сколько раз я улыбалась и говорила «у нас всё отлично»? Это почти стало рефлексом.

Но мысль сказать это сейчас скручивает мне желудок.

Я никому не обязана рассказывать всю правду. Но самой себе я обязана хотя бы каплю честности.

— С ним всё нормально. Мы… сейчас просто решили немного пожить отдельно.

Вот. Полуправда, с которой я могу жить. Не весь разрушенный хаос. Не синяки под тканью одежды. Но достаточно, чтобы дышать.

Её глаза расширяются, брови взлетают вверх, словно я только что объявила, что ограбила банк.

— Бри, что? Когда это случилось? Боже мой, ты в порядке?

Ненавижу панику в её голосе.

Для Джульетты мы с Диллоном всегда были идеальной парой. И два года назад она была бы права.

По её взгляду видно, что она готовится увидеть во мне полное опустошение. Но я больше не могу притворяться.

Я не раздавлена. Я… напугана? Возможно.

Но больше всего… облегчена.

Я делаю глубокий вдох, стараясь сохранить лёгкий тон. Потому что, если не получится — я просто сломаюсь. А если начну плакать, уже не остановлюсь.

— Мы просто… отдалились. Десять лет — это много. Люди меняются, знаешь? Мы были детьми, когда начали встречаться. Думаю, просто поняли, что уже не те люди, какими были тогда.

Это самое аккуратное объяснение, какое у меня есть. Но даже произнося его вслух, я чувствую тяжесть.

И звучит ведь правдоподобно, правда?

Судя по выражению лица Джульетты, что не особо. Она не верит.

— Я не буду давить, потому что знаю, что это бесполезно, — тихо говорит она. — Но, когда ты будешь готова поговорить — я рядом. Всегда.

Я киваю, благодарная за предложение.

Как сказать лучшей подруге, что ты больше не доверяешь человеку, за которого она так долго болела? Парню, который всего несколько дней назад вдруг стал совсем другим. Парню, который вовсе не такой, каким его считают. Парню, который лгал, а ты слишком боялась признаться в этом хоть кому-нибудь.

Наверное, так проще, правда? Продолжать поддерживать эту видимость и позволить ей держаться за ту версию его, которую она всегда знала. В её глазах я защищаю его, даже если ради этого приходится похоронить правду.

Хотя, если честно, я защищаю и себя. Потому что стоит сказать это вслух — и назад дороги не будет. И что тогда?

— Я знаю, — говорю я, сжимая её руку. — Спасибо. Но правда, я в порядке.

Ложь.

Она не давит. Просто кивает и улыбается. Она уже видит, что что-то не так. Но даёт мне пространство продолжать притворяться.

Я не знаю, как это исправить. Не знаю, как вообще исправить хоть что-нибудь.

Поэтому делаю то, что делаю всегда, когда всё становится слишком настоящим. Запихиваю это глубже и закапываю.

— Но вернёмся к тебе. Рассказывай, какую свадьбу ты представляешь.

Она прекрасно понимает, что я делаю. Пытаюсь отвлечься. Поэтому без паузы начинает расписывать целый план, ясно давая понять, что думала об этом гораздо дольше, чем показывала.

Я откидываюсь назад, позволяя её энтузиазму накрыть меня. На это приятно отвлекаться.

Глаза моей прекрасной подруги сияют, когда она говорит о цветах, цветовой гамме и обо всём остальном для своего большого дня. Я почти вижу это перед глазами — словно маленькое видение оживает.

— Дай угадаю, — говорю я. — Торт красный бархат?

— Конечно. И ты будешь моей подружкой невесты… снова?

Её голос наполнен такой светлой надеждой, будто есть хоть малейший шанс, что я скажу «нет». Мы же говорим о Джульетте. О моей сестре не по крови. О той, кто была рядом на каждом повороте моей жизни и заслужила всё счастье, которое к ней приходит. Она из тех людей, кто всегда делает всё вокруг чуть светлее. Так что, чёрт возьми, конечно, я буду рядом с ней.

Она уже была помолвлена раньше, но мы обе знаем — та свадьба не была её свадьбой. Её бывший жених позволил своей матери взять всё под контроль и спланировать всё до последней мелочи, будто мечты Джульетты вообще не имели значения. Слава богу, этого так и не случилось.

— Ну конечно! Это будет прекрасно, Джулс. Я даже готова потащить тебя прямо сейчас выбирать платье, чтобы ничего не пропустить.

Она смеётся.

— Обещаю, когда пойду за платьем, сделаю так, чтобы ты была свободна — будем созваниваться по видео.

— Договорились, — подмигиваю я.

В этот момент на крыльце слышатся тяжёлые шаги — безошибочный знак, что Нокс вернулся домой. Их кот мгновенно оживляется и пулей слетает с дивана к двери.

Как только Нокс заходит, его взгляд сразу находит Джульетту. И в ту же секунду воздух между ними меняется. Я невольно наблюдаю, как они обмениваются улыбками. Будто вокруг них существует свой маленький мир.

Так смотрят только люди, которые полностью растворились друг в друге. Тот самый взгляд, который никогда не должен был исчезать из моей жизни. Ну, или я так думала.

А потом этот огромный мужчина наклоняется и поднимает кота, прижимая его к груди с такой нежностью, о которой я и не подозревала. Он мягко гладит его, лицо становится таким спокойным, что это даже немного сбивает с толку.

Эту сторону Нокса мало кто видит.

Я закатываю глаза, глядя на эту идеальную картину перед собой, и ухмылка сама тянется к губам.

— Джульетта. Ты невероятно везучая сучка. Если бы я вас так не любила, я бы вас ненавидела.

Она смеётся, качая головой.

— Мне правда повезло. Очень.

Она на секунду замолкает, а потом её глаза загораются.

— О! Ты останешься на ужин? Кажется, Каллан и Люси тоже придут.

— Конечно. Мне всё равно некуда идти.

Я стараюсь занимать себя делами, чтобы не думать о том, что не могу изменить. Но увидеть сегодня Каллана? Это совсем другая история. Прошлая ночь была… слишком многим. Больше, чем я была готова выдержать.

Мне было хорошо сидеть на его мотоцикле, чувствовать ветер на лице и смотреть, как мир проносится мимо без ожиданий и требований.

Это было самое близкое к свободе, что я чувствовала за долгое время.

А теперь, когда впереди ужин и возможность снова его увидеть, внутри появляется тревога. Желудок падает куда-то вниз, ладони начинают потеть.

Мысль о том, что мы окажемся в одной комнате со всеми остальными — и только он один знает хотя бы часть правды о том, что случилось с Диллоном… заставляет моё сердце биться быстрее.

Но я очень хочу увидеть Люси. Мы почти не поговорили вчера, а она такая милая. В ней есть тихая, светлая энергия, которая заставляет чувствовать, что всё будет хорошо, даже когда мир немного рушится.

Сейчас мне очень нужно это чувство.

Как по сигналу, в дверь стучат.

Нокс идёт открывать, и весёлый голос Люси приветствует его ещё с порога. Через секунду она уже врывается на кухню, нагруженная пакетами с продуктами.

— Надеюсь, вы не против, но я принесла ингредиенты для десерта, — объявляет Люси. — У меня было чувство, что сегодня мы все соберёмся здесь.

— Ты святая, — заявляет Джульетта, бросаясь помогать ей разбирать пакеты.

— Поддерживаю. Твои десерты легендарны, — добавляю я, заходя на кухню. — Джулс, иди отдыхай со своим мужчиной. Я помогу Люси.

Она облегчённо кивает.

— Это даже лучше. На кухне от меня больше вреда, чем пользы.

Я смеюсь, когда она уходит обратно в гостиную, где Нокс всё ещё возится с котом, будто именно у него сегодня был тяжёлый день.

А Люси тем временем уже всё организует — плавно и уверенно, будто делала это тысячу раз. Я пару секунд наблюдаю за ней, наслаждаясь её спокойной энергией, и наши взгляды встречаются.

— Чем помочь? — спрашиваю я. Пытаюсь звучать так, будто у меня всё под контролем, но на самом деле я просто готова выполнять инструкции.

Она осматривает ингредиенты и завязывает фартук на талии. Откуда он вообще взялся?

— Не могла бы отмерить сахар и муку? Двадцать пять граммов сахара и двести сорок муки, — спокойно говорит она.

— Эм… переведи на американский, пожалуйста.

Она смеётся.

— Прости. Около двух столовых ложек сахара и двух чашек муки.

— С этим я справлюсь, — говорю я с облегчением, радуясь, что мне не понадобится степень по химии. Я перебираю ящики в поисках нужных мерных стаканов, нахожу их и подготавливаю. Это маленькое задание почему-то успокаивает. Сосредоточенное, простое.

Я уже собираюсь спросить, чем ещё могу помочь, когда слышу знакомый рёв мотоцикла снаружи. Внутри что-то переворачивается — этот звук мгновенно напоминает о Каллане. Странно, как один лишь шум может сделать ощущение, будто он повсюду и нигде одновременно. Не знаю, то ли это волнение, то ли просто потому, что он… здесь, но мой пульс учащается, и напряжение с утра начинает возвращаться.

— Ну что, Бри. Как у тебя дела? — спрашивает Люси. Её голос лёгкий, но я улавливаю в нём скрытую тревогу.

— Хорошо, — отвечаю я, возможно, слишком быстро.

— Хорошо? — Она приподнимает бровь. — Уверена? Не то, чтобы я лезу не в своё дело.

Моя улыбка на секунду меркнет, но я быстро её возвращаю.

— Я правда в порядке. Полагаю, ты разговаривала с Калланом?

Она кивает.

— Ага. Я заметила, что он чем-то обеспокоен, и спросила. Он не вдавался в подробности, только сказал, что, возможно, тебе захочется когда-нибудь с кем-то поговорить.

Её взгляд опускается на мою руку — я снова тяну за рукав рубашки — а потом возвращается к моим глазам.

— Тебе не обязательно об этом говорить, — мягко добавляет она. — Просто знай, что я рядом, если тебе когда-нибудь понадобится.

Я благодарно улыбаюсь.

— Спасибо, Люси. Может, когда-нибудь я воспользуюсь этим.

— Когда будешь готова.

Она слегка сжимает мою руку, и в этот момент входная дверь скрипит, сообщая о приходе Каллана. Люси поворачивает голову на звук, и её губы изгибаются в улыбке.

— А, похоже, компания прибыла!

Сначала из коридора доносится его голос. Низкий, мягкий, с той знакомой хрипотцой, которая всегда отзывается где-то глубоко в моём животе. Трепет начинается раньше, чем я успеваю его остановить. Тихий сбой в груди, который не должен ничего значить.

Сердце стучит сильнее, готовясь к неловкому напряжению, которого я боялась со вчерашней ночи. Но потом я вижу его — он стоит с этой своей лёгкой улыбкой и смотрит на меня так, будто я действительно важна.

И вот так просто узел у меня в животе ослабевает.

Хм.

Это… интересно.

— Эй, что я пропустил? — спрашивает он, переводя взгляд с Люси на меня со своей фирменной полуулыбкой. В том, как он стоит, есть какая-то естественная уверенность. И из-за этого он кажется таким чертовски… надёжным. И по какой-то причине эта надёжность заставляет мой пульс ускоряться.

— Да так, девичьи разговоры, — поддразнивает Люси, бросая на меня понимающий взгляд и отпуская мою руку.

Я выдавливаю маленькую улыбку, стараясь держаться непринуждённо, но мой пульс? Да, он всё ещё мчится так, будто пытается вырваться из тела.

— Люси просто… немного любопытствовала.

Каллан встречается со мной взглядом, и в его глазах мелькает беспокойство.

— Как ты? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Всё хорошо. Просто помогаю Люси с десертом.

Он кивает, но я вижу, что отмазка на него не сработала. Он бросает взгляд на Люси, которая возится с мерными чашками, а потом снова смотрит на меня.

— Можно тебя на минутку?

Моё сердце пропускает удар, но я киваю и иду за ним к двери. Перед тем как выйти на крыльцо, я замечаю Джульетту — её брови нахмурены, и она озадаченно смотрит на меня, явно чувствуя, что что-то не так. Я снова заставляю себя улыбнуться, надеясь, что она не будет задавать слишком много вопросов.

Прохладный вечерний воздух приносит облегчение, и я глубоко вдыхаю.

— Так, что случилось? — спрашиваю я, опираясь на перила.

Он проводит рукой по волосам, на секунду глядя во двор, а потом поворачивается ко мне.

— Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке после прошлой ночи. Это было… слишком.

Я киваю.

— Да, было. — Я делаю паузу, подбирая слова. — Но со мной всё нормально. Правда.

— Уверена? Потому что, если тебе что-то понадобится — я рядом. Ты ведь знаешь это, да?

Я не могу не улыбнуться. На этот раз по-настоящему. Потому что я знаю. И это значит для меня больше, чем я могу сказать.

— Знаю. Спасибо.

Он кивает, пока удовлетворённый этим.

— Ладно. Просто… не забывай об этом.

— Не забуду. Обещаю.

Его присутствие теперь больше успокаивает, чем заставляет нервничать, но я всё ещё думаю о том, что Люси, возможно, что-то подозревает. Дело не в том, что я ей не доверяю, просто… всё это ещё слишком свежо. Я пока не готова об этом говорить, даже с такой доброй и понимающей девушкой, как Люси.

— Нам, наверное, стоит вернуться внутрь, — говорю я, кивая на дверь. — Пока они не начали гадать, чем мы тут занимаемся.

Он усмехается и бросает на меня тот самый озорной взгляд, к которому я уже начинаю привыкать.

— Ага, наверное, ты права. Не стоит давать им повода для фантазий.

Я закатываю глаза.

— О, заткнись.

Мы возвращаемся внутрь, и я снова устраиваюсь рядом с Люси, которая теперь помешивает что-то в большой миске. Она смотрит на меня с понимающей улыбкой, но ничего не говорит.

Джульетта поднимает взгляд из гостиной, где она сидит с Ноксом. Между её бровями появляется маленькая морщинка. Я ловлю её взгляд, чуть улыбаюсь и едва заметно качаю головой, словно говоря: я в порядке. Всё нормально. Она ещё секунду смотрит на меня, затем кивает.

Каллан устраивается на барном стуле напротив меня, и в его глазах всё ещё пляшет озорной огонёк.

— Ну, — говорит он, хватая ложку со стойки, — какой кулинарный шедевр у нас сегодня будет?

— Шоколадный торт, — отвечаю я. — И, зная Люси, это будет лучшее, что ты когда-либо пробовал.

— Смелое заявление. Пожалуй, сначала понадобится образец. Ну, знаешь… для контроля качества.

Я приподнимаю бровь.

— Тебе просто хочется теста.

— Я оскорблён таким обвинением, — говорит он, уже тянется к миске. — Но также… да. Очевидно.

Люси хлопает его по руке деревянной ложкой.

— Отстань. Получишь кусок, когда испечётся.

— Ты ранишь меня, Лу.

— Переживёшь, — говорит она, подмигивает и смотрит на меня. — Он в порядке?

Я киваю, сдерживая улыбку.

— Всё нормально. Просто немного драматизирует.

Каллан указывает на меня ложкой.

— Это клевета. Увидимся в суде.

— Отлично, — отвечаю я. — Я всегда хотела крикнуть «протестую!» в реальной жизни.

Люси стонет. — Я окружена детьми.

— Поправка, — говорит Каллан. — Очень привлекательными, эмоционально сложными детьми.

Смех Нокса раздаётся из гостиной. — Это не та победа, на которую ты рассчитываешь, дружище.

Мы все смеёмся. И пусть сейчас в моей жизни не всё идеально, но всё… нормально. Достаточно нормально, чтобы я могла вдохнуть чуть глубже. А с этим уже можно работать.

Сегодня утром я проснулась на удивление отдохнувшей — что почти чудо, учитывая тот вихрь, в котором прошли последние несколько дней. А теперь мне снова предстоит лететь обратно в Штаты и заново переживать джетлаг. Потому что это ведь всегда такое удовольствие.

Мысль о том, что я покидаю этот маленький пузырь, где всё наконец-то кажется хоть немного нормальным, снова наполняет меня тревогой. Я пытаюсь взять себя в руки, сосредоточиться на текущей задаче, будто это поможет не сорваться. Складывай чёртову одежду, Бри. Но руки дрожат, и я всё перекладываю один и тот же свитер, словно это способно починить то, что трескается у меня внутри. В уголках глаз уже щиплет от слёз, которые в любую секунду готовы пролиться.

Я резко моргаю, прикусывая внутреннюю сторону щеки, и быстрым взглядом осматриваю комнату у Роуз, проверяя, не забыла ли чего.

Джульетта сидит на краю кровати и наблюдает за мной с той маленькой морщинкой между бровями, которая появляется у неё всякий раз, когда она чувствует себя виноватой.

— Мне так жаль, что я не могу отвезти тебя в аэропорт, — говорит она тихо. — Если бы я знала, что ты приедешь, я бы не записывалась на приём.

Я отмахиваюсь, улыбаясь ободряюще.

— Не переживай, Джулс. Я приехала, чтобы удивить тебя, а не чтобы ты ставила всю свою жизнь на паузу.

Последнее, чего я хочу — чтобы она чувствовала себя виноватой. У неё и так хватает забот. А что до меня… ну, я просто пытаюсь пережить весь этот бардак и вернуться к нормальной жизни. Какой бы она ни была.

Я снова поворачиваюсь к чемодану и дёргаю молнию так, будто она лично меня оскорбила. Она не двигается. Вообще. Ни. На. Миллиметр.

— Чёрт. Сядь-ка своей худой задницей сверху, а? Я не могу его застегнуть.

Она тут же заливается смехом и спрыгивает с кровати. Подходит к чемодану и усаживается на него, как какая-то изящная птичка. Её худенькая фигура почти не продавливает крышку.

Я закатываю глаза.

— Да ну, приложи хоть немного силы!

Она начинает театрально подпрыгивать на месте, устраивая целое представление. Наконец, после ещё одного рывка, молния сдаётся, и мне удаётся её закрыть.

— Ну вот, — говорю я, отряхивая руки. — Кризис предотвращён.

Джульетта слезает с чемодана и, не говоря ни слова, обнимает меня. Она прижимается щекой к моему плечу, и в этом объятии чувствуется её грусть.

— Жаль, что тебе нужно уезжать, — тихо говорит она. — Эти несколько дней были как сон.

Я крепче обнимаю её в ответ, чувствуя комок в горле, потому что расставаться оказывается труднее, чем я ожидала.

— Я приеду снова, как только смогу. Обещаю.

И я действительно имею это в виду. Теперь меня почти ничто не держит на одном месте. Ну, кроме Наггетса… но он переносной. Я что-нибудь придумаю. Так или иначе.

— Ну, Каллан должен приехать за тобой с минуты на минуту. А мой приём через тридцать минут, так что мне пора, — говорит она и грустно улыбается. — Будь очень осторожна, ладно? Пиши мне на каждой остановке по дороге домой?

— Конечно.

Она ещё мгновение смотрит мне в глаза, а потом её голос становится поддразнивающим, хотя в нём всё ещё слышится серьёзность.

— И ты всё ещё не отделалась. Ты так и не рассказала мне, что произошло с Диллоном. Я пока даю тебе поблажку, но когда-нибудь ты всё равно расскажешь всё как есть.

Я отмахиваюсь. — Ага, ага. А теперь брысь, пока не опоздала.

Она закатывает глаза на мой отмахивающийся тон, но спорить не начинает. Обнимает меня в последний раз и выходит из комнаты, оставляя после себя то странное чувство, будто я уже скучаю по ней, хотя ещё даже не уехала.

Я плюхаюсь на кровать и издаю преувеличенный вздох.

Мой мозг тут же начинает работать на полную, прогоняя марафон мыслей, к которым я совершенно не готова. Я пытаюсь от них отмахнуться, но они настойчивые маленькие засранцы. Мне просто нужно пережить сегодняшний день и держать себя в руках.

Я оглядываю комнату, словно она сейчас выдаст мне какую-нибудь мудрость.

Спойлер: не выдаёт.

Мы едем в аэропорт в тишине, но она буквально звенит от всего, о чём мы не говорим.

Я понимаю почему. Правда понимаю. И всё же с каждой минутой я прикусываю внутреннюю сторону щеки, всё сильнее желая спросить. Просто чтобы убедиться, что с ней действительно всё в порядке.

— Рада вернуться домой?

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить, и в ту же секунду, как они повисают в воздухе, я морщусь. Серьёзно, Каллан? Это лучшее, что пришло тебе в голову? С тем же успехом можно было спросить, радуется ли она предстоящему лечению корневого канала.

Но она не огрызается. Просто начинает качать коленом, словно пытается стряхнуть с себя какое-то чувство, и ковыряет ноготь большого пальца. Её взгляд прикован к окну. Она выглядит так, будто мыслями находится где-то за миллион миль отсюда.

— Честно? Не особо, — тихо говорит она. — Это был хороший перерыв от реальности.

Я вздыхаю, мысленно пнув себя.

— Ага, понимаю. Уверен, ты скоро сюда вернёшься. Скажешь слово — и я придумаю для нас какие-то проблемы. Национального масштаба, между прочим.

Она тихо смеётся, и, клянусь, с моих плеч будто свалился огромный груз. Видеть её такой… грустной? Нет уж. Это выбивает из колеи. Словно щенку на хвост наступили. Неправильно на всех уровнях.

— Проблемы Национального масштаба? — спрашивает она, и в голосе появляется нотка любопытства. — Это фирменный стиль Каллана?

— Только по выходным.

Она приподнимает бровь, и в её взгляде появляется лёгкая игривость.

— Возможно, я тебя на этом поймаю.

Я моргаю, удивлённый тем, как сильно это застаёт меня врасплох. Похоже, она и правда это обдумывает.

Я прочищаю горло.

— Так… э-э… где ты собираешься остановиться, когда вернёшься домой?

Краем глаза я замечаю ухмылку, которую она пытается скрыть.

— Переживаешь за меня?

— Вообще-то, — признаюсь я без колебаний, — да.

Она встречается со мной взглядом.

— Со мной всё будет нормально, Каллан. Я уже какое-то время живу у родителей. Через пару недель начну искать себе жильё.

Я медленно киваю, но этого недостаточно.

— Всё равно, — тихо говорю я. — Тебе не обязательно делать вид, что всё под контролем. Ничего страшного в том, чтобы убедиться, что ты действительно в безопасности, да?

Её плечи напрягаются, пальцы начинают играть со швом джинсов, словно он вдруг стал безумно интересным.

— Я знаю, — говорит она уже тише. — Но всё будет нормально. Я разберусь.

Мне хочется надавить. Сказать ей, что можно хотя бы на пять чёртовых минут перестать быть сильной, но я вижу, как её защита поднимается всё выше.

Поэтому я отступаю.

— Ладно, — говорю, слегка кивая. — Просто… если тебе что-нибудь понадобится, звони.

Она слегка улыбается, уголки губ мягко изгибаются.

— Я знаю, Каллан.

— Хорошо, — отвечаю я, стараясь звучать непринуждённо. — Но серьёзно, не вздумай вляпаться в неприятности без меня.

В её глазах мелькает вызов.

— Это обещание, на котором я опять могу тебя поймать.

Мы продолжаем разговаривать, но где-то на задворках моего сознания идёт обратный отсчёт. Каждая чёртова минута рядом с ней была лучше предыдущей, и эта поездка в аэропорт кажется чертовски короткой.

Я ставлю пикап на парковку, глушу двигатель и выскакиваю наружу прежде, чем она успевает открыть дверь. Не то, чтобы это было нужно, но есть какое-то притяжение — желание помочь ей выйти, ещё раз взять её руку в свою.

— Спасибо, добрый сэр, — дразнит она.

— Всегда пожалуйста, миледи, — отвечаю я, отвешивая шутливый поклон, но мой взгляд задерживается на ней чуть дольше обычного.

Я беру её чемодан, и когда передаю его, моя рука касается её пальцев. Возможно, я сделал это нарочно, но вслух в этом точно не признаюсь.

— Ну что ж, здесь мы и прощаемся, лесси.

Она кивает, но в её выражении есть разочарование. Или мне просто кажется?

— Каллан, я… — начинает она, затем колеблется, прикусывая губу. Не знаю почему, но это движение бьёт меня прямо в живот. Мои мысли разлетаются.

Её глаза встречаются с моими, и на секунду мир словно замирает.

— Спасибо. За всё.

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя, наверное, выгляжу так, будто слишком много об этом думаю.

— По-другому и быть не могло.

По-другому и быть не могло? Что это вообще было? Я мог бы сразу признаться, что у меня к ней чувства. Великолепно. Ситуация становится гораздо сложнее.

Поэтому я делаю то, что делаю всегда. Натягиваю улыбку.

— К тому же, у меня всё равно не было планов получше, верно?

Отлично. Попал. Это было ещё хуже.

Она приподнимает бровь, и я замечаю едва заметную тень улыбки в уголке её рта, и моё сердце пропускает удар. Словно солнце выглянуло из-за облаков. Мне хочется увидеть, как она улыбается по-настоящему. Я понимаю, что не имею права просить об этом, но всё равно думаю о том, как это — стать тем, кто снова заставит её улыбаться после всего, через что она прошла. Если бы мне это удалось, оно того стоило бы.

— Ну… — мягко говорит она. — Я правда ценю это. Больше, чем ты думаешь.

Она машет мне на прощание, и я смотрю, как она идёт ко входу, её светлые волосы ловят свет при каждом шаге. Воздух становится тяжелее, словно наэлектризованный. Потом она оглядывается через плечо, и наши взгляды встречаются.

На секунду всё остальное… останавливается.

Я заставляю себя отвернуться. Не придумывай лишнего. Она просто уходит. Как и любое другое прощание. Неважно, что на этот раз всё ощущается иначе и что мне не хочется её отпускать. Это всего лишь поездка в аэропорт. Вот и всё. Если я сделаю это неловким, она это почувствует. А я не собираюсь усложнять всё ещё больше.

Я прочищаю горло, отбрасывая эти мысли, и говорю первое, что приходит в голову.

— Пока, Солнышко! Не забудь намазаться солнцезащитным кремом!

Она оборачивается и смотрит на меня так, будто я окончательно сошёл с ума. Ну а что? Она правда думала, что я позволю ей уйти, не попытавшись хотя бы немного её смутить или рассмешить?

— Ты буквально сияешь. Такими темпами чайки начнут слетаться. Я просто забочусь о тебе.

На её щеках появляется румянец, и, клянусь, это самое милое, что я когда-либо видел. Она высовывает язык, и я едва не теряю голову прямо там.

— Ты нелепый, — говорит она, но в её голосе слышится веселье.

Я ухмыляюсь, и меня накрывает волна гордости от того, что я смог задеть её в самом хорошем смысле. Она закатывает глаза, что-то бормочет себе под нос, и я впитываю это, будто это лучшее, что я пробовал за всю неделю.

Но моя улыбка исчезает почти так же быстро, как появилась.

Потому что до меня вдруг доходит.

Я буду скучать по ней.

А это не входило в план. Я не скучаю по людям. Я не стою на месте достаточно долго, чтобы позволить кому-то приблизиться. Так проще. Никаких корней, никаких осложнений. И всё же вот я — стою как идиот и смотрю, как она катит за собой чемодан, который мне вдруг хочется поджечь.

Я продолжаю убеждать себя, что просто забочусь о ней. Что желание, чтобы она открылась, и попытки защитить её — это про неё, а не про меня. Но, возможно, это чушь. Возможно, я хочу её спасти, потому что какая-то часть меня отчаянно хочет верить, что я должен это сделать.

И вот в чём главный удар. Когда она стала той, от кого мне не хочется уходить?

Я не могу объяснить, как всё перешло от «эй, спасибо за поездку на мотоцикле» к тому, что я каждый день переписываюсь с Калланом. Всё началось вполне невинно — он просто написал на следующий день после моего прилёта, чтобы убедиться, что я нормально добралась домой.

А потом как-то само собой появились утренние сообщения. Фотографии. Ночные звонки, которые тянулись до тех пор, пока один из нас не засыпал с телефоном у уха.

Прошло три месяца, и вот я сижу, поджав ноги, на своём новом диване. Я снимаю кондо в Лексингтоне недалеко от работы и уже посмотрела несколько домов. Был один с оригинальными деревянными полами и чугунной ванной на лапах, которая почти соблазнила меня. Я чуть было не подписала договор прямо на месте хотя бы ради этой ванны, но… это было не то. Ещё ничто не прошептало мне: дом.

Я смотрю на телефон.

Я не могу сдержать улыбку, расползающуюся по лицу, пока печатаю ответ.

Ответ приходит мгновенно.

Я смеюсь и быстро делаю селфи — вокруг хаос наполовину распакованной гостиной, волосы собраны на макушке, на лице усталость. Я отправляю фото прежде, чем успеваю передумать.

На экране появляются три точки, исчезают, снова появляются.

Комплимент заставляет мои щёки порозоветь, и я рада, что он меня не видит. В последнее время это происходит всё чаще — такие комментарии, балансирующие на грани между дружеской подколкой и чем-то… большим.

Телефон снова вибрирует.

Я смотрю на свою потрёпанную футболку и спортивные шорты, затем на беспорядок вокруг. Да какого чёрта. Не то чтобы он не видел меня и в худшем виде.

— Вот и она, — говорит он, когда его лицо появляется на экране — растрёпанные волосы, ленивая улыбка. Он сидит, судя по всему, у себя в офисе на винокурне. — Как поживает моя любимая американка этим утром?

Я закатываю глаза, но всё равно улыбаюсь.

— Устала. И всё ещё окружена коробками, если ты забыл.

Каллан откидывается в кресле, сцепив пальцы за головой. На нём чёрная футболка, и его предплечья на виду — будто он даже не подозревает, что это почти оружие. Его улыбка медленно изгибается, словно у него впереди целая вечность.

— Тебе идёт.

Я стону.

— Ты невыносим.

— Только с тобой, — говорит он так буднично, что я почти пропускаю скрытый смысл.

Потом он подмигивает, и напряжение немного спадает, этого достаточно, чтобы я смогла снова дышать. Ну… почти.

Я устраиваюсь поудобнее на диване, поджимая ногу.

— А ты что вообще делаешь на работе так поздно?

— Немного бумажной волокиты. Решил разобраться заранее. — Он пожимает плечами, изучая экран. — Ты хорошо выглядишь, Бри.

Я заправляю прядь волос за ухо, внезапно чувствуя себя неловко.

— Тебе нужно проверить зрение.

Он не поддаётся на подколку. Просто чуть наклоняет голову, рассматривая меня так, будто я загадка, которую ему нравится разгадывать не спеша.

— С моим зрением всё в порядке, лесси.

— Каллан… — начинаю я, даже не зная, что собираюсь сказать.

— Я скучаю по тебе, — перебивает он, и его голос становится тише.

Моё сердце сбивается с ритма. Мы кружим вокруг этого уже неделями. Может, месяцами. Каждый поздний звонок, каждое сообщение «спокойной ночи», которое задерживается чуть дольше, чем нужно, каждый раз, когда я ловлю себя на том, что улыбаюсь телефону как идиотка.

Я тоже скучаю по нему.

И не в смысле «мы просто друзья».

Его взгляд держит мой через экран, и мне больше всего на свете хочется, чтобы он был здесь. Чтобы я могла протянуть руку и коснуться его, понять, реальны ли мои чувства.

— Я тоже скучаю по тебе, — признаюсь я, и слова выскальзывают раньше, чем я успеваю их обдумать. — Наверное, больше, чем следовало бы.

Его выражение смягчается, и он наклоняется ближе к камере.

— Здесь нет никакого «следовало бы», Солнышко. Всё так, как есть.

Я прикусываю губу и опускаю взгляд, теребя край футболки.

— И что именно это значит, Каллан?

Когда я снова поднимаю глаза, он проводит рукой по волосам. В его взгляде мелькает сомнение.

— Это значит, что я сижу в этом офисе в полночь и звоню тебе вместо того, чтобы идти домой… потому что услышать твой голос стало лучшей частью моего дня.

У меня перехватывает дыхание.

— Каллан…

— Я знаю, время ужасное, — продолжает он. — Знаю, что ты всё ещё разбираешься со своей жизнью.

Стены, которые я выстроила вокруг сердца после Диллона, дрожат.

— Мы живём на разных континентах.

— Я в курсе, — тихо усмехается он, но улыбка не доходит до глаз. Его большой палец скользит по краю экрана, будто он хотел бы дотянуться сквозь него. — И я не пытаюсь усложнить тебе жизнь, Бри. Я ничего от тебя не прошу. Честно.

Я моргаю, сердце гулко бьётся.

— Тогда зачем ты это говоришь?

Он смотрит прямо на меня.

— Потому что я не люблю чушь, — вдруг говорит он с улыбкой, и знакомый озорной огонёк возвращается в его глаза. — Кстати, это что… «Могучие Рейнджеры» у тебя на футболке?

Я опускаю взгляд и в ужасе понимаю, что он прав. Это моя древняя, выцветшая футболка из колледжа, которую я ношу только тогда, когда рядом нет никого, кто мог бы меня осудить.

— Эй! Не меняй тему! — протестую я, но уже смеюсь, благодарная за смену настроения. — И да, это они. Розовый Рейнджер была феминистской иконой, между прочим.

— О, безусловно, — соглашается он, серьёзно кивая. — Хотя мне всегда больше нравился Зелёный Рейнджер. Плохой парень с золотым сердцем и всё такое.

— Конечно, — закатываю я глаза. — Дай угадаю, у тебя была фигурка?

— Была? — он фыркает. — Она у меня до сих пор где-то есть. Может, когда-нибудь будет стоить целое состояние.

Я всё ещё смеюсь, но моё сердце не успевает за разговором. Тот момент до разговора о «Могучих Рейнджерах», до подколок, был настоящим. Слишком настоящим.

А потом он просто дал мне выход. Позволил снова вдохнуть.

Я обнимаю подушку и смотрю, как он рассказывает о своей древней фигурке Зелёного Рейнджера так, будто это священный артефакт. Он оживлён, а вес того предыдущего момента прячется за его улыбкой.

Мы пересекли невидимую линию, которую никто из нас не рисовал специально. Мы этого не планировали. Но вот мы здесь. И правда в том…

Сегодня вечером я ни разу не почувствовала себя одинокой.

Прошло ещё несколько месяцев. Каким-то образом.

Мы с Калланом всё так же общаемся каждый день — короткие сообщения, голосовые, иногда звонки, когда совпадают часовые пояса и кто-то из нас не может уснуть. Но после той ночи «я скучаю по тебе» всё снова стало легче. Никаких признаний. Никаких фраз, балансирующих опасно близко к краю.

Он просто остаётся… Калланом. Надёжным. Забавным. Слишком обаятельным для собственного же блага.

А я делаю вид, что та ноющая пустота, которую чувствую после наших разговоров, — это не то, чему вообще стоит давать имя.

Зато именно Каллан в итоге убедил меня рассказать всё Джульетте.

На это ушли недели. Я всё повторяла себе, что в этом нет необходимости. Что всё, что было с Диллоном, уже позади, и я могу двигаться дальше, не вскрывая всю эту грязную правду.

Но однажды вечером, после слишком долгой тишины и одного особенно тёплого сообщения от Каллана, от которого у меня перехватило горло, я сломалась. Мне была нужна моя лучшая подруга.

Я до сих пор вижу перед глазами Джульетту во время нашего еженедельного видеозвонка. Она чуть наклонила голову и посмотрела на меня тем самым обеспокоенным взглядом, который сразу пробивает защиту.

— Что происходит? — спросила она.

Я попыталась отшутиться. Слишком громко засмеялась. Слишком резко пожала плечами. Но слова всё равно вырвались. И как только я начала, остановиться уже не смогла. Я рассказала ей всё. О том, что скрывала. О страхе. О том, как научилась делать вид, что всё нормально, пока сама уже не могла отличить притворство от правды.

И выражение её лица…

Это была не злость. Это было разбитое сердце.

— Почему ты не рассказала мне, Брианна? — прошептала она, и в её глазах стояли слёзы. — Все эти годы. Мне так жаль. Я должна была заметить. Должна была понять, что что-то не так.

И тогда я поняла, что правда облажалась. Она называла меня Брианной только тогда, когда была очень зла… или когда ей было больно.

Я покачала головой.

— Я не позволяла тебе этого увидеть. Я никому не позволяла.

— Всё равно. Я твоя лучшая подруга. Я должна была сильнее давить, задавать больше вопросов. Я ведь какое-то время чувствовала, что что-то не так, но… — Она смотрела на меня через экран, и её выражение смягчилось, превратившись в чистое понимание. — Хотела бы я быть рядом тогда. Но я сейчас здесь, ладно?

Мы плакали. Сидели молча. А потом немного смеялись, потому что она вставила глупую шутку о том, что если когда-нибудь увидит его на улице, то поцарапает ключом его грузовик — будто это вообще возможно. За это я её и люблю.

После этого я почти не говорю о Диллоне. Единственная ниточка, которая ещё связывает меня с той частью моей жизни — это его мама. Иногда я пишу ей короткое сообщение, просто узнать, как он. Она говорит, что у него всё нормально, что он работает над собой. Я надеюсь, что это правда.

А я тем временем всё ещё учусь спокойно переносить тишину и не ждать, что это затишье перед бурей. Но, думаю, у меня получается.

Я не возвращалась в Шотландию с тех пор, как Джульетта объявила о помолвке, и вот наконец пришло время свадьбы. Я так рада, что готова пищать от восторга. Сходя с самолёта, я глубоко вдыхаю — воздух здесь кажется легче и свежее, будто сама земля просыпается после долгой зимы.

Джульетта уже ждёт меня у обочины. Она практически выпрыгивает из машины и бежит ко мне ещё до того, как я успеваю выйти из аэропорта.

— Ты приехала!

Прежде чем я успеваю что-то сказать, она налетает на меня с медвежьими объятиями, буквально выжимая из меня воздух.

Я смеюсь, автоматически обнимая её в ответ и позволяя ей делать своё дело.

— Брось. Как будто я могла это пропустить, — говорю я, улыбаясь, чувствуя, как от неё буквально искрится возбуждение.

Она чуть отстраняется, всё ещё держит меня за руки, и её ореховые глаза сияют смесью нервов и чистой радости.

— Не могу поверить, что это наконец происходит. Всё кажется таким нереальным.

— Это происходит. И я так рада за тебя. Всё будет потрясающе.

Возвращение сюда, к Джулс, к хаосу её новой семьи, наполняет меня счастьем. Это немного ошеломляет, но в самом лучшем смысле. И хотя я рада, что сегодня меня встречает она, где-то в глубине души есть маленькая часть меня, которой хотелось бы, чтобы это был Каллан.

За последние месяцы у меня было несколько свиданий. И ни одного хорошего.

Вот, например, Дрю. Он всё время делал комплименты, но не такие, как хотелось бы. Скорее что-то вроде: «У тебя очень необычный нос, но не в плохом смысле» и «У тебя потрясающие брови», а затем шедевр: «Твоё лицо очень эстетически приятное». Что это вообще должно значить?

А потом был Тони. Он решил отвести меня в самый дорогой ресторан в городе, сразу задрав планку до небес. А когда принесли счёт, спокойно признался, что у него нет денег его оплатить. И, словно этого было мало, он ещё и спросил, не могу ли я дать ему денег на дорогу домой. Серьёзно? Кажется, я никогда в жизни так быстро не сбегала со свидания.

После этого я решила, что с меня хватит.

Потому что никто из них даже близко не мог сравниться с голубоглазым шотландцем, который уже давно поселился в моих снах. Чёртов Каллан со своим невыносимым обаянием. Своим красивым лицом. Каменно-крепким телом. Сексуальным мотоциклом. Просто… чёрт.

Каллан Маккензи пробрался в моё сердце. Я пыталась это отрицать, но однажды увидев его таким образом, уже невозможно развидеть.

Пока мы едем из аэропорта, мои мысли снова и снова возвращаются к нему. К тому, как у него появляются морщинки в уголках глаз, когда он улыбается. К глубокому тембру его смеха. К тому удивительно мягкому способу, которым он меня поддразнивает, всегда точно зная, когда остановиться.

При мысли о том, что я снова его увижу, у меня в животе начинает порхать нервное ожидание. Я даже не знаю, что произойдёт, когда это случится.

Знаю только, что хочу этого.

Голос Джульетты вырывает меня из мыслей.

— Ты точно не хочешь остановиться у меня дома?

Я смеюсь.

— Нет уж, спасибо. Тебе и твоему будущему мужу нужна вся возможная приватность. Я слышала, ты любишь держать одного человека без сна всю ночь.

Её мгновенный румянец заставляет меня рассмеяться ещё громче.

— Джулс, ну серьёзно. Это же я. Если бы у меня был такой мужчина, я бы загоняла его каждую ночь — и всё равно была бы готова ко второму раунду… или к пятому-шестому к завтраку.

Она выглядит совершенно шокированной, и я не могу не ухмыляться, наслаждаясь моментом. Миссия выполнена. И, честно говоря, я не соврала.

— Забираю свои слова назад, — говорит она. — Я уже не уверена, что рада твоему приезду.

— Признай, — отвечаю я, — без меня ты бы пропала.

— Ты права, — соглашается она. — Пропала бы.

Джульетта сегодня выглядит как настоящее видение. Просто нечестно быть настолько красивой. Клянусь, я рыдала. Причём по-настоящему — всхлипы, размазанная тушь и всё остальное, когда она и Нокс произносили свои клятвы. Они самая прекрасная пара, какую я только видела в жизни.

Мы сидим на приёме, у каждого в руках напиток, когда Джульетта вдруг привлекает внимание всех вокруг. Она встаёт, её взгляд пробегает по толпе, и она прочищает горло.

— Итак, — говорит она, её голос немного дрожит, но в нём столько восторга. — У нас есть новость.

Нокс наклоняется к ней, выглядя самым гордым мужем на свете, и я уже готова снова разрыдаться, потому что, ну серьёзно, как можно смотреть на них вместе и не растаять? Они из тех самых пар. У них редкая, глубокая связь, из-за которой снова начинаешь верить в любовь.

Она делает глубокий вдох, и на секунду мне кажется, что она ещё немного потянет интригу. Но нет.

— Мы ждём ребёнка!

Я давлюсь своим напитком, закашливаюсь, пока вокруг взрываются радостные возгласы. Моё сердце колотится, и я просто сижу ошеломлённая, пока меня накрывает смесь шока и чистого счастья. Это происходит. Джульетта и Нокс станут родителями.

Нокс крепко обнимает её, словно никогда не собирается отпускать. В его глазах изумление и нежность, и я просто знаю: они будут невероятными родителями. Этот малыш вырастет в доме, полном любви.

Я слегка толкаю Люси локтем, всё ещё пытаясь осмыслить новость, которая только что перевернула мой мир.

— Ты знала? — шепчу я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

Люси качает головой, её глаза широко раскрыты.

— Нет! Я так же в шоке, как и ты!

Я нервно смеюсь.

— Похоже, мы скоро станем тётями, — говорю я, наполовину смеясь, наполовину готовая снова разреветься, потому что всё это одновременно так невероятно и прекрасно.

Она фыркает, её глаза слегка блестят.

— Представляешь? Маленькие дети Джульетты и Нокса будут бегать здесь повсюду?

Я улыбаюсь, вытирая глаза.

— Я даже представить не могу. Они будут просто очаровательные.

Энергия в зале почти мгновенно меняется. Гул возбуждения становится громче, пока новость постепенно доходит до всех. Атмосфера буквально наполняется чистым счастьем. Люди уже окружают Джульетту и Нокса, поздравляют их, обнимают, осыпают любовью и той искренней радостью, которая появляется, когда чья-то мечта становится прекрасной реальностью.

Это всё потрясающе. Правда.

Но я всё равно чувствую лёгкое тянущее ощущение в груди — сладко-горькое. Наверное, потому что я стою немного в стороне и понимаю, что такая любовь и такое счастье будто находятся где-то вне моей досягаемости.

Я глубоко вдыхаю и отбрасываю эту мысль. Нет смысла застревать в собственной голове, пока все вокруг купаются в этом прекрасном моменте.

Я тихо отхожу в сторону, давая себе немного пространства, чтобы собраться с мыслями. Последнее, чего мне хочется — расплакаться при всех.

Я беру бокал шампанского со стола рядом и делаю медленный глоток, переводя взгляд на танцпол. Всё вокруг выглядит великолепно. Наблюдая за Джульеттой и Ноксом, я позволяю музыке заполнить пространство внутри меня. Они окружены любовью, и сейчас этого достаточно.

Мои мысли возвращаются к тому моменту, когда я увидела Каллана, идя по проходу. Чёрт. Он выглядел чертовски хорошо, стоя рядом со своим братом — высокий, уверенный, будто созданный для того, чтобы быть в центре внимания.

Наши взгляды встретились всего на секунду, и мне показалось, будто время растянулось, а затем резко вернулось обратно.

В его взгляде было что-то… что я не могла до конца понять. Может, тоска? Я не уверена. Но это ударило по мне так, что перехватило дыхание. Будто он видел меня насквозь и сам ощущал это странное, магнитное притяжение между нами. На мгновение я даже задумалась, как всё могло бы быть, сложись всё иначе.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли.

Сегодня день Джульетт и Нокса.

Но даже когда я пытаюсь оттолкнуть эти мысли, я чувствую его взгляд во время церемонии, словно он прожигает кожу и заставляет моё сердце биться быстрее, чем я могла ожидать.

Я стою в своём тихом уголке, потягивая шампанское и наблюдая за хаосом на танцполе. Сегодня я вполне довольна ролью наблюдателя.

Пока не слышу знакомый, глубокий голос.

— Ты прекрасно выглядишь.

Я замираю. Бокал шампанского вдруг становится тяжёлым в руке. Этот низкий, хрипловатый тембр невозможно не узнать.

Каллан.

Моё сердце сбивается с ритма, и я заставляю себя медленно вдохнуть, прежде чем повернуться к нему.

Вблизи он ещё более поразительный — словно ожившая мечта. Его килт сидит идеально, подчёркивая мускулистую фигуру, а белая рубашка натягивается на груди. Я не могу отвести взгляд.

Я прочищаю горло, стараясь говорить спокойно.

— Ты тоже сегодня неплохо выглядишь.

Внутри я благодарна, что голос звучит ровно и не выдаёт бабочек, которые устраивают сальто у меня в животе.

Он приподнимает бровь, а уголок губ тянется в ухмылке.

— Неплохо? И это всё после всех моих стараний?

— Ладно, ты выглядишь очень эффектно. Только не зазнавайся.

Он делает шаг ближе, его голос становится ниже и мягче.

— Поздно. Я уже почувствовал себя довольно уверенно, когда заметил, что ты не могла перестать смотреть.

О, чёрт. Значит, мы правда это делаем. Флиртуем. Ну что ж. Игра началась.

Я фыркаю, скрещиваю руки и делаю самый невозмутимый вид.

— Ой, пожалуйста. Я просто проверяла, настоящий ли килт.

Он тихо смеётся.

— Ну, есть только один способ это выяснить.

Моё лицо мгновенно вспыхивает, и я почти уверена, что шея у меня тоже уже пылает.

Чёрт.

Я качаю головой, пытаясь подавить румянец.

— Веди себя прилично! Мы вообще-то на свадьбе.

— Когда ты рядом? Ни за что.

Я закатываю глаза, но улыбка уже предательски тянет уголки губ.

— Ну что? Ты собираешься научить меня этому танцу, который все тут пляшут, или как?

Его брови резко поднимаются. Он выглядит так, будто я попросила его жонглировать горящими мечами.

— Ты… хочешь танцевать. Со мной?

— Да ладно, Каллан. Я американка, стоящая рядом с мужчиной в килте. Тебе повезло, что я ещё окончательно не одичала.

Вот. Теперь я выигрываю.

Его глубокий, искренний смех заполняет пространство, и у меня буквально переворачивается живот. Серьёзно переворачивается. И всё, о чём я могу думать, — как сильно мне хочется услышать этот смех снова. И снова. И снова.

— Может, ты пожалеешь об этом, — говорит он.

Я приподнимаю бровь, делая вид, будто обдумываю.

— Сомневаюсь. Насколько это может быть сложно?

Он ухмыляется, и в его глазах уже танцует озорство.

— Видишь ли, Солнышко, там всё не так просто.

Я делаю шаг ближе, и воздух между нами вдруг становится напряжённым.

— Тогда покажи, Каллан. Я готова.

Подождите. Стоп.

Мы всё ещё говорим о танце? Потому что то, как потемнели его глаза… Боже. Похоже, мы только что зашли на совсем другую территорию.

Он берёт мою руку, и тепло его ладони мгновенно пробегает вверх по моей руке, зажигая меня. Он ставит мой бокал шампанского на стол и, всё ещё ухмыляясь, говорит:

— Ну что ж. Посмотрим, на что ты способна.

Я иду за ним на танцпол. Остальные уже кружатся под живую шотландскую мелодию, двигаясь куда грациознее, чем я когда-либо смогу. Мои конечности, скорее всего, сейчас координированы примерно, как у новорождённого оленёнка на льду.

Каллан притягивает меня ближе. Его рука ложится на мою талию, другая всё ещё держит мою ладонь, словно он не собирается отпускать её в ближайшее время.

И вдруг весь остальной мир будто исчезает.

Я слышу музыку, чувствую его прикосновение, и всё, о чём могу думать — что это, возможно, самая опасная игра, на которую я когда-либо соглашалась.

— Это называется кейли, — тихо говорит он, его дыхание тёплое у моего уха. — Просто следуй за мной.

Ладно, казалось бы, следовать за ним не так уж сложно. Но стоит нам начать двигаться, как я почти сразу понимаю — я совершенно не в своей стихии. Шаги быстрые, намного быстрее, чем я ожидала, и куда сложнее. Это точно не то медленное покачивание, к которому я привыкла. Будто мы включили ускоренную перемотку, а я отчаянно пытаюсь догнать. Пару раз я спотыкаюсь, но каждый раз руки Каллана оказываются рядом — поддерживают меня, не давая выставить себя полной дурой.

— Прости! — смеюсь я, чувствуя, как щёки наливаются жаром.

Но, если честно? Мне совсем не стыдно. Это слишком весело, а Каллан просто принимает всё как есть. Я, наверное, наступила ему на ноги уже больше десятка раз, но его это, кажется, вообще не волнует.

Он улыбается той улыбкой, от которой у него светится всё лицо, и у меня буквально зависает мозг. На секунду я забываю, как дышать, и заставляю себя снова сосредоточиться. Потом он чуть наклоняется ко мне, и его голос становится тем самым — низким, мягким, опасно приятным. Моё сердце начинает бешено колотиться, и я почти уверена, что моё бельё уже собирает чемоданы и готовится к побегу.

Хорошая попытка, тело. Соберись.

— Не переживай, — говорит он. — Думаю, мои ноги это переживут.

Мы продолжаем двигаться, и вскоре я перестаю думать о шагах — или, будем честны, о том хаосе, который я устраиваю в этом танце. Вместо этого я замечаю, как его большой палец проводит по костяшкам моей руки, и слушаю его смех, который совсем не помогает моему сердцу успокоиться.

Когда музыка наконец заканчивается, я задыхаюсь от танца и смеха и не могу сдержать улыбку, которая расплывается по лицу. Та самая улыбка, которую невозможно стереть, даже если очень стараешься выглядеть спокойной.

Каллан ставит руки на бёдра, пытаясь выглядеть непринуждённо, но на его губах уже появляется эта ухмылка.

— Похоже, тебе придётся начать тренироваться, чтобы поспевать за мной, лесси. Я начинаю думать, что тебе просто нравится наступать мне на ноги.

— Только потому, что ты очень хорошо выглядишь, когда пытаешься удержать меня, — поддразниваю я.

Его ухмылка превращается в широкую улыбку.

Он снова берёт меня за руку, и от этого прикосновения по мне проходит электрический разряд, когда он уводит меня с танцпола.

— Пойдём, Солнышко. Надо добыть тебе что-нибудь выпить.

— Думаю, я заслужила не только напиток, — говорю я, приподнимая бровь. — Как насчёт медали за мои потрясающие танцевальные навыки?

Он смеётся, направляя меня к бару.

— Напиток я тебе куплю. А насчёт медали поговорим позже.

С напитками в руках мы уходим в более тихий уголок. Я устраиваюсь в кресле, делаю глоток и довольно вздыхаю. Здесь спокойнее — вдали от разговоров и звона бокалов. Мой взгляд скользит туда, где Нокс кружит Джульетту, и радость на его лице настолько заразительная, что невозможно не улыбнуться. Чистое счастье написано у неё на лице, и рядом с этим невозможно не почувствовать себя легче.

— Приятно видеть их такими, да? — тихо говорит Каллан, и в его голосе нет привычной насмешки.

— Очень, — соглашаюсь я. — Можешь поверить, что мы скоро станем тётей и дядей?

Улыбка Каллана становится шире, пока он смотрит на Нокса и Джульетту.

— Ага. Я так рад за них. Они это заслужили.

Он медленно делает глоток, а потом его взгляд возвращается ко мне и задерживается чуть дольше, чем нужно.

— Как ты, Бри?

— На самом деле у меня всё довольно хорошо, — наконец отвечаю я. — Я ходила на несколько свиданий, но в основном моя жизнь — это работа и моя собака. Хотя ты это и так знаешь.

Его улыбка на мгновение меркнет. Почти незаметно, но я всё равно это замечаю. Крошечная трещина в его лёгкой, беззаботной маске.

— Свидания, значит? Об этом я не слышал.

Я замечаю, как чуть напрягается кожа вокруг его глаз и как пальцы сильнее сжимают бокал, будто он пытается удержать что-то в руках.

Он… разочарован?

Я хочу спросить, но прежде, чем успеваю открыть рот, выражение его лица снова смягчается. Будто ничего и не было. Он снова тот самый Каллан с лёгкой улыбкой, которая всегда обезоруживает меня.

— Ну так что? Свидания? Есть кто-нибудь особенный?

— Честно? Нет. Всё было ужасно.

Я начинаю рассказывать о своих катастрофических свиданиях — о тех, после которых начинаешь думать, что у вселенной есть личная вендетта против тебя. Я рассказываю всё: неловкие паузы, ужасные фразы для знакомства. Шутить об этом приятно, и когда Каллан смеётся, это знакомое чувство комфорта возвращается.

Он качает головой, всё ещё пытаясь отдышаться от смеха.

— Вау, Солнышко. Похоже, ты просто ещё не встречалась с настоящим мужчиной.

Эти слова звучат тяжело.

Его пронизывающий взгляд встречается с моим. Он говорит не только о свиданиях. Он говорит о чём-то другом. И вызов в его голосе заставляет мой пульс подпрыгнуть.

Ну отлично.

Вот оно. То самое напряжение между нами. Это притяжение, которому невозможно сопротивляться. Мы оба знаем, что я не из тех, кто избегает вызовов.

Поэтому я ухмыляюсь и наклоняюсь ближе, пока расстояние между нами почти не исчезает. В моих глазах появляется такой же блеск, как у него.

Где-то на задворках сознания тихий голос шепчет: Ты же знаешь, чем это закончится.

Но другой голос — громче, явно подогретый алкоголем и любопытством отвечает: А что если нет? Что если это просто будет весело?

Что плохого может случиться, если немного поддаться?

— Осторожнее, Каллан, — тихо говорю я, мягко поддразнивая. — Тебе не стоит меня провоцировать.

Я уже не уверена, наклоняюсь ли я ближе потому, что хочу этого, или потому, что с ним невозможно держать дистанцию. Его притяжение слишком сильное.

Как бы там ни было — я уже в игре.

Он наклоняется ещё ближе, и его дыхание едва касается моего уха.

— Но где же тогда веселье? — шепчет он.

О.

О нет.

Его грудь касается моей, и моё сердце мгновенно забывает, как вообще биться нормально. И вот так, в одно мгновение, последний клочок моей выдержки…

Исчезает.

Сгорает дотла.

Каждая клеточка моего тела кричит: подхвати её на руки и утащи к своему грузовику, как какой-нибудь чёртов пещерный человек. Это было бы безрассудно. Дико. И всё же… это единственное, о чём я могу думать.

Но я не двигаюсь. Ни на сантиметр. Я слишком хорошо понимаю, чем всё это может закончиться. Я знаю, что будет, если я начну давить — как быстро мы можем сжечь то, что и так держится на тонкой нитке. Я не хочу стать ещё одним решением, о котором она потом пожалеет.

Поэтому я остаюсь на месте, даже несмотря на то, что мои руки подрагивают по бокам, а сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди.

Мне нужно, чтобы она отстранилась. Отвела взгляд. Рассмеялась и разрядила момент. Чёрт, да хоть толкнула меня.

Но она не делает ничего из этого.

Она остаётся.

И, чёрт побери… она сокращает расстояние между нами. Клянусь, если она ещё чуть-чуть наклонит голову, я пропал. Не думаю, что когда-либо в жизни так сильно хотел сделать первый шаг.

Но я не могу. Не раньше, чем она. Это должно исходить от неё.

Её глаза прикованы к моим.

— О чём ты думаешь?

Я тяжело сглатываю. Горло пересохло так, что почти больно.

— Думаю, тебе стоит немного отойти, — говорю я.

Но слова звучат грубее, чем я хотел. Слишком трудно скрыть, насколько сильно она выбивает меня из равновесия. Её губы изгибаются в той самой дразнящей улыбке, которая должна была бы стать предупреждением.

— Возможно, — говорит она, но всё равно не отстраняется. Вместо этого её рука скользит вверх по моему предплечью — медленно, намеренно, и от этого прикосновения разряд проходит по телу, отдаваясь прямо внизу живота. — Но что, если я не хочу?

Моя челюсть сжимается, пульс грохочет в ушах так громко, что я почти ничего не слышу. Каждая клетка моего тела умоляет притянуть её ближе, вдохнуть её запах, почувствовать её тело рядом с моим. Я сдерживаюсь, лишь сильнее стискиваю зубы, ощущая, как тепло от её руки разливается во мне, словно огонь.

— Тогда ты сделаешь всё гораздо сложнее для меня, — бормочу я, и слова срываются с губ, шершавые, как гравий.

Её улыбка становится шире — хитрая, понимающая. Она прекрасно знает, что делает со мной.

И в тот момент, когда мне кажется, что я вот-вот сорвусь, она наклоняется ещё ближе, её дыхание тёплым шёпотом касается моего уха.

— Может, мне нравится всё усложнять, — тихо говорит она.

И, чёрт возьми, я почти теряю голову прямо там. Я даже не успеваю толком осознать её слова, как из меня вырывается громкий смех. Беспомощный, почти безумный. Я окончательно потерял контроль над ситуацией.

А искорки в её глазах? Чёрт… они сводят меня с ума.

Будто судьба дала мне всё, чего я когда-либо хотел… а потом рассмеялась мне в лицо, сделав её такой недосягаемой.

— Поцелуй меня, Каллан, — бросает она вызов. — Пока я не потеряла терпение, и сама не начала тебя целовать.

Вот теперь она точно перешла черту.

— Надеялся, что ты это скажешь.

Я больше не медлю. Моя ладонь ложится на её щёку нежным прикосновением. Но всё остальное во мне далеко от нежности.

Я накрываю её губы своими — жадно, отчаянно, будто слишком долго голодал по этому. Она тихо ахает, и этот звук… боже, словно искра, поджигающая фитиль.

Её губы приоткрываются, давая мне ровно столько пространства, чтобы углубить поцелуй. Я пробую её, исследую каждый её миллиметр с голодом, с которым не хочу бороться.

Я теряю ощущение времени, места — всего. Есть только она. То, как её пальцы цепляются за мой ворот, как она прикусывает мою губу так, что кровь начинает кипеть.

Я отстраняюсь, чтобы встретиться с её взглядом. Она тоже потерялась в этом — зрачки расширены от желания, и, чёрт, это сводит меня с ума.

— Осторожнее, — бормочу я хрипло, едва сдерживаясь. — Я могу укусить в ответ.

Она сжимает губы в дразнящей, почти невинной улыбке.

— Это обещание?

Глухой стон вырывается у меня из груди, и, чёрт возьми, каждая часть меня хочет снова притянуть её к себе, снова почувствовать эту дикую, опьяняющую энергию между нами. Но реальность накрывает, как ведро холодной воды, напоминая, где мы.

Мы прямо посреди свадьбы моего брата.

Я перевожу взгляд, чтобы понять, где мы вообще. Нокс и Джульетта пялятся на нас, раскрыв рты, будто никогда не видели, как люди целуются. Люси выглядит так, будто вот-вот упадёт в обморок — глаза широко раскрыты от шока, а Роуз едва сдерживается от смеха, на её лице читается веселье.

А потом… Бри. Она прослеживает мой взгляд, замечает невольную публику… и что делает? Смеётся. Не просто смеётся — искренне, беззаботно, так, что всё остальное меркнет. Она запрокидывает голову, и этот звук ударяет по мне, как фейерверк в ночной тишине. Яркий, взрывной, его невозможно игнорировать.

И, чёрт, я тоже смеюсь. Это заразительно. Прежде чем я понимаю, мы оба сидим и улыбаемся, как идиоты. Её глаза сияют, её улыбка освещает всё вокруг, и на секунду я забываю обо всём. Она идеальна.

Но, чёрт возьми, как бы ни хотелось снова притянуть её к себе и поцеловать до потери рассудка прямо здесь и сейчас, мне нужно взять себя в руки. Это свадьба. Здесь гости.

Пока она вытирает слёзы от смеха, что-то меняется. В её глазах снова появляется тот самый взгляд… тот, что говорит — она не боится немного нарушить правила, если я готов. Если она продолжит смотреть на меня так, мне придётся искать, чем прикрыть бугор под килтом.

— Поехали ко мне, красавица, — слова срываются раньше, чем я успеваю подумать, но это правильно. Чёртовски правильно.

Её улыбка становится лукавой.

— Долго же ты решался спросить.

Я усмехаюсь, наклоняясь ближе.

— Нужно было убедиться, что ты действительно не против, Солнышко.

— Ну раз ты, наконец-то, догадался… — она чуть подаётся вперёд.

Главный вопрос — смогу ли я держать руки при себе достаточно долго, чтобы мы выбрались отсюда?

Я не теряю ни секунды. Поднимаю её на ноги, сжимая её руку чуть крепче, чем, наверное, стоило бы, но я ничего не могу с собой поделать. Я уже зависим.

Пробираясь сквозь толпу, я ловлю взгляды Нокса и Джулс — широко раскрытые глаза, будто они пытаются понять, как всё, чёрт возьми, так быстро дошло до этого. Но мне всё равно. Меня не волнует ничего, кроме женщины рядом со мной.

Мы останавливаемся попрощаться, но всё это просто шум. Смазанные кивки и полуулыбки, пока мои мысли застряли на тепле её руки в моей и на том, как она едва заметно прижимается ко мне.

Я знаю Бри почти год, но каждый раз, когда смотрю на неё, это как будто открывать её заново. Её красота была очевидна с самого начала — это любой заметит. Но сильнее всего меня зацепило то, как она умеет заставить меня смеяться, даже не стараясь. То, как она держится, с этим невозможным сочетанием лёгкости и силы, будто мир может бросить ей что угодно, а она всё равно найдёт способ улыбнуться.

Сейчас я могу думать только о том, как мог бы любить её — яростно, бесконечно. Может, сначала я этого не понимал, но теперь чувствую, и с каждой секундой рядом с ней это чувство только сильнее разгорается. И, чёрт, это пугает.

Но я больше не собираюсь сдерживаться.

К тому моменту, как мы добираемся до моего дома, напряжение между нами становится почти осязаемым. Оно мешает нормально думать. Я пытаюсь держать руки при себе, но каждый раз, когда смотрю на неё, каждый раз, когда её пальцы скользят по моей спине в этих медленных, дразнящих движениях, я всё сильнее теряю контроль.

Я вожусь с ключами, ругаясь себе под нос, когда они выскальзывают из пальцев. Это даже смешно — как одно её присутствие превращает меня в полный хаос. Но стоит мне взглянуть на неё, как она смотрит с этой понимающей полуулыбкой, будто ей нравится видеть, как я теряюсь. Будто она прекрасно знает о войне, что идёт внутри меня. И это только усиливает моё желание.

Наконец я открываю эту чёртову дверь, и как только мы оказываемся внутри, всё меняется. Мы пересекаем границу, где действуют другие правила и ни одно из них не предполагает держать руки при себе.

Жар между нами вспыхивает с новой силой. Я прижимаю её к стене, даже не успев подумать, и мои руки уже в движении, жадно запоминают каждый изгиб её тела. Она подходит мне слишком идеально, будто создана для меня.

Её губы замирают в миллиметре от моих и этого достаточно. Желание накрывает меня с головой, хаотичное и всепоглощающее. Мне нужна только она. Только она.

Её кожа тёплая под моими пальцами, невероятно мягкая, и когда она вздрагивает… чёрт. Эта крошечная реакция почти лишает меня контроля.

Я наклоняю голову, углубляя поцелуй, ловлю каждый её тихий звук, будто они моё топливо. Мои пальцы запутываются в её волосах, притягивая ближе, словно если я удержу её достаточно крепко, то наконец утихнет эта боль, что гложет меня с самого момента нашей встречи.

Я уже знаю, что этого всё равно будет недостаточно.

— Боже, как долго я этого хотел, — шепчу я у её кожи, проводя губами по её шее, и каждый поцелуй всё сильнее разрушает остатки моего самообладания.

Она наклоняет голову, давая мне больше пространства. Когда с её губ срывается тихий стон, это звучит для меня как музыка.

— Я тоже, — выдыхает она, вплетая пальцы в мои волосы.

И я правда хочу её. Нуждаюсь в ней так, что это почти граничит с отчаянием… но она заслуживает большего, чем просто спешка, большего, чем жар, готовый поглотить нас целиком. Поэтому, собрав остатки контроля, я чуть отстраняюсь, чтобы поймать её взгляд. Мои пальцы переплетаются с её, и я мягко тяну её к лестнице.

Она идёт за мной без колебаний, крепко сжимая мою руку. Но на самом верху вдруг останавливает меня. Я ошибся? Я тороплю её?

Я поворачиваюсь, вглядываясь в её лицо, но в её глазах нет ни тени сомнения. Только чистое, ничем не прикрытое желание.

— Наперегонки, — она посылает мне воздушный поцелуй и уже в следующую секунду срывается с места, мчится по коридору, не дав мне даже опомниться.

На полсекунды я замираю, глядя, как она убегает, будто только что не довела меня до грани полного безумия.

А потом до меня доходит.

— О, теперь тебе не уйти, Солнышко.

Она быстрая — это факт. Но у меня длиннее шаг и куда больше мотивации. Она выдыхает короткий смешок, когда я почти нагоняю её; её улыбка широкая, глаза сияют дерзким, безрассудным восторгом.

Я ловлю её прямо перед тем, как она врезалась бы в ванную. Обхватываю её за талию, легко поднимаю и прижимаю к себе. Она вскрикивает от неожиданности, но тут же смеётся, разворачивается и смотрит на меня — щёки раскраснелись, глаза сияют победно.

— Я вообще не знала, куда бегу, — признаётся она.

Я не сдерживаю короткий смех.

— Ты серьёзно?

— Я ни разу не была у тебя дома!

— То есть ты решила устроить гонку, не зная финиша?

Её дыхание сбивается, губы приоткрыты, взгляд скользит к моим губам.

— Просто… держала тебя в тонусе.

Я наклоняюсь ближе, касаясь её губ почти невесомо, наши дыхания смешиваются.

— Солнышко, ты даже не представляешь, что только что начала.

Не говоря больше ни слова, я подхватываю её на руки, прижимая к себе, и несу по коридору. Её руки обвивают мою шею, пальцы играют с волосами на затылке, пока я толкаю дверь в спальню ногой — не готов отпустить её ни на секунду.

И вот мы уже падаем в комнату, на кровать, друг к другу — клубок переплетённых рук и ног и сбивчивого смеха. На мгновение никто из нас не двигается. Наши сердца колотятся, грудь поднимается и опускается в одном ритме.

Волосы Бри разметались вокруг неё диким ореолом, щёки пылают, а её улыбка просто разрушительна. Она никогда не выглядела прекраснее.

Я медленно придвигаюсь ближе, настолько медленно, что она чувствует, как исчезает каждый сантиметр между нами. Её дыхание сбивается, тело чуть напрягается. Почти незаметно, едва уловимо — но этого достаточно.

И тогда я вижу это.

Страх.

Он мелькает в глубине её взгляда — открытый, незащищённый. И это, чёрт возьми, разрывает меня изнутри.

Её рука тянется к моей — медленно, осторожно, будто она проверяет границы, не уверена, готова ли сделать этот шаг. Я не двигаюсь, позволяя ей самой решить.

Я почти слышу внутреннюю борьбу, которая её сдерживает. И когда её пальцы наконец касаются моих, она тихо выдыхает, и её тело расслабляется, плечи освобождаются от напряжения.

Мой голос звучит тихо, почти шёпотом:

— Я рядом.

Это больше, чем просто слова. Это обещание, и я знаю, она его слышит. Я никуда не уйду. Не раньше, чем она почувствует, что рядом со мной ей безопасно.

Наши взгляды встречаются, и в этот момент мне кажется, что она тоже это видит. Обещание. Безмолвную клятву, которую я ей даю — что буду беречь её сердце, её тело, всё, что она готова мне доверить.

Она будто вдыхает меня, её губы осторожно касаются моих. С доверием. Это уже не просто поцелуй. Это тихая капитуляция, словно она позволяет себе поверить, что хорошее всё ещё возможно.

Чёрт. Я веду себя неловко. Всё должно было быть весело. Я думала, что смогу просто плыть по течению, быть расслабленной, сексуальной и такой же непринуждённой, как женщины в кино, которые делают это, даже не моргнув.

Вот только правда в том, что… меня трясёт. Я давно не позволяла кому-то подойти так близко, и теперь, когда я здесь, в его объятьях, я совершенно не понимаю, что делаю.

В последний раз я чувствовала что-то хотя бы отдалённо похожее с Диллоном. И даже это кажется жизнью из другого времени. Он единственный, с кем у меня вообще была… близость. А теперь я здесь, наполовину запутавшаяся в простынях и собственных нервах, пытаюсь вспомнить, как быть с кем-то новым, не позволяя прошлому диктовать сценарий.

Сердце колотится, дыхание слишком поверхностное. Я хочу вести себя спокойно, будто всё под контролем, но каждый раз, когда я смотрю на Каллана, узел в животе затягивается ещё сильнее.

И всё же, несмотря на весь этот вихрь нервов, он просто… остаётся собой. Спокойный, с той самой непринуждённой уверенностью, которая у него есть. Он лежит рядом, всё ещё полностью одетый, обнимает меня так, что всё вокруг будто исчезает. Я чувствую только ровный ритм его дыхания, тепло его прикосновения и то, как само его присутствие будто заземляет меня, делая всё остальное… менее важным.

— Ты в порядке?

Его голос тихий, почти шёпот, как камушек, упавший в гладкую воду и пустивший круги по всему тому, что я пыталась удержать внутри. В нём нет давления, нет спешки. Только тихая забота, вплетённая в каждый слог, словно он правда хочет знать — не потому, что так положено спросить, а потому что ему не всё равно.

Я поднимаю взгляд, и его глаза встречаются с моими с такой интенсивностью, что это пробирает меня насквозь. Не жар. Не похоть. Просто какой-то устойчивый свет, от которого одновременно хочется развалиться на части и прильнуть ближе.

Его рука лежит у меня на спине, едва касаясь, будто он понимает, насколько я сейчас хрупкая, и даёт мне самой задавать темп. И, возможно, я и правда хрупкая. Может, я в одном глубоком вдохе от того, чтобы рассыпаться. Самое пугающее?

Мне нравится ощущение, что есть кто-то, кто может меня поймать.

Я киваю, потому что слова застряли где-то между рёбрами и горлом, запутавшись во всём том, что я никогда не позволяла себе сказать вслух. Я хочу признаться ему, что мне страшно. Что я давно никого не подпускала так близко. Что этот момент кажется настолько безопасным, что от этого даже больно.

И это он.

Этот безрассудный, дикий, сводящий с ума мужчина с грубыми руками и лёгкой улыбкой. Тот, кто мчится слишком быстро и живёт слишком громко. Тот, кого я всегда считала «слишком». И всё же вот он — тихий и надёжный.

Кто бы мог подумать, что у Каллана такие мягкие прикосновения и терпение святого?

Сейчас я буквально одалживаю смелость у того, как он на меня смотрит. Его прикосновения говорят: мне не нужно быть ничем больше, чем я есть. И впервые за долгое время этого оказывается достаточно.

— Прости. Это не то, на что ты рассчитывал.

Голос предательски дрожит в конце. Чёрт. Я хотела сказать это легко и непринуждённо. Та самая Бри, которая шутит и не даёт никому увидеть, как внутри назревает эмоциональный шторм. Это же наше — подколы, сарказм, лёгкость. Не… вот это.

Я спешу отыграть назад:

— В смысле, если только ты не рассчитывал на немного неуравновешенную девушку с мини-экзистенциальным кризисом перед твоим идеально симметричным лицом. Тогда поздравляю.

Его губы дёргаются, будто он сдерживает улыбку, и это только сильнее сбивает меня с толку.

— Но если серьёзно, — добавляю я уже тише, — ты не обязан с этим разбираться.

И пока я это говорю, часть меня думает… может, он всё-таки выбрал это. Не словами, а тем, что он рядом. Каждый раз. Без ожиданий. Без давления. Просто… он.

Он даже не колеблется.

— Эй, не извиняйся. Это… что бы это ни было, тут дело не в том, чтобы на что-то «подписываться», — его голос ровный, уверенный, как будто он говорит простую истину. И от того, как он это произносит, внутри становится спокойнее.

Мысли перестают кружиться, и я вдруг больше не чувствую себя неуместной.

— И вообще, — добавляет он с той самой игривой улыбкой, от которой у него начинают сиять глаза, — мне всё равно, рядом ты, сверху или снизу. Я просто рад, что ты здесь.

Моё сердце пропускает удар. Потом он подмигивает, и напряжение окончательно растворяется.

Если Каллан в чем-то и хорош, так это в том, чтобы пробиваться сквозь всю эту тяжесть. Я невольно хихикаю — смех вырывается наружу раньше, чем я успеваю его сдержать.

— Ты невыносим, — поддразниваю я.

Сначала он ничего не говорит, просто наклоняется и мягко касается моих губ поцелуем. Он нежный, медленный и оставляет меня без дыхания. Всё остальное исчезает — мои мысли, комната, весь мир, и я могу сосредоточиться только на нём, на тепле его губ и на том, как от этого всё остальное кажется таким далёким. Мой довольный вздох наполняет комнату, и, клянусь, я могла бы остаться здесь, вот так, навсегда.

Наконец он снова говорит, его голос тихий:

— Я хочу, чтобы ты знала: я ничего не жду, лесси. Мы можем вернуться вниз и выпить, я могу отвезти тебя обратно к Роуз — как захочешь.

Мне даже не нужно думать. Мысль о том, чтобы уйти отсюда, кажется неправильной. Я не хочу никуда уходить. Пока что.

— Я бы хотела остаться здесь, — тихо говорю я.

На его губах появляется мягкая улыбка.

— Aye, мне бы тоже этого хотелось, — бормочет он, проводя большим пальцем по моей щеке.

Я на секунду опускаю взгляд, пытаясь собраться с мыслями.

— Знаешь… я представляла этот момент больше раз, чем готова признать.

— Правда? Ну расскажи, Солнышко. Что именно ты представляла?

Я тихо смеюсь, почти на выдохе, поднимая взгляд к нему.

— Ну, обычно это предполагает немного меньше одежды, — признаюсь я. В голосе есть шутка, но по тому, как он на меня смотрит, понятно — он слышит больше, чем просто юмор.

Он тихо хмыкает, мягко проводя пальцами по моим волосам.

— Ничего страшного, лесси. Мы можем не спешить.

Ох, он опасен. И не в этом привычном, безрассудном стиле «плохого парня» — с таким я справлюсь. Это хуже. Это тот самый опасный тип, когда мужчина терпеливый, нежный и говорит правильные вещи таким голосом, от которого могли бы растаять полярные льды. Тот, от которого у девушки начинают возникать мысли, о которых ей не стоило бы даже думать. Например, про случайное утро воскресенья в простынях, или ленивые дни, когда вы воруете поцелуи просто так.

Я влипла. По-крупному. В глупые, сладкие, шотландские проблемы.

Он наклоняется, его губы снова касаются моих — мягко, почти нерешительно. Поцелуй постепенно углубляется, каждое прикосновение его губ разжигает во мне что-то новое. Его руки скользят по моему телу, пальцы рисуют линии тепла и нежности, от которых по коже бегут мурашки.

Он чуть отстраняется, проводя губами вдоль моей челюсти, вниз по шее — каждый поцелуй задерживается, как тихое обещание. Его рука касается молнии на моём платье, и время будто останавливается. Он замирает, его дыхание тёплое на моей коже.

— Так можно?

Я киваю, голос почти не слышен.

— Да… можно.

Я немного приподнимаюсь, давая ему возможность спустить бретели с моих плеч. Ткань скользит вниз, собираясь у талии, и прохладный воздух на коже заставляет меня вздрогнуть.

Он поднимается, не отрывая взгляда от моего, берёт меня за руку и тянет на ноги. Платье соскальзывает окончательно, оставаясь на полу. Его взгляд не дрожит, в нём смесь желания и почти благоговения, от чего мой пульс сбивается.

Его глаза медленно скользят по мне, словно он рассматривает произведение искусства, и я чувствую этот взгляд, как прикосновение.

— Ты потрясающая, — тихо говорит он, и эти слова будто искра, вспыхивающая внутри. Ни одна часть меня не хочет спрятаться от него.

Мои пальцы находят пуговицы на его рубашке, дрожа чуть сильнее, чем хотелось бы. Я расстёгиваю их одну за другой, открывая тёплую кожу и мышцы, от вида которых у меня перехватывает дыхание.

Мои пальцы скользят по его груди.

— Если бы я знала, что под этим скрывается, я бы потребовала частный показ гораздо раньше.

Это ведь всё ещё считается невинным, да? Ну, технически я в одежде, если считать бельё. А он просто без рубашки. В килте. Что, господи помоги мне, творит со мной вещи, к которым я морально не была готова.

Я мечтала о таком моменте с ним. Тихие фантазии, о которых никогда бы не сказала вслух. А теперь это происходит. Он настоящий. Это — настоящее. И это намного лучше всего, что могло придумать моё воображение.

Я всё ещё не знаю, как далеко хочу зайти. Моё дыхание учащается, сердце колотится, будто не может решить — рваться вперёд или остановиться. Но здесь, в этот момент, когда его рука мягко касается моего бедра, когда он спрашивает своим прикосновением, а не берёт, всё кажется правильным. Без спешки. Без опасности. Просто… безопасно. Как будто мне не нужно решать всё сразу. Как будто я могу позволить себе хотеть его — по одному удару сердца за раз.

Простыни прохладные под моей кожей, когда мы снова падаем на кровать вместе.

Я едва сдерживаю вздох, когда его губы начинают медленно прокладывать путь вниз по моему телу. Он двигается неторопливо, так осторожно стягивая бретельки моего лифчика, что я чувствую всё — мягкое скольжение ткани, прохладный воздух на обнажённой коже и мурашки, которые тут же бегут по ней.

Ощущение его, его рта на моей коже, почти слишком сильное. Каждое прикосновение посылает через меня волну желания и уязвимости, которых я давно не чувствовала. Будто с каждым поцелуем, с каждым прикосновением он забирает кусочек меня, и я не могу решить — притянуть его ближе или держать на расстоянии.

Когда его зубы слегка задевают мой сосок, с моих губ срывается стон, и это ощущение пронзает меня насквозь. Моя спина выгибается над кроватью, навстречу его прикосновению, желая большего. Его язык кружит вокруг чувствительной точки, прежде чем он втягивает её в рот, и у меня перед глазами вспыхивают звёзды.

Мои пальцы запутываются в его волосах, пока он уделяет всё внимание моей груди. Каждое движение его языка, каждое лёгкое касание зубов посылает новую волну удовольствия. Я задыхаюсь, тяжело дышу и полностью теряюсь в ощущении того, как он будто поклоняется моему телу.

Когда он отстраняется и встаёт рядом с кроватью, отсутствие его прикосновений ощущается мгновенно. Но его глаза всё ещё не отрываются от моих.

Его медленная улыбка ничуть не охлаждает жар между нами.

— Ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя прямо сейчас, — говорит он хрипло, его голос звучит как шёпот обещания и желания. Я слышу вес этих слов, чувствую, как они оседают в моих костях.

И именно тогда поднимается паника. Не из-за того, как он на меня смотрит. Господи, нет. Всё остальное. Интенсивность в его взгляде, эта обнажённость в голосе, от которой мой пульс ускоряется, а дыхание становится поверхностным. Я хочу его. Я хочу этого. И всё же между желанием и готовностью есть пропасть. Моя кожа гудит под его прикосновениями, но разум не успевает за этим.

Я ёрзаю на кровати, пальцы неловко теребят край одеяла, пока я пытаюсь отвлечься от того, как моё тело реагирует на него. На его прикосновения. На его слова. Всё в нём будто магнит, тянущий меня ближе, но мои руки, мои нервы — они ищут что угодно, лишь бы не дать мне упасть слишком быстро.

Каллан не торопится. Вместо этого он опускается на колени рядом с кроватью, его руки мягко находят мои. Его большой палец проводит по моим костяшкам, и когда он снова поднимает взгляд, жар всё ещё в его глазах, но теперь там есть и терпение.

— Эй, — говорит он тихим, низким голосом. — Никакой спешки. Не со мной.

Моя кожа покалывает под его прикосновением. Он даёт мне любую возможность остановить его и доверяет мне решить, сделаю ли я это.

Каллан некоторое время смотрит на меня, его глаза ловят каждое малейшее изменение в моём лице. Потом медленно встаёт.

— Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо, — мягко говорит он, будто тщательно подбирает слова. — Только это. Тебе не нужно делать ничего, что тебе некомфортно, но…

Его глаза встречаются с моими — всё та же интенсивность, но теперь в ней больше нежности.

— У меня есть одна идея, если ты не против.

Я слегка киваю.

— Хорошо.

Его губы изгибаются в едва заметной, ободряющей улыбке. Словно он видит, что я стараюсь, и для него это уже важно.

— Прикоснись к себе, — тихо говорит он. — Делай всё, что приятно. Я ничего не буду делать, если ты сама не попросишь.

Ох. Этого я не ожидала.

Он говорит это не грязно и не напоказ. Скорее как подарок. Словно передаёт управление мне и говорит: вот. Ты задаёшь темп. Всё под твоим контролем.

Я медленно опускаю руку и провожу пальцами под кружевом трусиков. Он смотрит на меня, его взгляд темнеет, когда мои пальцы касаются самого чувствительного места. Я уже влажная — моё тело охотно откликается на властное присутствие Каллана.

— Вот так, лесси. Дай мне посмотреть, — тихо бормочет он.

С моих губ срывается тихий стон, мои бёдра слегка приподнимаются над кроватью, пока я едва-едва касаюсь себя, обводя чувствительную точку. Это почти слишком — сочетание его взгляда и моих собственных пальцев, толкающих меня к краю слишком быстро.

Он смотрит на меня так, будто умирает с голоду, а я — единственное, что может его насытить. Будто хочет поглотить меня целиком.

Мои пальцы движутся быстрее, кружат, ласкают, поднимая меня всё выше. Давление растёт с каждой секундой, и я замечаю, как он сжимает себя через килт, его челюсть напрягается с каждым движением моих пальцев. Вид того, как он касается себя, эта необузданная нужда на его лице, едва сдерживаемый голод в глазах почти доводят меня до края.

— Господи… ты совершенна, — выдыхает он, его голос напряжён, пока его рука ритмично движется поверх килта. Мышцы на его предплечье напрягаются с каждым движением, и я не могу оторвать взгляд от этого гипнотического ритма. — Продолжай… вот так.

Моя спина непроизвольно выгибается, удовольствие нарастает, скручивается всё туже с каждым движением пальцев. Я не играю для него. Это слишком настоящее, слишком откровенное для этого. То, как он смотрит на меня, опьяняет.

— Каллан, — задыхаюсь я, свободной рукой сжимая простыни. — Я почти…

Его ладонь замирает.

— Отпусти это, Солнышко. Я хочу увидеть, как ты теряешься для меня.

Его голос — бархатная команда, и она полностью меня разрушает. Я рассыпаюсь под его взглядом, волна за волной удовольствия накрывает меня, тело дрожит. Я не могу сдержать крик, срывающийся с губ, мои бёдра подаются вперёд, пока оргазм прокатывается через меня.

Когда я медленно прихожу в себя, я снова остро ощущаю присутствие Каллана. Он подходит ко мне, опускается на кровать и притягивает себе. Его губы мягко касаются моего лба, щёк, а затем, наконец, губ.

— Это было самое прекрасное, что я когда-либо видел в своей жизни, — тихо говорит он, и его акцент гуще, чем я слышала раньше.

— Подожди, а как же…

Я тянусь к нему рукой, но он ловит её и вместо этого подносит мои пальцы к своим губам.

— Не переживай обо мне, — перебивает он. — Это было для тебя.

Я приподнимаю бровь.

— Очень рыцарски с твоей стороны.

Его улыбка становится озорной.

— Я шотландец. Разве не мы изобрели рыцарство?

— Кажется, это были французы.

Он театрально ахает.

— Ложь. Клевета. Тебе повезло, что ты мне нравишься.

— Нравлюсь? — поддразниваю я, толкая его ногой. — После всех моих стараний? Просто нравлюсь?

Из него вырывается глубокий, раскатистый смех, обволакивающий меня, как тёплое одеяло.

— Ладно. Я окончательно испорчен для кого-либо другого.

— Вот так лучше, — шепчу я прямо перед тем, как его губы снова находят мои — мягко и неторопливо, будто он не пытается разжечь огонь, а лишь поддерживает тот, что уже горит между нами.

Когда я наконец прижимаюсь к его груди, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, он без колебаний обнимает меня, укладывая под свой подбородок, словно я самая любимая вещь, которую он когда-либо держал в руках.

Бри осталась на ночь, и я всё ещё пытаюсь это осмыслить. Её гладкие, обнажённые ноги выглядывают из-под простыней. На ней моя рубашка и больше ничего. Чёрт возьми, это почти убивает меня: она выглядит такой мягкой и спокойной, свернувшись в тихом утреннем свете. Наверное, мне должно быть неловко — пялиться на неё, как какой-то извращенец. Но я ничего не могу с собой поделать.

Но прошлой ночью я держал дистанцию. Не хотел напугать её или испортить то, что между нами есть. Поэтому я лежал на самом краю кровати, практически свешиваясь с неё, как чёртов акробат, давая ей пространство и время почувствовать себя в безопасности. Сейчас уже позднее утро, а она всё ещё крепко спит.

Бри. Женщина, которая обычно носится повсюду, говорит без остановки, всегда куда-то спешит, будто у неё есть место поважнее, где нужно быть… и вдруг спит так, словно у неё в мире нет ни единой заботы. Будто вселенная впервые нажала на паузу именно для неё.

Прошлая ночь определённо прошла не так, как я ожидал, но это вовсе не плохо. Это было… уязвимо. И если есть одна вещь, которую я знаю точно — её доверие стоит больше, чем любой импульсивный порыв страсти.

Не то чтобы я этого не хотел. Чёрт, я хочу этого сильнее, чем сделать следующий вдох.

Но наблюдать за ней и по-настоящему видеть, как ей тяжело… это, чёрт возьми, разбило меня. Бри, которая всегда такая сильная, всегда встречает всё с улыбкой или шуткой… и вдруг борется с чем-то, что я даже не могу до конца понять. Всё, чего я хотел — облегчить ей это. Я бы сделал что угодно, чтобы забрать её боль, хотя бы на секунду. Я бы принял на себя весь мир, если бы это означало, что ей больше не придётся нести этот груз.

Всю жизнь я был тем, кто выходит за рамки. Всегда ищу, чем разбить однообразие, всегда толкаю себя чуть дальше, чем, наверное, стоило бы. Будто я просто не умею сидеть спокойно, поэтому заполняю пустоту отвлечениями. Иногда думаю — может, я делаю это лишь для того, чтобы не чувствовать слишком много. Я постоянно проверяю свои собственные пределы.

Нокс всегда был защитником. Тем самым надёжным, у которого всё под контролем. Люси — воплощение доброты. А потом был я. Дикая карта.

Мне было едва три года, когда умер отец, так что я почти его не помню. Всё, что помню — это маму и Нокса, и то, как тяжело им было.

Поэтому я просто жил по-своему. Всегда так делал. Это проще, чем разбираться со всем тем, о чём никто не говорит вслух.

Но с Бри всё иначе.

Несколько раз, что я был рядом с ней, я не жаждал хаоса. И именно это сильнее всего сбивает меня с толку. Со сколькими женщинами я сидел в гостиничных номерах, смотря романтические комедии? Ноль. Ни с одной. А с ней сделал это, даже не задумываясь.

Просто… быть рядом с ней — уже достаточно. Её присутствие само по себе даёт мне прилив чувств, но не тот, привычный адреналиновый. Я забочусь о ней. Хочу быть для неё безопасным местом. И ловлю себя на том, что просто хочу ещё больше её.

Я обычно не ввязываюсь во всё это… эмоциональное. И именно это пугает меня до чёртиков.

Простыни шуршат, и я успеваю повернуть голову как раз в тот момент, когда её глаза медленно открываются. Большинство людей назвали бы их голубыми, но это не совсем так. Они цвета неба прямо перед закатом — меняются с каждой эмоцией, с каждым изменением её настроения. Будто её глаза прожили тысячу жизней и хранят миллион секретов.

Чёрт. Это же прямо сопливая фигня. Что она со мной делает?

— Доброе утро, — бормочет она, её голос всё ещё окутан сном, но звучит почему-то как самый сладкий звук, который я когда-либо слышал. Комната будто становится светлее, словно солнце решило появиться именно сейчас.

— Доброе утро, Солнышко, — говорю я, и в голосе проскальзывает чуть больше нежности, чем я планировал. — Хорошо спала?

Она потягивается рядом со мной, и моя рубашка задирается по её бёдрам почти преступным образом. На долю секунды мой взгляд опускается вниз. Ну… я всего лишь человек. Я быстро возвращаю внимание к её лицу. Сосредоточься.

Я всё-таки уснул — в конце концов. После нескольких часов, проведённых в темноте, слушая её тихое дыхание рядом и прокручивая в голове каждую секунду прошлой ночи. Всё это отпечаталось во мне так, будто важнее ничего никогда не было.

— Мм, очень. Твоя кровать опасно удобная.

Я усмехаюсь.

— Ага, каждое утро с неё трудно выбраться.

И сейчас это чистая правда. Есть что-то в том, как она лежит здесь, в моей кровати, совершенно расслабленная, что делает всё остальное менее важным. Мир снаружи мог бы сгореть дотла, и мне было бы всё равно, пока я могу оставаться здесь, рядом с ней.

Её светлые волосы растрёпаны по подушке, пряди торчат во все стороны, и чёрт возьми — это разбивает меня в самом лучшем смысле. Ей здесь место. Именно здесь она должна быть.

Эта мысль подкрадывается незаметно, застревает где-то глубоко внутри, и я понятия не имею, что с этим делать.

Я должен отмахнуться и отпустить какую-нибудь дерзкую шуточку, но вместо этого просто смотрю на неё, словно она — первый кусочек покоя, который я увидел за долгое время.

— Ты голодна? — наконец спрашиваю я.

— Умираю с голоду… — Она переворачивается на бок, лицом ко мне. — В смысле, по еде.

Я не могу удержаться, наклоняюсь и краду быстрый поцелуй. Всего лишь лёгкое касание губ, но этого достаточно, чтобы мой пульс сбился, а самоконтроль пошатнулся.

Я неохотно отстраняюсь и вылезаю из кровати, заставляя себя двигаться, хотя каждая клетка тела кричит вернуться обратно.

Я провёл последние часы, уставившись в потолок, совершенно без сна, думая обо всех вещах, которые хочу сделать с ней. Потому что правда в том, что я её хочу. Физически, болезненно хочу. С той самой секунды, как она уснула, прижавшись ко мне так, будто это самое естественное в мире.

— Я быстро приму душ, а потом сделаю завтрак, — говорю я, отворачиваясь и стараясь как можно непринуждённее поправить боксеры. Моё тело предаёт меня самым очевидным образом, и тонкая ткань ничего не скрывает.

— Не торопись, — бросает она мне вслед, её голос всё ещё хрипловат от сна.

Я захожу в ванную и закрываю дверь, прислоняясь к ней и медленно выдыхая. Мой член болезненно твёрдый, пульсирует под хлопком боксеров. Давление накапливалось всю ночь — через каждое невинное прикосновение, через каждое тихое дыхание рядом со мной.

Я включаю душ, выкручивая воду на холодную в надежде, что это хоть немного поможет. Но всё, о чём я могу думать — это Бри в моей кровати, в моей рубашке, и её запах на моих простынях.

— Чёрт, — бормочу я, заходя под струю воды.

Вода стекает по моей груди, по животу, а я всё ещё твёрдый. Я закрываю глаза, пытаясь думать о чём-нибудь другом, но мысли всё равно возвращаются к ней.

Я обхватываю себя рукой… и сразу же останавливаюсь.

Нет. Я не могу этого сделать. Не тогда, когда она прямо за этой дверью. Это кажется… неправильным, даже несмотря на то, как сильно мне нужна разрядка.

Я убираю руку и вместо этого хватаюсь за стену душа, позволяя ледяной воде бить по спине. Моё тело всё ещё требует внимания, но решение уже принято. Я переживу это.

— Джентльмен, — саркастично бормочу себе под нос. Это Бри. Она заслуживает большего, чем я, удовлетворяющийся, пока она невинно ждёт завтрак в соседней комнате.

Я стою так, пока дыхание не выравнивается и тело не успокаивается настолько, чтобы я мог нормально функционировать. Холодная вода помогает, но не до конца. Это будет долгое утро.

Когда я наконец выхожу, обматываю полотенце вокруг талии и смотрю на своё отражение в запотевшем зеркале.

— Возьми себя в руки, Маккензи.

Я чищу зубы, плескаю ещё холодной воды в лицо и наконец решаюсь открыть дверь.

Она сидит на моей кровати, простыни собраны у неё на талии, и листает что-то в телефоне. Моя рубашка свободно висит на ней, сползая с одного плеча и открывая гладкую кожу, которую мне отчаянно хочется попробовать на вкус. Когда она поднимает на меня взгляд и улыбается, у меня почти останавливается сердце.

Я отворачиваюсь к комоду, чтобы достать одежду, полотенце всё ещё едва держится на бёдрах.

— Я быстро переоденусь.

— Мне отвернуться?

Я оглядываюсь через плечо с ухмылкой.

— Не обязательно. Я абсолютно уверен в своих достоинствах.

Она смеётся, качая головой.

— Самоуверенный.

— Заслуженно.

Я хватаю боксеры, джинсы и простую футболку, замечая, как её взгляд на секунду задерживается на мне, прежде чем она поспешно возвращается к телефону, делая вид, что вовсе не подглядывала. Я усмехаюсь и возвращаюсь в ванную, быстро переодеваюсь и стараюсь не слишком много думать о девушке в моей кровати, которая носит мою рубашку и больше ничего под ней.

Джентльмен, помнишь? Джентльмен.

Я провожу рукой по волосам и выхожу обратно в комнату, полностью одетый и изо всех сил стараясь выглядеть спокойным.

— Можешь принять душ и пользоваться в ванной всем, что нужно, — говорю я, кивая в сторону ванной. Мой тон звучит непринуждённо, хотя в голове уже крутится тысяча мыслей о том, что я мог бы с ней там сделать. — Я начну готовить. Спускайся, когда будешь готова.

— Да, сэр.

Чёрт.

Два маленьких слова — и они почти валят меня с ног. В её голосе сахар, смешанный с озорством, и он бьёт прямо по всем мышцам моего тела — особенно по той, которая сейчас думает за меня. Мозг отключается. Кровь устремляется вниз так быстро, что у меня перед глазами вспыхивают звёзды.

Я приподнимаю бровь, стараясь выглядеть невозмутимо, будто не начну умолять её повторить это снова через пару секунд.

— Теперь ты называешь меня сэром?

Она пожимает плечами с притворно невинным, широко раскрытым взглядом. Моя рубашка опасно сползает с одного её плеча, открывая гладкую кожу, которую я мог бы целовать до конца жизни.

— Я просто выполняю приказы. Ты же тут главный, разве нет?

Господи.

Мой и без того хрупкий самоконтроль висит на нитке, а она стоит передо мной с ножницами, и улыбается так, будто прекрасно знает, что делает.

Я неловко двигаюсь, пытаясь ослабить давление в джинсах, и сдерживаю стон.

— Будешь продолжать говорить такие вещи и завтрак сильно задержится.

Она прикусывает нижнюю губу.

— Ты меня в могилу сведёшь, Солнышко, — бормочу я, и голос звучит грубее, чем я хотел. — Поднимай свою прелестную попку и спускайся вниз.

Я отворачиваюсь прежде, чем сделаю что-нибудь совсем не по-джентльменски. Например, закину её обратно на кровать и заставлю сказать это ещё раз.

Желательно… без одежды.

— Ладно! — кричит она мне вслед. — Но только потому, что я сегодня щедрая!

Я спускаюсь вниз и осматриваю кухню, прикидывая, из чего готовить. К тому моменту, как она спускается, то, что должно было быть простыми яйцами с беконом, каким-то образом превращается в полноценный бранч. Я, возможно, немного увлёкся… но плевать. Выглядит чертовски хорошо.

Когда она заходит, у неё вырывается тихий вздох восхищения.

— О боже, это выглядит потрясающе! Я думала, ты предложишь мне подгоревший тост или что-нибудь в этом духе.

Я театрально хватаюсь за грудь.

— Ты ранила меня в самое сердце, лесси. Мои кулинарные навыки — произведение искусства, а ты их так оскорбляешь. Я могу никогда не оправиться.

Она взрывается смехом.

— Да ладно тебе. Я просто тебя поддразниваю. Серьёзно, это выглядит так, будто должно стоять в модном кафе, а не на кухне, которая, кажется, может сойти за зону боевых действий.

Столешница заставлена тарелками: золотистые французские тосты, сложенные высокой стопкой и присыпанные сахарной пудрой. Толстые ломти бекона. Яичница-болтунья с зелёным луком и чеддером. И миска свежих ягод.

— Всё приготовлено за двадцать минут, — говорю я. — Ну что, впечатлена?

Она просто моргает.

— Ты что, тайно пробуешься на роль чьего-то мужа?

Я ухмыляюсь.

— Осторожнее. Будешь так продолжать — начну брать плату за бранч. Всё-таки это гурме.

— Я рискну.

Она кладёт ягоду в рот, закрывает глаза и тихо стонет. И мне совсем не хорошо. Я хватаюсь за край столешницы.

Боже, помоги мне.

— Я предупреждал, — говорю я, делая шаг назад и слегка шутливо кланяясь. — Оплату принимаю комплиментами… или, если чувствуешь себя щедрой, чем-нибудь более креативным.

Её брови приподнимаются, в глазах танцует веселье.

— О? И что именно ты имеешь в виду?

Я ухмыляюсь, позволяя взгляду медленно скользнуть по ней так, что её щёки розовеют.

— Не знаю, Солнышко. Может, тихое «спасибо» твоим красивым голосом… желательно прямо у моего уха.

Она прикусывает губу, но улыбка всё равно прорывается, и, чёрт возьми, это лучшая плата, на которую я мог рассчитывать.

Когда я показываю ей сесть, её глаза загораются так, как всегда, когда что-то маленькое делает её по-настоящему счастливой — будто сам факт того, что я приготовил ей завтрак, уже стал лучшей частью её утра.

Я накладываю ей полную тарелку всего самого вкусного, потому что она этого заслуживает. Даже больше — я хочу делать это для неё, даже если она не понимает, как сильно мне это нравится.

Некоторое время мы едим в спокойной тишине. Потом она поднимает взгляд — в нём появляется любопытство, будто какая-то мысль вертится на кончике языка. Но вместо слов она поворачивается к окну и задерживает взгляд на пейзаже снаружи.

— Я вчера толком не разглядела, но у тебя здесь невероятный вид, — говорит она почти благоговейно.

— Ага, есть такое.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь с лёгкой гордостью, хотя и не хочу это показывать. Это место — моя гордость. Я вложил в него кровь, пот и, наверное, больше денег, чем хотел бы считать. Когда я его купил, это была настоящая развалина. Совсем не то место, которым я хотел его видеть. Но расположение? Озеро прямо за домом, холмы вокруг… я не мог пройти мимо.

Здесь есть покой. Тишина, которая могла бы полностью поглотить меня, если бы я позволил. Это не так уединённо, как дом Нокса в горах, но это моё.

Соседи не слишком близко, но и не слишком далеко. Вокруг холмы, вода и такая тишина, от которой кажется, будто мир может на секунду остановиться… и я бы не возражал ни капли.

Я из тех парней, которые могут жить в хаосе. Тот самый парень, к которому обращаются, когда хотят веселья, тот, кто всегда готов поднять ставки. Чёрт, даже мне самому это даёт адреналин. Адреналин — это самое близкое чувство к тому, что я называю «чувствовать себя живым».

Но за годы я понял: я не могу быть таким всё время. Есть предел тому, сколько безумия я могу выдержать, прежде чем мне нужно остановиться и просто вдохнуть.

Вот почему я выбрал это место.

Это как кнопка перезагрузки. После шума жизни мне нужен покой, чтобы очистить голову. Чтобы напомнить себе, что я не обязан всё время быть «включённым».

Может, поэтому Бри так хорошо на меня влияет. Она приносит с собой ту самую тишину, в которой я могу восстановиться. Я могу просто… быть. И, чёрт возьми, это приятно.

Я ловлю себя на том, что снова завис, уставившись в окно — на то, как свет падает на воду и окрашивает всё в золотые оттенки. Потом возвращаюсь к реальности. И вижу Бри — она всё ещё смотрит наружу, её волосы ловят свет так, что всё вокруг кажется слишком идеальным.

Я понимаю, что она хочет сказать что-то ещё, но колеблется. Вместо этого она опускает взгляд на тарелку и рассеянно водит вилкой по еде.

— Всё в порядке? — спрашиваю я.

Она поднимает глаза. В них всё ещё есть осторожность. Она улыбается, но улыбка не доходит до глаз.

— Да, всё отлично, правда. Я просто… хотела сказать спасибо. За вчерашний вечер и за утро. Я не хотела делать всё неловким, потому что, кажется, уже сделала это вчера.

Я откидываюсь назад и скрещиваю руки, глядя на неё.

— Тебе не за что благодарить. Обещаю, лесси, для меня в этом не было ничего неловкого.

Её щёки вспыхивают, лёгкий розовый оттенок расползается по коже, и, чёрт возьми, это самое очаровательное зрелище.

— Убери эту ухмылку с лица, Каллан, — предупреждает она, и в её голосе смешиваются веселье и лёгкое смущение.

— Кто, я? — ухмылка, конечно, никуда не девается. Я просто ничего не могу с собой поделать.

Она уже собирается ответить, как вдруг звонит её телефон, и я вижу, как её лицо мгновенно сменяется чистой паникой.

— О боже, это Роуз. Я не сказала ей, что не вернулась прошлой ночью.

Я не могу удержаться от поддразнивания.

— Уверен, она уже догадалась. Вообще-то, думаю, все догадались.

Её рука мгновенно взлетает и шлёпает меня по плечу — и да, я это заслужил. Я тру место удара, делая вид, что смертельно ранен.

Она отвечает на звонок, на секунду отводит телефон от уха и что-то бормочет себе под нос, прежде чем снова поднести его к лицу.

— Доброе утро, моя любимая тётя Роуз! — говорит она, хотя в её голосе слышится нервная нотка, которую ей не удаётся скрыть.

Небольшая пауза — она слушает Роуз.

— Я… прекрасно провела время, да, — она морщится, и я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Я и так отлично понимаю, что сейчас говорят на том конце провода, хотя не слышу ни слова. Тон, её выражение лица, то, как она ёрзает… всё говорит само за себя.

— Эм… думаю, Каллан сможет привезти меня обратно через какое-то время? — говорит она, глядя на меня так, будто не уверена, что делать.

Я киваю и ободряюще улыбаюсь.

— Ладно, да, без проблем. Тогда увидимся чуть позже. Хорошо, пока!

Она кладёт трубку и с тихим стоном запрокидывает голову назад. Её лицо буквально пылает от смущения, и я больше не могу сдерживаться. Смех вырывается из меня — громкий, искренний. Она просто слишком милая, а я наслаждаюсь этим.

— Перестань! Это не смешно, — возмущается она. — Давай позвоним одной из твоих тётушек и расскажем ей всё по минутам — посмотрим, как тебе это понравится!

Я приподнимаю бровь.

— Если я знаю Роуз, — начинаю я, — то она, скорее всего, поздравила тебя, но попросила пощадить её и не вдаваться в подробности, учитывая, что я вроде как один из её начальников.

Её глаза сужаются, и этого мне достаточно. Я попал точно в цель, и она это знает.

— Верно? — поддразниваю я. — Наверное, поэтому она была такой дипломатичной. Не хотела слышать всё. Только основные моменты.

Её глаза сужаются ещё сильнее, на лице борются подозрение и весёлое удовольствие.

— Ты ужасен, — бормочет она, но в её голосе нет настоящего раздражения.

— Только с тобой, лесси. — Я одариваю её самой обаятельной улыбкой. — Итак, какие планы? Собираешься сегодня к Джульетте?

Она качает головой.

— Нет, думаю, не пойду. Дам ей ещё один день супружеского счастья, прежде чем снова начну доставать её своими выходками.

— Тогда обратно к Роуз? — спрашиваю я, хотя мне совсем не хочется, чтобы она уходила. Редко случается, что она здесь, и я ещё не готов с этим расстаться.

Она едва заметно кивает, делая глоток кофе и бросая на меня быстрый взгляд.

— Да, наверное. Она сказала, что будет занята почти весь день, но вернётся ближе к вечеру.

— Значит, сегодня мой счастливый день, — говорю я, опираясь локтями на стол. — Если, конечно, ты не торопишься обратно?

На её лице появляется хитрая улыбка.

— И что ты предлагаешь?

— Как насчёт прокатиться? Я, если честно, скучал по тому, как ты сидишь у меня за спиной на байке.

Я говорю это будто между прочим, но та поездка полгода назад до сих пор сидит у меня в голове, в самом хорошем смысле. Её тело, прижатое ко мне, её смех на ветру, всплеск адреналина, когда весь мир будто исчезает.

Но я никогда не забуду и то, как она выглядела, когда мы остановились. Синяки на её теле… те, которым там не место.

Эта картина до сих пор не выходит у меня из головы.

Теперь я хочу всё повторить. Хочу подарить ей поездку, где между нами будет только чистая радость. Без тревог. Без прошлого. Только свобода дороги и её смех у моего уха.

Она приподнимает бровь и смотрит вниз на свои голые ноги с ухмылкой.

— Есть только одна проблема, мистер опасность. Сейчас я без штанов и мне буквально нечего надеть.

Она очаровательна. И я, конечно же, об этом не забыл.

— Не переживай, — говорю я, подмигивая. — Я, возможно, прикупил кое-что для тебя… на случай, если мы когда-нибудь снова окажемся в такой ситуации.

Любопытство вспыхивает в её глазах.

— Ну что ж, ты меня заинтриговал, — говорит она, подпирая подбородок рукой. — И что же у тебя для меня есть?

Оказывается, Каллан успел перекинуться парой слов с Джульеттой, и, вуаля, всё сидит идеально. На мне приталенная чёрная кожаная куртка, узкие чёрные джинсы и ботильоны, которые буквально кричат: Кто эта девушка? Совсем не мой обычный стиль, но, если честно, я вовсе не против.

Я ещё раз оглядываю себя, подтягивая куртку на месте, и, чёрт возьми… я отлично выгляжу. Каллан точно знал, что делает.

— Чёрт, Солнышко, — бормочет Каллан, и в его голосе звучит та самая озорная искра, к которой я уже привыкла. Его взгляд медленно скользит по мне, словно он рассматривает редкое, дорогое произведение искусства. — Ты будто создана для того, чтобы сидеть у меня за спиной на байке.

Я не могу удержаться. Крутанувшись на месте, позволяю коже поймать свет.

— Не буду врать, — говорю я. — Пожалуй, я согласна. Кажется, ты только что создал монстра.

Его губы изгибаются в той самой невыносимо обаятельной улыбке, и я почти таю прямо на месте. Почти. Я сильнее этого… в основном.

— Вот как? Похоже на вызов, лесси.

Я делаю шаг ближе, позволяя взгляду задержаться на нём чуть дольше, чем нужно. То, как его куртка натягивается на широких плечах, обрисовывая тело… заставляет меня задуматься, что под ней. Это смертельно опасно. А то, как движется его челюсть, когда он улыбается, делает со мной вещи, к которым я совсем не готова. Он — чистое искушение.

Я приподнимаю бровь, слегка наклоняясь к нему и позволяя игривой нотке в голосе сделать всё остальное.

— Думаешь, ты готов к таким неприятностям?

Его улыбка становится опасной. Когда его голубые глаза вспыхивают этим диким, притягательным блеском, это тот самый взгляд, который обещает всё то, от чего мне, наверное, стоит держаться подальше. И всё же невозможно не хотеть этого, когда каждая клетка моего тела кричит да.

— О, я более чем готов, — говорит он, и в его голосе появляется хрипловатая грубость. — Вопрос в том, сможешь ли ты за мной угнаться.

Я слегка наклоняю голову, будто это просто очередной вызов, который я сейчас легко приму. Его взгляд не дрогнул ни на секунду, и воздух между нами буквально искрит. Такое напряжение способно поджечь целый квартал, если мы не будем осторожны.

Потом он двигается, уверенно берёт мой новый шлем — с той самой уверенностью человека, который контролирует каждую секунду происходящего. Протягивает его мне, и его ухмылка словно бросает вызов.

— Готова прокатиться, монстр?

Я беру шлем из его рук, и наши пальцы на секунду касаются друг друга. Разряд электричества проходит прямо сквозь меня. Его прикосновение задерживается, но лишь на мгновение.

— Я родилась готовой, — отвечаю я, надевая шлем.

Он выводит меня к своему мотоциклу, и, честно говоря, это настоящее произведение искусства. Чёрный, гладкий зверь, который выглядит так, будто завтракает мотоциклами послабее. Позднее утреннее солнце отражается в отполированном хроме, заставляя его сверкать, словно что-то из сна.

Каллан перекидывает ногу через сиденье с той самой лёгкой уверенностью, которая так ему свойственна. Двигатель оживает с глубоким, насыщенным рыком, вибрация проходит по воздуху, будто он живой и бросает вызов всему миру.

Я колеблюсь лишь на мгновение. А потом, не давая себе времени передумать, сажусь позади него. Как только прижимаюсь к его спине, тепло его тела пробивается сквозь кожу куртки, и всё вдруг становится на свои места. Сила его присутствия ощущается почти физически — как будто моё тело само знает: вот где мне нужно быть. Идеально.

Мои руки сами обвиваются вокруг его талии, пальцы цепляются за потёртую кожу его куртки. Я прижимаюсь ближе, и на долю секунды чувствую, как мышцы под тканью чуть напрягаются, будто он инстинктивно реагирует на моё прикосновение.

Я наклоняюсь ближе, перекрикивая рёв двигателя.

— Куда мы едем?

Он поворачивает голову ровно настолько, чтобы я услышала:

— В моё любимое место!

И больше не говоря ни слова, он выкручивает газ, и мотоцикл срывается вперёд, будто живой. Ветер мгновенно ударяет в лицо — прохладный, захватывающий. Всё вокруг ускоряется, мир размывается самым лучшим образом. Словно воздух, дорога и весь этот чёртов мир движутся вместе с нами, живые и немного безрассудные.

Я улыбаюсь, уткнувшись в его спину, ощущая, как адреналин пульсирует внутри. Каждый поворот, каждое изменение скорости заставляет его мышцы играть под моими руками. Я держусь крепче — не только ради равновесия, но и потому, что в этой близости есть что-то притягательное. Моё сердце бьётся быстрее чем мотоцикл под нами. И дело уже не в скорости. А в нём.

В этот раз всё иначе. Солнце льётся на нас, окрашивая мир в тёплый золотой свет, будто замедляя время. Пейзаж проносится мимо — зелёные поля, вспышки диких цветов, плавные изгибы дороги, но ничто не привлекает меня так, как он.

Мы останавливаемся, и на мгновение я теряюсь. Сколько мы ехали? Десять минут? Час? Время ускользает, растворяясь в размытых картинах и спокойном, чуть терпком запахе Каллана, заполняющем воздух, как какой-то невозможный, притягательный парфюм.

Я не могу не замечать его. Меня тянет вдохнуть этот запах глубже — и одновременно игнорировать, как он заставляет моё сердце биться быстрее. Конечно, я бы никогда этого не признала.

Ни за что.

Я стараюсь прекратить этот внутренний хаос, потому что просто хочу насладиться сегодняшним днём.

Слезая с мотоцикла и оглядываясь вокруг, я понимаю, что уже была здесь раньше. Помню, как это место выглядело тогда — осенний холод в воздухе, ночные тени, серебристый свет луны. А сейчас, днём, когда весна только начинает раскрашивать мир, всё выглядит иначе. Совсем другая магия.

Воздух свежий, прохладный, с этим насыщенным запахом земли, который бывает только весной. Запах пробуждающейся жизни. Вокруг тихо, но это живая тишина.

Солнечный свет разливается повсюду, пробиваясь сквозь облака. Он ложится на холмы, отбрасывая тени, которые будто движутся вместе с ветром, словно сама земля дышит. А на склонах упрямо держатся пятна снега, как будто зима не хочет сдаваться.

И озеро… как открытка. Вечное, нетронутое, невероятно спокойное. Его поверхность сверкает на солнце, такая гладкая и чистая, что кажется — шагни, и окажешься в другом мире.

Я глубоко вдыхаю, наполняя лёгкие прохладным воздухом.

— Я могла бы сидеть здесь вечно и никогда не устать от этого вида.

Каллан спрыгивает с мотоцикла одним плавным движением и снимает шлем. Прежде чем я успеваю пошевелиться, он уже стоит передо мной. Его руки сильные, но осторожные, когда он снимает мой шлем, словно держит что-то очень ценное.

— Теперь понимаешь, почему я часто сюда приезжаю, aye?

Этот его акцент превращает даже самые простые слова в поэзию. Я могла бы слушать, как он говорит самую глупую вещь на свете, и всё равно потеряться в его голосе.

Я собираюсь ответить, но замечаю, как он стоит — высокий, широкоплечий, смотрит на горизонт так, будто весь мир принадлежит ему. И на секунду я перестаю видеть пейзаж.

Есть только он.

Смотреть на него — это отдельный вид магии, затягивающий, заставляющий всё остальное исчезнуть.

Это должно казаться странным, правда? Такой большой парень, просто стоящий посреди природы, будто он её часть, а не случайный гость. Но с Калланом это совсем не кажется странным. Это просто… правильно.

Я тянусь к его руке, словно мне нужен этот контакт так же, как воздух.

Он смотрит вниз, и его взгляд смягчается, когда он видит наши переплетённые пальцы. Его лёгкая улыбка трогает меня до самого сердца, а когда он слегка сжимает мою руку, у меня перехватывает дыхание.

— Ты уезжаешь домой через… сколько? Четыре дня?

Хотелось бы, чтобы он не поднимал эту тему.

Напоминание мгновенно вытаскивает меня из этого идеального пузыря. Здесь нет моей дурацкой работы с начальником, который считает, что «личная жизнь» — это просто сказка. Нет усталости и драмы с пьяными бывшими.

Здесь есть только я, моя лучшая подруга, пейзажи, которые делают душу легче… и он.

— Ага, — говорю я, драматично вздыхая. — Я хотела остаться дольше, но, оказывается, «жить жизнью мечты» — не считается уважительной причиной для дополнительного отпуска. Кто бы мог подумать?

Он пожимает плечами.

— Ну, по крайней мере, тебе не придётся иметь дело со мной каждый день.

Я смеюсь.

— О, поверь, я точно буду скучать по тебе. Особенно когда утону в куче… лучше тебе не знать. — Я морщусь, будто сама мысль об этом — преступление. — Буду мечтать, что снова здесь, и ты отвлекаешь меня своим нелепым обаянием.

Он слегка наклоняется ближе, и мой пульс сбивается.

— Знаешь, я собирался ответить чем-нибудь язвительным… но приму это как комплимент.

— И правильно, — отвечаю я. Потому что, сколько бы я ни поддразнивала его, я говорю правду.

Мне нужно понять, что я здесь делаю. И что я делаю с ним.

За последний год я опасно приблизилась к тому, чтобы чувствовать к Каллану слишком много. И это уже не просто влюблённость. Не мимолётное увлечение.

Это что-то гораздо глубже.

То, что было у меня с Диллоном, было настоящим. Да, конец вышел грязным, глупо отрицать. Но до того, как всё развалилось, это была лёгкая, юная любовь. Простая и уютная, такая, которая, казалось, могла бы длиться вечно, если бы жизнь не решила всё испортить.

Но с Калланом… всё по-другому. Это захватывает. Он из тех людей, кто заставляет кровь быстрее бежать по венам, кто толкает тебя на риск, на который ты обычно никогда бы не решилась, и каким-то образом умудряется быть одновременно невыносимым и абсолютно неотразимым.

Но я не могу его любить. Так ведь это не работает, верно? К тому же это не имеет значения. Он совсем не похож на человека, который захочет остепениться. А даже если и захочет — я не уверена, что он выбрал бы для этого меня. Так какой смысл вообще об этом думать?

Я достаточно хорошо знаю себя, чтобы понимать: заходить слишком далеко нельзя. Немного адреналина — нормально. Но если его станет слишком много, я начну чувствовать больше, чем нужно. Со мной всегда так. Я слишком сильно привязываюсь. Всегда так было. Я позволяю себе погружаться во что-то, пока это не перестаёт быть просто развлечением, просто временным побегом.

Поцелуй ведь никому не навредит… правда?

Мысли несутся в голове в тысяче направлений, когда рука Каллана ложится на мою поясницу и притягивает меня ближе. Его крепкое тело прижимается к моему, и мир сжимается до размеров этого маленького заряженного пространства, где есть только мы. Каждая клеточка моего тела ощущает тепло его кожи, силу его руки у меня на спине.

Он наклоняется, и его дыхание касается моей шеи. Голос звучит тихим, успокаивающим шёпотом, от которого по позвоночнику пробегает дрожь.

— Что ты там говорила о том, что поцелуй никому не навредит?

О боже. Сколько из этого я сказала вслух? Сердце сбивается с ритма, лицо заливает жар, и я отчаянно надеюсь, что он не услышал каждое слово.

Я сглатываю, пытаясь унять беспорядочное биение пульса. Мир будто слегка наклоняется, вращается чуть быстрее, чем я успеваю за ним.

— Я… э-э… я не имела в виду…

Он перебивает меня тихим смешком, проводя большим пальцем по краю моей челюсти.

— Не волнуйся, Солнышко, — говорит он низким голосом, полным уверенной игривости. — Я не собираюсь кусаться.

Он делает паузу.

— Если только ты сама этого не захочешь.

Вот оно. Тот самый лукавый блеск в его глазах, от которого моё сердце начинает колотиться быстрее, а колени становятся мягкими. Я не могу не рассмеяться, даже пока разум отчаянно пытается догнать реакцию тела.

— Это нечестно.

Его улыбка становится шире.

— Я никогда и не говорил, что играю честно, лесси.

Отступать уже поздно. Поэтому я делаю глубокий вдох и собираюсь с мыслями.

— А если я скажу да? — слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. — А если скажу, что хочу этого?

Его рука поднимается с моей спины и ложится на щёку. Прикосновение мягкое, но во взгляде его глаз нет ничего мягкого.

Это опасно. Прошлую ночь можно было списать на алкоголь и на свадебную атмосферу вокруг нас. Но сейчас винить некого, кроме себя самой.

Его взгляд опускается на мои губы, и у меня перехватывает дыхание.

— Будь уверена в этом, Солнышко, — тихо говорит он. — Потому что если я начну, вряд ли захочу остановиться.

Ответом становятся не слова, а действие.

Я поднимаюсь на носки, сокращая последний крошечный промежуток между нами. Наши губы касаются друг друга, и это лёгкое соприкосновение похоже на искру, падающую на сухой хворост.

Его самообладание ломается. Рука скользит к моему затылку, пальцы зарываются в волосы, слегка наклоняя мою голову. Его зубы мягко прикусывают мою нижнюю губу, и по всему телу проходит электрическая волна.

Я тихо ахаю у его губ, и он не медлит. Его поцелуй становится глубже, горячее, сильнее. В нём есть всё, что мне нужно. Взрывной. Поглощающий. Его язык касается моих губ, и когда я приоткрываю их, он тихо стонет — звук настолько сырой и голодный, что вибрирует во всём моём теле.

Его вкус становится почти наркотиком.

Я хочу ещё.

Его язык скользит по моему, не требуя, а будто уговаривая. Я прижимаюсь ближе, сжимая в кулаках его куртку, отчаянно нуждаясь в чём-то, за что можно ухватиться, пока поцелуй становится всё более властным. Его зубы снова касаются моей губы, слегка тянут её, а затем его язык успокаивает это лёгкое жжение.

Другая рука спускается к моей талии, пальцы впиваются в бедро. Из меня вырывается тихий стон, когда он притягивает меня вплотную, и твёрдые линии его тела прижимаются к моему.

Я полностью теряюсь в нём.

Есть только мы, его губы, его язык, тепло его тела и ощущение, будто я единственное, что сейчас имеет значение во всём мире.

Мы отступаем назад и врезаемся в мотоцикл, холодный металл упирается мне в спину. Его тело идеально ложится на моё, и вдруг я уже не понимаю, сколько мы целуемся — минуты, часы… а может, всего секунды.

Это не имеет значения.

Важно только одно — он. И то, как с ним всё кажется таким правильным.

Он наконец отстраняется и делает шаг назад. Я остаюсь стоять перед ним, тяжело дыша, с сердцем, которое бьётся так, будто пытается вырваться из груди.

Я словно бродила в тумане из собственных эмоций, и именно он сумел вытащить меня из него.

Можно было бы убедить себя, что это всего лишь адреналин. Или то, как его губы идеально подходят к моим. Или то, как он смотрит на меня — будто я не просто случайный человек в его жизни, а… не знаю… кто-то важный.

Но в глубине души я понимаю, что дело не только в поцелуе.

Хотя, чёрт возьми, этот мужчина целуется так, будто был создан для этого.

И дело не только в адреналине. Не только в том, что каждый раз, когда он смотрит на меня, моё сердце готово разорваться.

Дело во всём.

В том, что шесть месяцев подряд он писал мне «доброе утро», несмотря на разницу во времени.

В том, что он помнит, что я ненавижу бананы, но люблю банановый вкус.

В том, как он слушал меня, когда я жаловалась на работу, и ни разу не заставил почувствовать, будто меня «слишком много».

В том, как он умеет рассмешить меня тогда, когда я совсем этого не жду.

И в том, как он всегда чувствует, когда мне нужна тишина, а не слова.

В том, что рядом с ним мне кажется, будто я могу полностью развалиться на части и он всё равно будет стоять рядом, с протянутыми руками, готовый поймать каждый кусочек, не задумываясь ни на секунду.

— Что значит, он сегодня идёт на работу? — дразню я в трубку. — Он что, не знает, что должен сейчас быть здесь и увозить тебя в какое-нибудь романтическое приключение, достойное медового месяца?

Смех Джульетты раздаётся в динамике.

— Мы улетаем в медовый месяц завтра, так что ему нужно было заехать на винокурню и закончить кое-какие дела, — говорит она. — К тому же теперь я могу провести весь день с тобой. Так что поднимай свою задницу и приезжай.

— Ну, раз так, слушаюсь, мэм. Только проверю у твоей тёти, можно ли одолжить её машину на день, — отвечаю я, направляясь на кухню.

— Она уже не против, — уверяет Джульетта. — Я написала ей утром.

Я усмехаюсь.

— Отлично, тогда скоро буду!

Я кладу трубку, бросаю быстрое «пока» Роуз и хватаю ключи со столешницы. Надевая ботинки — да, те самые, которые подарил мне Каллан, я невольно задерживаюсь на них взглядом чуть дольше.

Серьёзно… как пара ботинок может вдруг сделать всё таким… настоящим?

Вчера было прекрасно. Каллан — идеальный коктейль из юмора, остроумия и той лёгкости, из-за которой рядом с ним просто приятно находиться. И, ну… он безумно горячий.

Но дело не только в его обаянии или в том, как он может рассмешить меня в самый неожиданный момент. Дело в том, что рядом с ним мир становится легче. У него есть какая-то энергия, которой мне не хватало, и я даже не знала об этом, пока он не появился и не протянул её мне на серебряном блюдечке.

Когда он вчера подвёз меня к дому Роуз, в воздухе буквально висела нерешительность. Мы оба пытались растянуть момент, не говоря об этом вслух. Он не хотел прощаться, и я, чёрт возьми, тоже не хотела его отпускать.

Будто мы оба что-то понимали… но ни один из нас ещё не был готов это признать.

Теперь я сворачиваю на гравийную подъездную дорожку к дому Джульетты. Она сидит на крыльце и буквально светится — так, как может светиться только женщина, которая скоро станет мамой. Словно сама вселенная мягко подсвечивает её.

— Привет, моя драгоценная будущая мама! — визжу я, на секунду забывая, как ходить, и чуть не спотыкаюсь о собственные ноги, взбегая по ступенькам.

Я обнимаю её так крепко, будто никогда больше не отпущу.

Это всё ещё кажется нереальным. Моя лучшая подруга, та самая, которая раньше воровала мои вещи и обсуждала со мной парней, которые казались нам симпатичными — скоро станет мамой.

Мамой.

Кажется, будто ещё вчера мы были двумя растерянными подростками, пытавшимися просто пережить старшую школу. А теперь… теперь она собирается привести в этот мир маленького человека.

Это сюрреалистично, но в самом лучшем смысле.

— Ну как там мой будущий племянник или племянница? — спрашиваю я, плюхаясь на кресло рядом.

Она улыбается, автоматически кладя руку на живот, будто уже привыкла.

— Неплохо. Пока что я просто ужасно устала. И немного тошнит, но я не жалуюсь.

— Ах да, радости беременности. Это так круто, Джулс. У вас с Ноксом будет самый красивый ребёнок на планете. Серьёзно. Я так рада за вас.

Я сглатываю, пытаясь проглотить ком в горле. Правда в том, что мне хотелось бы быть рядом со всем этим. Ходить на приёмы к врачу, слушать странные желания посреди ночи, разговоры, где она будет жаловаться на всё подряд.

Но я пропущу так много всего… просто потому, что живу слишком далеко.

— Спасибо, — тихо говорит она.

Она слегка улыбается, но потом выражение её лица меняется.

— Ну… кажется, нам нужно кое-что обсудить.

О. Да. Справедливо.

На секунду мне кажется, что сердце сейчас просто пробьёт рёбра.

Я закатываю глаза, стараясь сделать вид, будто внутри у меня не начинается паника.

— Ты про тот момент, когда мой язык был у твоего шурина во рту прямо посреди свадебного приёма?

Она наклоняется вперёд, и в её глазах появляется тот самый блеск, который означает: рассказывай всё.

Я понимаю, что мне не отвертеться.

— Даже не знаю, что сказать, — начинаю я, проводя рукой по волосам и старательно избегая её взгляда. — Между нами с самого моего прошлого визита витало сексуальное напряжение. Реально. Оно просто кипело. Я не смогла устоять.

Она кивает, будто ожидала именно этого, и приподнимает бровь.

— И…?

Я снова сглатываю, тяну время.

— И ничего, — признаюсь наконец, сдаваясь. Плечи чуть опускаются, будто всё это вдруг стало тяжелее. — Я поехала к нему. Струсила. Было кое-что… почти до третьей базы. Ну, знаешь, как обычно.

Теперь она смотрит пристально, явно ожидая главного. Ну что ж.

— Но проникновения не было… — я делаю паузу для эффекта, — с его стороны, — быстро добавляю, уже с ухмылкой, подбрасывая ей дополнительный повод зависнуть.

Она смотрит на меня ровно, прищурившись, будто пытается понять — я издеваюсь или правда так уклончиво говорю.

— И это всё, что ты собираешься рассказать? Ага, конечно. Выкладывай. Ты бы никогда не позволила мне отделаться такими скудными деталями.

Я смеюсь, потому что она абсолютно права.

— Ты уверена, что твои гормоны выдержат подробности? После твоей брачной ночи и вчерашнего… не факт, что ты готова.

Она устраивается поудобнее, подтягивает ноги на стул, явно готовясь к длинной и сочной истории. Чуть откидывается назад, глаза буквально светятся ожиданием.

— О, я готова.

Ну всё. Сейчас будет гораздо откровеннее, чем я планировала.

Слова сами вырываются наружу — один сплошной, хаотичный поток признаний. Каждый напряжённый момент, каждая неуверенная мысль, каждое спонтанное решение — всё оказывается сказанным. Без фильтров. Без возврата назад.

Когда я заканчиваю, челюсть Джульетты почти на полу, глаза широко раскрыты, лицо чистое потрясение.

— Чёрт возьми, Бри… И как ты себя после всего этого чувствуешь?

Господи, как же я её люблю. Она не подталкивает меня, как какая-нибудь безрассудная подруга, не говорит «давай, вперёд» без раздумий. Нет. Её правда волнует, что я чувствую. Она всегда тонко чувствует эмоции других, и сейчас полностью сосредоточена на мне. От её искренней заботы у меня теплеет внутри, и весь тот хаос, который я только что вывалила, вдруг кажется не таким уж страшным.

— Честно? — спрашиваю я.

Она кивает.

— Всегда.

— Он мне нравится. И это пугает, — признаюсь я. — И, похоже, у меня есть проблемы с близостью. Но всё это не имеет значения, потому что через пару дней я уезжаю… и не планирую возвращаться. Ну, если только это не связано с тобой.

Джульетта наклоняет голову — так, как делает всегда, когда действительно слушает. Она слышит не только то, что я говорю, но и то, о чём умалчиваю. Всё, что я пытаюсь скрыть за бравадой и стенами, которые строила годами. Она смотрит на меня так, будто уже всё знает, будто читала меня с самого начала, а я даже не замечала.

— Что, я лишила тебя дара речи? — пытаюсь пошутить я, но в голосе всё равно проскальзывает дрожь.

Она усмехается.

— Не лишила. Просто… перевариваю.

Будто она уже видела подобный хаос раньше и её это совсем не пугает. Она не торопит меня, не осуждает.

Ну да. Она ведь уже через это проходила.

Я киваю, осознание медленно укладывается в голове.

— Полагаю, ты понимаешь это лучше всех, да?

Её взгляд становится ещё мягче, выражение — тёплым, но понимающим.

— Понимаю. И ещё я усвоила на собственном опыте, что именно то, что пугает нас сильнее всего, чаще всего стоит того, чтобы за это бороться.

Она тянется ко мне, берёт за руку и мягко сжимает её.

— Бри, я видела тебя и на самых вершинах, и в самых тяжёлых падениях. Но я никогда не видела, чтобы ты светилась так, как сейчас, даже несмотря на твою панику.

У меня в горле встаёт ком, и приходится прикусить губу, чтобы не расплакаться. Будто она залезла мне прямо в грудь, достала весь этот хаос… и вдруг сделала его нормальным.

— Это, наверное, просто увлечение. Ну… ты же его видела. Ты вышла замуж за его почти двойника.

Она качает головой.

— Увлечение не пугает до такой степени. Оно не заставляет пересматривать свою жизнь. То, что ты чувствуешь… это настоящее.

Я выдыхаю с раздражением, наполовину смеясь.

— Ну блин. Отлично. Прощай, мой уютный пузырь.

Она приподнимает бровь, а я отмахиваюсь, пытаясь замять тему.

— Давай пока оставим это между нами, ладно? Каллан не делал ничего, что бы показывало, что он чувствует это… так же сильно. Думаю, он просто развлекается.

— Это твоя жизнь, Бри. Я не буду вмешиваться. Разве что сочту это необходимым.

— Засранка, — бурчу я, показывая ей язык.

Она только усмехается и отвечает тем же:

— Очень по-взрослому.

Я закатываю глаза, но она не отступает.

— А если серьёзно, — добавляет она уже мягче, — ты не могла выбрать лучше. Кал отличный парень.

Я выдыхаю — чуть дольше, чем просто случайный вздох.

— Да, знаю, — признаюсь я. — В этом и проблема.

Мы сидим у Роуз на ужине. Нокс заберёт Джульетту по дороге домой. На кухне пахнет жареным чесноком и свежим хлебом, а мой желудок уже готовится к углеводной атаке.

Роуз наклоняется вперёд, буквально сияя от восторга.

— Давайте обсудим имена для малыша!

— О, чёрт, да! — улыбаюсь я. — Я в деле. С чего начнём — с девочки или с мальчика?

— С девочки, — отвечает Роуз без раздумий. — Я почти уверена, что будет девочка.

Джульетта откидывается на спинку стула, скрестив руки, с лёгкой усмешкой наблюдая за нами. Только она умеет выглядеть одновременно терпеливой и откровенно развлекающейся.

Я перебираю варианты в голове.

— Так, имена для девочки. Как насчёт…

— Я не назову её в твою честь, — перебивает Джульетта, сухо, но с привычной ехидностью.

Я смеюсь, поднимая руки.

— Да ладно тебе, Брианна Мари — это же классика!

Роуз переводит взгляд с меня на неё.

— Ну, если что-то классическое, я бы выбрала Грейс или Элла.

— Мне нравится Элла, — задумчиво говорит Джульетта. — Просто, но элегантно.

— Хм… А что, если что-то с характером? Классика, но с изюминкой?

Роуз закатывает глаза.

— Вы невозможны. Это должно быть весело, а не спор о том, будет ли имя звучать как у бунтарки или у королевы.

Джульетта наклоняется вперёд.

— Я слушаю.

Я пожимаю плечами, будто между прочим:

— А как насчёт… Мэйзи?

Стоит имени сорваться с губ, как глаза Джульетты загораются.

— О, мне нравится!

— Ну вот, — ухмыляюсь я. — Есть и характер, и очарование. Мэйзи Маккензи. Звучит же?

— Звучит, — признаёт она.

— А второе имя можно Брианна, — добавляю я с максимально самодовольной улыбкой.

Джульетта откидывает голову назад и смеётся.

— Неплохая попытка, но нет.

Я пожимаю плечами.

— Стоило попробовать.

В этот момент мой телефон вибрирует в руке.

— О, это твой «любовничек»? — поддразнивает Роуз, но я уже смотрю на экран, и внутри что-то сжимается.

— Сильно сомневаюсь, — говорю я… а потом зависаю. — Оу… эм… это он.

— Ответишь? — спрашивает Джульетта.

Я качаю головой, чувствуя, как внутри начинается борьба.

— Не сейчас. Нам ещё нужно обсудить имена для мальчика. И поесть. — Последнее звучит с особым энтузиазмом, потому что я реально голодна. И, если честно, легче думать о еде, чем о Каллане.

Джульетта и Роуз снова погружаются в обсуждение, но моё внимание ускользает. Не то чтобы мне было неинтересно — я полностью вовлечена в выбор имени, но мысли всё равно возвращаются к Каллану. Я стараюсь не зацикливаться. Это же просто одно сообщение, да?

Через час Нокс заезжает за Джульеттой. Я стараюсь держаться, махая им вслед и глядя, как их машина исчезает за поворотом. У них впереди лучший медовый месяц, и я безумно за них рада. Тяжесть в груди не из-за них… а из-за мысли, что я могу не увидеть Джульетту ещё долго.

И это… тяжело.

Я отмахиваюсь от этих мыслей, достаю телефон и смотрю на экран. Сообщение от Каллана. Сердце странно переворачивается. Я на секунду замираю, не зная, чего ожидать. Может, обычное «привет» или «как дела».

Ну как тут можно было отказать?

Она сказала «да». У нас настоящее свидание.

Я сижу за рулём своего пикапа и, кажется, уже минут пятнадцать улыбаюсь как идиот. Обычно я держу себя в руках, но сейчас? К чёрту.

Середина недели, но мне удалось выбить пару выходных, что редкость для меня. Команда на винокурне справится без меня, да и мы с Ноксом всё держим под контролем. Я тот, кто обычно пашет допоздна и встаёт ни свет ни заря, но сегодня всё иначе.

Я предложил ей провести пару ночей в Эдинбурге перед её отлётом. Она скоро уезжает, и я подумал — почему бы не выжать максимум из оставшегося времени? Показать ей ещё немного Шотландии, дать что-то большее, чем просто воспоминание о том, как я теряю голову каждый раз, когда она входит в комнату.

К моему удивлению, она согласилась. Без колебаний.

Я не сказал, где мы остановимся. Пусть это будет частью сюрприза. Наверняка она думает, что я забронировал какой-нибудь пафосный отель с видом на замок или что-то в этом духе.

Я заезжаю во двор Роуз, гравий хрустит под колёсами, когда я паркую машину. Ещё не успеваю выйти, как дверь распахивается — Роуз уже там, с той самой насмешливой улыбкой, жестом приглашая внутрь. Позади неё Бри надевает обувь.

— Привет! — глаза Бри загораются в тот же миг, как она меня замечает. Как будто что-то выключилось. В тот момент, когда её лицо озаряется радостью и восторгом от моего появления, моё сердце начинает биться как-то странно.

— Привет, красавица. — Потом перевожу взгляд на Роуз. — А ты сегодня просто очаровательна.

Бри смеётся, а я только начинаю наслаждаться этим звуком, как получаю ощутимый тычок в руку.

Роуз.

— Ох, ты, — фыркает она. — Думаешь, комплименты спасут тебя за то, что ты её у меня уводишь?

Я усмехаюсь, опираясь о дверной косяк.

— Попытаться стоило.

— Ну, ты прав, — кивает она. — Но на меня это не действует.

Она бросает на меня взгляд «хорошая попытка» и тут же поворачивается к Бри, раскрывая руки:

— Иди сюда, обними меня. Я так рада, что ты была здесь.

Бри закатывает глаза, ухмыляясь, проходит мимо. Я пожимаю плечами и ухмыляюсь Роуз:

— Ты уверена? Я, между прочим, к тебе обращался.

Она фыркает.

— Ага, конечно. Мечтай дальше, любовничек.

Я беру сумки Бри и несу их к машине. Закинув их на заднее сиденье, поднимаю взгляд, и как раз в этот момент Бри отстраняется от Роуз. Она замечает меня, и её губы изгибаются в той самой лёгкой, игривой улыбке, от которой у меня каждый раз ощущение, будто я сорвался с края пропасти.

И я уже улыбаюсь в ответ. Это на автомате. Моя рука сама ложится ей на поясницу, пальцы скользят по ткани, чувствуя тепло её кожи. Казалось бы, просто прикосновение. Но не с ней.

Я всегда думал, что живу ради адреналина — скорости, риска, быстрых решений. Но сейчас, рядом с ней, всё это уже не главное. Источник этого ощущения — она.

Она поднимает на меня взгляд, глаза сияют той самой искрой.

— Теперь готова, — говорит она и, не оборачиваясь, бросает через плечо: — Пока, Роуз!

Я веду её к машине, открываю дверь, и она садится так легко, будто делала это сотни раз. И, может, это глупо, но мне нравится, как это выглядит. Она в моей машине. На своём месте.

Я обхожу капот, сажусь за руль и сразу чувствую её взгляд.

Она первой нарушает тишину:

— Сколько я тебе должна?

Я поворачиваю ключ.

— За что, лесси?

Она немного смещается, её прежняя уверенность слегка тает.

— За отель. Или, где мы там будем.

— Ничего, Солнышко. — Я бросаю на неё взгляд. — У меня есть квартира в Эдинбурге. Я часто там бываю по работе, так что это логично.

Она сжимает губы, будто прокручивает это в голове, решая, устраивает ли её такой ответ.

— Две спальни, — добавляю. — На случай, если ты не захочешь… тесного соседства.

Она наклоняет голову, и я буквально вижу, как она принимает решение.

— А я-то думала, ты захочешь обниматься всю ночь.

Я смеюсь, включая передачу.

— Если будешь хорошо просить — может, и разрешу.

Она смеётся — ярко, свободно. И я мог бы слушать это вечно.

И этот её запах… мёд и дикие розы. Он повсюду. Сложно сосредоточиться на дороге, когда хочется остановиться и…

— Звучит отлично, — перебивает она мои мысли. — И, думаю, вторая спальня нам не понадобится.

— Музыка для моих ушей, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. Я морщусь. Чёрт. Слишком. Смотрю на неё краем глаза, опасаясь, что перегнул.

Но она не против. Наоборот, расслабляется ещё больше. Её телефон звонит. Я замечаю, как её лицо на мгновение кривится, прежде чем она это скрывает.

— Всё нормально?

— Скорее всего, нет, — бормочет она, беря трубку. — Это из больницы.

— Привет, Ли… — она не успевает договорить, как её перебивают. Её плечи напрягаются, спина выпрямляется, пальцы крепче сжимают телефон.

— Нет, я не могу выйти завтра. Я вообще не в стране, — её голос становится резким.

Я бросаю взгляд и передо мной будто другой человек. Нет той лёгкой, дерзкой Бри. Есть напряжение, злость, сжатость в каждом движении.

— Лиза, мой отпуск был согласован несколько месяцев назад. Я вернусь в пятницу.

Голос в трубке становится громче. Я не слышу слов, но вижу, как у неё дергаются пальцы.

— Нет, я не могу найти рейс на сегодня… Вы выписываете мне выговор? За то, что я в отпуске, который был одобрен?

Пауза.

— Ладно. Пока.

Она нажимает на экран чуть сильнее, чем нужно, и кладёт телефон, всё ещё сжимая его в руке. Лицо побледнело, дыхание сбилось.

— Прости, — говорит она. — Не стоило отвечать.

— Не извиняйся. Меня бесит, что кто-то заставляет тебя чувствовать себя вот так.

Она коротко смеётся, но без радости.

— Это Лиза. Моя начальница. Ужасная. Я пыталась перевестись, может, в другую больницу, но пока безрезультатно. А сейчас… не самое подходящее время для смены работы.

— Понимаю. Можешь всё бросить и переехать в Шотландию, — говорю я, вроде как шутя.

Ладно. Не шутя.

Она наклоняет голову, прищуриваясь, будто реально обдумывает.

— В Шотландию? И чем я буду тут заниматься? Стану экспертом по виски, как ты?

У меня медленно расползается улыбка.

— Ну, можно начать с акцента. Это важно для маскировки.

Она тихо смеётся, и напряжение в её плечах постепенно уходит.

— Думаю, с виски у меня получится лучше.

— Честно? Я готов помочь и с тем, и с другим, — говорю я, задерживая на ней взгляд чуть дольше. — Я щедрый парень.

И подмигиваю, чтобы она поняла — я шучу… лишь наполовину.

Она качает головой, и её улыбка снова становится лёгкой и непринуждённой.

— Я подумаю над этим. Только не жди, что я заговорю как хайлендская корова.

У меня вырывается громкий смех.

— Бри… Я много чего в жизни слышал, но это? Я даже не знаю, что это значит, но уже боюсь.

— Я лишила дара речи самого Каллана Маккензи?

— Да не особо, — качаю головой, всё ещё посмеиваясь. — Я просто пытаюсь представить тебя с акцентом хайлендской коровы. Слишком… лохмато звучит, на мой вкус. Каламбур, разумеется.

Она стонет и закатывает глаза, но я замечаю улыбку, которую она пытается скрыть.

— О, да брось. Ты бы любил меня, даже если бы я звучала как животное со скотного двора.

Снова это слово. Любил. Она бросается им так легко, будто это просто шутка. Но у меня внутри от него всё сжимается. Она вообще понимает, что сказала?

— Ты нечто, Солнышко. Думаю, я тебя оставлю, — тихо говорю я, стараясь, чтобы это звучало легко, но правда всё равно проскальзывает.

Я тянусь через консоль и кладу руку ей на бедро. На секунду замираю — каждый нерв вопит, чтобы я не спешил, не испортил то, что между нами зарождается. Чёрт, мне нравится эта женщина. Слишком сильно.

Но прежде, чем сомнения успевают взять верх, её пальцы накрывают мои, мягко переплетаясь с ними. Я бросаю на неё взгляд и этого достаточно, чтобы окончательно выбить у меня почву из-под ног. Не яркая улыбка, нет. Лёгкий изгиб губ… а глаза — глубокие, бесконечные. Ресницы дрожат, дыхание едва сбивается, но этого хватает, чтобы я забыл обо всём.

Я бы отдал что угодно, чтобы сохранить этот момент. Её. Такой.

Через пару часов мы заезжаем на подземную парковку под моим домом. Я купил эту квартиру прошлой осенью, когда дела в Эдинбурге пошли в гору. Тогда это было просто практичное решение — место, где можно остановиться. Но в такие моменты оно оказывается настоящим спасением.

Я глушу двигатель, выхожу и обхожу машину, чтобы открыть ей дверь. С её сумками на плече мы идём к лифту, звук её каблуков отдаётся эхом по бетону.

— Здесь красиво, — говорит она, оглядываясь. — Новое здание?

— Да. Я один из первых, кто купил здесь квартиру.

В лифте я поправляю сумки на плече. Она смотрит на меня с лёгкой насмешкой.

— Ты всегда настаиваешь, чтобы всё нести самому, или это часть твоего обаяния?

Я ухмыляюсь, нажимая кнопку этажа.

— Скажем так: 70 % обаяние, 30 % желание покрасоваться.

Её губы чуть подрагивают.

— Буду знать.

Лифт начинает подниматься, и на какое-то время повисает тишина. Воздух будто наэлектризован. Может, из-за тесного пространства. А может, из-за того, что мы весь день ходим вокруг да около того, что между нами.

Бри перебирает ремешок сумки, но взгляд не отводит.

— Ну что, устроишь экскурсию?

— Зависит от обстоятельств. Ты собираешься вести себя хорошо, лесси?

Она приподнимает бровь, глаза сверкают озорством.

— Абсолютно точно нет.

Господи. Она даже не понимает, что со мной делает.

Двери открываются, и мы выходим в коридор. Тёплый свет ложится на пол, наши шаги гулко отдаются эхом. Я открываю дверь и пропускаю её вперёд.

— Ого… — выдыхает она, оглядываясь. — Здесь потрясающе. И совсем не похоже на твой дом.

Она права. Квартира совсем другая: открытая планировка, тёмные акценты, арочные окна с видом на Дин-Виллидж. Всё современное, стильное, словно со страниц журнала. Полная противоположность тому, что обычно ассоциируют со мной.

Я облокачиваюсь о косяк, наблюдая за ней.

— Спасибо, лесси. Куда сумки — в гостевую или ко мне?

— К тебе, — отвечает она без раздумий, уже скидывая обувь и проходя дальше.

Я невольно ухмыляюсь. Она ведёт себя так, будто уже дома. И, чёрт возьми… это ощущается правильно.

Оставив её вещи в спальне, я возвращаюсь и нахожу её на диване — она развалилась, закинув ноги на столик, с той самой дерзкой улыбкой.

— Так вот как живёт твоё альтер эго?

— Ага, — пожимаю плечами, опускаясь в кресло напротив. — Настоящий я предпочитает коробки из-под пиццы и носки без пары, но… имидж.

Она смеётся, глаза мягко щурятся.

— Конечно. Но серьёзно, здесь очень красиво.

Её взгляд скользит к книжному шкафу, занимающему целую стену.

— Я не знала, что ты такой интеллектуал.

Я откидываюсь назад, вытягивая ноги.

— Не афиширую. Надо же сохранить загадку, лесси.

— Поверь, — говорит она, оглядывая интерьер, — уют — не то слово, которое приходит в голову. Скорее… опасно идеально.

Я усмехаюсь.

— Так и задумано. Держит людей в тонусе.

Она щурится.

— Или отпугивает.

— Я так и сказал, — подмигиваю я.

Её смех становится мягче, она подтягивает ноги под себя.

— Во сколько у нас эта призрачная экскурсия?

— Только после темноты. Есть время отдохнуть. Закажем еду перед выходом?

— Отлично. Можно я освежусь? Заказывай что угодно, я не привередливая.

— Конечно. Твои вещи в моей комнате, первая дверь слева. Ванная там же.

— Спасибо, — улыбается она и уходит по коридору.

И когда она уходит, ну… нет смысла притворяться, что я не замечаю, как покачиваются её бёдра или как её джинсы идеально облегают фигуру. Невозможно не смотреть. Чёрт, я бы бросил вызов любому мужчине на свете — попробуй удержаться.

И мой разум тоже ведёт себя не лучшим образом. Воображение разыгрывается, рисуя, как её мягкие, гладкие бёдра обвиваются вокруг моей талии. Ещё лучше — чувствовать её вкус и слышать, как она стонет моё имя, теряя контроль у меня на языке.

Я провожу рукой по волосам и медленно выдыхаю. Она там, в коридоре, доверяет мне быть джентльменом, а я тут позволяю своему воображению брать верх.

Я бросаю взгляд в сторону коридора, наполовину ожидая увидеть её там, готовую поймать меня на моих далеко не джентльменских мыслях. Видимо, такова цена того, что тебя чертовски тянет к кому-то. Мой мозг работает на полной скорости, в то время как тело будто застряло в замедленной съёмке.

Чёрт возьми, это самая красивая ванная, в которой я когда-либо была. Стены и пол покрыты тёмным мрамором, создавая какую-то нереально роскошную атмосферу, а подвесная раковина с огромным круглым зеркалом с подсветкой выглядит так, будто сошла со страниц журнала. А ещё есть просторная душевая без рамок, которая буквально умоляет ею воспользоваться. Честно, это место затмевает любой спа, в котором я когда-либо была.

К тому моменту, как я заставляю себя оторваться от своего нового любимого места в квартире, до меня доносится запах трав и специй. Этого достаточно, чтобы у меня заурчал живот, и я иду на аромат по коридору.

— Что это за потрясающе вкусный запах? — кричу я, заворачивая за угол на кухню.

Каллан стоит у стойки, распаковывая бумажные пакеты, набитые контейнерами с едой навынос. Он оглядывается через плечо, и на его лице уже появляется фирменная ухмылка.

— Надеюсь, ты любишь тайскую кухню, — говорит он небрежно. — Я взял всего понемногу. Не знал, чего тебе захочется.

На столе появляется контейнер с пад-тай, за ним — миска зелёного карри, которое выглядит так, будто способно затмить все остальные карри.

— В другом пакете ещё есть. Я просто пока не открыл его.

— Пока, значит? Ты прям расстарался. Это твой хитрый способ сделать так, чтобы я была слишком сыта, чтобы уйти?

Он бросает на меня усталый взгляд, но я замечаю, как уголок его губ дёргается. Меня не проведёшь. Он делает вид, что раздражён, но я прекрасно вижу правду.

— Я просто шучу, — быстро добавляю я, отмахиваясь, пока он не успел ничего сказать. — Тебе повезло. Я люблю тайскую кухню. Всё выглядит отлично.

Его плечи немного расслабляются. Для парня, который носит невозмутимость как знак отличия, это даже мило, насколько он внимателен.

Я беру понемногу всего, и моя тарелка быстро превращается в нечто, что можно описать только как тарелку мечты. Стоит мне попробовать первый кусочек, как вкусовые рецепторы взрываются острыми и кисло-сладкими фейерверками. Кто-то явно поколдовал на кухне.

Я делаю паузу, стараясь не выглядеть полной дикаркой, прикрывая рот рукой и борясь с желанием говорить с набитым ртом.

— Мм, вау, — выдавливаю я, проглотив. — Это, пожалуй, одна из лучших тайских кухонь, что я пробовала.

— Ещё бы, — говорит он. — Я всегда заказываю отсюда, когда бываю в Эдинбурге. — Он откусывает от своей порции и кивает, будто каждый раз это одинаково потрясающе. — У них есть всё: сладкое, острое, солёное. Они точно знают, что мне нужно.

— Требовательный, да?

— Не-а, — отвечает он, откидываясь на спинку стула. — У меня просто есть стандарты.

Я фыркаю.

— Ну да, давай назовём это так.

Он усмехается, качая головой, и возвращается к еде, а я не могу не улыбнуться. Всё кажется таким лёгким и естественным, будто это самая обычная вещь в мире — сидеть здесь, делить еду и подшучивать друг над другом.

— Ты всегда так много заказываешь? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Только когда пытаюсь кого-то впечатлить.

Моё сердце пропускает удар, и я сразу говорю себе расслабиться. Это просто Каллан. Уверенный, игривый и, скорее всего, говорящий это, чтобы вызвать реакцию. Но то, как он это произносит, словно это очевидный факт, заставляет тепло разлиться по моим щекам.

Я должна отшутиться, но мой мозг уже решил пробежать марафон.

— Ну… это работает.

— Хорошо, — его голос становится ниже. — Потому что у меня в запасе есть ещё пара козырей.

И в ту же секунду мой пульс резко ускоряется.

— Чёрт возьми, Каллан, — бормочу я, расхаживая по комнате и оглядываясь через плечо, кажется, уже в сотый раз. — Я сегодня точно не усну.

Мы вроде как должны успокаиваться перед сном, но мой мозг и не думает выключаться. Нервы на пределе после всех этих жутких историй и той мрачной экскурсии. Хотя всё уже закончилось, тревожное ощущение никуда не делось. Клянусь, у меня за спиной будто висит какое-то странное, тяжёлое давление, словно кто-то стоит там и дышит мне в затылок. И совсем не в том смысле, который бы мне понравился.

Каллан, конечно, ухмыляется так, будто отлично проводит время.

— Ну, по крайней мере, ты будешь не одна. Разве гид не говорил что-то про ночных «гостей», которые любят зависать рядом с теми, кто не спит? Может, тебе повезёт.

Он делает паузу ради драматического эффекта, явно наслаждаясь устроенным хаосом. А затем, когда мне кажется, что хуже уже не будет, он подмигивает:

— Или, знаешь, можно просто оставить свет включённым. Говорят, призраки боятся ламп.

— Очень смешно, — сухо отвечаю я, хотя изо всех сил сдерживаю смех, потому что его самодовольная подача раздражающе идеальна. — Ну, теперь тебе со мной разбираться.

— Ты хочешь сказать, что эта общительная, дерзкая мисс Солнышко боится призраков?

Я закатываю глаза, но не могу полностью скрыть нервный смешок.

— Я не боюсь призраков, — говорю я, стараясь звучать увереннее, чем чувствую себя на самом деле. — Я просто… уважаю их. И сегодня они определённо заслужили моё уважение.

Он смеётся тем низким, дразнящим смешком, от которого у меня всё внутри переворачивается.

— То есть, если призрак сейчас постучит в дверь, ты не скажешь: «Эй, заходи, у меня есть вкусняшки!»?

Я бросаю на него взгляд, хотя сердце уже колотится в том самом нелепом ритме, когда хочется одновременно стукнуть его и целовать до потери сознания.

— Я бы предложила ему печенье, — отвечаю я. — Но только если он пообещает перестать шептать мне на ухо. И, желательно, держаться на другой стороне комнаты.

— Ты нечто, — ухмыляется он. — Я уже говорил, что хотел бы оставить тебя рядом? Потому что если нет — то точно сказал бы сейчас.

Отлично. Теперь я таю. Прекрасно.

Я заставляю себя звучать спокойно, но внутри полный хаос. Соберись, Бри.

— О, значит, ты хотел бы оставить меня себе? — поддразниваю я, стараясь держать голос лёгким. — А я-то думала, я просто временное развлечение.

Он не теряет ни секунды. Чуть наклоняется ближе, так, чтобы каждое слово попадало точно в цель. Его взгляд встречается с моим, внезапно серьёзный, и у меня перехватывает дыхание.

— Ты гораздо больше этого, Солнышко. Надеюсь, ты уже это понимаешь.

И в этот момент я забываю, как вообще формулировать мысли. Что в этом мужчине такого, что всё вокруг начинает двигаться словно в замедленной съёмке? Он умеет делать всё слишком настоящим, и теперь я застряла между желанием раствориться в этом и убежать как можно дальше.

Я так долго держала всё на расстоянии, а он просто разрушает все мои стены несколькими словами.

— Каллан, я… — слова застревают в горле, запутываются во всём, что я боюсь произнести. Что я вообще могу сказать? Что влюбляюсь в него сильнее, чем когда-либо думала? Что мысль об отъезде через несколько дней разрывает меня на части?

Слова не приходят. Совсем не те, что нужны. Поэтому я делаю то, что уже делала рядом с ним не раз. Я наклоняюсь вперёд, находя его губы своими, надеясь, что этот поцелуй скажет то, на что у меня не хватает слов.

Его руки ложатся мне на бёдра, притягивая ближе, и я чувствую его всем телом. Его губы мягкие, но настойчивые, и когда его язык касается моего, это медленно и осторожно, словно он хочет, чтобы я прочувствовала это. По-настоящему. И я чувствую. Каждую секунду. Каждое движение. Это всё, что я не могу сказать, всё, в чём боюсь признаться, заключённое в одном коротком моменте близости и в том, как он держит меня.

Я могла бы попытаться всё это объяснить. Сказать себе, что это просто химия или отвлечение. Но когда его губы на моих, я понимаю, что это неправда.

Я таю в нём, когда поцелуй становится глубже, отчаяннее, словно мы оба понимаем, что нельзя терять времени. Его руки скользят по моей спине вниз, и в одном плавном движении он легко поднимает меня. Внезапная близость и сила его хватки пробегают по мне разрядом. Пульс резко ускоряется, не поспевая за всем, что он заставляет меня чувствовать.

Мои ноги сами обвиваются вокруг его талии, тело отвечает на каждое его движение, на каждый сдвиг. Между нами не остаётся ни сантиметра и ни капли сомнения. Только жар и всё, что я так долго пыталась сдерживать, вырывается наружу в поцелуе, который говорит всё.

Он несёт меня к кровати, ни на секунду не прерывая поцелуй. Я цепляюсь за его плечи, пока он идёт, его тело прижимается к моему именно так, как нужно.

Когда мы, наконец, достигаем края кровати, он осторожно укладывает меня, словно боится, что я могу сломаться, не до конца уверенный, насколько далеко можно зайти, чего я хочу и в чём нуждаюсь. В его движениях есть нежность — он будто считывает меня, ждёт моего сигнала. Его тело накрывает моё, тепло и сила мышц, его возбуждение прижимается к моему бедру.

У меня перехватывает дыхание, и я пытаюсь справиться с внезапной, неприятной волной паники, поднимающейся из глубины живота.

Я столько раз представляла его надо мной и думала, каково это — чувствовать его так близко. А теперь, когда это происходит на самом деле, это почти ошеломляет. Его тело тёплое и сильное, прижимает меня к кровати, и на короткое, пугающее мгновение мне кажется, что я в ловушке.

Не из-за него. Он не делает ничего плохого. А из-за внезапной паники, которая резко подступает к горлу, беспощадная и стремительная.

Нет, нет, нет. Чёрт возьми, только не снова.

Мой разум лихорадочно пытается сопоставить фантазии с реальностью. Я хочу этого. Я хочу его. Но моё тело всё ещё не верит, что я в безопасности.

Почему я боюсь?

Потому что я была только с одним человеком.

Потому что этот человек должен был меня защищать, и не сделал этого.

И теперь, даже несмотря на то, что прикосновения Каллана осторожны, а его взгляд добрый, моё тело всё равно колеблется.

Я заставляю себя медленно вдохнуть, стараясь устоять перед бурей, которая пытается меня накрыть. Мысли спутаны, разбегаются в разные стороны. Часть меня хочет отстраниться, даже когда остальная отчаянно тянется ближе, хочет сократить расстояние, дотянуться до той связи, которой я так жажду.

— Эй, — его голос глубокий и спокойный, словно спасательный круг, прорезающий хаос в моей голове. — Не спеши.

Я киваю, пытаясь проглотить ком страха. Он рядом. Он терпелив. Он никуда не уйдёт. И хотя напряжение в теле не исчезает полностью, эта мысль хотя бы немного удерживает панику на расстоянии.

И тут в его глазах что-то вспыхивает.

— У меня есть мысль… если ты не против?

Он поднимается, давая мне возможность перевести дух, пока я приподнимаюсь на локтях. Пульс снова ускоряется — уже не от страха, а от любопытства.

— Твои идеи… И что на этот раз?

Не говоря ни слова, он подходит к шкафу. Шорох ткани наполняет комнату, и через несколько секунд он возвращается с двумя галстуками в руках.

— Я всегда терпеть не мог эти чёртовы штуки, — говорит он. — Но, кажется, сейчас они пригодятся.

Я приподнимаю бровь, совершенно не понимая, к чему он клонит. Что он вообще задумал? Мой мозг лихорадочно пытается сложить всё воедино, но получается только огромный знак вопроса.

Он вытягивает руки вперёд, галстуки свисают с его пальцев. Его взгляд встречается с моим, и в ту же секунду игривый блеск в глазах становится темнее, опаснее.

— Свяжи меня.

Жар разливается по телу. Он что, серьёзно? Правда? Вызов в его голосе ясно даёт понять — более чем.

У меня сбивается дыхание.

— Что? — мой мозг всё ещё пытается осмыслить услышанное.

В ответ он лишь медленно, понимающе улыбается, той самой улыбкой, от которой у меня всегда сбивается дыхание и путаются мысли.

— Ты слышала, — говорит он мягко, почти лениво, но в голосе чувствуется напряжение.

Он слегка встряхивает галстуки, и этот жест делает воздух между нами плотным, почти осязаемым.

— Свяжи меня, — повторяет он. — Ты главная.

Главная? Эта мысль одновременно пугает и будоражит. И что мне с этим делать? Его взгляд ясно говорит — отступать он не собирается. Мяч на моей стороне.

— Ты не серьёзно, — выдыхаю я.

Каллан даже не моргает.

— Ещё как серьёзно.

Блеск в его глазах не оставляет сомнений в том, что он полностью уверен в своём решении.

Я сглатываю, сердце стучит слишком громко. Руки слегка дрожат, когда я беру у него галстуки, пальцы на мгновение касаются его кожи. Шёлк холодный и гладкий — резкий контраст с нарастающим жаром.

— Ладно… — говорю я, голос немного дрожит. Я не уверена, что готова к этому, но чёрт… мне хочется узнать, к чему это приведёт.

Каллан улыбается той самой беззаботной, дерзкой улыбкой, и одним движением снимает рубашку. Ткань скользит по коже, мышцы напрягаются в тёплом свете, когда он устраивается на подушках у изголовья кровати. Он чувствует себя в своём теле абсолютно уверенно и спокойно относится к тому, что будет дальше. Это притягивает.

Я невольно слежу за его движениями. В каждом из них — контроль. Сила. Но сейчас он расслаблен, открытый, словно отдаёт себя в мои руки.

Он так доверяет мне, и это влияет на меня сильнее, чем я ожидала. И… кажется, я понимаю, что он делает.

Глубоко вдохнув, я перекидываю ногу через его бёдра, опускаясь сверху, колени погружаются в матрас. Каллан наблюдает за мной своими пронзительными голубыми глазами, следя за каждым движением, пока я медленно приближаюсь. Сердце колотится так сильно, что, кажется, он должен это слышать, когда я наклоняюсь и осторожно беру его за запястье.

Галстук скользит между моими пальцами, как вода — гладкий и прохладный, пока я обвиваю его вокруг его запястья. Мои движения осторожные, сначала немного неуверенные, но я продолжаю, оборачиваю ткань вокруг его запястья и изголовья кровати. Мягкий шорох ткани — единственный звук между нами.

Под моими пальцами бьётся его пульс, ровный, спокойный, в то время как мой грохочет так, будто совсем забыл, как себя вести.

— Не слишком туго? — шепчу я, бросая взгляд на него.

Каллан смотрит на меня так, словно я только что вручила ему все свои самые сокровенные, никогда не произнесённые вслух тайны. Его зрачки расширены, взгляд тёмный, расплавленный.

— Идеально, — тихо говорит он. — Похоже, ты знаешь, что делаешь.

Я не могу сдержать лёгкую ухмылку.

— Может, и знаю.

Я наклоняюсь через него, моя грудь скользит по его торсу, пока я тянусь к его другому запястью. У него сбивается дыхание, и меня накрывает волна уверенности — я влияю на него не меньше, чем он на меня. Со вторым галстуком я не спешу, намеренно проводя пальцами по внутренней стороне его запястья, прежде чем обвить ткань вокруг него.

Я откидываюсь назад, позволяя взгляду скользнуть по его телу. Каждая открытая часть кожи притягивает внимание — от движения его груди при дыхании до того, как напрягается его пресс, когда он слегка двигается подо мной.

Он полностью в моей власти, и я не могу не отметить, насколько соблазнительно он выглядит в таком положении. Наверное, стоило бы растянуть этот момент, насладиться им медленно… но, зная себя, я уже почти готова потерять контроль.

— Так нормально? — спрашиваю я.

Его губы изгибаются в ухмылке, глаза сверкают с такой интенсивностью, что у меня почти физически возникает желание прикоснуться к нему.

— Более чем, — тихо отвечает он. — Я весь твой, Солнышко.

Его слова прокатываются по мне волной, как смесь желания и странного, пьянящего чувства власти. Нервы растворяются, уступая место нарастающему голоду и почти отчаянному желанию изучить его полностью.

Я провожу кончиками пальцев по его коже, повторяя линии его мышц, наслаждаясь тем, как сбивается его дыхание от моих прикосновений. Не удержавшись, наклоняюсь и оставляю мягкий поцелуй чуть выше его сердца.

Сев обратно, я медленно снимаю с себя топ. Взгляд Каллана темнеет, он жадно скользит по моему телу, когда я расстёгиваю лифчик и позволяю ему упасть. Затем стягиваю джинсы, отбрасывая их в сторону, пока не остаюсь перед ним полностью обнажённой — открытой и уязвимой, но одновременно сильной под его горячим взглядом.

— Чёрт, ты невероятная, — выдыхает он. Его руки напрягаются в попытке дотянуться до меня.

Я снова сажусь сверху, наклоняясь так, чтобы лишь дразняще коснуться его губ своими. Затем немного отстраняюсь, позволяя паузе между нами повиснуть, прежде чем начинаю целовать линию его челюсти.

— Ты так это себе представлял? — шепчу я у его кожи.

Он тихо стонет, дыхание сбивается.

— Я мог только надеяться.

Медленно, нарочито неторопливо, я провожу руками к поясу его джинсов. Поднимаю глаза, встречаясь с его пылающим взглядом, и расстёгиваю пуговицу. Он приподнимает бёдра, помогая мне стянуть ткань вниз, и моё сердце ускоряется при виде его в одних тёмных боксерах, под которыми отчётливо видно очертание возбуждённого члена.

Я отбрасываю его джинсы в сторону, цепляюсь пальцами за резинку его белья и тяну вниз, освобождая. Он резко прижимается к напряжённому животу, и я облизываю губы, чувствуя, как желание растекается теплом где-то внизу живота.

— Ты меня убиваешь, лесси, — хрипло произносит он. — Чёрт, ты даже не представляешь, что я сейчас хочу с тобой сделать.

Я улыбаюсь, ощущая, как во мне поднимается новая волна смелости, и обхватываю его рукой, медленно проводя от основания вверх. Он стонет, его бёдра чуть отрываются от кровати, словно прося ещё.

— Терпение, — шепчу я.

Я наклоняюсь, касаясь его едва ощутимым поцелуем, наслаждаясь тем, как он резко втягивает воздух, как напрягается под моими руками. Я не спешу, дразню, позволяя себе наслаждаться его реакцией, тем, как его тело откликается на каждое моё прикосновение.

Его дыхание сбивается, мышцы под кожей играют, и в этом есть что-то опьяняющее — ощущение власти над тем, кто обычно всегда держит всё под контролем.

— Чёрт, Бри… — выдыхает он, напрягаясь в своих путах. — Ты меня с ума сведёшь.

Я медленно продолжаю, намеренно растягивая удовольствие, позволяя напряжению между нами нарастать, превращая его в почти невыносимое ожидание.

И в этот момент я понимаю — я полностью поглощена этим ощущением, этой властью, этим человеком.

Галстуки — лучшая идея, которая когда-либо приходила мне в голову. Я наблюдаю, как с каждой секундой в ней растёт уверенность, в каждом движении, каждом взгляде. Она словно открывает в себе новую грань прямо у меня на глазах, и я не могу отвести взгляд. В её глазах горит огонь, и я в первом ряду этого зрелища.

Она заглатывает мой член, как будто это её последний ужин, и я вот-вот кончу в её милое горлышко, если она не перестанет.

— Бри, — хрипло выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Ты меня убиваешь.

Она чуть отстраняется, глядя на меня так, что у меня перехватывает дыхание. Мне приходится закрыть глаза — одного этого образа достаточно, чтобы сорваться.

Я больше не собираюсь ей подсказывать. Ей нужен этот контроль. Она ведёт, и это самое притягательное, что я когда-либо видел.

Она медленно отпускает меня, её глаза сияют желанием.

— Мы же не хотим этого сейчас, правда?

Она меняет положение, садясь сверху и дразня. Я хочу только одного — притянуть её ближе, но не двигаюсь. Я должен позволить ей взять всё, что она хочет.

Она наклоняется, её волосы опускаются вокруг нас, словно занавес, и накрывает мои губы поцелуем. Внутри всё вспыхивает сильнее.

— Каллан, — выдыхает она, произнося моё имя почти как молитву. — Ты мне нужен.

Эти три слова почти ломают меня.

В её прикосновениях больше нет сомнений, в её движениях ни капли колебаний. Она больше не спрашивает — она говорит, чего хочет. И знает это точно.

— Ты уверена? — шепчу я, голос хриплый. Мне нужно услышать это ещё раз, увидеть в её глазах.

Даже задавая вопрос, я уже знаю ответ. Она готова. Я хочу, чтобы она поняла — я никогда не буду её торопить, но она может брать от меня всё, что ей нужно, когда захочет.

В ответ она тянется к галстукам, стягивающим мои запястья, ловко развязывая узлы. Когда путы падают, я сжимаю пальцы, наслаждаясь ощущением свободы. Но не двигаюсь. Пока нет.

Я жду, когда она сама даст понять, по-своему, что этот момент настал. И когда она смотрит на меня, приоткрыв губы, я понимаю. Она берёт контроль так, как я никогда раньше не видел.

Бри берёт мои руки в свои и направляет их к своим бёдрам, устраиваясь сверху. Жар её тела ощущается совсем близко, дразняще. Предвкушение проходит через каждую клетку моего тела.

Она не спешит, растягивает секунды, дразнит, и, когда наконец насаживается до конца, из моей груди вырывается глухой стон, пальцы впиваются в её кожу.

Она начинает двигаться медленно, чувственно — это одновременно пытка и наслаждение. Её ладони лежат у меня на груди, она поднимается и опускается, всё глубже вовлекая меня в это ощущение. Я теряюсь в виде её надо мной.

— Бри, — стону я, с трудом сдерживаясь. — Ты… невероятна.

На её губах появляется улыбка. Она знает, какое влияние оказывает на меня. И, чёрт, как же хорошо она этим пользуется. Её движения ускоряются, ритм становится смелее, приближая к грани. Напряжение нарастает, закручиваясь всё туже.

— Такая хорошая девочка. Так хорошо меня принимаешь, будто создана для меня.

Её глаза широко раскрываются, под ними бушует пламя страсти. Похоже, ей нравится похвала.

Мои руки обследуют каждую изгиб и впадинку её тела, запечатлевая всё это в памяти. Я хочу насладиться каждой секундой этого, каждым вздохом и стоном, вырывающимся из ее губ. Она словно видение надо мной, её кожа блестит от пота, глаза полузакрыты от удовольствия.

— Каллан, — тяжело дышит она. — Я почти…

Эти слова заставляют меня сорваться. Я поднимаюсь, обхватывая её за талию и притягивая ближе. Смена положения вырывает у неё резкий вскрик, её голова запрокидывается назад от накрывшего ощущения.

Я зарываюсь лицом в изгиб её шеи, губами скользя по чувствительной коже.

— Ты так глубоко меня приняла, любовь. Бери всё, что тебе нужно. Используй меня.

Её спина выгибается, подаваясь вперёд. Я не могу удержаться — наклоняюсь и захватываю губами её сосок, дразня языком.

Она тихо всхлипывает, её ритм сбивается, и с прерывистым криком она рассыпается в моих руках, сжимая меня так сильно, что это почти выбивает из меня остатки самообладания.

Я крепче прижимаю её к себе, пока она переживает волны разрядки, шепча ей на ухо:

— Вот так, любовь… Ты такая красивая…

Она смотрит мне в глаза — чистое наслаждение отражается в её взгляде, и всё, что удерживало меня, рушится. Я больше не сдерживаюсь. Не могу, когда она смотрит на меня вот так. С последним движением я достигаю пика, пряча лицо у неё на шее, приглушая стоны в её коже, пока тело сотрясают остаточные волны.

Бри цепляется за меня, всё ещё дрожа, её дыхание сбито и прерывисто.

Долгое мгновение мы остаёмся так — переплетённые, будто это единственное место, где всё правильно. Её тело прижато ко мне, тёплое, мягкое, и, клянусь, я мог бы остаться так навсегда.

Затем, медленно, почти неохотно, она поднимает голову с моего плеча. Наши взгляды встречаются, и на мгновение всё замирает. Она открыта передо мной не только телом, но и сердцем. И это выбивает из меня дыхание.

Она доверяет мне. Полностью. И это ощущение рождает во мне почти яростное желание защитить её. Её доверие — бесценный дар, и я клянусь себе, что никогда его не предам.

Её пальцы легко скользят по моей груди, и я поднимаю руку, убирая прядь волос с её лица, проводя большим пальцем по линии её челюсти.

— Ты в порядке?

Она кивает, но её взгляд говорит гораздо больше. Это уже не только о том, что произошло. Это о нас. О том, чем мы есть. И чем можем стать.

Я обхватываю её лицо ладонями, прижимаясь лбом к её лбу.

— Я рядом, Бри, — шепчу я.

Осторожно я меняю наше положение, укладывая её рядом с собой. Мы лежим бок о бок, переплетённые в простынях. Бри легко подстраивается, её тело идеально ложится к моему.

Через минуту она приподнимается на локте, волосы мягкими волнами падают ей на лицо. Она смотрит на меня с чуть смущённой улыбкой.

— Спасибо, — тихо говорит она.

Я изучаю её, пытаясь понять, что скрывается за этим взглядом.

— За что, любовь?

Она на мгновение колеблется, прежде чем ответить, почти шёпотом.

— За это… — пауза. — За то, что понял, что мне нужно, даже когда я сама не понимала.

И всё. Этого достаточно.

Эта фраза бьёт сильнее всего, пробивает ту броню, которой я так долго защищался.

Она права. Я знал. И не потому, что я какой-то особенно чуткий человек. Совсем нет. Я вообще не тот, от кого этого ожидают. Но я наблюдал. Каждый день.

Мы были на разных концах мира, в разных часовых поясах, и всё равно она стала тем человеком, без которого я не мог прожить ни дня. Иногда это были десять минут разговора. Иногда час. Иногда просто сообщение, которое заставляло меня улыбнуться посреди тяжёлого дня.

Эти разговоры стали лучшей частью моей жизни. И только сейчас, услышав её слова, я понимаю, насколько сильно начал нуждаться в них. В ней.

Я влюблён в неё.

Это не просто симпатия или привычка, не только желание защитить, когда ей больно. Это всё сразу. То, как она видит мир. Себя. Насколько она сильная, даже когда сомневается.

Это любовь. И она рушит меня.

Но я не из тех, кто легко говорит такие слова. Не тогда, когда они могут всё изменить. Я не хочу всё испортить.

Поэтому вместо того, чтобы сказать всё, что рвётся наружу, я просто смотрю на неё. Она ничего особенного не делает. Нет громких жестов, нет идеальной улыбки. Она просто есть — настоящая, искренняя.

Мне хочется взять её лицо в ладони и сказать, что она — лучшее, что со мной случалось. Что я разрушу весь мир, если это потребуется, лишь бы защитить её.

Но я этого не делаю.

Я лишь провожу рукой по её щеке, большим пальцем повторяя линию её скулы.

— Тебе не за что меня благодарить, — тихо говорю я. — Я всегда дам тебе то, что тебе нужно.

Её губы чуть приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но не говорит. Просто смотрит на меня так, что я не могу прочитать её мысли.

А потом, спустя мгновение, она наклоняется и оставляет медленный, тёплый поцелуй в уголке моих губ.

Я слегка наклоняю голову, не желая оставлять всё так. Ловлю её губы, углубляя поцелуй ровно настолько, чтобы она поняла — дело не только в этой ночи и не только в том, как идеально она мне подходит, будто всегда должна была быть здесь.

Дело в ней.

Так было всегда.

Я никогда не чувствовала себя такой свободной. Такой живой. Чёрт, на этом этапе я даже не уверена, что вообще когда-либо по-настоящему чувствовала. Я бы позволила этому мужчине разрушить меня всеми возможными способами. Он двигается, смещаясь к краю кровати, и потеря ощущается мгновенно. Жалобный всхлип срывается прежде, чем я успеваю его сдержать, потому что, боже мой, эта пустота невыносима, будто что-то жизненно важное вырвали из меня.

— Тише, Солнышко. — Он легко подхватывает меня на руки, унося в ванную, словно я ничего не вешу. Мой мозг? Где-то исчез. Моё тело? Полностью в его власти.

Он усаживает меня на столешницу, его тепло оставляет призрачный след на моей коже, и я могу лишь смотреть, заворожённо и беспомощно, как он настраивает воду. Терпеливо. Не спеша. Будто у него впереди вечность. Будь это я, я бы уже выкрутила кран на максимум и карабкалась бы на него, как на дерево, но он ждёт, полностью контролируя ситуацию.

Наконец он возвращается ко мне и просовывает руки под мои бёдра. Мои ноги, похоже, живут собственной жизнью — мгновенно обвиваются вокруг него. Я бы, наверное, могла разозлиться на это, если бы не была так чертовски отвлечена тем, насколько идеально он мне подходит.

Как только мы заходим в душ, сомнений не остаётся — второй раунд уже не просто возможен… он неизбежен. Моё тело это знает. Его тело это знает. Да и, кажется, вся вселенная тоже.

Пар окутывает нас, прилипает к коже, пока я наконец не нахожу опору на прохладной плитке. Вода обжигающе горячая, но ощущается как чистое блаженство. Она льётся на нас ровным потоком, скользя между нами и по каждому сантиметру кожи. Я изо всех сил стараюсь не отвлекаться на то, как он выглядит, стоя передо мной — вода стекает по его торсу, по этим бесконечным мышцам, но вот я здесь. Полностью отвлечена. Снова.

Возможно, я пускаю слюни. Этот мужчина просто невероятен.

Я не могу сдержаться. Обвиваю руками его шею, притягивая ближе, потому что мне нужен он. Его губы, его тело — прямо сейчас.

Он стонет мне в губы, и этот звук проходит сквозь меня до самых кончиков пальцев ног. Этот низкий, хриплый звук способен разрушить меня, в лучшем смысле. Когда мне кажется, что я теряю контроль, он отстраняется, его руки медленно скользят вниз по моей спине — так намеренно, что это почти невыносимо. Они останавливаются на моих ягодицах, мягко сжимая.

— Я привёл тебя сюда, чтобы позаботиться о тебе, лесси, — бормочет он. — А не прижимать к стене.

Я не могу сдержать улыбку, хотя пульс гремит в ушах.

— Думаю, меня устроил бы любой вариант.

— Ты ненасытная, — тихо говорит он. И прежде чем я успеваю моргнуть, разворачивает меня.

Его движения уверенные, когда он берёт шампунь, и, клянусь, я вздрагиваю от одного лишь прикосновения его пальцев к моим волосам. Всё так нежно, так бережно, когда он массирует кожу головы.

Я должна раствориться в этом. И я растворяюсь… но где-то под рёбрами появляется мягкая боль. Это слишком мило. Слишком нежно. Моё сердце не успевает за этим, и мне физически больно от мысли, что всё это временно.

Я уеду. У этого есть срок годности, чётко отпечатанный на всём происходящем. И всё же его руки в моих волосах, и он так осторожен со мной.

Мне хочется сказать ему не останавливаться. Продолжать. Продолжать смотреть на меня так, будто я что-то значу. Пусть даже только сейчас. Пусть даже только до того момента, как я соберу вещи и сяду в самолёт.

Я хочу, чтобы это длилось вечно. И немного ненавижу себя за это желание.

Но я не отстраняюсь. Стою, позволяя ему смывать шампунь, его руки двигаются с такой заботой. Он намыливает моё тело медленно и осторожно, и между прикосновениями оставляет поцелуи на плечах, на шее.

И каким-то образом, среди этой тихой боли, я теряюсь в мягкости его поцелуев.

Когда вода наконец выключается, исчезновение его прикосновений кажется слишком резким, но он оборачивает меня тёплым полотенцем и берёт за руку. Я иду за ним в спальню, сажусь на край кровати, сердце всё ещё трепещет, пока он надевает боксеры, и больше ничего.

Боже. Вид его — наполовину одетого и до абсурда сексуального — творит со мной вещи, которые, наверное, должны быть незаконны. Жар вспыхивает где-то внизу живота, и пульс ускоряется там, где ему явно не следует. А он словно ничего не замечает. Бросает на меня лёгкий взгляд через плечо, будто он — самое опасное существо в комнате.

— Держи, лесси. — Он протягивает мне одну из своих рубашек, и моя кожа разогревается, словно я слишком долго была на солнце. Это просто рубашка, но то, как он её даёт… это подарок. Я её не верну. — Надень и приходи в гостиную.

Я уже наполовину растаяла. Скрывать его влияние на меня нет смысла.

— Да, сэр.

Его глаза вспыхивают, но эта ухмылка, о, эта ухмылка, будто у него есть какой-то тайный план, и он уже на два шага впереди, прекрасно понимая, что со мной делает.

Не сказав больше ни слова, он выходит из комнаты, оставляя меня взбудораженной и разгорячённой.

Я надеваю его рубашку и иду следом. Всё ещё пытаюсь перевести дыхание после этого вихря… чего бы это ни было, когда вхожу в гостиную и замираю.

Каллан спокойно заваривает чай, словно это самое обычное дело в мире. Чайник свистит, поднимается пар, и он двигается с такой лёгкостью, будто несколько минут назад мы не пережили самый сногсшибательный секс в моей жизни.

Это вообще реальность? Я моргаю, потому что не может быть, чтобы это было реально. Этот мужчина, который только что разрушил меня — в лучшем из возможных смыслов, теперь делает мне чай. В какую альтернативную вселенную я попала?

Он поворачивается ко мне с кружкой в руке, и время будто замедляется, пока он протягивает её мне. Тепло фарфора проникает в ладони.

Я подхожу к дивану, ноги слегка подкашиваются, укрываюсь пледом и опускаюсь на подушки. И в тот же момент понимаю, насколько всё кажется идеальным. Снаружи деревня и река мерцают в лунном свете. Романтика, да и только.

Он садится рядом, его нога касается моей под пледом. Эта непринуждённая близость заставляет сердце трепетать. Потому что если это реально, то это та жизнь, из которой я никогда не хочу просыпаться.

Он прочищает горло, немного сдвигаясь рядом со мной.

— Я не знаю, как это сказать, но… — Он на мгновение запинается, затем продолжает, понизив голос. — Мы не предохранялись.

Серьёзность в его взгляде в любой другой ситуации, наверное, насторожила бы, но сейчас? Это даже немного забавно. Я не могу сдержать тихий смех. Это так мило, что он переживает. Этот мужчина, который только что довёл меня до края и обратно, теперь волнуется… об этом.

Я улыбаюсь ему, чувствуя, как напряжение немного спадает.

— Всё нормально. Я всё предусмотрела. Если только у тебя нет чего-то, о чём мне стоит беспокоиться…?

— Господи, нет. Нет, совсем нет. — В его голосе слышится чистое облегчение.

— Отлично. — Я улыбаюсь поверх края кружки. — Значит, мы можем повторить это снова, и снова… и снова.

Его глубокий смех наполняет комнату, и прежде чем я успеваю это осмыслить, он притягивает меня к себе. Его рука обвивает меня — сильная, надёжная, и я кладу голову ему на плечо, вдыхая запах кожи и специй, который безошибочно принадлежит ему. Успокаивающий, знакомый, и всё же всегда немного опьяняющий.

Спокойствие накрывает меня, когда я закрываю глаза, а подъёмы и спады его груди под моей щекой заземляют меня так, как ничто другое раньше не могло. Это и есть счастье. Простое, но настоящее. Более настоящее, чем всё, что я чувствовала за долгое время.

Его присутствие — это всё. Отголосок его смеха всё ещё звучит в моей голове, и эта близость между нами, то, как идеально мы подходим друг другу, это просто правильно. Здесь моё место.

Я буду вечно благодарна Каллану за то, что вчера он помог мне расслабиться. Я чувствую себя совершенно новой женщиной. Такой, которую хорошенько… отлюбили. На краю дивана, на кухонной стойке, в душе… и только что — в машине, потому что я не смогла ждать. Честно, я едва не набросилась на него прямо посреди паба. То, как он смотрит на меня, будто готов поджечь весь чёртов мир, лишь бы мне было тепло, этого достаточно, чтобы девушка напрочь забыла о приличиях.

Впрочем, я не жалуюсь.

Однако реальность подкрадывается, как незваный третий лишний, и это мне совсем не нравится. Формально мы не пара, и всё же мысль о том, что завтра я уезжаю, бьёт, как внезапный удар под дых. Неприятно.

Глупо, насколько сильно я хочу остаться. Это притяжение такое мощное, будто всё моё тело уже приняло решение, и просто ждёт, пока мозг догонит. Мысль уйти — это не просто грустно. Это похоже на предательство чего-то, для чего у меня пока даже нет слов.

Я такая дура. Я сама это устроила. Это безрассудно. Трудно не чувствовать, будто я стою на краю чего-то, что могло бы стать намного большим. Я знаю, что должна сделать шаг назад — если бы только мой мозг вообще понимал, что для меня лучше.

Кого я обманываю? Я этого не сделаю.

Мы лежим в постели, и это так же естественно, как дышать. Будто мы делаем это годами и могли бы продолжать ещё миллион лет. Его тело подходит к моему так, словно именно здесь ему и место, наши дыхания синхронизируются без всяких усилий.

И, возможно, именно поэтому я так остро ощущаю, насколько это всё иначе.

С Диллоном, кажется, были признаки задолго до того, как всё пошло под откос. Его вспышки гнева появлялись на пустом месте, когда он пил. Эти ссоры всегда заканчивались тем, что извинялась я — даже когда не была уверена, за что именно. Всё никогда не казалось настолько плохим, чтобы понять, как легко это может перерасти во что-то куда худшее.

С Калланом? В его теле нет ни капли злобы. Ни единой. Я ни разу не слышала, чтобы он повышал голос — даже когда какой-то пьяный идиот пролил половину своего пива ему на куртку. Он просто рассмеялся, будто это пустяк. Всё настолько другое, намного спокойнее. Если бы Каллан был ещё терпеливее, его можно было бы причислить к святым.

И всё же… я уезжаю. Мы так и не поговорили о том, что между нами и что будет потом. Он ждёт, что я что-то скажу? Чёрт. Наверное, ждёт. Этот милый, почти идеальный джентльмен так заботливо ко мне относится, и вместо того, чтобы удивляться, почему это кажется ему нехарактерным, может, мне стоило спросить себя, почему я сама не задумываюсь о большем.

Потом сомнения отступают, и я думаю… а что я теряю? Что самое худшее может случиться, если я пойду ва-банк?

Мы не могли бы оказаться в более уязвимом положении, даже если бы старались. Кожа к коже, переплетённые руки и ноги, тёплый сонный узел. Простыни вокруг нас в беспорядке, его пальцы лениво выводят круги на моей руке.

В груди становится тесно. Не в том страшном смысле, будто у меня сердечный приступ, а скорее так бывает, когда хочешь сказать что-то важное. Что-то, что может изменить всё.

Я не знаю, чего я жду.

— Кал?

Его большой палец на мгновение замирает.

— Мм?

— Можно тебя кое о чём спросить?

— Всегда.

Это слово тяжело ложится между нами. Оно должно успокаивать. Почти успокаивает.

— Что будет, когда я уеду?

Его рука крепче обнимает меня.

— А чего ты хочешь?

— Я не знаю… — шепчу я.

Он немного приподнимается, опираясь на локоть, чтобы посмотреть на меня сверху.

— Брианна…

Я замираю. Брианна? Моё полное имя? Я даже не думала, что он его знает.

Он смотрит на меня с лёгкой усмешкой и чем-то ещё… более напряжённым. Затем его рука касается моего подбородка, приподнимая его, чтобы наши взгляды встретились.

— Хочешь, я сначала скажу, чего хочу я?

Сейчас он будто загипнотизировал меня. Я не смогла бы заговорить, даже если бы попыталась. Всё, на что я способна — кивнуть.

Он тихо смеётся.

— Есть одна красивая американка с золотыми волосами и голубыми глазами, которая умудрилась испортить меня для всех остальных. — Он проводит пальцем по линии моей челюсти, в глазах играет озорство. — Ты определённо отработала свои деньги. Я никогда не встречал никого такого… увлечённого.

Жар заливает мои щёки.

— Ты сейчас серьёзно подшучиваешь над моим сексуальным аппетитом?

— Совершенно верно. — Его улыбка становится откровенно лукавой. — Думаю, мои соседи слышали тебя вчера.

Я шлёпаю его по груди, сгорая от смущения, но смеясь.

— Ты ужасен! Если не ошибаюсь, ты и сам был далеко не тихим.

— Это правда. — Он смеётся, но затем его выражение меняется, становясь серьёзнее. — Я говорил не только о сексе, лесси. Хотя это было… — он целует меня в лоб, — весьма впечатляюще.

Моё сердце сбивается с ритма.

— Тогда о чём ты говорил?

Он глубоко вздыхает.

— О том, что я чувствую рядом с тобой. И о том, что я не готов с этим расстаться.

— Что ты хочешь сказать, Кал?

— Я хочу сказать… — его большой палец проводит по моей нижней губе, взгляд не отрывается от моего, — а что, если этому не обязательно заканчиваться завтра?

— Мне нужно вернуться. Мой рейс…

— Я знаю, что тебе нужно уехать. — Его голос мягкий, но настойчивый. — Я не прошу тебя отменять полёт. Я спрашиваю, можем ли мы попробовать.

Невысказанный вопрос повисает между нами. Я понимаю, о чём он, даже без слов, но часть меня всё же хочет услышать это вслух.

— И что именно ты предлагаешь? — шепчу я, чувствуя, как сердце бьётся так сильно, что он наверняка это ощущает.

Его пальцы скользят в мои волосы, удерживая затылок.

— Я предлагаю, что, возможно, нам не обязательно прощаться. Не навсегда.

Я тяжело сглатываю.

— Отношения на расстоянии — это… сложно.

— Как и большинство вещей, которые действительно чего-то стоят, — отвечает он. — Послушай, я не говорю, что это будет легко, но я готов попробовать, если ты готова.

Конечно, я готова. Как может быть иначе? Я влюблена в этого мужчину.

Это пугает. Прыжок без страховки. Расстояние будет той ещё проблемой. Время неудачное. Логистика — кошмар. Но он здесь, прямо сейчас, его рука в моих волосах, в его голосе — надежда, и я была бы полной дурой, если бы сделала вид, что это ничего не значит.

Даже несмотря на всю неопределённость, это, возможно, самое лёгкое «да», которое я когда-либо говорила.

Я улыбаюсь.

— Я согласна.

Он приподнимает бровь.

— Ауе?[2]

— Ауе.

Он смеётся, и это тепло разливается во мне.

— Слава богу. Я бы не пережил, если бы ты вернулась в Штаты и начала встречаться с кем-то другим.

— О. Ну, это… довольно интенсивный способ сказать, что у тебя проблемы с ревностью.

Его ухмылка — сплошная опасность.

— Лесси, у меня проблемы с эксклюзивностью. Конкретно — мне нужно, чтобы ты была только моей.

Я не теряю ни секунды. Хватаю его за лицо и впиваюсь в его губы, вкладывая в поцелуй всё — страх, тоску и надежду, которые боялась озвучить. Мне нужно, чтобы он это почувствовал.

— Скажи это ещё раз, — шепчу я ему в губы.

— Ты прекрасно всё слышала, любовь.

— Тогда скажи ещё раз, — тихо прошу я.

Он наклоняется ближе, его губы касаются моего уха.

— Ты моя, — произносит он, растягивая каждое слово, будто смакуя его. — Хочешь, я запишу это? Или, может, заверю у нотариуса?

Я смеюсь, прижимаясь лбом к его лбу.

— Вообще-то, отличная идея. Тебе точно стоит так сделать.

Он улыбается.

— Тогда давай закрепим это. Снова и снова. А теперь иди сюда и садись сверху на меня.

Медленная улыбка касается моих губ, тепло разливается по телу, предвкушение скручивается где-то внизу живота.

— Да, сэр, — мурлычу я, уже двигаясь. Принадлежа ему.

Не могу поверить, что мне пора уезжать. Это отстой.

Если быть предельно честной, думаю, я начала влюбляться в него в тот самый момент, как мы встретились, почти год назад. Тогда я всё ещё по уши тонула в своей истории с Диллоном, цеплялась за отношения, которые уже были сломаны. Пыталась починить то, что никогда не должно было снова стать целым. А теперь я стою на краю чего-то, что действительно может стать моим, если я позволю.

Уйти — значит оставить здесь часть себя, которую я уже никогда не верну.

Мне нужно перестать так много думать. Правда нужно. Потому что прямо сейчас он лежит рядом со мной, всё ещё спит, его дыхание ровное, тело тёплое рядом с моим. Это наши последние часы вместе, и я не собираюсь тратить их, застряв в собственной голове.

Он слегка шевелится, его пальцы касаются моих, и я замираю, не желая пока его будить. Я хочу остановить это мгновение, когда кажется, будто мир всё ещё принадлежит мне. Запомнить каждую мелочь — как его ресницы лежат на щеках, эту полуулыбку даже во сне, растрёпанные волосы, в которые я запускала пальцы прошлой ночью.

Правда кричит мне в лицо. У меня заканчивается время.

Его веки дрогнули, он открывает глаза, и на долю секунды выглядит растерянным, всё ещё между сном и реальностью. Потом замечает, что я на него смотрю, и эта сонная, немного глуповатая улыбка расползается по его лицу.

— Что? — бормочет он, голос хриплый после сна, ещё не до конца проснувшийся, но уже полностью сосредоточенный на мне. И от этого моё сердце подскакивает к горлу.

— Ты пускаешь слюни во сне, — дразню я. Конечно, это ложь.

Он хмурится, проводя рукой по губам. Потом до него доходит, и он бросает на меня взгляд, в уголках губ прячется улыбка.

— Ты заноза в заднице, — ворчит он, натягивая одеяло на голову.

Я смеюсь и стягиваю его обратно.

— Ты такой милый, когда ворчишь, ты знаешь?

Он не может полностью скрыть улыбку.

— Хватит флиртовать. Я на тебя обижен.

Как мне вообще это оставить? Как мне оставить его?

Он ухмыляется так, будто весь мир у его ног, а я лежу здесь с бешено колотящимся сердцем, понимая, что время утекает сквозь пальцы. Это слишком.

— Что случилось?

— Ничего, — вру я, качая головой, надеясь, что он не услышит дрожь в голосе. Но он слышит.

Его взгляд становится внимательным, пронизывающим — он читает меня, как открытую книгу.

— Ты снова об этом думаешь, да?

— Может быть. — Я сажусь, сильнее закутываясь в одеяло, пытаясь проглотить ком в горле. — Всё это… твоё отъезд…

— Ты не уезжаешь навсегда, — говорит он так, будто всё просто. — Ты просто… временно переезжаешь. Мы скоро увидимся. А пока я буду закидывать тебя мемами и случайными мыслями, пока ты не начнёшь сходить с ума.

Я выдавливаю неуверенный смешок, но он не доходит до сердца. Боль остаётся. Он старается облегчить это, но мысль об отъезде всё равно кажется непреодолимой.

— Ты говоришь так, будто это легко.

Он притягивает меня обратно, обнимая так, словно пытается удержать рядом. Я позволяю, пряча лицо у него на груди, хотя мысли всё равно крутятся вокруг предстоящего прощания и того, как сильно я уже его боюсь.

— Это не так, — тихо говорит он, и в его голосе такая уверенность, что хочется поверить. — Мы разберёмся. Вот увидишь.

Он звучит так уверенно, но узел в животе не исчезает.

— И ты права, это действительно отстой, — продолжает он, — но ты сейчас здесь. И я могу придумать несколько способов пережить это до следующей встречи.

Я не могу не рассмеяться, напряжение немного отпускает, когда я поднимаю на него взгляд. Он неисправим, и мне это чертовски нравится.

— Да? Например, что-то вроде этого? — дразню я, беря его указательный палец в губы и проводя по нему языком, слегка задерживаясь, наблюдая, как темнеет его взгляд.

Но не успеваю зайти дальше — он переворачивает меня на спину, его движения настолько быстрые, что у меня перехватывает дыхание. Его тело нависает надо мной, тепло между нами словно натянутая струна, искрящаяся с каждым вдохом.

— Хочешь меня дразнить, лесси? — рычит он. — Я покажу тебе, что такое дразнить.

Я только «за». Очень даже.

Я едва успеваю осознать, как его влажный палец скользит внутрь меня, уже готовой, как его зубы задевают чувствительный сосок.

Я запоминаю этот момент до мельчайших деталей, будто сохраняю его в своей личной коллекции воспоминаний. К этому я точно захочу вернуться.

Я сжимаю сумочку на коленях, сидя на пассажирском сиденье в пикапе Кала. Чем ближе мы подъезжаем к аэропорту, тем сильнее ноет сердце.

— Не дай им развести тебя на доплату за место для ног, — говорит Каллан с лёгкой, шутливой интонацией. — Просто займись йогой и научись складываться, как оригами.

Я украдкой смотрю на него, улавливая момент, когда его привычная улыбка на секунду гаснет. Это едва заметно, но я всё равно вижу. Он делает то, что и всегда — шутит, пытаясь разрядить обстановку. Его смех звучит быстро, но в нём есть напряжение, он уже не такой искренний. Сегодня эта маска не работает. Он так же напуган, как и я.

Это почти злит меня, потому что я не хочу, чтобы он уходил в шутки. Мне нужно, чтобы он перестал притворяться, будто это обычное прощание. Я хочу, чтобы он сказал что-то настоящее. Какая-то часть меня даже хочет, чтобы он попросил меня не уезжать и дал причину остаться.

Но это он. И это одна из причин, почему я его люблю. Может, ему легче, чем мне. Может, он уже смирился, пока я пытаюсь понять, как вообще переживу этот уход.

Моё сердце просит остаться, даже если разум говорит, что это невозможно.

Мысли возвращают меня к жизни до него. Удушающий контроль Диллона, постоянный страх, грызущий изнутри, ночи, когда я убеждала себя, что заслуживаю лучшего, но не верила в это. А потом появился Каллан. Всё в нём стало противоядием от того яда, который оставил после себя Диллон. Он заставил меня почувствовать свободу. Заставил почувствовать… что я снова жива.

И теперь мне нужно от этого уйти.

Жестокая ирония судьбы.

Так что нет, я не могу злиться на него за попытки всё облегчить. Я понимаю. Так он держится. Наверное, я делаю то же самое, просто уходя в свои мысли. Даже пытаясь это оправдать, я чувствую, как в груди сжимается от осознания: именно он заставил меня поверить, что я заслуживаю большего. Не просто лучшего, чем Диллон — а лучшего, чем та жизнь, где я боялась чувствовать и рисковать.

Теперь, глядя на него, на его руки, крепко сжимающие руль, на то, как он бросает шутки, словно это рефлекс — я невольно думаю, не такой ли он хрупкий, как и я. Он держит всё внутри. Может, он тоже боится того, что будет дальше.

— Каллан…

— Да?

Я хочу сказать ему, что боюсь возвращаться, что он — единственное, что когда-либо ощущалось как дом, но слова застревают в горле. Если я произнесу это вслух, всё станет только сложнее. Я не уверена, что готова к такому эмоциональному удару.

Поэтому я просто натягиваю улыбку. Маленькую, дрожащую, и, наверное, такую же убедительную, как ребёнок, который притворяется динозавром. Быстро отворачиваюсь, надеясь, что он не заметит, как моё сердце почти разрывается.

— Ничего, — бормочу я.

Гениально.

— Нет. Это не «ничего». Ты не уедешь, не сказав, что у тебя на уме.

Мне даже не нужно смотреть на него, чтобы знать, что он смотрит прямо на меня. Давление заставляет слова вырваться раньше, чем я успеваю их остановить.

— Мне страшно, ясно? — признаюсь я, голос дрожит. — Страшно возвращаться. Страшно, что всё снова станет прежним. Что всё опять развалится. И страшно за… — я неопределённо указываю между нами, — вот это.

Несколько секунд слышно только наше дыхание, прежде чем я продолжаю:

— Я не знаю, как уйти и не чувствовать, будто совершаю самую большую ошибку в жизни. Но я также не знаю, как остаться. Я не могу просто жить в этом… между.

Он на мгновение замирает, затем его лицо меняется — появляется шок. Его губы приоткрываются, но слова не сразу находятся. Взгляд метается между мной и дорогой, эмоции мелькают слишком быстро, чтобы я успела их уловить.

— Я не знал, что ты так чувствуешь, — наконец говорит он. В его глазах нет привычной искры. И эта неуверенность… делает дыру в моей груди только больше. Я не хотела его ранить, но, похоже, именно это и сделала.

— Я не знала, как сказать, — тихо признаюсь. — Ты выглядишь таким… спокойным во всём этом, а я просто… — слова снова ускользают. Я на секунду закрываю глаза, пытаясь выровнять дыхание. — Я не знаю, что сказать, Кал. Мне страшно.

В машине становится тесно. Я не решаюсь посмотреть ему в глаза, но краем взгляда вижу, как он проводит рукой по лицу.

— Ты должна была сказать, — его голос твёрдый, и слова бьют сильнее, чем я ожидала.

Я хочу возразить, сказать, что не знала как, что не была готова открыться, но он прав. И это больно.

— Я знаю, — тихо говорю я, стараясь держать голос ровным. — Но это не так просто. Ты всегда такой… невозмутимый. С тобой странно говорить о… грустном.

Его пальцы сжимаются на руле, костяшки белеют, губы сжаты в линию. Челюсть напряжена, взгляд устремлён вперёд, и от него буквально исходит раздражение.

— Это обидно, Бри, — его голос становится тише, но напряжение в нём никуда не девается. — Я только что сказал, что умер бы, встречайся ты с кем-то другим, и ты всё равно не доверяешь мне настолько, чтобы быть рядом со мной грустной?

Чувство вины накрывает мгновенно. Я никогда не хотела, чтобы он подумал, будто я ему не доверяю.

— Я… не это имела в виду, — выдыхаю я, но сама слышу, как это звучит слабо.

— Тогда что ты имела в виду? Потому что сейчас звучит так, будто ты говоришь, что я не тот, к кому ты можешь обратиться, когда тебе больно.

Я облажалась. И теперь должна всё исправить.

— Это не так, — тороплюсь объяснить. — Просто… ты так легко со всем справляешься. Я не хочу быть той, кто тянет тебя вниз своими проблемами.

На секунду мне кажется, что он сорвётся, но когда он говорит, его голос спокоен. Мне бы уже знать — это не к добру.

— Бри, ты не груз. Ты для меня никогда не «проблема». Не отталкивай меня. И не думай, что мне… всё равно.

Он тянется ко мне, его пальцы касаются моих, и, боже, как мне это было нужно. В тот же миг, как наша кожа соприкасается, знакомое тепло разливается по телу, заглушая хаос в голове. Он крепче сжимает мою руку.

— Я хочу тебя всю. Хорошую, плохую — любую.

Я делаю прерывистый вдох.

— Я обычно не подпускаю людей так близко, — признаюсь я. — Я просто… справляюсь сама.

— Теперь — нет, — твёрдо говорит он. — Если тебе страшно — скажи мне. Если тебе грустно, если ты злишься, чёрт, даже если ты меня ненавидишь — скажи.

У меня нет шансов против этого мужчины. Он говорит всё, что нужно, держит мою руку так, будто я самое ценное, что он когда-либо держал, и смотрит на меня так, будто я повесила на небо чёртову луну.

Наверное, мне стоит сказать что-то глубокое в ответ… но мой мозг? Бесполезен. Всё из-за этого его дурацкого акцента, от которого у меня внутри всё тает.

— Ладно, — шепчу я.

— Ауе?

— Да. Именно ауе, — ухмыляюсь я.

Он медленно выдыхает, его голос становится тише.

— Я тоже напуган, Солнышко. Не думай ни на секунду, что нет. Я просто хотел заставить тебя улыбнуться ещё раз, прежде чем мне придётся смотреть, как ты уходишь.

Ну вот, отлично. Это нечестно. Как мне держаться, когда он говорит такие вещи? Я буквально в шаге от того, чтобы броситься к нему и разрыдаться у него на груди.

И будто чувствуя, что я на грани, он наклоняет голову, уголки губ подрагивают.

— Значит, это была наша первая ссора? — спрашивает он. — Теперь мы должны помириться поцелуем?

Напряжение между нами трескается, давая место чему-то более мягкому, и я смеюсь.

— Да… пожалуй, да.

Звук перчаток, бьющих по тяжёлым мешкам, ритмичный топот ног по настилу — всё это как музыка для моих ушей. Воздух в зале густой от пота и запаха кожи, и сейчас это именно то, что мне нужно. Место, где можно выплеснуть весь этот хаос и сосредоточиться только на следующем ударе.

Чёрт возьми. Я идиот. Она права. Я ни черта не умею обращаться с чувствами. С хаосом я справляюсь, но эмоции? Это та часть, с которой я никогда не умел ни разобраться, ни управиться. И вот я сижу здесь, с эхом её шагов, растворяющимся где-то в аэропорту, и с этой чёртовой болью под рёбрами, которая никак не отпускает.

Потому что она ушла. Я знаю, это не навсегда, но всё равно. Я позволил ей уйти, так и не став тем, в ком она нуждалась.

Дело не только в том, что я уже скучаю по ней. Я хотел, чтобы она знала — на меня можно опереться. Что я буду рядом. Что я выдержу любой шторм, если это даст ей хотя бы секунду защиты. Но я этого не сказал.

Вместо этого я дал ей лишь половину того, что она заслуживает. Делал вид, что мне всё равно, хотя внутри всё кричало схватить её за руку и сказать, что она больше не одна.

Я хочу стать лучше ради неё, потому что для меня это не просто мимолётная интрижка. Это она. Бри. И у неё есть этот особенный смех и взгляд, будто я действительно чего-то стою.

Я втягиваю воздух, но лёгкие почти не наполняются. Всё ещё сжато. Всё ещё тяжело. Отпустить её, не сказав, как много она для меня значит? Это ошибка, которую я чувствую до самых костей.

Мне нужно заглушить эти мысли.

Адреналин — вот ответ. Этот всплеск, эта сырая энергия, которая вытесняет всё остальное из головы. Мне нужно за ним гнаться. Мне нужно двигаться, выбраться из собственной головы, пока она окончательно меня не поглотила.

Дрю, владелец зала и старый друг, который видел меня и на пике, и на дне, замечает меня сразу, как только я вхожу. На его лице уже растянулась довольная ухмылка.

— Давно не виделись, убийца.

Он бросает мне пару перчаток с полки. Я ловлю их, не сбиваясь с шага, натягиваю и сжимаю пальцы в мягкой набивке.

— Да, был занят тем, чтобы не облажаться, — бормочу я, уже направляясь к мешку. Больше ничего говорить не нужно. Моё тело помнит ритм, и меня тянет в него вернуться.

Он лишь приподнимает бровь, явно забавляясь моим тоном.

— Сам знаешь правила. Не халтурь. Груша тебе не ответит.

Я перекатываю шею, несколько раз хрустнув.

— Знаешь, Дрю, жаль, что не ответит. Было бы интереснее.

Не дожидаясь ответа, я подхожу и наношу первый удар по мешку, но этого мало. Кулаки начинают двигаться быстрее, жёстче. Джеб, правый хук, ещё один — груша качается назад, а я снова встречаю его ударом, безжалостно и резко. Каждый удар будто пытается уничтожить неуверенность, злость, беспомощность, которые расползаются под кожей.

— Держи защиту! — голос Дрю прорезает воздух, но звучит как фон. — Ты здесь, чтобы контролировать бой!

Контроль. Точно. Вот за чем я пришёл. Я теряю его во всех остальных сферах своей жизни, но здесь… здесь я могу его удержать. Мои кулаки бьют грушу всё быстрее и сильнее, словно каждый удар может стереть образ того, как она уходит от меня.

Пот льётся по лицу, жжёт глаза, но я лишь смахиваю его. Каждый удар отзывается во мне, и чем быстрее я бью, тем громче стучит сердце. Груша— не враг. Она — не враг. Но, чёрт, я дерусь с чем-то куда большим, чем могу вынести.

Дрю подходит ближе.

— Сосредоточься. Ты ничего не решишь, размахивая руками в пустоту. Хватит позволять мыслям уносить тебя.

Я глухо мычу в ответ и начинаю новую серию ударов. Жжение в мышцах и прилив усилия почти помогают забыться. На секунду есть только груша, сила ударов и первобытный ритм дыхания.

Адреналин накрывает. Временное спасение. Мысли проясняются, мир сужается до силы моих кулаков и острого жжения от каждого удара. Почти достаточно, чтобы поверить, что я снова всё контролирую.

Но страх никуда не делся. Он подкрадывается.

Это ничего не исправит.

— Повеселее, кислая морда.

Я бросаю на Люси свой лучший убийственный взгляд, но он быстро рушится. У неё есть эта способность пробиваться сквозь мою защиту, и, чёрт возьми, на неё невозможно долго злиться.

— О нет, только не взгляд смерти, — дразнит она. — Мне уже начинать писать завещание?

— Тебе повезло, что ты моя сестра, — ворчу я.

— А тебе повезло, что я такая очаровательная, — парирует она и запускает в меня пластиковую ложку.

Я со смехом уворачиваюсь.

— Очаровательно раздражающая — максимум.

Её улыбка медленно гаснет, пока она начинает раскладывать еду на вынос.

— Но если серьёзно… ненавижу видеть тебя таким убитым. Это на тебя не похоже.

Я провожу рукой по лицу. Прошла неделя с тех пор, как Бри уехала домой. Неделя беспокойных ночей и дней, проведённых с телефоном в руке в ожидании звонка. Это не первый раз, когда она уезжает. У неё всегда была своя жизнь, к которой она возвращалась, далеко от моей.

Но в этот раз всё иначе. Она уехала после того, как я держал её в объятиях и запоминал, как её тело идеально подходит моему. После того, как я чувствовал вкус её губ и слышал её стоны. После того, как любил её всеми способами, которые имеют значение.

Она забрала с собой часть меня, и впервые я не понимаю, как быть собой без неё рядом. Это что-то новое для меня, и эта пустота грызёт изнутри. Ненавижу это.

Я достаю из холодильника пару бутылок пива и ставлю их на стол. Люси заявилась с ужином, и самое меньшее, что я могу сделать — это хотя бы изобразить радость от её присутствия. Хотя, если честно, я и правда рад. Она моя сестра и всегда была на моей стороне. Но не нужно быть гением, чтобы понять — компания из меня сейчас так себе.

Она приподнимает бровь, глядя на пиво.

— Что, без вина? Ты прямо умеешь баловать девушку.

Я открываю бутылки и подвигаю одну к ней.

— Радуйся, что вообще что-то получила. Являться без предупреждения — рискованно.

Она смеётся, доставая тарелки и расставляя их с нарочитой аккуратностью.

— Ты бы скучал, если бы я не приходила.

С этим я спорить не стану. Мы едва успеваем сесть за стол, как она прочищает горло — тот самый звук, который кричит: «Мне есть что сказать».

Я делаю большой глоток пива, тяну время, чувствуя, как холодная жидкость скользит по горлу. Но её взгляд прикован ко мне. В нём и любопытство, и ровно столько тревоги, сколько нужно.

— Ну… — медленно начинает она, подбирая слова. — Хочешь поговорить об этом? Или мне продолжать делать вид, что с тобой всё нормально?

Я ставлю бутылку на стол с глухим стуком и провожу рукой по волосам, пытаясь собрать мысли.

— Похоже, ты только что лишила меня варианта с притворством, — бурчу я.

— Отлично, — отвечает она. — Потому что у тебя это ужасно получается.

Я снова провожу рукой по лицу и глубоко вдыхаю.

— Хочешь правду?

Её глаза буквально загораются, когда она наклоняется вперёд.

— Я и так её знаю, — самодовольно говорит она. — Просто хочу услышать, как ты это скажешь.

Я делаю паузу, пытаясь проглотить ком в горле.

— Это из-за Бри.

Она хлопает в ладоши.

— Я знала! — восклицает она. — Я месяцами ждала, когда ты сам до этого дойдёшь.

Я не могу сдержать лёгкий смех, и вместе с ним приходит небольшое облегчение.

— Ты просто невыносима, — бормочу я, качая головой.

— Я пытаюсь помочь, — отвечает она. — А теперь давай, выкладывай. Что случилось?

Я откидываюсь назад, и с каждым словом узел в груди немного ослабевает. Я рассказываю ей всё.

Мы с Бри разговариваем каждый день, пусть даже всего пару минут по телефону между сообщениями. Разница во времени и её работа всё усложняют, но мы справляемся.

Я стараюсь делать это лёгким — шучу, веду себя бодро, даже когда после каждого звонка хочется большего.

Ей не нужно знать, как сильно я ненавижу тишину после того, как мы прощаемся. Как каждое «пока» скручивает меня изнутри. Как я ловлю себя на том, что тянусь к ней ночью и нахожу пустую постель. Как у меня появилась совершенно иррациональная ненависть к часовым поясам.

Поэтому я делаю, что могу. Глотаю эту боль. Стараюсь быть тем, кто заставляет её смеяться, а не тем, кто скучает по ней до жалкого состояния. Держусь за надежду, что однажды вся эта история с расстоянием перестанет ощущаться так, будто я медленно истекаю кровью.

Я до сих пор слышу её голос из нашего сегодняшнего разговора.

— Привет, любовь, — сказал я. — Как ты?

Её голос звучал напряжённо, хоть она и пыталась это скрыть.

— Да как обычно. Занята, но всё нормально.

Слишком быстро. Слишком ровно. Я слышал усталость. Трещины в броне. Я помолчал, понимая, что она не откроется, если чуть не надавить.

— Точно?

Она тихо усмехнулась.

— Я в порядке, Каллан. Правда.

Я знал, что это не так. Чувствовал это в паузах, в том, как она медлила с ответом.

— Тебе не нужно мне врать, Бри. Что происходит?

Долгая пауза. Я слышал её дыхание — медленное, тяжёлое.

— Просто… всего слишком много. Я скучаю по тебе.

Я знал, что ей тяжело, но услышать это… было больно.

— Я скучаю по тебе сильнее, — сказал я, и голос предательски дрогнул. — Не нужно это скрывать.

Её голос снова задрожал.

— Я знаю… Просто не хочу быть такой.

— Ты не такая, Бри, — резко ответил я.

Она замолчала. Я почти чувствовал этот момент между нами. Хотел дотянуться до неё, обнять, всё исправить.

— Я справлюсь, — сказала она наконец.

Но она не справляется. И сколько бы я ни убеждал себя, что делаю достаточно — это не так.

Совсем не так.

— Думаю… мне стоит поехать к ней.

— Ну конечно стоит, — отвечает Люси. — Это же улица с двусторонним движением. Она приехала к тебе — теперь твоя очередь тащить свою мрачную задницу к ней.

Я фыркаю.

— Это больше похоже на двенадцатичасовой перелёт через океан, но ладно, пусть будет «улица».

Я могу шутить об этом, но правда в том, что я бы сорвался хоть сейчас, лишь бы увидеть её.

Это был один из тех дней, когда время будто бежит быстрее, чем ты успеваешь за ним угнаться. С самого момента, как я переступила порог больницы, всё слилось в одно — тревожные сигналы мониторов, срочные вызовы, бесконечный поток пациентов. Прошло всего три недели с тех пор, как я вернулась из Шотландии, но кажется, будто целая вечность. Эйфория той поездки давно исчезла, уступив место постоянному давлению этой хаотичной рутины.

Ноги гудят, и каждый шаг напоминает, сколько я уже прошла без единой передышки. У нас снова не хватает персонала, а значит, всё становится ещё сложнее. Моё тело работает на автопилоте, на последних остатках сил, голова раскалывается.

Я вваливаюсь в комнату отдыха и, полностью вымотанная, опускаю голову на стол. Всего секунда. Только чтобы перевести дух, прежде чем хаос снова затянет меня.

Телефон вибрирует. Я стону — я не проверяла его часами. Чёрт.

Два сообщения от мамы — спрашивает, приду ли я на ужин. Нет, и у меня даже нет сил объяснять почему. Одно от Джульетты — заботливое, она всегда чувствует, когда мне тяжело. Но сообщение от Каллана…

Оно меня ломает.

Я смотрю на экран, и в горле встаёт ком.

Милый, немного глуповатый, и именно то, что мне сейчас нужно… и одновременно то, что вот-вот меня добьёт.

Я невыносимо скучаю по нему.

Прошло три недели с тех пор, как я вернулась домой, и это одновременно кажется вечностью и мгновением. Время превратилось в размытое пятно из бесконечных двенадцатичасовых смен, быстрых перекусов между пациентами и падений в кровать, чтобы проснуться и начать всё заново. Моя заботливая соседка присматривает за Наггетсом днём, иначе я бы окончательно сошла с ума.

Но сколько бы ни было дел — эта пустота никуда не исчезает.

Я ловлю себя на том, что мне отчаянно хочется хотя бы минуту передышки, просто чтобы услышать его голос. Я всё ещё жду, что он зайдёт в дверь, будто просто задержался… хотя он за тысячи километров, по другую сторону океана. Пустота, где должен быть он, только растёт, и я не знаю, чем её заполнить.

В Шотландии уже поздно, но он всегда говорит, чтобы я звонила, когда смогу.

«Неважно во сколько, солнышко. Просто звони», — сказал он недавно, будто знал, что я начну спорить.

Я смотрю на его имя на экране, палец зависает над кнопкой вызова. Ещё секунда и я нажму.

Но приходит сообщение от старшей медсестры.

Я вздыхаю, блокирую телефон и убираю его в карман. Ну конечно. Здесь никогда не бывает тихо.

Я уже собираюсь выйти, когда в комнату заходит моя напарница Зои — вечный источник энергии, даже когда мы все выжаты.

— Куда собралась? Я вообще-то хотела затащить тебя в сплетни, — дразнит она, плюхаясь на мой стул.

— Меня вызвали, — закатываю глаза. — Не дай бог мне пять минут покоя.

Она фыркает.

— Ну ладно. Тогда увидимся после смены.

— Ага, до встречи, — машу я и выхожу.

Шаги быстрые, но мысли нет.

Мне просто нужно услышать его голос сегодня.

Ещё два часа. Всего сто двадцать минут и у меня будет несколько выходных.

Я справлюсь.

— Бри, быстрее! — доносится панический голос из коридора.

Сердце подпрыгивает, адреналин мгновенно включается, и я срываюсь с места. Кроссовки скрипят по плитке, свет ламп бьёт в глаза. Я мчусь в палату.

В палате царит хаос. Голоса перекрывают друг друга, команды звучат поверх пронзительного писка мониторов. Я вхожу и двигаюсь так, будто делала это уже тысячу раз — руки сразу начинают работать точно и уверенно. Каждое движение на автомате, инстинкт. Навыки берут верх, отодвигая всё остальное на задний план.

Нет времени обращать внимание на ноющую боль в ногах или пульсирующую головную боль, которая мучает меня уже несколько часов. Я сосредотачиваюсь, руки остаются уверенными, несмотря на весь этот водоворот вокруг. Я подавляю усталость, которая подступает всё ближе, и мысли, пытающиеся утянуть меня вниз. Дышу ровно.

Одно действие. Одно движение. Один удар сердца за раз.

Минуты тянутся так долго, что кажутся вечностью. Но постепенно всё начинает стихать. Паника в комнате рассеивается, оставляя после себя почти давящую тишину.

Я прислоняюсь к стене, и последствия всего происходящего накрывают меня тяжёлым выдохом. На мгновение я слышу только собственный пульс. По краям зрения на секунду всё расплывается, но я заставляю себя справиться с этим.

Я выхожу в коридор, где жизнь продолжается так, будто ничего не случилось. Медсёстры снуют туда-сюда, пациенты зовут кого-то, привычный гул больницы продолжается своим ритмом.

Но я… будто выпала из него.

С каждым шагом ноги становятся всё тяжелее, словно я иду по густой патоке. Сердце колотится слишком быстро, слишком громко, а руки дрожат так сильно, что мне приходится сжать их в кулаки, чтобы хоть немного унять дрожь.

Подступает головокружение. Мир начинает крениться. Колени подкашиваются.

Я падаю на пол — резко и тяжело, боль вспыхивает вдоль позвоночника. Чьи-то приглушённые голоса зовут меня по имени, но всё звучит так, будто я под водой.

Моё тело будто больше мне не принадлежит. Отстранённое, чужое, словно я наблюдаю за собой со стороны.

Усталость, которую я подавляла несколько дней подряд, наконец требует своё.

И у меня больше не осталось сил ей сопротивляться.

Кажется, будто по мне проехался каток, потом сдал назад и для надёжности переехал ещё раз. Болит каждая мышца, и даже моргать уже слишком сложно.

Я щурюсь на слишком яркий свет ламп, от которого только сильнее пульсирует боль в висках. Мозг с трудом пытается понять, где я вообще.

Жёсткие простыни. Постоянный писк приборов. Резкий стерильный запах…

Стоп. Я что, в больничной палате?

— Господи, Бри. Ты меня до чёртиков напугала.

Я морщусь, поворачивая голову — шея тут же протестует. Рядом сидит Зои. Глаза у неё широко раскрыты, на лице смесь паники и злости, будто она одновременно хочет меня обнять и придушить.

Ах да. Точно. Я же вырубилась прямо посреди коридора. Просто рухнула, как мешок.

— Прости, — бормочу я. — В следующий раз постараюсь не доставлять тебе неудобств.

Она фыркает, но тревога никуда не делась — это видно по её нахмуренным бровям.

— Ты даже в полуобморочном состоянии не можешь без сарказма.

Я слабо улыбаюсь.

— А что поделать? Это моя лучшая черта.

Она тихо смеётся, но почти сразу становится серьёзной.

— Бри, у тебя обезвоживание и переутомление. Ты же сама всё это знаешь.

Она права. Знаю. Я, чёрт возьми, медсестра. Как я могу помогать другим, если сама о себе позаботиться не могу?

— Я в порядке, — говорю я, но сама слышу, насколько это звучит фальшиво.

— Ага, конечно. Именно поэтому ты грохнулась во время смены, — парирует она. — Ты себя загоняешь, Бри. Это ненормально. Ты не в порядке.

Я закрываю глаза на секунду.

— Я знаю. Слишком много дополнительных смен взяла.

Чего я не скажу ей, и никому другому, так это того, что я специально загружаю себя работой, чтобы не думать. Потому что стоит мне остановиться… и все мысли только о нём.

Зои вздыхает, на этот раз мягче.

— Скоро тебя отпустят домой. Я тебя отвезу, — говорит она. — За руль тебе сегодня нельзя.

Я даже не спорю. Сил нет.

— Ладно. Не хочу добавить «ужасный водитель» в список своих недостатков.

Она закатывает глаза, но усмехается.

— Сарказм и самоуничижение. Твои любимые способы справляться.

Я усмехаюсь, но тут же вспоминаю кое-что и резко напрягаюсь. Я так и не ответила Каллану. И маме тоже.

— Чёрт, Зои. Где мой телефон? — я резко пытаюсь сесть, и это ошибка — комната тут же начинает плыть.

— Вот, держи. — Она достаёт его из кармана. — Не переживай, я позвонила твоей маме и сказала, что тебе немного нехорошо. Подумала, ты не хочешь, чтобы она тут устроила вторжение.

— А Каллан?.. — тихо спрашиваю я. Зои всё про него знает. С самого начала. Я даже не пыталась это скрывать.

Она грустно улыбается.

— Я пыталась ему позвонить с твоего телефона, но он не ответил. Сразу автоответчик. Тогда я написала ему сообщение. Надеюсь, ты не против. Я там… ну, максимум пару твоих «горячих» сообщений увидела.

Я ошарашенно открываю рот.

— Зои!

Она пожимает плечами, абсолютно спокойная.

— А что? Не моя вина, что вы переписываетесь как озабоченные подростки.

Я стону, выхватывая телефон.

— Скажи, что ты не открывала ничего лишнего.

— А что именно считается лишним? — ухмыляется она, и я еле сдерживаюсь, чтобы не запустить в неё подушкой.

Я знаю, что она просто издевается, но от этой мысли у меня всё равно скручивает живот. Очень надеюсь, что она не листала слишком далеко. Скажем так… у нас с Калланом был период довольно откровенных переписок и фото. И зная Зои, если бы она увидела что-то такое, она бы уже всё подробно прокомментировала.

Я беру телефон, стараясь выглядеть спокойно, но внутри всё немного падает — новых сообщений от него нет. Впрочем, неудивительно. У него сейчас глубокая ночь.

— Спасибо, — говорю я искренне. Зои иногда сводит меня с ума, но она именно тот друг, который нужен каждому. Особенно когда ты лежишь в больничной койке и стараешься не чувствовать себя полной неудачницей.

— Да не за что, — отмахивается она. А потом её глаза загораются тем самым блеском, который появляется только перед хорошей сплетней. — Так вот, ты не представляешь, что я узнала про Лилу и доктора Роудса…

Я невольно смеюсь, откидываясь на подушки, пока она с головой ныряет в режим «рассказать всё».

Тело будто переехали грузовиком… но хотя бы настроение начинает понемногу приходить в норму.

Зои высадила меня час назад, и я была так близка к тому, чтобы провалиться в блаженный сон. Я приняла душ, надела свою самую удобную пижаму и рухнула на диван вместе с Наггетcом. Моё тело выжато до предела, но, похоже, мозг пропустил эту информацию мимо. Я слишком бодра.

Как раз когда я начинаю растворяться в блаженных объятиях дивана, в дверь стучат.

Уф.

Наггетс тут же вострит уши, и он уже сверлит дверь взглядом, будто по ту сторону стоит сам бугимен. Я тихо усмехаюсь, почесывая его за ушами.

— Спокойно, парень. Давай сначала посмотрим, кто там, прежде чем включать режим защитника.

Он фыркает в ответ, всё ещё не сводя глаз с двери, но нехотя начинает успокаиваться. Я вздыхаю, заранее готовясь к тому, что сейчас произойдёт какая-нибудь ужасная помеха, и медленно подкрадываюсь к двери. Ну так, на всякий случай — вдруг там и правда бугимен. Или, не дай бог, какой-нибудь навязчивый продавец.

Я приоткрываю дверь и замираю.

Что за…

Не может быть. Просто не может быть.

Каллан.

Моему мозгу требуется секунда, чтобы это осознать, но даже тогда я не могу понять, это реально или мои уставшие глаза играют со мной злую шутку.

— Каллан? — шепчу я, почти боясь произнести его имя вслух, вдруг я каким-то образом провалилась в странный сон. Это правда происходит?

Но затем я ощущаю несомненное давление его пальцев на своей коже. Его большие пальцы мягко скользят по моим щекам. Он берёт моё лицо в ладони так, словно боится, что я растворюсь, стоит ему моргнуть. Его взгляд скользит по мне — проверяет, ищет, убеждается, что я не сломана. Я почти теряю контроль, потому что он смотрит на меня так, будто сам может развалиться на части, если со мной что-то не так.

Его голос срывается, слова вырываются потоком, словно всё это время он не дышал.

— Боже, я так переживал. Я не получил сообщение, пока не сошёл с самолёта.

И всё. В ту же секунду, как эти слова слетают с его губ, рыдания, которые я сдерживала три долгие недели, вырываются наружу. Я держала их под замком, прятала под слоями отвлечений с того самого момента, как вернулась домой. Каждый день без него был как жизнь с отсутствующей частью себя.

Я хватаюсь за его рубашку, мои руки дрожат, пока ткань впитывает слёзы, которые я боялась пролить до этого момента.

— Я скучала по тебе… так… сильно, — выдавливаю я, задыхаясь между всхлипами.

Его сильные руки тут же обвивают меня, прижимая ближе, пока он ногой захлопывает дверь позади.

— Иди сюда, лесси, — бормочет он и нежно целует меня в макушку.

В этот момент всё, что выходило из-под контроля, наконец начинает утихать.

— Тебе нужно сесть, — мягко говорит он, направляя меня, но не заставляя.

И он прав. Ноги у меня будто из желе, а квартира маленькая — гостиная всего в паре шагов. Он усаживает меня на диван, а затем, не колеблясь, притягивает к себе на колени. Обычно я бы съязвила насчёт того, что со мной обращаются как с ребёнком, но сейчас у меня нет на это сил. Да и не хочется сопротивляться.

Лежать у него на руках, слышать сильный стук его сердца под своей щекой… Это как наконец вдохнуть после слишком долгого пребывания под водой. Это всё, чего мне не хватало.

— Что ты вообще здесь делаешь? — наконец спрашиваю я, всё ещё не веря.

— Сюрприз?

Я ухмыляюсь, наклоняясь и прижимаясь губами к его шее.

— Вот уж точно сюрприз.

Наггетс, который всё это время молча наблюдал за нами, словно пушистый маленький судья, тихо поскуливает со своего места на полу. У меня немного сжимается сердце от этого звука.

— Ой, чёрт! Бедный Нагги, наверное, совсем запутался, — я протягиваю руку, подзывая его. — Иди сюда, хороший мальчик.

Наггетс подходит, виляя хвостом, и кладёт голову на край дивана. Тело Каллана подо мной напрягается, словно он проглотил палку.

— Ты в порядке?

Он прочищает горло слишком поспешно.

— Эм, да. Всё нормально.

Он не выглядит нормально. Его взгляд прикован к Наггетсу, будто пёс сейчас решит откусить ему лицо. Руки Кала почти застыли, пальцы подрагивают, готовясь к атаке, которой не происходит. Я такого не ожидала. Наггетс с его большими добрыми глазами и висячими ушами безобиден, как маршмеллоу, но очевидно, что Каллана это напрягает.

— Ты… боишься собак?

Его взгляд резко возвращается ко мне, глаза на мгновение расширяются, прежде чем он тяжело выдыхает.

— Ауе. Можно и так сказать.

Я не хочу смеяться, но…

— Ты хочешь сказать, что большой, угрюмый, бесстрашный Каллан Маккензи боится милых пушистиков?

Он морщится, явно недовольный тем, куда заходит разговор. И тут до меня доходит. Я пытаюсь сдержаться, но смех всё равно вырывается наружу.

— Прости, боже мой, прости, — задыхаюсь я между смешками. — Это не смешно, честно. Обещаю, Наггетс не тронет ни волоска на твоей голове. Но, Кал… собаки? Серьёзно?

— Меня в детстве укусила одна, — признаётся он. — Злая тварь.

Ну всё, теперь я чувствую себя последней сволочью.

— Какая порода? Только не немецкая овчарка, надеюсь.

Он быстро мотает головой, опуская взгляд:

— Это был… эм… чихуахуа, — признаётся он.

И тут меня окончательно прорывает.

— Чихуахуа? — выдыхаю я, едва в силах говорить сквозь смех. — Я и не знала, что эти кусатели за лодыжки могут оставлять такие эмоциональные травмы.

Его лицо заливается ярким румянцем.

— Ага, смейся-смейся. Эти мелкие черти куда свирепее, чем ты думаешь. Сплошные зубы и характер.

Я пытаюсь взять себя в руки, вытирая слёзы.

— Прости, правда. Просто… я не ожидала, что ты будешь бояться собаки, которая едва достаёт тебе до колен.

— Потому что они хитрые, — возражает он. — Ты не знаешь, каково это — столкнуться с одним из этих маленьких ублюдков. Они нападают со всех сторон — сплошные зубы и никакого страха. Это настоящая битва характеров.

Я приподнимаю бровь, всё ещё смеясь, но стараясь сохранить хоть каплю серьёзности.

— Битва характеров, значит? И кто в итоге победил, Каллан? Чихуахуа?

— Ага, — бурчит он. — Чихуахуа победил. И не забывай об этом.

Я невольно смягчаюсь, моя улыбка гаснет, когда я встречаюсь с ним взглядом.

— Ну, Наггетс — настоящий лапочка, обещаю. Давай вас нормально познакомим? Вы самые важные мужчины в моей жизни.

Медленная ухмылка расползается по его лицу, когда он с подозрением смотрит на Наггетса.

— Самые важные мужчины, значит? Мне стоит ревновать?

Я смеюсь, качая головой.

— Только если боишься, что он займёт твою сторону кровати. Он любит обниматься.

Каллан наклоняется ближе, его голос становится тихим и дразнящим:

— Не переживай, лесси. Я не собираюсь делить твоё внимание.

— Ты пытаешься меня отвлечь, — укоряю я. — Просто протяни руку и дай ему тебя обнюхать.

Наггетс смотрит на нас, наклонив голову набок. Его большие карие глаза широко раскрыты, будто он пытается понять каждое наше слово.

Каллан неохотно вытягивает руку, пальцы напряжены, словно перед ним не виляющий хвост, а свернувшаяся кобра. Я стараюсь не смеяться, но это сложно, когда он такой… серьёзный.

Но напряжение в его плечах говорит о том, что для него это вовсе не шутка. Я вижу, что он борется не только с неловкостью. Наггетс, не замечая очевидной настороженности Каллана, с энтузиазмом обнюхивает его протянутую руку. Его хвост начинает вилять ещё сильнее, и без всякого предупреждения он оставляет большой влажный лизь прямо на костяшках Каллана.

Я прикусываю губу, наблюдая, как Каллан замирает. Его глаза расширяются от шока, который быстро сменяется отвращением.

— Это что было?

— Ты ему нравишься.

Он переводит взгляд с меня на Наггетса, нахмурившись.

— Так он это показывает? Обслюнявив меня?

Я чешу пса за ушами.

— Это комплимент, поверь.

Каллан вздыхает, качая головой, но я замечаю едва заметную улыбку, тянущую уголок его губ.

— У этого зверя и у меня очень разные представления о комплиментах.

— Правда?

Он задерживает на мне взгляд на секунду, затем снова смотрит на Наггетса, и уголок его рта приподнимается ещё сильнее.

— Пожалуй, ты права. Может, мне есть чему у него поучиться.

Меня совсем не удивляет, когда Каллан наклоняется и, с озорным блеском в глазах, облизывает мою щёку. Я разражаюсь смехом, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Именно это я и имела в виду.

Его ухмылка становится шире, и он явно доволен своим внезапным проявлением нежности.

— Я просто следую примеру Наггетса. Решил попробовать.

Я качаю головой, всё ещё посмеиваясь, и откидываюсь на него.

— Тебе повезло, что я слишком устала, чтобы устроить тебе за это разнос.

Мы погружаемся в уютную тишину. Я устроилась в его объятиях, и моё тело наконец сдаётся тому комфорту и безопасности, которые он мне дарит. Это именно то спокойствие, по которому я так скучала.

— Я так рада, что ты здесь, — шепчу я.

Его губы касаются моего виска в нежном поцелуе.

— Мы можем поговорить о том, что ты загоняешь себя до изнеможения работой?

У меня сжимается живот, и я быстро качаю головой.

— Давай… не будем?

Я правда этого не хочу. Честно. Потому что не уверена, что смогу об этом говорить, не развалившись на части. Я тонула в работе, доводила себя до предела, лишь бы не думать о том, как сильно по нему скучаю. А вдруг это его отпугнёт?

Его обычно беззаботное выражение лица меняется, становится серьёзным. Он смотрит на меня сверху вниз, мягко поглаживая мою руку.

— Бри… что происходит?

Его искренняя забота разрушает последние остатки моей защиты.

— Я скучала по тебе. Очень. Дополнительные смены были хорошим отвлечением. Ну… пока не перестали им быть, — морщусь я.

Его руки сжимаются вокруг меня крепче, притягивая ближе, и я наслаждаюсь тем, как под моей щекой поднимается и опускается его грудь, когда он глубоко вздыхает.

— Я тоже скучал. Больше, чем ты думаешь, — его голос тихий, наполненный виной и тоской. — Но ты не можешь так с собой поступать. Это нездорово.

Я киваю, уткнувшись в него, мой голос почти не слышен:

— Я знаю. — Я замолкаю, борясь с комом в горле. — Но каждый раз, когда я останавливаюсь, перестаю чем-то себя занимать… я думаю о том, как далеко ты, и я боялась… — голос предательски срывается.

Только что перестала плакать, чёрт возьми. И вот опять.

Он слегка отстраняется, приподнимая мой подбородок, чтобы я посмотрела на него.

— Чего боялась, солнышко?

Моё сердце сбивается, и я делаю неровный вдох.

— Что расстояние окажется слишком большим. И что… для тебя это может быть не стоит того.

На его лице мелькает боль, и чувство вины впивается в меня. Хочется всё забрать назад. Нужно забрать.

— Я хоть раз давал тебе повод думать, что это того не стоит? — спрашивает он, голос напряжён. — Что мы не стоим того?

Я качаю головой.

— Нет. Это просто… мои собственные страхи берут верх.

Он большими пальцами вытирает слёзы, которые всё-таки прорвались.

— Послушай меня, Бри, — его голос твёрдый. — Ты стоишь всего. Расстояния, долгих ночей, пропущенных звонков… всего. Я пересёк чёртов океан ради тебя и сделал бы это ещё миллион раз.

У меня в горле ком размером с айсберг. Я почти уверена, что если открою рот, то разрыдаюсь. Вместо какого-то красивого признания выходит только:

— Прости.

— Пожалуйста, не извиняйся, — говорит он. — Мне просто больно знать, что ты снова через всё это проходишь одна… — он чуть наклоняет голову, его взгляд цепляется за мой, будто ищет подтверждение. — Ты можешь мне доверять, да? Я не говорю того, чего не имею в виду. И когда я сказал, что мы справимся с этим вместе, я имел это в виду.

Я киваю, и его слова начинают действовать как магия. Он будто снимает слой за слоем тот страх, под которым я задыхалась, и на мгновение я снова могу дышать. Но, несмотря на это, факт остаётся фактом — я живу двумя разными жизнями.

Есть жизнь без него, где я работаю, существую и заставляю себя проживать дни. Где я просто прохожу мимо собственной жизни, ожидая, когда что-то изменится. И есть жизнь, когда мы вместе — та, в которой я чувствую себя настоящей. Но она мимолётна.

— Эй, — говорит он, вырывая меня из мыслей. — Я здесь. Даже если тебе кажется, что я слишком хорош, чтобы быть правдой.

Я моргаю, совершенно сбитая с толку.

— Что?

Он пожимает плечами, его улыбка становится игривой.

— У тебя такой взгляд, будто ты ждёшь, что всё рухнет. Обещаю, я настоящий. Хочешь, докажу?

Я приподнимаю бровь, уголок губ тянется в улыбке.

— И как же ты это сделаешь?

Он наклоняется ближе, его дыхание тёплое на моей коже, и всё моё тело отзывается дрожью. Его губы зависают в миллиметре от моих.

— Воображаемый парень мог бы сделать вот так?

Он мягко целует кончик моего носа, задерживаясь ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но он наклоняет голову, и его губы скользят по моей щеке, заставляя кожу вспыхнуть. Когда он касается уголка моих губ, весь мир сужается до этого мгновения. Он так близко, и всё же этого недостаточно.

— А так? — шепчет он.

И затем, без лишних слов, его губы наконец накрывают мои.

Поцелуй начинается медленно, но невыносимая тоска прожигает каждую клетку моего тела. Его губы движутся с той же жадностью, что и мои чувства, и удержаться невозможно. Мои пальцы запутываются в его волосах, притягивая ближе, каждая часть меня тянется к нему. Моё тело прижимается к его, будто это единственное место, где я когда-либо ощущалась правильно.

Мне это было нужно. Недели расстояния и пустоты растворяются в ничто, каждую секунду разлуки смывает его тепло и эта отчаянная, почти болезненная близость. Его губы мягкие, но поцелуй совсем не нежный. Он жадный, беспокойный, будто нам всё равно недостаточно друг друга. И я теряюсь в этом. Теряюсь в нём.

Когда мы наконец отрываемся, наши лбы соприкасаются, и мы оба тяжело дышим. И этого всё равно мало.

— Достаточно реально для тебя? — его голос хриплый, но в нём столько нежности, что у меня сжимается сердце.

Я смеюсь, запыхавшись, проводя пальцами по его челюсти и медленно кивая.

— Да, — шепчу я. — Ты очень, очень настоящий.

— Я никуда не уйду, — отвечает он. — Пока ты меня не прогонишь.

Я снова притягиваю его к поцелую. Слов не хватает, чтобы выразить, как сильно я по нему скучала, поэтому за меня говорят губы. И когда он отвечает, уводя меня глубже, каждая частичка этой жажды наконец находит отклик.

Когда мы снова отстраняемся, его пальцы скользят по моей щеке, убирая выбившуюся прядь за ухо.

— По-моему, я только что превратил тебя в лужицу. Признайся. Я незабываем.

— В лужицу? Скромность что, твоё второе имя? — я приподнимаю бровь, сдерживая смех. — Давай без преувеличений. Ты скорее… умеренно запоминающийся.

Его челюсть отвисает от возмущения.

— Умеренно запоминающийся? Я ранен. Я пересёк океан и пережил встречу с твоим зверем, чтобы добраться до тебя.

— Тебе повезло, что ты мне нравишься, — поддразниваю я.

— Лесси, я только что поцеловал тебя так, будто это миссия всей моей жизни, и всё, что я получаю — это «нравишься»?

— Ну… — я нарочно тяну слово, постукивая пальцем по подбородку, будто всерьёз раздумываю. — Полагаю, ты мог бы постараться получше.

Не успеваю я сказать что-то ещё, как он бросается на меня, валя на диван с игривым рыком, от которого по моим венам пробегает всплеск возбуждения.

— Забери свои слова назад!

Я разражаюсь смехом, грудь вздымается, пока я пытаюсь перевести дыхание.

— Ладно, ладно! Забираю! Ты нелепый мужчина!

Я вижу удовлетворение в его глазах, когда он нависает надо мной, всё ещё удерживая меня.

— Вот так лучше. Я знал, что ты одумаешься.

Я качаю головой, мой смех постепенно стихает.

— Ты невозможен.

— А ты застряла со мной, — мягко говорит он, и его голос становится серьёзным, когда он переворачивает нас на бок и обнимает меня так, будто это окончательно и бесповоротно. От этого у меня тепло разливается в груди. — Навсегда, если всё будет по-моему.

Да. Я тоже этого хочу.

Бри свернулась у меня на груди на диване, её голова уютно устроилась под моим подбородком — там, где ей и место. Она вырубилась мгновенно, дышит ровно и спокойно. У меня уже полностью онемела рука под ней, и я клянусь, моя шея вот-вот начнёт протестовать, но я даже не думаю шевелиться. Ни за что не стану её будить.

Её пальцы вцепились в мою футболку, будто она пытается удержаться за меня. Это мило, даже если и больно. Рука сейчас отвалится, шея затекла — я уже чёрт знает сколько держу её под странным углом. Но мне плевать. Я бы лежал так хоть несколько дней, лишь бы она оставалась здесь, со мной, такая спокойная и… ну, более сонная, чем я когда-либо её видел.

Когда я пришёл раньше и увидел, как опустились её плечи и какие тёмные круги залегли под глазами, меня это задело. Её свет будто померк, и мне захотелось что-нибудь разбить. Но даже несмотря на усталость, она всё равно самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Мысли снова и снова возвращаются к нашему разговору, к тому, как у неё дрогнул голос, когда она позволила этим страхам вырваться наружу. Это ранит сильнее, чем я готов признать — то, что она боролась со всем этим одна, пока я был за тысячи километров. Расстояние между нами кажется бесконечной пустыней — широкой, непреодолимой, и у меня ни малейшего понятия, как это исправить.

Я не шутил, когда сказал, что она всё для меня. Я сожгу любые преграды, перелезу через любые стены, сделаю всё, что потребуется, чтобы всё стало правильно. Она этого заслуживает, и я сделаю так, чтобы она это знала.

Прядь её волос падает ей на лицо, и я не удерживаюсь. Осторожно убираю её, стараясь не разбудить. Она чуть шевелится, прижимается ближе, и, чёрт возьми, это бьёт прямо в грудь.

— Я люблю тебя, — шепчу я, хотя знаю, что она не слышит. — Я всё исправлю. Обещаю.

Она тихо вздыхает, и её пальцы сильнее сжимают мою футболку. Я никогда ни к кому такого не чувствовал. Дело не только в том, что она красивая или смешная, или в том, как она сводит меня с ума. Это больше. Я никогда не думал, что смогу так кого-то полюбить. Чёрт, я всегда считал себя тем, кому достаточно лёгких отношений. Даже убеждал себя, что вся эта история про «одного человека на всю жизнь» — сказка. Как же я ошибался.

Мне нужно понять, как сделать так, чтобы это работало. Я могу приезжать чаще, но тогда придётся поговорить с Ноксом. Может, найти работу здесь, в Штатах, но это значит уйти из семейного бизнеса. Не самый простой выбор.

Погружённый в свои мысли, я чувствую, как она шевелится, и её глаза медленно открываются. Она моргает пару раз, прежде чем сфокусироваться на моём лице, и этот мягкий, сонный взгляд мгновенно успокаивает всё внутри меня.

На её губах появляется медленная, ленивaя улыбка, и я понимаю, что смотрю на неё как идиот. И почему-то это заставляет меня чувствовать себя самым счастливым идиотом на свете.

— Привет, — бормочет она. — Долго я спала?

Я целую её в лоб, задерживаясь чуть дольше, чем обычно.

— Пару часов. Как ты себя чувствуешь?

Она моргает, глядя на меня.

— Лучше.

Не успеваю я ответить, как её желудок громко урчит, и я невольно приподнимаю бровь.

— Пойдём, накормим тебя. Тебе понадобятся силы для того, что я для тебя запланировал.

Её щёки заливаются тем самым идеальным румянцем, но в глазах вспыхивает озорная искра, и её улыбка становится по-настоящему хитрой.

— Правда? И что же ты запланировал, мистер Маккензи?

Я встаю, подтягивая её за собой, наши тела соприкасаются, пока я держу её рядом.

— Сначала ужин. А потом… — я понижаю голос, медленно целуя изгиб её шеи, наслаждаясь тем, как она вздрагивает. — Я покажу тебе, как сильно скучал. По каждому. Чёртовому. Сантиметру.

Она тихо ахает, и мне стоит огромных усилий не утащить её прямо сейчас.

— Ну, если так…

Я усмехаюсь, заставляя себя сделать шаг назад.

— Сначала еда, любовь. Не хватало ещё, чтобы ты потом потеряла сознание.

Её ухмылка становится шире, когда она наклоняется ближе, её пальцы скользят по моей груди, оставляя за собой дорожку тепла. Её губы касаются моего уха, и голос опускается до дразнящего шёпота:

— Ты прав. Нельзя слишком отвлекаться.

Отвлекаться? Я в одном поцелуе от того, чтобы полностью потерять рассудок. Эта женщина… Она меня погубит. И я с радостью позволю этому случиться, ещё и улыбаясь. Может, даже скажу «спасибо», когда буду падать в эту бездну.

Мы сидим за моим до смешного маленьким кухонным столом, едим завтрак, который Каллан приготовил ещё до того, как я вообще выползла из постели. И под «едим» я имею в виду, что я ковыряюсь в еде, наблюдая, как он ёрзает, словно белка на кофеине. Его колено подпрыгивает, а пальцы выстукивают целую симфонию по керамической кружке.

— Ты какой-то слишком беспокойный, — говорю я, сдерживая смех, пока его «барабанная партия» набирает темп.

Он замирает и бросает на меня тот самый виновато-знающий взгляд.

— Прости. Я не умею сидеть спокойно.

Я приподнимаю бровь, изо всех сил стараясь сохранить серьёзный тон:

— Что, мой крошечный кондо уже наскучил тебе? Отсутствие средневекового замка и холмов выбивает из колеи?

Его глаза расширяются, будто он правда думает, что я могла обидеться на своё жильё.

— Нет, лесси. Дело не в тебе и не в этом месте, — он неопределённо машет рукой вокруг, и его шотландский акцент становится чуть сильнее. — Дело во мне. Мне нужно чем-то заниматься, даже если просто ходить туда-сюда.

— Я шучу, Кал. Но можем сегодня куда-нибудь выбраться.

— Нам не обязательно куда-то идти ради меня, — говорит он, откидываясь на спинку стула. — Прошло меньше суток с тех пор, как ты упала в обморок на работе. Я вполне доволен тем, чтобы остаться здесь. Особенно после той «тренировки», что я устроил тебе вчера вечером.

Мои щёки мгновенно вспыхивают, и я сужаю глаза, глядя на самодовольную ухмылку, расползающуюся по его до неприличия красивому лицу. «Тренировка» это ещё мягко сказано.

Я прочищаю горло, пытаясь вернуть себе самообладание.

— Ну, сейчас я в порядке. Даже лучше, чем в порядке, — я встречаю его взгляд, и мои губы медленно растягиваются в многозначительной улыбке. — И я не против ещё одной… тренировки.

Его взгляд темнеет, фирменная ухмылка снова трогает губы, когда он наклоняется вперёд, понижая голос до дразнящего бархатного рычания:

— Вот как, солнышко? А я думал, тебе нужно больше времени на восстановление.

Я поднимаю подбородок, выдерживая его взгляд с максимально возможной уверенностью.

— Я крепче, чем выгляжу, Маккензи.

— Правда? Значит, придётся проверить твои пределы.

— Похоже на то, — отвечаю я, стараясь звучать спокойно, несмотря на бешеный стук сердца. В эту игру можно играть вдвоём, но с Калланом я начинаю подозревать, что «выигрыш» — это на самом деле проигрыш. И меня это совсем не расстраивает.

Как только он тянется ко мне, громкий стук в дверь рушит момент, заставляя нас обоих вздрогнуть.

— Бри? Ты дома? Это Зои. Я принесла суп!

Я со стоном опускаю голову на стол.

— Ну конечно.

Он тихо смеётся, откидываясь назад и проводя рукой по волосам.

— У твоей подруги идеальное чувство момента. Не могу дождаться знакомства.

— Бри? — голос Зои звучит снова, уже настойчивее.

Я вздыхаю и встаю со стула. Едва приоткрываю дверь, как Зои буквально врывается внутрь с огромным контейнером в руках и явной тревогой на лице.

— Привет, Зо. Не нужно было, но я правда благодарна.

— Конечно нужно было, — говорит она, уже направляясь на кухню. — Ты вчера на работе в обморок упала, чёрт возьми. Это самое меньшее, что я могла… — она обрывается на полуслове, резко останавливаясь, когда её взгляд падает на Каллана.

Он стоит у раковины, закатав рукава, с мыльными руками, моет посуду, словно какой-то домашний бог.

На секунду слышен только тихий звон тарелок. Потом Зои резко поворачивает голову ко мне, её брови почти исчезают в волосах.

— Эм, Бри? А кто это у тебя тут посуду моет?

Каллан поднимает взгляд — и, конечно же, включает свою фирменную улыбку. Ту самую, от которой у людей отключается мозг. Я закатываю глаза так сильно, что удивляюсь, как они вообще не застряли.

— Ты, должно быть, замечательная подруга Бри, Зои, — говорит он плавно, подходя и обнимая её, будто они знакомы сто лет.

Он явно переигрывает, но выражение лица Зои бесценно. Кажется, ей вот-вот понадобится веер.

— Да вы издеваетесь, — выпаливает она, переводя взгляд с него на меня. — Это Каллан? Ты вчера в обморок упала, а сегодня он тут стоит, выглядя… вот так?

Каллан смеётся, низко и бархатно, прислоняясь к столешнице.

— Я как раз летел к ней с сюрпризом, когда узнал новости. Решил остаться и проследить, чтобы она больше не вытворяла таких номеров.

— Ну ты прямо принц на белом коне, — хмыкает Зои, поворачиваясь ко мне с лукавой улыбкой. — Бри, ты от меня многое скрывала. Вживую он ещё горячее.

— Тсс, не раздувай его эго.

Каллан ухмыляется, явно наслаждаясь происходящим.

— Уверяю, Бри держит меня в тонусе.

Зои фыркает, ставя контейнер с супом на стол.

— Ну да, конечно. Ещё как.

Её глаза блестят от веселья — она явно уже собирает компромат на будущее.

Он прочищает горло, уголки губ всё ещё подрагивают.

— Вообще-то я как раз собирался вывести Бри подышать свежим воздухом. По предписанию врача и всё такое.

— Я не буду мешать, — говорит Зои. — А то я думала, Бри тут одна, а оказывается, волноваться не о чем.

Я усмехаюсь.

— Ага-ага. Но спасибо, что принесла это, — киваю на контейнер.

Она отмахивается.

— Конечно. Напишешь потом?

— Обязательно, — отвечаю я, провожая её к двери.

Закрыв дверь, я оборачиваюсь и вижу Каллана, прислонившегося к столешнице со скрещёнными руками.

— Теперь понятно, почему вы подруги.

Я закатываю глаза, прислоняясь к двери.

— Правда? И почему же?

Он пожимает плечами.

— Она такая же дерзкая, как и ты. Всё сходится.

Я ухмыляюсь, отталкиваюсь от двери и подхожу ближе.

— Дерзкая, да? Это твой вежливый способ сказать «с ней непросто»?

Он наклоняет голову, будто раздумывая.

— Возможно. Но я не жалуюсь.

Я приподнимаю бровь, остановившись в паре сантиметров от него.

— Думаешь, справишься с этим?

Его руки ложатся мне на бёдра, уверенно притягивая ближе.

— Думаю, я уже неплохо справляюсь, солнышко.

Я тихо смеюсь, мои пальцы скользят к его груди, чувствуя ритм его сердца.

— Поцелуй меня, принц. А потом мне нужно собраться — на что бы ты там ни запланировал сегодня.

— Как пожелаете, миледи, — отвечает он с наигранной галантностью. Но когда он наклоняется, в поцелуе уже нет ни капли насмешки.

Его губы накрывают мои, а хватка на моих бёдрах становится собственнической, прижимая меня к нему так, будто он не собирается отпускать. Поцелуй медленный, его язык дразнит мой, сводя с ума. Он не спешит, наслаждаясь каждой секундой и каждой моей реакцией.

Я тихо выдыхаю ему в губы, пальцы сжимаются в ткани его футболки, чтобы удержаться в реальности, даже когда он наклоняет голову, углубляя поцелуй. Мысли растворяются, остаётся только он.

Боже, как же мне не хватало того, как он целует, будто я единственное, что имеет значение, будто он пытается запомнить каждую деталь, каждый вздох, каждую дрожь. Его губы движутся с намеренной интенсивностью, в этом есть и жадность, и нежность, от которых подкашиваются колени. Каждое прикосновение, каждое едва заметное движение разливает по мне тепло, стирая время и расстояние между нами.

Когда мы наконец отрываемся, у меня сбивается дыхание, губы покалывают, а мысли окончательно путаются. Тёмные глаза Каллана впиваются в мои, пылая желанием, из-за которого трудно думать о чём-то, кроме как снова утянуть его в постель и позволить дню исчезнуть.

Но он делает шаг назад, сдержанность в этом жесте одновременно раздражает и трогает.

— Давай, иди собирайся, — говорит он. — Как бы мне ни хотелось держать тебя здесь весь день, немного свежего воздуха нам обоим не помешает.

Я неохотно киваю, хотя всё во мне протестует против расстояния между нами.

— Дай мне пятнадцать минут.

Мы уже какое-то время бродим по местному фермерскому рынку, и энтузиазм Каллана почти заразителен. Он как ребёнок, которого отпустили в кондитерскую — останавливается у каждого прилавка с широко раскрытыми глазами. Его восхищает всё подряд: от баночек с местным мёдом до свечей ручной работы.

В руках у него сумка, набитая до отказа: буханка заквасочного хлеба, банка клубничного варенья и, по непонятной причине, вязаная шапка, которую мне просто необходимо купить. Хотя сейчас май, и я уже изнываю от жары под полуденным солнцем.

Он резко останавливается у лавки, заставленной баночками со специями, и его лицо загорается, будто он нашёл сокровище. Хватая одну, он откручивает крышку и драматично вдыхает аромат.

— Эта пахнет проблемами, — заявляет он, протягивая её мне.

Я беру баночку, смеясь, читая этикетку.

— Каджунская смесь? О да, я прямо вижу, как ты устроишь кухонный пожар с этим.

Он закидывает банку в уже переполненную сумку.

— Или создам кулинарный шедевр. Потом спасибо скажешь.

Я качаю головой, пряча улыбку, наблюдая, как он направляется к следующему прилавку, где тут же заводит оживлённый разговор с продавцом о пчелином воске для свечей. Жизнь с Калланом, понимаю я, точно не будет скучной.

После ещё пары остановок и сумки, которая уже явно на пределе, он виновато смотрит на меня.

— Кажется, я набрал больше, чем могу унести. Готова идти обратно?

— Ага, — отвечаю я, легонько толкая его локтем. — Пойдём разбирать все твои покупки. Хотя я начинаю думать, что нам понадобится вторая кухня, чтобы хранить твою коллекцию специй.

Он усмехается, поправляя сумку на плече, когда мы начинаем идти.

— Всё это часть плана, чтобы ты всегда была сыта, солнышко. Моя бабушка сейчас бы мной гордилась.

— Миссия выполнена, — дразню я. — Хотя мне, наверное, стоит позвонить родителям, когда вернёмся. Я, вообще-то, вчера пропустила ужин.

Он приподнимает бровь, и на его лице появляется лукавая улыбка.

— И какое у тебя будет оправдание? «Простите, мама и папа, я потеряла сознание, а потом появился мой до неприличия красивый шотландский парень и отвлёк меня»?

— Примерно так. Только без «до неприличия красивый».

— Надеюсь, я познакомлюсь с ними?

Я моргаю, глядя на него.

— Ты серьёзно хочешь познакомиться с родителями? Ты вообще кто?

— Это люди, благодаря которым ты стала такой, какая ты есть, — говорит он так просто, будто это очевидно. — Почему бы мне не захотеть с ними познакомиться?

Ну вот, блин. Это было чертовски мило.

Я переплетаю свою руку с его.

— Ну, мой папа любит пошутить, так что готовься к сомнительному юмору.

— Насколько сомнительному? — спрашивает он, глядя на меня с любопытной улыбкой.

— Увидишь, — отвечаю я. — И да, моя мама? Она точно задаст тебе миллион вопросов. Так что можешь заранее продумать свои три главных достижения в жизни — ей будет интересно всё.

Он смеётся, совершенно не переживая.

— Я же справился с тобой, Солнышко. Всё пройдёт отлично.

— Готова? — спрашивает Каллан ровным, спокойным голосом. Полная моя противоположность.

Я шумно выдыхаю.

— Насколько это вообще возможно.

Мы собираемся ехать к моим родителям на ужин, и я вся на нервах. Я отдаю ключи Каллану и сажусь на пассажирское сиденье своего седана. Он садится за руль с пугающей лёгкостью, уверенность буквально исходит от него, когда он выезжает с подъездной дорожки. А у меня ладони вспотели так, что будто прилипли к бёдрам.

Но больше всего меня выбивает его улыбка. Огромная. Та самая, с ямочками, «я-этого-жду-с-нетерпением». Он правда рад этому, и, честно говоря, это меня немного пугает.

— Ты напеваешь, — вдруг выдаю я.

Он бросает на меня быстрый, насмешливый взгляд, его рука легко отбивает ритм на моём бедре.

— Правда? Не заметил.

— И ты… счастлив. Подозрительно счастлив.

Он смеётся, большим пальцем лениво выводя круг на моей ноге, прежде чем снова подстроиться под ритм.

— Ты говоришь так, будто быть в хорошем настроении — преступление.

— Нет, просто… Ты едешь знакомиться с моими родителями, Каллан. Мой папа немного… защитник. Разве тебе не должно быть хоть немного страшно?

Он пожимает плечами.

— Бри, я шотландец. Думаешь, я не смогу обаять строгого отца? У меня есть виски, крепкое рукопожатие и акцент, который делает половину работы за меня. Чего ещё может хотеть мужчина? К тому же у меня есть лучший аргумент, чтобы ему понравиться. Ты.

Мне никогда не приходилось проходить через это «парень знакомится с родителями» во взрослой жизни, и ощущение такое, будто я иду на казнь. А для него? Это просто очередная глава его приключения, и он справляется с этим с той же лёгкой уверенностью, что и со всем остальным.

Он тянется ко мне, его тёплая ладонь накрывает мою, мягко сжимая.

— Эй, всё будет нормально.

— Они могут тебя прожарить, как стейк, — предупреждаю я. Наполовину в шутку.

Он тихо смеётся, и это сразу немного меня успокаивает.

— Солнышко, я сталкивался и с худшим.

— Ага. Ты просто не видел моего отца во время футбольного сезона.

— А, американский футбол. Это тот, где почти не используют ноги и каждые пять секунд останавливаются поболтать?

Я смеюсь и слегка толкаю его в плечо.

— Я знаю, что ты меня троллишь. Хотя ты не так уж и неправ.

Комок в животе немного ослабевает. Глупо, конечно, но этот лёгкий обмен колкостями, этот естественный диалог — именно то, что мне нужно. С ним я не могу долго нервничать.

Он снова смотрит на меня, и на этот раз его выражение становится серьёзнее.

— Если честно… я вижу только тебя. Это единственное, что имеет значение.

Сердце делает кувырок, и напряжение в плечах окончательно отпускает.

— Ты лучший, — говорю я, сжимая его руку.

Но когда мы подъезжаем к дому моих родителей, нервы возвращаются. Клумбы мамы в полном цвету — яркие, живые, но сейчас они кажутся скорее пугающими, чем уютными.

Улыбка Каллана никуда не делась, и когда он поворачивается ко мне, кажется, будто он собирается в большое приключение, а не в потенциально напряжённую ситуацию.

— Готова? — спрашивает он.

Я смотрю на дом, потом на него, моя рука зависает над ручкой двери.

— Наверное, — бормочу я, и это звучит больше как вопрос, чем как ответ.

Он наклоняется и быстро целует меня в висок.

— Не переживай, солнышко. Я разберусь.

— Знаменитые последние слова.

Когда мы подходим ко входной двери, я бросаю на него ещё один взгляд. Он всё так же спокоен — расслабленная поза, уверенное выражение лица. Но прежде, чем я успеваю дотянуться до ручки, дверь распахивается, и на пороге появляется мама с тёплой улыбкой.

— Бри! Каллан! Проходите, проходите.

Момент кажется нереальным, будто я наблюдаю за этим со стороны. Я переступаю порог, и Каллан отпускает мою руку, сразу протягивая свою маме с той самой обезоруживающей улыбкой. Это заставляет меня одновременно гордиться и немного нервничать.

— Миссис Смит, очень приятно наконец с вами познакомиться, — говорит он, его акцент звучит мягко и уверенно, пока он протягивает ей букет цветов, купленный на рынке. — Спасибо, что пригласили.

Мама буквально сияет, уже очарованная.

— Ох, пожалуйста, зови меня Шэннон.

Из кухни доносится уютный запах жаркого, смешанный с ароматом любимых маминых свечей. Всё такое домашнее и тёплое, но у меня от этого только сильнее сжимается живот.

— Дорогой, они пришли! — зовёт мама, и я слышу тяжёлые шаги папы из гостиной.

Он появляется в прихожей в своей классической «защитной» позе. Его взгляд падает на Каллана, и я буквально чувствую, как начинается оценка.

— Ну что ж, — говорит он тоном, в котором едва скрывается вызов. — Значит, ты тот самый молодой человек, о котором мы столько слышали.

Каллан выпрямляется, выглядя как человек, привыкший к таким взглядам.

— Ауе, сэр. Надеюсь, что да, — отвечает он, протягивая руку.

Папа пожимает её крепко.

— Сильная хватка, — замечает он с лёгким одобрением. — Том, кстати.

— Каллан Маккензи, сэр. Рад знакомству.

Я стою рядом с мамой, наблюдая за этим, будто это тонко выстроенные переговоры. Папа слегка прищуривается, оценивая его тем самым взглядом, который я слишком хорошо знаю. И, словно решив проверить ещё немного, спрашивает:

— Спортом занимаешься, Каллан?

Ну вот, начинается.

— Раньше играл в регби, — спокойно отвечает Каллан, ни на секунду не теряясь. — Сейчас в основном смотрю.

Лицо папы тут же оживляется.

— Регби? Всегда думал, что это футбол для тех, кто не боится умереть молодым.

Каллан громко смеётся, его голос звучит глубоко и тепло.

— Ауе, что-то вроде того. Вы смотрите?

К моему полному шоку, папа кивает в ответ.

— Смотрел один матч, когда служил за границей. Половину игры пытался понять правила, но, чёрт возьми, это было захватывающе.

И в этот момент будто щёлкает переключатель. В следующую секунду они уже сидят рядом на диване, оживлённо жестикулируя, пока папа включает подборку лучших моментов регби. Они смеются, перебрасываются шутками про жёсткие столкновения и обсуждают всё так, словно знакомы много лет.

Я застываю в дверном проёме, совершенно забытая, наблюдая за этой сценой. Рот приоткрывается, но слова не находятся. Я моргаю, глядя на маму, которая стоит рядом со мной и выглядит не менее ошеломлённой.

— Что сейчас произошло? — шепчу я почти недоверчиво.

Мама, наоборот, явно довольна.

— Даже не задавайся этим вопросом, милая. Пойдём, мне не помешает помощь на кухне.

Я качаю головой, всё ещё пытаясь осознать, как быстро они нашли общий язык. Иду за ней, но не могу не оглядываться на Каллана и папу. Такое ощущение, будто они знакомы годами, а не минутами.

— Ну что, — говорит мама, протягивая мне миску с салатом, — он кажется очень приятным.

Я тихо смеюсь, всё ещё немного в шоке.

— Да, он правда такой. Но я не ожидала, что папа так быстро к нему проникнется.

Она усмехается, заглядывая в духовку и поправляя температуру.

— Твой отец тает перед любым, кто может поговорить о спорте.

— Да, я уже заметила.

Мама поворачивается ко мне, приподнимая бровь — тот самый взгляд, который всегда означает личный вопрос.

— Ну так скажи, — продолжает она, вытирая руки полотенцем, — как всё проходит? С тем, что он здесь?

Я замираю, чувствуя, как щёки начинают гореть.

— Прошёл всего один день, но я очень рада, что он приехал.

— Он в тебя по уши влюблён, ты знаешь?

Я морщу нос, пытаясь отшутиться.

— Влюблён, да?

Она легонько шлёпает меня полотенцем.

— За те несколько минут, что мы здесь, он уже семь раз обернулся, чтобы на тебя посмотреть.

Я бросаю взгляд через плечо — и правда, Каллан украдкой смотрит на меня, его тёплая улыбка заставляет моё сердце пропустить удар.

Я отворачиваюсь, закатывая глаза, немного смущённая, но всё равно улыбаюсь.

— Вот именно, — бормочет мама.

Я сосредотачиваюсь на сервировке стола, потому что если остановлюсь, придётся признать, что всё это происходит на самом деле. Мои родители, мой парень и я — обычный семейный ужин, совсем не нервный, совсем не напряжённый.

Мама зовёт их, и кухня наполняется звоном тарелок и столовых приборов. Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда Каллан заходит так, будто живёт здесь всю жизнь.

Ну и наглость.

Когда мы наконец рассаживаемся — мы с Калланом с одной стороны, родители напротив, я понимаю, что напряжение в груди ослабло. Либо я наконец расслабляюсь, либо через минуту потеряю сознание от стресса. Надеюсь, первое.

Папа продолжает засыпать его вопросами, а Каллан отвечает на каждый с тем самым своим обаянием. Без заминок, без запинок. Легко и уверенно, будто он был рождён для таких допросов.

— Пахнет восхитительно, Шэннон, — говорит Каллан, накладывая себе еду. — Надеюсь, у Бри есть рецепт. Я слышал, она уже давно пытается довести своё жаркое до идеала.

Я бросаю на него взгляд, но он лишь подмигивает, абсолютно невозмутимый.

— О, конечно! — сияет мама, явно польщённая.

Ага. Понятно, что он делает.

У него это отточено до совершенства — сделать так, чтобы всем было комфортно, чтобы всё шло гладко. И самое лучшее? Это выглядит естественно.

Пока мы едим, Каллан, как всегда харизматичный рассказчик, начинает делиться историями о своих путешествиях. Его глаза загораются, когда он описывает дикую, необузданную красоту Шотландского нагорья. Мама буквально нависает над столом, ловя каждое его слово. Папа, которого обычно трудно пронять, кивает, и его серьёзное выражение лица постепенно сменяется чем-то, очень похожим на уважение.

Сейчас он производит на моих родителей невероятное впечатление. Но прошлой ночью?.. Прошлой ночью он прижимал меня к матрасу, шепча всякие непристойности с тем же самым акцентом и на деле доказывая, что его таланты далеко не ограничиваются рассказами. У него есть редкое умение превращать даже самую собранную и правильную женщину — не то, чтобы я такая, но всё же — в полный хаос, просто потому что он точно знает, что делает… и как это делать.

Я прочищаю горло и заставляю себя снова сосредоточиться на тарелке, стараясь не ёрзать на месте. Ужин с родителями не время для таких мыслей, одёргиваю себя.

Но с тем, как Каллан справляется со всем этим… я невольно начинаю представлять, как ещё он мог бы применить эту уверенность позже. Желательно с меньшим количеством одежды и значительно меньшим количеством разговоров.

— Итак, Каллан, — говорит папа, вырывая меня из моих мыслей. Он делает паузу, откусывая кусок, и переводит взгляд на моего парня. — Чем ты занимаешься?

На лице Каллана мелькает гордость, он выпрямляется.

— Мы с братом управляем семейной винокурней. Уже четвёртое поколение.

Папа кивает, явно заинтересовавшись.

— Звучит впечатляюще. И каково вести семейный бизнес?

Улыбка Каллана сдержанная, но искренняя. Ему комфортно говорить о том, что для него действительно важно.

— Это тяжёлый труд, но он того стоит. В каждой бутылке есть история, часть нашей семьи на каждом этапе процесса.

Я наблюдаю за ним, как он легко отвечает на вопросы папы, как в каждом слове чувствуется его увлечённость. Мне даже не хочется вмешиваться — пусть говорит, сколько хочет. Я хочу, чтобы мои родители узнали его таким, какой он есть.

Но на протяжении всего ужина Каллан не отпускает мою руку. Это мелочь, но то, как он держит её, это постоянное тёплое прикосновение… заставляет меня чувствовать себя центром его мира, даже когда вокруг идёт разговор.

Я замечаю, что ест он левой рукой, и получается у него чуть неуклюже — будто это непривычно, но отпустить мою руку он просто не готов. Это одновременно невероятно мило и слегка забавно — смотреть, как такой уверенный во всём остальном мужчина возится с вилкой, лишь бы не отпускать меня. Усилие лишнее… но сам жест? Он буквально растапливает сердце.

Краем глаза я ловлю взгляд мамы, она внимательно наблюдает за Калланом, пока он смеётся над словами папы. И я вижу, как её настороженность начинает исчезать. Я знаю, она переживала, что я снова откроюсь кому-то. Тем более человеку, который так далеко. Когда я впервые рассказала ей о Каллане, она сомневалась — из-за расстояния, часовых поясов, всей этой неопределённости.

Но сейчас что-то меняется. Осторожность уступает место чему-то ближе к восхищению. Она знает, что он был рядом со мной эти месяцы, как каждый день оставался частью моей жизни, несмотря на расстояние. Как он слушает, старается, заставляет меня смеяться.

Пока Каллан рассказывает очередную историю, её улыбка становится шире, она начинает видеть в нём человека, которому можно доверять.

И я невольно выдыхаю чуть свободнее.

Запах жаркого и корицы всё ещё витает в гостиной, когда разговор из непринуждённого становится… серьёзным. Бри встаёт, чтобы пойти в ванную, и это идеальный момент.

Шэннон прочищает горло, и это сразу привлекает моё внимание. От этого не уйти.

Она наклоняется вперёд, её взгляд цепляется за мой, и в ту же секунду режим «мама» включается на полную. Игривая атмосфера ужина исчезает.

— Итак, Каллан, — начинает она. — Каковы твои намерения по отношению к нашей дочери?

Я откидываюсь на спинку дивана, Шэннон и Том смотрят на меня так, будто я на суде. У меня нет адвоката. И никакой инструкции к этому тоже нет.

— Я люблю её, — говорю я. Слова простые, но правдивые, и я сначала смотрю Шэннон в глаза, затем Тому. — Она самая невероятная женщина, которую я когда-либо встречал. Моё намерение — делать её счастливой, поддерживать её и построить с ней жизнь, если она этого захочет.

Шэннон не моргает, глядя на меня — её взгляд острый, будто она читает между строк каждого моего слова. Том нарушает тишину через секунду:

— Приятно слышать, но совместная жизнь — это не только слова. Это действия, жертвы. Ты готов к этому?

Его слова обрушиваются на меня, как тонна кирпичей, и на мгновение давление их ожиданий наваливается на плечи. Тишина растягивается, и я почти слышу её тяжесть, будто у неё есть собственный голос. Я медленно киваю, встречаясь с ним взглядом и давая понять, что я не просто слышу его — я понимаю.

— Да, я знаю, что это непросто, — говорю я, потому что, конечно, это так. Всё, что чего-то стоит, никогда не даётся легко. — К слову, я ещё не говорил ей, что люблю её. Не потому, что это не так, а потому, что хочу быть уверен, что она готова это услышать. Я не хочу бросать эти слова, как сеть, надеясь, что она останется. Она заслуживает большего.

На лице Тома мелькает что-то, что я бы не совсем назвал одобрением, прежде чем он снова надевает своё «отцовское» выражение. Шэннон смотрит на нас, её взгляд перебегает от мужа ко мне, оценивая, убеждаясь, что мы на одной волне.

— Мы просто хотим убедиться, что она в безопасности, — говорит Шэннон, её голос становится мягче, но не менее серьёзным. — Что её любят. Мы видели, как ей было больно, Каллан. И как родителей… это разрушало нас — смотреть, как она через это проходит.

— Я понимаю, почему вы переживаете, — отвечаю я искренне. — Бри пережила больше, чем должен переживать любой человек, и я вижу, как это повлияло на вас обоих. Я видел, какой она была раньше, и будь я проклят, если позволю этому повториться.

Бри думала, что мне будет тяжело, что это выбьет меня из колеи. Она не могла ошибаться сильнее. Это честь — сидеть здесь с её родителями и говорить им, как сильно я её люблю и хочу, чтобы она была в моей жизни. После всего, что было с её жалким бывшим, получить шанс показать им, насколько я от него отличаюсь? Это меньшее, что я могу сделать.

— Со мной она в безопасности, — говорю я, и в моём голосе нет ни капли сомнения. — Всегда.

Слова повисают в воздухе, и на мгновение кажется, будто время замедляется. Взгляд Тома немного смягчается. Шэннон кивает, её выражение всё ещё защитное, но, возможно, чуть более готовое довериться мне.

Бри возвращается в гостиную, на её губах замирает нерешительный вопрос:

— Всё в порядке?

Я поднимаю на неё взгляд и дарю ободряющую улыбку, больше для неё, чем для кого-либо ещё.

— Даже лучше, чем в порядке, — говорю я, подмигивая. — Надеюсь?

Шэннон и Том тихо смеются.

— Да, — соглашается Шэннон, кивая с тёплой улыбкой. — Всё хорошо.

Облегчение накрывает меня волной, и я не теряю ни секунды. Притягиваю Бри ближе, обнимая её за плечи, и она сразу прижимается ко мне. Её тело мгновенно расслабляется — напряжение, о котором я даже не подозревал, исчезает в один миг.

Да. Сделано идеально. Вся эта тема «знакомства с родителями»? Проще простого.

Мы уже едем ко мне, и я наконец позволяю вырваться вздоху, который сдерживала несколько часов. Мысли немного уносятся, и, конечно, я снова думаю о том, как хорошо Каллан выглядит — одна рука уверенно держит руль, другая лежит низко на моём бедре. Невозможно не потеряться в том, как он сидит, словно весь мир вокруг может развалиться, а у него всё равно всё под контролем.

— Спасибо.

Он бросает на меня взгляд, слегка хмурясь, и его внимание смещается ровно настолько, чтобы я заметила растерянность в его глазах.

— За что?

— За то, что ты просто идеально остаёшься собой… и за то, что мои родители от тебя в восторге.

Уголок его губ приподнимается в той самой фирменной усмешке.

— Ну, я не могу приписать всю заслугу себе. У меня была отличная мотивация.

Каждый раз это всё равно застает меня врасплох, когда он становится таким… мягким. Я жду сарказма, какого-нибудь колкого замечания, а он вдруг выдаёт нечто подобное.

— Или, — добавляет он, — у твоих родителей просто очень низкие стандарты.

Я взрываюсь смехом. Вот это уже больше похоже на него.

Качаю головой, пытаясь скрыть улыбку.

— Я знала, что ты не удержишься.

Его тихий смех заполняет салон, а пальцы слегка сжимают моё бедро.

— Да ладно, тебе это нравится.

Чёрт. Нравится. Не могу отрицать. Его острый ум и то, как он держит меня в тонусе, именно это зацепило меня с самого начала.

Мы подъезжаем к моему кондоминиуму, и мне становится… легче. Может, это просто облегчение после ужина с родителями. А может, то, что он каким-то образом сумел очаровать их за рекордно короткое время. Или то, как он до смешного сексуально выглядит в своей уверенной манере.

Он паркует машину и поворачивается ко мне. Его голубые глаза поблескивают в приглушённом свете — в них играет озорство и ровно столько самоуверенности, чтобы мой пульс повёл себя совершенно безответственно.

— Ну что, — протягивает он, слегка наклоняя голову. — Пригласишь меня подняться на бокальчик?

Я приподнимаю бровь.

— Бокальчик? Кто вообще так говорит? К тому же, уверена, тебе больше некуда идти, — поддразниваю я.

Его смех оставляет после себя тлеющее тепло.

— Ладно, — тихо отвечает он, заглушая двигатель. Его взгляд не отрывается от моего.

Я даже не осознаю, как начинаю двигаться, просто тянусь к нему, будто у меня нет выбора. Его рука мгновенно оказывается рядом, кончики пальцев едва касаются моей щеки — лениво, мягко, будто у него впереди вечность, чтобы меня касаться. И, возможно, так и есть.

Я сглатываю, заставляя себя нарушить тишину, разрушить это странное заклинание.

— Пойдём, — тихо говорю я, почти шёпотом, открывая дверь и выходя в прохладную ночь.

Когда мы подходим к моей двери, его рука скользит к пояснице, в лёгком прикосновении, от которого по позвоночнику пробегает дрожь.

Я вожусь с ключами, внезапно теряя координацию — сложно сосредоточиться, когда он стоит так близко. Судя по тому, как его дыхание касается моей шеи, он прекрасно знает, что делает.

Наконец замок щёлкает, и я открываю дверь, заходя внутрь. Оборачиваюсь к нему, чуть улыбаясь, будто всё понимаю.

— Ну что, — говорю я, опираясь на дверной косяк, — всё ещё хочешь свой «бокальчик»?

Он делает шаг вперёд, не сводя с меня взгляда, и медленная усмешка касается его губ.

— Если этот «бокальчик» — это ты… то да.

У меня перехватывает дыхание от его уверенности. Его сильные, уверенные руки находят мою талию, притягивая меня без колебаний. Прежде чем я успеваю придумать остроумный ответ, его губы накрывают мои.

Я таю. Спиной упираюсь в стену, и любые мысли о поддразнивании исчезают в ту же секунду, как его руки сильнее сжимают мои бёдра. Его запах, такой знакомый и пьянящий, наполняет лёгкие, обволакивает меня, когда его тело прижимается вплотную. Его пальцы впиваются, будто он уже заявляет на меня права, и когда его язык касается моего — я ощущаю это всем телом.

Весь мир за пределами этого момента размывается. Пульс грохочет в ушах, тело само выгибается ему навстречу, требуя большего. Судя по тому, как он углубляет поцелуй, как его руки скользят ниже, а хватка становится чуть грубее, он прекрасно понимает, что со мной делает.

Он отрывается, проводя губами по моей шее. Мои веки дрожат, закрываясь, пальцы запутываются в его волосах. Мне нужно больше. Его. Всего.

— Боже, я хотел сделать это весь вечер, — выдыхает Каллан, и в его голосе голод, который полностью совпадает с моим.

Я тяну его за рубашку.

— В спальню. Сейчас.

Он ухмыляется той самой дерзкой, не сдержанной улыбкой, от которой мой пульс снова ускоряется, и легко поднимает меня. Я обвиваю его ногами за талию, пока он несёт меня по коридору, не отрываясь от моих губ.

Мы вваливаемся в спальню, дверь захлопывается за нами. Одежда летит на пол — поспешно, без всяких раздумий. Сейчас невозможно думать ни о чём, кроме того, как он заставляет меня чувствовать себя живой, наэлектризованной… и полностью его.

Его тело само по себе способно лишить равновесия, но именно то, как он смотрит на меня, с желанием и нежностью, разрушает сильнее всего, в самом лучшем смысле. Он осторожно укладывает меня на кровать, его руки тёплые на моей коже, движения уверенные. Его губы скользят по шее, опускаясь ниже. Его умелые руки сжимают грудь, играя с чувствительными точками, а губы и язык следуют за прикосновениями.

Его ласки разжигают кожу, каждое нервное окончание отзывается жгучей потребностью. Каллан не спешит, будто смакует каждый сантиметр моего тела, запоминая его. Его губы опускаются ниже. У меня вырывается тихий стон, когда его рука скользит между моих бёдер.

— Каллан, — выдыхаю я, и его имя звучит как просьба.

Он поднимает взгляд из-под ресниц, глаза потемнели от желания.

— Мне нравится, как ты произносишь моё имя, — тихо говорит он.

В следующую секунду он снова заставляет меня задохнуться, проводя языком по складкам. Моя спина выгибается, пальцы сжимают простыни, когда волны удовольствия накрывают одна за другой. Он исследует меня с необычайной сосредоточенностью, чередуя широкие движения языком с более целенаправленным вниманием к самому чувствительному месту. Мои бёдра дрожат, пальцы ног сгибаются, пока он доводит меня до всё большего и большего наслаждения.

— Не останавливайся, — выдыхаю я, вплетая пальцы в его волосы и удерживая его там, где мне нужно.

Он стонет, прижимаясь ко мне, и вибрация этого звука разлетается по позвоночнику искрами. Его пальцы присоединяются к губам, легко находя нужный ритм, заставляя меня теряться в ощущениях.

Я растворяюсь в этом, в накатывающем удовольствии, которое грозит полностью меня поглотить. Каждое его движение подводит меня всё ближе к краю.

— Пожалуйста, — срывается с губ. — Не останавливайся.

Мои слова только подстёгивают его — движения становятся более уверенными, точными. Мир сужается до прикосновений, до жара его дыхания и контраста его кожи с моей. Его язык кружит вокруг моего клитора с такой силой, что у меня по краям поля зрения всё расплывается. Его пальцы скользят, находя тот идеальный ритм, от которого у меня перед глазами мелькают звёздочки.

Тело напрягается, словно струна. И затем — ещё одно движение, ещё один толчок ощущений, и я срываюсь. Волна накрывает с головой, выбивая дыхание, заставляя потеряться в мгновении.

Каллан не отстраняется сразу, позволяя мне прожить это до конца, пока я не остаюсь обессиленной, дрожащей.

Я едва успеваю прийти в себя, когда он поднимает взгляд. Его голубые глаза потемнели, в них что-то дикое, необузданное.

— Всё ещё мало.

И, к его счастью, я тоже не собираюсь останавливаться.

Он забирается на кровать рядом со мной, его руки с дразнящей точностью находят путь по моему телу, его пальцы танцуют по каждому месту, которое заставляет меня дёргаться и извиваться. Из меня вырывается тихий смешок, когда я пытаюсь отстраниться, но он неумолим.

— Пожалуйста, — шепчу я, уже зная, что будет дальше.

Он ухмыляется, просовывая руку между нами, сжимая свой твёрдый член в кулак и направляя его к моему входу. Одним плавным толчком он заполняет меня полностью.

Наши тела быстро находят ритм, словно уже давно его знают. Каждое движение отзывается новой волной ощущений.

— Чёрт, Бри… — его голос срывается. — Ты невероятная. Твой вкус, запах, упругость.

Он становится ещё больше внутри меня, его темп ускоряется, когда он гонится за своим освобождением. Толчки становятся более требовательными, более хаотичными, и ожидание внутри меня нарастает, готовое сорваться.

— Кончи для меня, — тихо говорит он.

Его слова подталкивают меня за грань, и меня накрывает самый сильный оргазм в моей жизни. Его взгляд впивается в мой, когда он делает последний толчок, его тело содрогается, мышцы напрягаются. Тепло его разрядки растекается во мне, как медленно разгорающийся огонь. Это первобытно, дико и невероятно. Ничего подобного я раньше не испытывала.

Его движения замирают, но он не отстраняется, лишь прижимается лбом к моему. На мгновение существует только звук нашего сбившегося дыхания, смешивающегося в пространстве между нами.

Он медленно перекатывается на спину, увлекая меня за собой, и моя голова оказывается у него на шее. Он нежно целует меня в лоб, крепко обнимая. Я чувствую себя в безопасности. Любимой.

— Это было… — я замолкаю, подбирая слова, но ни одно не кажется достаточно точным.

— Сногсшибательно? Разрывающе реальность? Меняющее жизнь?

Я тихо смеюсь.

— Можно и так сказать.

Он наклоняется, касаясь губами моего лба, потом щеки, и наконец целует меня — медленно, почти лениво. Идеальный контраст после того огненного безумия.

— Знаешь, — шепчет он, его губы всё ещё почти касаются моих, — думаю, мне понадобится ещё один «бокальчик».

Прежде чем я успеваю подумать, я прикусываю его нижнюю губу.

— Может, стоит попросить повежливее.

Из его груди вырывается глухое рычание, глаза темнеют от знакомого желания.

— Пожалуйста, — просит он. — Можно ещё?

Я провожу пальцами по напряжённым линиям его тела, наслаждаясь теплом его кожи, специально затягивая момент.

— Ну, раз ты так вежливо попросил…

Всё происходит так быстро, что я едва успеваю осознать, как уже сижу на нём верхом, его руки с жадной настойчивостью сжимают мою талию. У меня перехватывает дыхание, когда я наклоняюсь и целую его, и в этом поцелуе — обещание большего. Он уже снова готов, и я приподнимаюсь ровно настолько, чтобы медленно опуститься на него, наслаждаясь этим тягучим, сладким ощущением, как он заполняет меня дюйм за дюймом.

Он откидывает голову назад, с губ срывается низкий стон. На его лице смесь удовольствия и напряжения.

Он открывает глаза, встречаясь со мной взглядом.

— Чёрт, Бри… ты такая красивая.

Мы снова двигаемся в унисон, на этот раз медленнее, глубже проживая каждое мгновение. Я чувствую его взгляд на себе — настолько пристальный, что снова начинает кружиться голова.

Его кожа горячая под моими ладонями, движения становятся быстрее, увереннее.

— Вот так… бери то, что тебе нужно, — тихо говорит он.

Я только всхлипываю в ответ, теряясь в ощущениях.

Внезапно он приподнимается, притягивая меня ближе. Новое положение выбивает из меня вздох, заставляя крепче вцепиться в его плечи.

— Смотри на меня, — мягко приказывает он.

Я подчиняюсь. Его голос сам по себе уже заставляет всё внутри дрожать.

Его рука скользит по моей спине, пальцы вплетаются в волосы, чуть оттягивая голову назад. Его губы касаются шеи, и по телу проходят разряды, от которых я окончательно теряю контроль.

Я всё ещё дрожу, когда его движения сбиваются, дыхание становится рваным. Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него — заворожённая выражением его лица.

Его брови сведены, глаза закрыты, с губ срывается приглушённый стон. Мышцы напрягаются, кожа блестит от лёгкой испарины. А затем он открывает глаза, и я на мгновение забываю, как дышать.

Он невероятно красив. Настолько, что это почти нечестно по отношению ко всем… и особенно ко мне. Потому что именно мне приходится делать вид, будто меня только что не поразила молния.

Неделя пролетает как в тумане, и вот остаётся наше последнее утро вместе перед тем, как Каллан уедет домой.

В его глазах есть грусть, которую он даже не пытается скрыть, и от этого мне хочется всё бросить и прямо сейчас оказаться в его объятиях.

Я тянусь через стол, находя его руку так, будто она всегда была создана для моей. Его пальцы переплетаются с моими, и я сжимаю их, словно это единственный якорь в этом шатком мире.

— Я постараюсь скоро приехать, — шепчу я, больше убеждая себя.

Его большой палец проводит по моим костяшкам — прикосновение, похожее на обещание, даже если в нём чувствуется тяжесть прощания.

— Я буду ждать этого, лесси, — говорит он, и его голос густой, с тем акцентом, перед которым я не могу устоять.

«Скоро» кажется слишком далёким, что странно, потому что все эти недели я притворялась, будто не понимаю, что между нами происходит. Правда тяжёлым грузом лежит на языке, ожидая своего момента. Я влюблена в него.

Как только это осознание становится ясным, я начинаю прокручивать в голове все возможные варианты — как, чёрт возьми, сказать это и не разрушить всё.

Вариант первый: просто выпалить: «Я влюблена в тебя. Ты любишь меня?» Просто. Прямо. И… болезненно неловко. Как сорвать пластырь — быстро, но, чёрт, как же больно.

Вариант второй: смягчить, сделать это чем-то незначительным. Небрежно вставить в разговор, будто ничего особенного: «Ой, кстати, я влюблена в тебя. Но всё нормально, да? Вообще без давления!»

Вариант третий: попросить поехать с ним. Серьёзно попросить. Может, даже добавить драматичное «Я не могу без тебя жить» для полного эффекта.

Но прежде, чем я успеваю что-то сказать, телефон вибрирует на деревянном столе. Всего лишь сообщение, но, когда я смотрю на экран, всё меняется.

Диллон.

Живот сводит. Пульс сбивается, а потом резко ускоряется — и это совсем не то чувство, которое мне нравится. На мгновение я просто смотрю, застыв, будто игнорирование может стереть сам факт того, что он снова пытается выйти на связь.

— Что случилось? — голос Каллана возвращает меня в реальность. Он хмурится, его взгляд обеспокоенно впивается в меня.

Я колеблюсь, судорожно перебирая варианты. Сделать вид, что ничего не произошло? Отмахнуться? Всё что угодно, лишь бы избежать этого разговора. Но даже думая об этом, я понимаю — не выйдет. Не сегодня, когда он уезжает.

— Это… — голос предательски дрожит. — Это Диллон, — говорю я, морщась, встречаясь с его взглядом.

Его плечи напрягаются, лёгкость, которая была в нём секунду назад, исчезает. Между бровями появляется складка, а голос, когда он наконец говорит, звучит низко и сдержанно, но в нём чувствуется сдерживаемая ярость:

— Чего он хочет?

Я сглатываю и снова смотрю на экран.

— Он спрашивает, можем ли мы поговорить.

Его взгляд резко возвращается ко мне.

— И ты хочешь?

Мои пальцы нервно скользят по краю телефона, пытаясь найти хоть какую-то опору.

— Я не знаю, — признаюсь тихо. Это признание звучит мягко, но отзывается между нами, как раскат грома.

Его рука сильнее сжимает мою.

— Ты ему ничего не должна, — говорит он. — После всего, что он сделал.

— Возможно, — мягко отвечаю я. — Но, думаю, я должна это самой себе — выслушать его.

Воздух между нами становится хрупким, натянутым словами, которые мы ещё не произнесли. В его глазах мелькает что-то сырое, внутренний конфликт — между желанием защитить меня и доверием, которое он пытается дать. Он медленно выдыхает, плечи чуть расслабляются, но напряжение в челюсти остаётся, как признак того, что эта борьба далека от завершения.

— Если ты этого хочешь, — говорит он тише, но не менее твёрдо. Его взгляд не дрожит. — Но ты не будешь одна.

На моих губах появляется улыбка. Мне нравится, что он это говорит, но я знаю — нельзя позволить ему идти со мной. Мне нравится, что он всегда рядом, как будто защищать меня для него естественно. Это видно в его взгляде, в том, как он следит за каждым моим выражением лица, и в том, как его рука всё ещё крепко держит мою.

Но это не та битва, которую он может выиграть за меня.

— Я знаю, что ты переживаешь, — говорю я уверенно. — Но думаю, тебе не стоит там быть. Я встречусь с ним в людном месте, в кафе или где-то ещё.

Его губы приоткрываются, будто он хочет возразить, но он останавливается. Слова так и остаются невысказанными. Он откидывается назад, продолжая мягко проводить большим пальцем по моей руке.

— Мне это не нравится, — признаётся он. — Но я уважаю твоё решение.

— Спасибо, — шепчу я, сжимая его руку. — Со мной всё будет в порядке. Я не хочу тратить наш последний день, думая о… нём.

Его взгляд смягчается, тревога немного отступает, уступая место теплу. Он медленно кивает.

— Да. Последний день — без отвлечений. — Он пытается улыбнуться, но в нем всё ещё чувствуется та самая грусть.

Решив сменить настроение, я хитро улыбаюсь:

— Знаешь, я думаю составить список всего, что мне нужно сделать, пока ты не уехал. И первым пунктом — научиться выживать без твоей потрясающей готовки.

Он приподнимает бровь.

— Справишься, — усмехается он. — Хотя скучать по мне начнёшь раньше, чем по моей еде.

Я фыркаю, демонстративно оглядывая его с ног до головы.

— Спорный вопрос.

Его улыбка становится шире. Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то невероятно важное, а не пошутила про его готовку.

— Что? — спрашиваю я, вдруг чувствуя себя неловко.

— Знаешь, — говорит он, и его голос становится тише, интимнее, от чего по позвоночнику пробегает дрожь, — я не могу дождаться, когда ты снова приедешь. Просыпаться с тобой в моей постели. Свет на рассвете ложится на холмы так, что это будет первое, что ты увидишь. А ночью, — продолжает он, — ты будешь засыпать под шум ветра в деревьях, в моих объятиях, зная, что ты именно там, где должна быть.

Он что, пытается заставить меня расплакаться? Потому что у него получилось. Я тут пыталась шутить про еду, а теперь отчаянно моргаю, пытаясь не дать эмоциям вырваться наружу. И даже злиться не могу. Я знаю — прощание уже совсем близко.

Я шмыгаю носом, запрокидывая голову. Никаких слёз. Никаких рыданий из-за его до невозможности сладких, идеальных, разрушительных слов.

Он сжимает мою руку, и, чёрт возьми, слеза всё-таки скатывается.

Я стону.

— Ты понимаешь, что с тобой невозможно спорить?

— Отлично, — тихо отвечает он, прижимаясь губами к моим костяшкам. — Потому что я не собираюсь давать тебе ни единого повода передумать.

Я уже ненавижу аэропорты. Они какие-то бездушные — яркий свет, бесконечные ряды неудобных кресел, будто специально созданных, чтобы вытягивать из тебя жизнь. Обычно меня накрывает грусть. Прощания вообще никогда не бывают лёгкими. Я не та, кто уезжает. Я та, кого оставляют. И я не понимала, насколько это тяжелее.

Каждый шаг Каллана к автоматическим дверям ощущается так, будто кто-то выжимает воздух из моих лёгких. Я думала, что справлюсь. Убеждала себя, что выдержу это, но сама мысль о том, что он сейчас исчезнет, уже ломает меня.

Мы сделали прощание коротким. Это ведь не навсегда. Это не настоящее «прощай». Я скоро снова буду с ним… просто не знаю когда. Я обещала себе не плакать, держаться, чтобы он не видел, как я разваливаюсь.

Но как только он проходит через двери, всё рушится. Слёзы льются, прежде чем я успеваю их остановить. Губы дрожат, я кусаю их, отчаянно моргая. Бесполезно. Руки стирают слёзы со щёк, но это проигранная битва. Пусть текут.

Он оборачивается, ловит мой взгляд через стекло и замечает. И прежде, чем я успеваю понять, что происходит, он уже возвращается. К тому моменту, как он подходит ко мне, я в полном беспорядке. И от того, что он идёт ко мне, слёзы текут ещё сильнее.

— Эй, — тихо говорит он, обхватывая моё лицо ладонями, его большие пальцы стирают слёзы, будто это может всё исправить. — Так не пойдёт. Ты же знаешь, я не смогу уйти, пока не буду уверен, что с тобой всё хорошо.

И тут появляется его фирменная ухмылка — та самая, от которой моё сердце сбивается.

— И вообще, я заслужил «я же говорил». Я знал, что ты будешь по мне скучать.

Я смеюсь сквозь слёзы, прерывисто, но всё же смеюсь. Легонько ударяю его по руке.

— Ты невыносимый. Правда.

Он усмехается, наклоняясь ближе, прижимаясь лбом к моему.

— Да, но тебе всё равно нравлюсь. К тому же, ты скоро приедешь ко мне. Быстро устанешь от меня.

Я смеюсь.

— О, сомневаюсь. Ты слишком хорош в том, чтобы быть раздражающей, но любимой занозой.

Он резко притягивает меня к себе — крепко, почти отчаянно.

— Я буду слать тебе самые дурацкие селфи каждый день, — обещает он. — Чтобы ты не забывала, как тебе повезло.

Когда мы отстраняемся, я пытаюсь взять себя в руки, натягивая улыбку, хотя она дрожит.

— Я буду считать дни.

Он подмигивает с той самой смесью озорства и обаяния, которая должна идти с предупреждением об опасности. Тепло в груди разливается, как пожар. Как он может быть одновременно таким нежным и таким чертовски притягательным? Он смотрит на меня, и моё сердце начинает танцевать, мысли уносятся куда-то вроде «я могла бы уехать уже завтра…»

И словно он точно знает, что делает со мной, он наклоняется и мягко, долго целует меня. Поцелуй, в котором есть всё, что он не сказал вслух. Я уже скучаю по тебе. Ты моя.

— Ладно, Солнышко, — тихо говорит он, отстраняясь и глядя мне в глаза. — Договор такой: ты садишься в машину и уезжаешь. Я не зайду внутрь, пока ты не скроешься из виду.

Он знает, как сильно это прощание меня ломает… и всё равно умудряется сделать так, что я чувствую себя центром его мира.

— Хорошо, — наконец киваю я.

В его глазах вспыхивает знакомый озорной огонёк.

— Езжай, пока я не начал думать о том, как сильно буду по тебе скучать, и не испортил свою мужскую репутацию.

Я невольно смеюсь. Его дурачества — единственное, что удерживает меня от полного краха.

— Ты невозможен, — говорю я, медленно отходя назад, пытаясь держаться, хотя с каждым шагом становится тяжелее.

Он отвечает ленивым салютом, уголки губ поднимаются в той самой улыбке. Я сажусь в машину, а он не двигается. Просто смотрит.

Я включаю передачу и трогаюсь, но не могу удержаться — бросаю последний взгляд в зеркало заднего вида.

Вот он. Стоит неподвижно. Смотрит, как я уезжаю. Улыбка всё ещё на его лице, но в ней та же тяжесть, что и у меня внутри. Та же грусть, та же боль, то же желание не расставаться, не говорить «прощай».

Я заставляю себя подавить это, убеждая, что это ненадолго. Со временем всё встанет на свои места. Даже если сейчас рядом со мной слишком тихо… слишком пусто.

Я часто моргаю, но слёзы уже возвращаются, застилая взгляд. Я должна быть сильной, должна уехать, сохранив своё сердце целым, но это невозможно. Он всё ещё там.

Я делаю неровный, дрожащий вдох. Ещё один. И когда нажимаю на газ, каждая клеточка во мне кричит развернуться.

Дверь за мной щёлкает, и в нос сразу ударяет насыщенный запах дубовых бочек и виски. Винокурня — мой второй дом. Убежище среди хаоса.

Ну… обычно.

Прошла уже неделя, а то прощание всё ещё ноет, как синяк, к которому постоянно возвращаешься. Каждый раз, когда пытаюсь сосредоточиться, перед глазами встают голубые глаза Бри, звучит её смех, и я будто снова чувствую, как её волосы скользят между моих пальцев, словно я всё ещё держу её рядом.

Но сегодня всё ещё хуже.

Она встречается со своим бывшим.

Я говорю себе, что всё нормально. Что я ей доверяю. Что это просто разговор, а не какая-то судьбоносная встреча. Только мозгу плевать на логику. Он снова и снова прокручивает одну и ту же пытку — как она сидит напротив него, наклоняет голову так, как делает, когда действительно слушает.

Я пытаюсь отвлечься, зарыться в работу, но это бесполезно. Что бы я ни делал, я всё равно вижу их вместе. И даже не знаю, на кого больше злюсь: на её бывшего, за то, каким он был ублюдком, или на себя — за то, что позволяю этому разъедать меня. Чёрт, я бы многое отдал, чтобы оказаться там и отправить этого козла в нокаут до следующей недели.

Этот ублюдок не просто разбил ей сердце. Он сломал её. Оставил шрамы не только на теле, но и в голове, заставил сомневаться в себе. Такие вещи не проходят просто так. Они остаются. Превращаются в невидимые рубцы… хотя я их вижу.

И это меня убивает.

А я сижу здесь, в этом чёртовом кабинете, бесполезный, делаю вид, что не нахожусь за тысячи километров. Я не могу её защитить. Не могу помешать ему снова причинить ей боль. Это настоящий кошмар.

Я хочу верить, что она достаточно сильная, чтобы справиться. Чёрт, я знаю, что так и есть. Но это не останавливает мысли о том, как она стоит перед ним, слышит его голос, снова пускает его в своё пространство. Каждый раз, когда я об этом думаю, грудь сжимает так, будто воздух просто выдавливают из лёгких.

Я трясу головой, пытаясь разогнать этот туман в голове. Нет смысла сидеть и позволять этим мыслям пожирать меня. Хватаю планшет со стола и иду в зону отгрузки — туда, где можно потеряться в рутине.

Ящики стоят вдоль стен, на них только цифры и пункты назначения. Никаких эмоций, никаких мнений — только работа. Я проверяю накладные, пересчитываю количество, сверяю адреса. Эта работа ничего от меня не требует. В неё можно просто провалиться.

Я начинаю работать, и через какое-то время теряю счёт времени. Минуты? Часы? Оно растворяется где-то между ящиками и записями, между движением и отсутствием мыслей.

Я как раз задвигаю очередной ящик на место, когда тяжёлые шаги возвращают меня в реальность.

— Выглядишь дерьмово, брат, — говорит Нокс, становясь рядом.

Я провожу рукой по волосам, прекрасно понимая, что выгляжу ровно так же плохо, как себя чувствую.

— Спасибо за комплимент.

Нокс не моргает.

— Джульетта рассказала мне про Бри и её бывшего. Ты уже что-нибудь слышал?

Я качаю головой, доставая телефон, чтобы проверить время.

— Нет, у неё ещё утро. До встречи с ним ещё несколько часов.

Он прислоняется к стопке ящиков, скрещивая руки. Смотрит так, будто прекрасно знает, что у меня в голове, даже если я молчу.

— Ты переживаешь.

— Конечно, переживаю, — резко отвечаю я, затем глубоко вдыхаю, пытаясь взять себя в руки. — Прости. Просто… ненавижу всю эту ситуацию.

Он кивает.

— Да, извиняться не нужно. Мне это тоже не нравится, и Джульетта из-за этого места себе не находит. Дашь знать, когда она напишет?

— Конечно, — отвечаю я.

И меня тут же накрывает чувство вины.

Я придурок. Моя невестка беременна, а я даже не спросил, как она себя чувствует.

— Как Джульетта?

На лице брата появляется улыбка — та самая, которая бывает только когда он говорит о ней.

— Бывают тяжёлые дни, но она держится. Хочешь хорошие новости?

Я приподнимаю бровь.

— Если это не про моего будущего племянника или племянницу, мне неинтересно.

Он усмехается, явно довольный собой.

— Мы вчера были на УЗИ. Дети в полном порядке.

Я резко поднимаю голову.

— Дети? То есть… больше одного?

— Двойня, — говорит он, ухмыляясь так, будто выиграл в лотерею. Потому что, чёрт возьми, так и есть.

Я тихо присвистываю, проводя рукой по лицу.

— Ничего себе. Неудивительно, что Джулс так тяжело.

Нокс смеётся.

— Ауе. Думаешь, я должен бояться? Но всё… наоборот. Это невероятно.

Я хлопаю его по плечу, искренне радуясь за них, несмотря на весь бардак в голове.

— Поздравляю, брат. Дядя Каллан к вашим услугам. Буду учить малышей плохим словам и подсовывать сладости до ужина.

— Я бы удивился, если бы ты этого не делал.

Я глубоко вдыхаю, пытаясь отогнать тучу над головой.

— Пойду, наверное, пораньше на обед… прокачусь немного на байке.

Я не говорю ему, что мне просто нужно убраться отсюда. Разогнать кровь, вырваться из этого замкнутого круга тревоги и ревности. Рёв двигателя и ветер в лицо — вот что сейчас нужно.

Я ни от чего не убегаю… но застрять в собственной голове это почти как задыхаться.

Нокс приподнимает бровь — без слов ясно, о чём он думает. Это хорошая идея? Он уверен, что я ищу проблем, что мне просто хочется что-нибудь натворить.

Может, он прав. Может, нет. В любом случае, мне не хочется объясняться.

— Всё будет нормально, — говорю я.

Звучу спокойно. А внутри? Внутри уже назревает буря.

— Только не делай глупостей.

— И не собирался.

Я уже собираюсь уходить, когда он окликает меня:

— И… если что. Я рядом. Всегда.

Я замираю у двери, не оборачиваясь. Киваю один раз и чувствую, как эти слова задевают сильнее, чем я хотел бы признать.

В кофейне тише, чем я ожидала. Я пришла немного раньше. не потому, что спешила, а потому что сидеть дома, пока нервы скручивают меня в узел, было просто невозможно.

Дверь распахивается, и моё тело реагирует быстрее, чем разум успевает осознать. Всё внутри напрягается, сердце ускоряется, а в животе будто проваливается пустота. Диллон заходит внутрь, его взгляд скользит по залу.

Прошло больше шести месяцев с тех пор, как мы виделись лицом к лицу, и всё же одно его появление до сих пор выворачивает меня наизнанку. Я выпрямляюсь на стуле, пальцы сильнее сжимают чашку. Вот оно. Момент, которого я одновременно избегала и ждала.

Его взгляд находит мой, и на губах появляется медленная улыбка. Он подходит той же уверенной походкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени. Садится напротив и знакомый запах одеколона ударяет в нос. Раньше он заставлял моё сердце биться быстрее. Теперь вызывает лишь тошноту.

— Бри, — говорит он. В голосе нет той привычной неразборчивости. — Ты хорошо выглядишь.

На мгновение я теряюсь. Он тоже выглядит… хорошо. Не в смысле «чёрт возьми, вернись ко мне», а просто — здорово. Глаза ясные. Кожа больше не покрыта пятнами после запоев. В лице появился цвет, а не тот сероватый оттенок, в который я раньше отказывалась верить. Одежда чистая. Руки не дрожат, когда он поднимает чашку. Именно таким я когда-то хотела его видеть. Тогда, когда думала, что могу всё исправить и что именно я сделаю его счастливым.

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза, выравнивая дыхание.

— Спасибо. Ты тоже выглядишь хорошо.

Он откидывается на спинку стула, изучая меня, будто ничего не изменилось. Будто у него всё ещё есть право смотреть на меня так.

— Я скучал по тебе, — говорит он, понижая голос, чтобы это звучало искренне. — Без тебя всё… по-другому.

Когда-то эти слова могли бы заставить меня поверить, что мы просто вернёмся к тому, что было. Но я уже не та девушка.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь заземлиться.

— Диллон, мне нужно кое-что сказать. И мне нужно, чтобы ты выслушал.

Он слегка приподнимает брови, удивление мелькает и исчезает.

— Хорошо. Я слушаю.

Я складываю руки на столе, заставляя их не дрожать.

— То, что ты делал со мной… — голос на секунду ломается, но я продолжаю. — Это было неправильно. То, как ты ко мне относился, что говорил, как… причинял боль. Это было насилие, Диллон.

Слова повисают в воздухе. Я почти жалею, что сказала это вслух. Но он вздрагивает, его челюсть напрягается, плечи опускаются — будто всё, что было между нами, обрушивается на него разом. Впервые за долгое время я вижу в нём настоящую эмоцию.

— Это… — он прочищает горло, голос становится тише. — Поэтому я и хотел поговорить. Я прохожу программу лечения… уже несколько месяцев трезвый. — Он делает паузу. — Я всё испортил. Во многом. Мне жаль, Бри. Правда.

Искренность в его словах застаёт меня врасплох. Я не слышала такого тона от него… возможно, никогда.

— Я ценю это, — осторожно отвечаю я. — Но… извинения не стирают прошлого.

Он кивает, опуская взгляд.

— Я знаю. И не жду этого. Просто… мне нужно было, чтобы ты знала — я теперь понимаю. То, что я сделал… непростительно.

Эти слова остаются между нами. И часть меня откликается на эту честность. Я хочу держаться на расстоянии, но что-то в его признании пробивается сквозь защиту. Может, потому что он наконец не оправдывается.

Ком встаёт в горле, но я проглатываю его. Всё идёт совсем не так, как я ожидала. Я готовилась к злости, к отрицанию, но не к этому. И от этого становится только сложнее.

— Почему сейчас? Почему ты решил написать спустя столько времени?

Он медленно выдыхает.

— Часть восстановления — это загладить вину, — тихо говорит он. — Но ещё… мне нужно было столкнуться с тем, что я сделал. С тобой. С нами.

По телу проходит дрожь, воспоминания накрывают волной. Крики. Разбитое стекло. Прошлое слишком близко, будто всё это было вчера.

И вдруг… Каллан. Его доброта, его улыбка. Он свет, который вытянул меня из темноты. Я уже двигаюсь дальше. Я держусь за это.

— Я тебя понимаю, — говорю я. — Но я тоже изменилась. Я нашла спокойствие, о котором даже не мечтала. — Я делаю паузу, глядя ему в глаза. — Я сейчас в отношениях с человеком, который… относится ко мне так, как я заслуживаю.

Слова звучат странно и одновременно освобождающе. Сказать это вслух — значит сделать это реальным.

— Я много работала, чтобы прийти к этому, — продолжаю я. — И хочу просто двигаться дальше.

Он не отвечает сразу. В его глазах сожаление… или, может, понимание. Как бы то ни было, он слышит меня. И этого достаточно. Пространство между нами становится легче. Почти похоже на завершённость.

Я готова отпустить это.

Диллон медленно кивает.

— Я понимаю. И… рад, что ты нашла того, кто относится к тебе правильно. — Его голос дрожит. — Ты этого заслуживаешь. Всегда заслуживала.

Я вижу в нём проблеск того человека, которого когда-то знала. Того, кому доверяла. И я благодарна, что вижу это сейчас, а не раньше.

Я улыбаюсь ему искренне, но спокойно.

— Спасибо. И я правда надеюсь, что ты тоже найдёшь своё спокойствие, Диллон.

Он кивает, грустно улыбаясь.

— Я стараюсь. День за днём.

И вдруг звонит телефон.

Я почти рада отвлечься, но, увидев имя, чувствую, как внутри всё сжимается. Люси. Мы постоянно переписываемся, но она никогда не звонила. Никогда.

— Прости, — говорю я, уже тянусь к телефону. — Ты не против, если я отвечу?

Он качает головой.

— Конечно.

Я смотрю на экран. Люси — человек сообщений. Эмодзи, мемы про кофе, фото собак из её кафе. Она не звонит.

Никогда.

Я провожу пальцем по экрану, сердце колотится, будто я отвечаю не подруге, а кому-то куда более важному.

— Алло?

Тишина на другом конце громче любых слов.

И в этот момент я понимаю… Что-то случилось.

Гул винокурни затихает на фоне, когда я выхожу наружу, на ходу накидывая кожаную куртку. Воздух прохладный, пахнет сырой землёй, но хоть небо наконец-то чистое — после недели, которая больше напоминала личную водную пытку от самой природы.

Двигатель оживает с низким, довольным рычанием, которое будто успокаивает мои беспокойные нервы. Это не просто машина, это самое близкое к терапии, что у меня есть. Этот звук, эта вибрация подо мной заглушают всё остальное.

Я медленно выезжаю с территории, но как только достигаю окраины города и передо мной раскрывается пустая дорога, будто сам мир бросает мне вызов, от которого невозможно отказаться. Шины вгрызаются в мокрый асфальт, и я не сдерживаюсь. Поворачиваю ручку газа, и байк рвётся вперёд.

Холмы впереди поднимаются, окутанные туманом. Река слева сама по себе настроение: бурлит, пенится после дождей, будто хочет заявить о себе. Я понимаю. Сам сейчас такой же.

Каждый поворот будто подначивает: быстрее, резче, глубже в наклон. Чистая энергия, необузданная, существующая только здесь и сейчас.

Ветер режет лицо, но приятно. Холод бодрит, выбивает остатки тумана из головы, заставляет каждую клетку работать на пределе. Именно это мне и было нужно.

Я теряю счёт времени, пока первые капли дождя не начинают падать. Серьёзно? Я чуть запрокидываю голову и капля ударяет прямо по визору. Ну конечно.

Дорога впереди сужается, извивается между деревьями. Рёв реки становится громче, вторя гулу двигателя. Дождь усиливается, асфальт становится скользким, но я не сбрасываю скорость. Наоборот — добавляю газа, сильнее закладываю в поворот, ловя тот самый выброс адреналина, который обостряет всё до предела. Байк не просто подо мной, он со мной. Здесь мы непобедимы.

По крайней мере, я так думаю… пока не вижу вспышку рыжеватой шерсти, выскакивающую из кустов.

— Чёрт!

Время замедляется. Олень замирает посреди дороги, его огромные глаза встречаются с моими. Сердце подскакивает к горлу. Инстинкты берут верх: тормоз, в сторону, не упасть — но в голове уже звучит: слишком поздно.

Я дёргаю руль, шины теряют сцепление на гравии. Байк рывком уходит из-под контроля. Баланс потерян. Спасти уже нельзя. Никакого чуда. Только холодное осознание: я падаю, и остановить это невозможно.

Мир превращается в бешеный калейдоскоп серого неба и зелёных деревьев. Тело становится невесомым, отрывается от байка, с которым секунду назад было единым целым. Руль вырывается из рук, и меня выбрасывает в воздух, в беспомощную дугу, которая кажется бесконечной.

На мгновение я замечаю отблеск отбойника — серебристую вспышку, словно последнее прощание с твёрдой землёй. А затем, только пустота и всё усиливающийся рёв воды.

Есть этот идеальный, ужасный момент зависания, когда я думаю, что это будет больно.

И тут гравитация вспоминает обо мне.

Ветер воет вокруг шлема, я бессмысленно хватаю воздух. Внизу — река, вздутая, злая. Я врезаюсь в воду с силой кувалды, удар выбивает весь воздух из лёгких.

Чёрт, как холодно. Будто тысячи игл впиваются в кожу. Течение тут же подхватывает меня, крутит, как камешек.

Река ревёт, празднуя победу, утаскивая меня под воду.

— Бри…

Голос Люси сбивчивый, задыхающийся поток слов, из которого я едва что-то понимаю. Но одно слово бьёт, как молния.

Авария.

Мир наклоняется. Сердце с силой ударяется о рёбра, лёгкие отказываются наполняться воздухом. Холодная, дрожащая волна паники поднимается внутри.

Я сильнее прижимаю телефон к уху, будто это может сделать всё менее ужасным. Слова выходят обрывками, срывающимися вдохами:

— С ним всё в порядке?

Тишина на том конце уже ответ. Когда Люси наконец говорит, её голос надломлен, едва держится.

— Мы… мы его ещё не нашли.

Костяшки пальцев ноют от того, как сильно я сжимаю телефон. Всё остальное тонет в нарастающей тревоге. Голос дрожит.

— Что значит «не нашли»?

Мне плевать, что я устраиваю сцену. Плевать, кто смотрит. Ничего из этого не важно. Мой худший кошмар разворачивается прямо передо мной, и я ничего не могу сделать. Тысячи километров, а я бессильна. Это душит. Я задыхаюсь.

Слова Люси льются в ухо — сумбурно, обрывками, не складываясь в картину.

— Его байк нашли на обочине возле реки, но Каллана… его там нет. Думают, что он мог…

Она замолкает. Её голос трескается, как стекло. Наступающая тишина громче любых слов. Она не договаривает, но и не нужно.

Картины сами вспыхивают в голове. Лицо Каллана — бледное, напряжённое. Вода, накрывающая его с головой, уносящая вниз. Его руки, борющиеся с течением. Слишком короткие вдохи. Река, поглощающая его целиком. Я сама чувствую, что мне не хватает воздуха.

Я зажмуриваюсь, до боли. Может, если всё закрыть — это исчезнет. Но мысли только ускоряются, одна страшнее другой. Худшие варианты сменяют друг друга так быстро, что я не успеваю от них убежать.

Паника вгрызается в меня, оседает в костях.

— Нет… нет, нет… Это не происходит. Не может быть.

Но происходит.

— Я лечу, — выдавливаю я, через сжатое горло. Голос чуть выравнивается, но внутри я рассыпаюсь. — Я возьму ближайший рейс.

Я не жду ответа Люси. Не могу. Палец нажимает «завершить», и я опускаю телефон, рука дрожит так сильно, что я едва его не роняю. Только через секунду понимаю, что не дышу. Комната сжимается вокруг меня, стены будто надвигаются всё ближе.

Напротив, Диллон смотрит на меня, его лицо искажается тревогой. А я уже разваливаюсь на части, паника распирает изнутри.

— Мне нужно идти.

Он резко отодвигает стул, голос напряжён.

— Что случилось?

Я не могу объяснить. Просто запихиваю телефон в сумку.

— Я… мне нужно идти.

И прежде, чем он успевает что-то сказать, я уже двигаюсь, проскальзываю мимо него, сердце колотится так, будто вот-вот вырвется наружу. Я распахиваю дверь и выхожу на улицу, жадно глотая воздух, как после долгого погружения под воду.

Каллан. Только он. Добраться до него. Увидеть. Коснуться.

— С ним всё хорошо, — шепчу я, как молитву. Он должен быть в порядке.

Но сомнение беспощадно. А если нет? А если…

Нет. Я не позволю себе туда идти.

Я хватаюсь за телефон, руки дрожат так сильно, что экран расплывается сквозь слёзы. Мне нужно купить билет.

Пальцы двигаются сами, листают, ищут самый быстрый вариант. Всё слишком медленно. Слишком сложно. Слишком много шагов между мной и ним.

— Бри! — голос Диллона догоняет меня, его рука ложится на мою, разворачивая к нему. — Что случилось? Поговори со мной.

Я моргаю, пытаясь сфокусироваться. Его лицо плывёт перед глазами и я понимаю, что плачу. Когда я начала?

— Это Каллан, — выдавливаю я. Его имя застревает в горле.

— Каллан… — повторяет он, словно пробует на вкус, будто пытается вспомнить, должен ли знать это имя.

И в этот момент до меня доходит.

Он не знает, кто такой Каллан. Конечно, не знает.

— Он… — Диллон замолкает, выдыхает и начинает заново. — С ним что-то случилось?

— Да. — Голос ломается на одном слове. — Авария. Он… — Я не могу закончить. Реальность слишком близко, я не могу через неё продышать.

Лицо Диллона смягчается, рука всё ещё на моей.

— Кто он для тебя?

Как объяснить, кто такой Каллан? Он — смех дождливым утром и шёпот под звёздами. Он — чувство дома, когда я даже не знала, что потерялась.

— Он…

Диллон смотрит на меня, и понимание медленно отражается в его глазах.

— Ты его любишь.

Это не вопрос.

— Мне нужно в Шотландию, — говорю я. Голос звучит отстранённо, будто не мой. Будто чей-то более сильный.

Он делает шаг назад, проводит рукой по волосам.

— В Шотландию?

— Да. В Шотландию. — Голос снова ломается. Расстояние кажется непреодолимым — как рана, растянувшаяся через океаны.

Я снова смотрю в телефон, но пальцы не слушаются. Экран расплывается. Я не могу найти рейсы. А если я опоздаю? А если это была наша последняя встреча?

— Дай я помогу, — спокойно говорит Диллон, забирая у меня телефон из дрожащих рук. — Эдинбург, да?

Я поднимаю на него взгляд. В его лице только забота. Ни осуждения. Ни боли.

Я киваю. Слова застревают в горле.

— Есть рейс через три часа, — говорит он, уже листая экран. — Если выедем сейчас — успеешь.

Его спокойствие прорезает мою панику. Это тот Диллон, которого я когда-то знала. Трезвый. Тот, кто сидел со мной ночами, когда мне казалось, что мир рушится.

Осознание горькое и тёплое одновременно. Мы сломались, разошлись… но он нашёл путь обратно к себе.

И это значит больше, чем я могу сказать.

— Спасибо, — шепчу я. Слишком мало для того, что он делает.

Мысли снова уносятся к Каллану — к тому, как морщатся уголки его глаз, когда он смеётся, к непослушной пряди волос. Мысль, что я могу больше никогда этого не увидеть, вызывает тошноту.

— Рейс через три часа, — повторяет Диллон. — Если выедем сейчас — успеешь.

А если я уже опоздала?

Мои ботинки наполняются водой. Шлем, который спас мне голову, тоже заполняется, грозя утопить меня. Инстинкт берёт верх — я судорожно тянусь к застёжке онемевшими пальцами. Каким-то чудом удаётся расстегнуть. Шлем срывается, и я выныриваю на поверхность с отчаянным вдохом, наполовину вода, наполовину воздух.

Течение беспощадно, швыряет меня о камни, которые возникают будто из ниоткуда в бурлящей пене. Каждый удар — новая вспышка боли. Я успеваю выхватить взглядом берег, середину взбешённой реки, небо, всё мелькает в головокружительном хаосе.

— Плыви, идиот, — рычу я себе, борясь с тяжестью намокшей куртки.

Руки словно налиты свинцом, когда я пытаюсь пробиваться сквозь воду, но река слишком злая. Стоит только подумать, что я приближаюсь к берегу, как течение снова утягивает меня обратно. Лёгкие горят. Мышцы сводит. Холод проникает в кости, делая каждое движение всё медленнее.

Пока я борюсь с течением, наполовину тону и полностью жалею о каждом решении, приведшем меня сюда, мой мозг решает напомнить: я не создан для такого. Я не какой-то выживальщик. Я не тот, кто подчиняет себе природу.

И всё же я здесь.

Мимо проносится огромная ветка, едва не задевая голову. Это был бы конец. Игра окончена.

Я не готов умирать, чёрт возьми.

Я бью ногами сильнее, размахиваю руками, пытаясь вырваться из потока. На одно короткое мгновение мне это удаётся — пока плечо не врезается в скрытый под водой валун. Удар разворачивает меня, и прежде, чем я успеваю опомниться, меня затягивает в водоворот между камнями.

Вода снова накрывает с головой — оглушающая тишина, в которой слышно только собственное сердце. Здесь, под водой, у реки другой голос. Глухой, давящий рёв, вибрирующий в костях.

Лёгкие требуют воздуха, каждая клетка тела кричит о том, чего я не могу дать. Я борюсь с желанием вдохнуть, понимая, что это будет смерть. Вместо этого цепляюсь взглядом за бледный свет, пробивающийся сквозь толщу воды, и рвусь к нему. Последним рывком, на остатках сил, я выныриваю и хватаюсь за корни деревьев, свисающие с подмытого берега, как скрюченные пальцы. Скользкие от грязи, они становятся моим спасением. Я цепляюсь за них, задыхаясь, выплёвывая речную воду, жгущую горло.

Несколько мгновений я просто вишу, всё тело дрожит от холода и изнеможения. Корни скрипят, грозя оборваться под моим весом. Нужно подтянуться, но руки будто не слушаются.

— Двигайся, — хриплю я. — Чёрт возьми, двигайся.

Резкая боль разливается по боку — там явно что-то сломано или ещё хуже. Каждый вдох даётся с трудом, но я не сдаюсь.

Я проверяю один из более толстых корней, обхватываю его пальцами. Держит. Стиснув зубы, игнорируя боль в плече, подтягиваюсь на дюйм, потом ещё. Пытаюсь найти опору, и, чёрт… Резкая, жгучая боль пронзает бедро, выбивая дыхание. Я сдерживаю крик, который рвётся наружу, и заставляю себя продолжать. Выбора нет.

Каждое движение отдаётся вспышками боли в голове. Кровь стекает в глаза, превращая мир в красное пятно. Я машинально вытираю лицо дрожащей рукой и понимаю, что она вся в крови. Она везде. Течёт по лицу, впитывается в одежду, смешивается с грязью, по которой я ползу.

Дюйм за мучительным дюймом я цепляюсь за землю, впиваясь пальцами в мокрую почву, пока наконец не вытаскиваю себя на берег.

Рана в боку пульсирует в такт сердцу, кровь свободно течёт. Я прижимаю руку, но остановить её сил не хватает.

Глаза тяжелеют, края зрения темнеют. Боль притупляется, сменяясь странной, пугающей тишиной. Я понимаю, что должен бороться… но тяжесть, утягивающая меня вниз, слишком сильна.

И всё же сквозь туман пробивается одна ясная мысль.

Бри будет в бешенстве, если я умру.

Она разозлится, что я довёл себя до этого, что не боролся, что вообще допустил мысль оставить её вот так. И это почти страшнее, чем истечь кровью здесь, в грязи.

Небо над головой плывёт, вращается, облака сливаются в странные узоры. Забавно, как работает разум, когда отключается. Цвета становятся слишком яркими, звуки — слишком далёкими. Всё ускользает, будто я смотрю на мир из конца длинного тоннеля.

Перед глазами вспыхивает лицо Бри — злое, испуганное, и при этом прекрасное.

Мысль едва успевает оформиться, как тоннель вытягивается, последний луч света меркнет…

И затем… ничего.

Колёса самолёта с грохотом касаются земли, толчок отдаётся в зубах и прокатывается по телу новой волной паники. Я вцепляюсь в подлокотники так, что начинают болеть костяшки, мысленно подгоняя самолёт быстрее выпустить меня отсюда.

Чёртов Wi-Fi не работал весь полёт, оставив меня наедине с собственными безумными мыслями. Ни обновлений. Ни новостей. Ни связи с внешним миром. Только бесконечные часы тишины, пока в голове прокручиваются все возможные ужасы.

Как только гаснет табло «пристегните ремни», я уже на ногах, практически проталкиваюсь по проходу. Мне плевать на недовольное бормотание людей вокруг. Сердце колотится так, будто вот-вот взорвётся, и я слышу только его.

Едва я выхожу из аэропорта, взгляд начинает лихорадочно сканировать толпу. И вдруг я вижу Джульетту — она стоит у зоны прилёта, напряжённая, словно натянутая струна. Лицо бледное, плечи сжаты. Она не машет. Не улыбается.

Узел в груди затягивается туже, когда я подхожу.

— Его нашли?

Она медленно, неохотно качает головой, в глазах тяжесть тревоги.

— Пока нет, — тихо говорит она. — Но поиски идут. Нокс там, и у них есть люди…

— Мне нужно ехать, — перебиваю я, слова срываются потоком. Дыхание сбивается, слишком быстрое, слишком поверхностное, но мне всё равно. — Где больница? Или река? Куда угодно, где он может быть.

Джульетта хватает меня за руки, не давая сорваться с места.

— Мы поедем. Но сначала тебе нужно дышать, хорошо? Просто дыши.

Мне хочется закричать, вырваться, чтобы она перестала говорить, что делать, когда я сама тону. Как я должна дышать, если паника сжимает меня, как тиски, с каждой секундой всё сильнее?

Вместо этого я киваю. Сглатываю страх, подступающий к горлу, насильно запихиваю его обратно, хотя он душит.

Она быстро обнимает меня, её тепло хоть немного удерживает меня здесь. Я не обнимаю в ответ. Я будто не помню, как это делается, но позволяю ей держать меня секунду.

— Пойдём, — мягко говорит она. — Поехали.

Её рука касается моей, но я почти не чувствую этого. Каждый шаг даётся механически, словно я больше не управляю собственным телом. В голове только образ Каллана. Один. Холодный. Раненый. Или хуже.

Дорога сливается в размытое пятно мокрого асфальта, мир за окном тает, как и мои мысли. Я пытаюсь сосредоточиться, но в голове хаос. Голос Джульетты доносится сквозь туман, но не достигает меня. Слова глухие, будто она просто заполняет тишину, а я держусь из последних сил, чтобы вообще их слышать.

Когда мы подъезжаем к импровизированному штабу у реки, мои руки уже дрожат. Картина передо мной как из кошмара.

Мигающие огни спасательных машин прорезают дождь, освещая грязные берега. Волонтёры движутся, как тени под ливнем, лица уставшие, пустые, движения автоматические — словно они проходили через это слишком много раз.

Я не жду, пока машина остановится, выскакиваю наружу, тело реагирует быстрее разума. Ботинки утопают в грязи, взгляд метается по толпе. Я ищу хоть что-то — знак, что он здесь. Что он жив. Что этот удушающий, въевшийся в кости страх — не новая реальность.

Но ни одно лицо не принадлежит ему.

Передо мной возникает крепкий мужчина в яркой спасательной куртке.

— Вы родственники? — его акцент такой сильный, что я едва разбираю слова.

Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Воздуха не хватает, чтобы ответить.

Джульетта делает шаг вперёд, становясь между нами. Маленькая, но в этот момент — непреклонная.

— Мы семья, — спокойно говорит она. — Обе.

Спасатель переводит взгляд с неё на меня. Вода стекает с козырька его шлема. Он кивает, будто решившись.

— Мы нашли часть снаряжения ниже по течению, — говорит он ровно. — Шлем. Но его самого нет.

Его самого нет.

Рука Джульетты сжимает мою, удерживая меня в реальности, когда всё внутри хочет рассыпаться.

Я не могу дышать. Разум пытается отрицать, кричать, что это ошибка, но страх, который я сдерживала, вырывается наружу.

— Я… я должна увидеть, — хриплю я. — Шлем. Я должна его увидеть.

Он колеблется, будто ищет способ отказать.

— Мисс, я не думаю…

— Пожалуйста, — перебиваю я. В этот раз в голосе куда больше, чем страх. — Мне нужно знать, его ли он.

Он нехотя кивает, в его глазах тень сочувствия. У меня перехватывает дыхание, потому что сочувствие — это утрата. Это сожаление. Это слишком поздно.

Я хочу идти за ним. И не хочу. Ноги будто приросли к грязи, тело кричит остаться здесь. Но Джульетта сжимает мою руку, и я двигаюсь.

Нас проводят в брезентовую палатку.

И я вижу его.

Шлем изуродован, покрыт глубокими царапинами, следами ударов, почти неузнаваемый. От одного взгляда на него холод пронзает меня насквозь, пригвождая к месту.

И тут я замечаю деталь. Маленькую. Почти незначительную.

Наклейка сбоку. Маленькое сердечко, выцветшее, но всё ещё различимое.

То самое, что я ему дала. Та самая глупая, дурацкая наклейка, которую я уговорила его приклеить ради шутки.

Это его шлем.

Ноги подкашиваются. Я слышу, как кто-то падает на колени, и лишь через мгновение понимаю что это я. Мир сужается до этого маленького, выцветшего сердечка.

Спасатель что-то говорит — про зону поиска, про расширение периметра, про сильное течение и то, что люди выживали и в худших условиях. Его слова проходят мимо, как будто на другом языке.

— Мы не сдаёмся, — говорит он уже отчётливее. — Если он там, мы его найдём.

Я хочу кричать, беситься, разнести всё к чёртовой матери, что стоит между мной и мужчиной, которого я люблю. Я хочу разорвать саму вселенную за то, что она посмела вставить это одно, хрупкое слово между мной и моей надеждой.

Если.

Джульетта приседает рядом, обнимая меня за плечи. Она тоже дрожит, но её голос остаётся спокойным.

— Послушай меня, — говорит она, заставляя меня посмотреть на неё. — Это пока ничего не значит. Это только значит, что с него слетел шлем. Это всё, что мы знаем наверняка.

Её слова логичны, но логике здесь не место.

Секунды тянутся мучительно медленно, протаскивая меня через туман беспомощности. Мысли кружатся, спотыкаются о худшие сценарии, застревают там, куда я не хочу их пускать. Мне нужно что-то делать. Нужно двигаться. Но на самом деле я ничего не могу.

И поэтому я жду.

Я сильнее сжимаю влажную куртку на себе, но она не спасает от холода, который проникает глубоко под кожу. Это не холод от дождя. Это ломота в костях, выточенная страхом и отчаянным нежеланием отпускать.

— Может, присядешь на минуту? — спрашивает Джульетта.

Я отвечаю не сразу. Моё тело будто каменное. Даже мысль о том, чтобы сесть, кажется невозможной.

Я резко качаю головой, словно могу физически стряхнуть это удушающее чувство беспомощности.

— Нет.

Вдруг в напряжённом воздухе раздаётся чей-то крик, и моё сердце подпрыгивает. Я резко оборачиваюсь, пульс грохочет в ушах — пожалуйста, пусть это будет он.

Но, обводя взглядом людей, я чувствую, как надежда сжимается в ничто. Это всего лишь один из спасателей, зовущий кого-то, его голос тонет в хаосе.

— Бри, — тихо говорит Джульетта, кладя руку мне на плечо. — Может, нам…

— Нет, — перебиваю я, голос хриплый, надломленный. Я даже не узнаю его как свой. — Я не уйду. Не могу.

Я не знаю, куда бы я побежала и от чего, но знаю одно… я не уйду.

Она кивает.

— Тогда я останусь с тобой.

Я должна быть там. Должна бежать по грязи, звать его по имени, делать хоть что-то. Но там работают профессионалы. У них есть команды. Они знают, что делают. У них есть оборудование, подготовка, опыт. А у меня — только это всепоглощающее чувство беспомощности.

Если я найду его… что я вообще смогу сделать? А если он ранен? А если…

Если я найду его уже… мёртвым?

Я этого не переживу. Я не знаю, как жить в мире, где его нет. Он — всё.

Я не могу об этом думать. Не могу.

Но мысль всё равно пробирается внутрь, как бы я ни пыталась её вытолкнуть. Она зависает на краю сознания, угрожая поглотить меня целиком.

И всё же я стою здесь, желая сделать больше, пока время тянется — жестокое и бесконечное. Боль в груди растёт с каждой секундой, углубляя рану, мешая дышать. Каждая секунда как напоминание о том, как мало я могу контролировать и какой маленькой себя чувствую.

Всё, что мне остаётся — ждать.

Время перестало что-либо значить в тот момент, как я оказалась здесь. Мир за пределами этого берега просто исчез.

Брезентовые пологи палатки шуршат от каждого порыва ветра, сухая ткань трещит, будто она так же на пределе, как и я. Река шумит где-то рядом, её течение — жестокий контраст хаосу внутри меня. Поисковые группы приходят и уходят. Вдалеке мелькают фонари. Где-то там они всё ещё ищут его.

Кажется, я не спала уже почти сорок восемь часов. А может, больше. А может, меньше. Какая разница? Сон — это роскошь для тех, кто не держится на последних силах и отчаянии. Моё тело умоляет об отдыхе: мышцы ноют, нервы натянуты до предела. Но разум не позволяет. Он держит меня на ногах, заставляет ходить туда-сюда, застрять в этом ужасном промежутке, где единственное, что не даёт мне отключиться это страх: стоит закрыть глаза хоть на секунду, и я проснусь в худшем из возможных вариантов.

Сейчас, должно быть, середина ночи — это единственное, в чём я уверена. Всё остальное расплывается. Дождь прекратился, но тяжесть в воздухе никуда не делась. Если уж на то пошло, она стала ещё плотнее, и мир вокруг застыл в жуткой тишине. Ни машин. Ни голосов. Даже ветра в деревьях не слышно. Словно всё затаило дыхание. Как и я.

Единственный звук — настойчивый грохот моего сердца в ушах. Доказательство того, что я всё ещё здесь. Всё ещё стою. Но даже это кажется ненадёжным, будто может остановиться в любую секунду.

Я чувствую, как начинаю соскальзывать, как реальность распадается по нитям.

Эту тишину разрывает треск рации одного из спасателей. Я резко поворачиваю голову на звук, пульс взлетает, дыхание застревает в горле. На секунду всё замирает.

А потом сквозь шум прорывается голос.

— Мы его нашли. Мы нашли его.

Рация снова трещит, и звучат единственные слова, которые имеют значение.

— Он жив. Он ранен, но он жив.

Из горла вырывается сдавленный звук, что-то между всхлипом и судорожным вдохом. Колени подгибаются, перед глазами всё плывёт.

Он жив.

Жив.

Это слово смывает тот ужас, что держал меня всё это время. Мир качается, зрение мутнеет, волна облегчения накрывает с такой силой, что я едва удерживаюсь на ногах. Я прижимаю ладонь ко рту, пытаясь сдержать рыдание.

Мне хочется смеяться. Хочется плакать. Этот кошмар вот-вот закончится.

Но так же быстро, как пришла надежда, её вырывают у меня из рук. Реальность обрушивается обратно, и желудок сжимается.

Он ранен.

Что значит «ранен»? Насколько всё плохо? В каком он состоянии? В голове начинают складываться образы — сломанный, истекающий кровью, без сознания — и я снова проваливаюсь в худший вариант реальности, от которого так отчаянно пыталась убежать.

— Где? — выдыхаю я, хватая ближайшего спасателя за рукав. — Где он?

— Я не уверен, мэм, но вертолёт уже вылетел, чтобы эвакуировать его.

Вертолёт. Его вытаскивают оттуда. Это ведь хорошо, да? Этого должно хватить, чтобы успокоить сердце. Но нет, оно всё ещё бешено колотится, тревога всё ещё живёт во мне, поднимаясь к горлу.

Мне нужно в больницу. Мне нужно увидеть его, взять за руку, убедиться, что он знает, что он не один. Но мысль о том, что я могу увидеть… невыносима.

Как я с этим справлюсь? Как останусь сильной для него, если увижу его таким? Как стать для него опорой, когда сама едва держусь?

Я не могу быть слабой.

Вдалеке вспыхивает свет, и в небе появляется силуэт вертолёта. Его забирают.

Джульетта оказывается рядом со мной.

— Нокс звонил. Он с ним. Его везут в Highland Memorial, — говорит она, уже доставая ключи от машины. — Поехали.

Я киваю, не в силах говорить из-за комка в горле. Тело кажется невесомым, будто я могу раствориться, если бы не рука Джульетты, крепко удерживающая меня за локоть и ведущая к машине.

Первые лучи рассвета начинают пробиваться сквозь небо, окрашивая всё в странный золотистый цвет. Это кажется неправильным. Как мир может быть таким красивым, когда внутри меня всё на грани?

— С ним всё будет хорошо, — говорит Джульетта, не отрывая взгляда от дороги. — Каллан сильный.

Я хочу ей верить. Мне нужно верить. Но страх, который был со мной эти два дня, не отпускает так просто.

Оставшаяся дорога проходит как в тумане. Я впиваюсь пальцами в бёдра, колено нервно подрагивает. Я даже не замечаю, что задерживаю дыхание, пока впереди не появляется здание больницы.

Джульетта сворачивает на парковку для неотложной помощи, но я уже двигаюсь, хватаюсь за ручку двери ещё до полной остановки машины. Пульс грохочет в ушах, заглушая всё остальное.

Мне нужно к нему.

Как только мои ноги касаются асфальта, я бегу. Автоматические двери распахиваются, и в нос ударяет резкий запах дезинфекции. Он скручивает желудок, превращая тревогу во что-то почти осязаемое. Приёмное отделение кипит: медсёстры снуют туда-сюда, аппараты пищат вразнобой, телефоны звонят, голоса сливаются в хаотичный гул.

Я пробираюсь вперёд, вцепляясь в стойку регистрации.

— Я ищу…

— Бри!

Я оборачиваюсь на своё имя, сердце подскакивает, но тут же сбивается с ритма, когда я вижу Нокса.

Он идёт ко мне быстрыми, уверенными шагами, но лицо у него бледное, измождённое, глаза покрасневшие.

— Где он? Он в порядке? Что случилось?

Челюсть Нокса сжимается, губы сжаты в тонкую линию.

— Он сейчас на операции. — Голос напряжённый. Уставший. — Врачи работают над ним.

Желудок скручивает.

— Операция? Насколько всё плохо?

Он медлит. Почему он медлит?

— Нокс, — шепчу я, голос дрожит. — Скажи мне.

Он резко выдыхает, будто сами слова причиняют ему физическую боль.

— Всё было плохо, Бри. Река унесла его дальше, чем мы думали. К тому моменту, как его нашли… — он качает головой, сжимая челюсть. — Переохлаждение. Потеря крови. Внутренние травмы. Сломанные рёбра. И нога у него сильно повреждена. Пока не знают всей картины.

У меня подкашиваются ноги, и я смутно ощущаю, как руки Нокса подхватывают меня, удерживая, оттаскивая от края.

— С ним всё будет в порядке, да? Он должен быть в порядке.

— Они делают всё, что могут, — говорит он. — Он крепкий, Бри. Если кто и сможет это пережить, так это он.

Я механически киваю, голова двигается в знак согласия, но внутри бушует шторм. Я не могу дышать. Я не могу думать.

Рука Нокса — единственное, что удерживает меня на ногах. Без неё я бы, наверное, рухнула на пол.

— Мне нужно его увидеть, — удаётся прошептать, слова почти не слышны. Горло сжато, но тревога в голове кричит громче, чем я могу сказать вслух.

Он качает головой.

— Он на операции, Бри. Это может занять часы… Нам просто нужно ждать.

Ждать. Это слово звучит как приговор. Мне хочется потребовать, чтобы он отвёл меня к нему, но ноги подводят, и я словно вросла в пол. Руки дрожат по бокам, я хочу двигаться, но всё, что могу — стоять и ждать.

Нокс переключает внимание, отпускает мою руку и подходит к Джульетте. В его голосе слышится тревога, когда он помогает ей сесть.

— Тебе нужно сесть, Джулс. Ты вымотана. Это вредно.

Чувство вины ползёт по мне змеёй. Как я вообще могла не подумать о ней? Джульетта, которая всё это время была рядом со мной, беременная, и так же измотана и напугана, как и мы все.

Я провожу рукой по лицу.

— Чёрт. Джулс, прости. Я не подумала.

Она лишь качает головой, уже опускаясь на стул, к которому её подвёл Нокс.

— Я в порядке, — говорит она, и её голос, несмотря на усталость, звучит обнадёживающе.

— Тебе нужно поехать домой, — пытаюсь снова, потому что, хоть я и не хочу, чтобы она уходила, хоть мне эгоистично нужно, чтобы она была рядом, я не могу игнорировать то, что лучше для неё. — Отдохни. Позаботься о себе. Малыши…

— Я должна быть здесь, — перебивает она, глядя прямо на меня.

Я киваю, тяжело сглатывая.

— Хорошо.

Она слабо улыбается — устало, но уверенно.

— Ладно. Есть новости от твоих родителей или Люси? — спрашивает она, снова обращаясь к Ноксу.

— Да, скоро будут, — отвечает он, и его голос звучит грубее обычного. — Люси везёт маму и папу.

Я опускаюсь на стул рядом с Джульеттой, ноги наконец сдаются.

— Ты можешь рассказать, что именно произошло? Как его нашли?

Нокс проводит рукой по волосам, нервно сжимая пряди. Его взгляд отрешённый, будто он всё ещё там, на берегу, наблюдает за происходящим.

— Его нашли на берегу в нескольких милях от того места, где он упал в воду. Он был без сознания, но дышал. Думают, что он успел за что-то ухватиться, прежде чем потерял сознание.

Его голос срывается, и на мгновение в комнате становится так тихо, что я слышу собственное поверхностное дыхание.

— Если бы он не… — он не заканчивает. И не нужно. Мы все знаем, что было бы.

Если бы он не ухватился за что-то, мы бы сейчас планировали похороны, а не сидели в больничной приёмной.

Я наклоняюсь вперёд, упираясь локтями в колени, прячу лицо в ладонях, пытаясь сосредоточиться на дыхании.

— Он жив, — шепчу я, скорее себе, чем кому-то ещё. — Он жив.

Зал ожидания наполняется и пустеет вокруг нас. Медсёстры приходят и уходят. Солнце за окнами поднимается всё выше. А мы всё ждём.

Остальные члены семьи приезжают, их лица отражают ту же тревогу, что съедает меня изнутри, но мне кажется, будто я смотрю на них сквозь густой туман.

Джульетта не отпускает меня, её рука постоянно касается моей, удерживая меня в целости. Нокс, наоборот, меряет шагами пространство у двери. Я почти чувствую напряжение, исходящее от него — словно если он будет двигаться достаточно быстро, время ускорится.

Но часы продолжают отбивать свой неумолимый ритм, напоминая, как мало от нас зависит. Каждый тик как удар моего сердца, каждое мгновение — испытание на выносливость.

И вот, наконец, дверь открывается, и входит медсестра.

— Семья Каллана Маккензи?

В одно мгновение мы все вскакиваем на ноги.

— Операция завершена, — говорит она, и кажется, что комната одновременно выдыхает — волна облегчения, надежда снова вспыхивает. — Сейчас он стабилен, но его травмы серьёзные. Его переводят в реанимацию. Врач скоро выйдет и подробнее всё объяснит.

Люси хватает меня за руку, её хватка отчаянная, дрожащая. То ли от надежды, то ли от страха — не понять. Я хочу сказать ей, что всё будет хорошо, но не нахожу слов.

— Мы можем его увидеть? — спрашивает мама Каллана, Сэм.

Медсестра кивает, её лицо остаётся спокойным.

— Нужно подождать, пока его разместят в реанимации, но потом — да. Только по двое за раз, — добавляет она. — Врач вам скажет.

— Спасибо, — тихо говорит Нокс. Он держится, но видно, каких усилий ему это стоит.

Мы снова опускаемся в кресла. Люси плачет, её мама обнимает её за плечи, стараясь хоть немного утешить. Нокс снова начинает мерить шагами комнату — каждый его шаг отражает тревогу, что его разрывает изнутри, а отчим Каллана, Пол, пустым взглядом уставился в стену, его лицо застыло в маске шока.

Я прижимаюсь к Джульетте. Не представляю, как бы справилась без неё.

— С ним всё будет хорошо, — шепчет она, но я улавливаю едва заметную дрожь в её голосе.

Наконец в комнату входит врач. Он представляется, но его имя не запоминается. Это просто фон, незначительный шум по сравнению с тем, что мы сейчас услышим.

— Состояние мистера Маккензи критическое, но стабильное, — начинает он спокойным, почти отстранённым тоном. — Он получил серьёзные травмы, включая несколько сломанных рёбер, одно из которых повредило лёгкое. У него тяжёлое сотрясение мозга, а также было внутреннее кровотечение, которое нам удалось остановить. Правая нога сильно сломана и потребовала хирургического вмешательства.

Каждая травма как удар. Каждое слово как резкий толчок, выбивающий воздух из лёгких. Меня мутит, и я изо всех сил борюсь с желанием рухнуть.

Он ранен. Он сломан.

Взгляд врача немного смягчается, но слова остаются твёрдыми.

— Ближайшие несколько дней будут критическими. Мы будем внимательно следить за возможными осложнениями, особенно из-за травмы головы и лёгкого. Он находится под седацией и подключён к аппарату искусственной вентиляции лёгких, чтобы помочь ему дышать. Это временная мера.

Клянусь, земля уходит из-под ног, и я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы удержаться.

— Мы можем его увидеть? — спрашивает кто-то, но голос кажется таким далёким, словно доносится из другого мира. Я даже не понимаю, кто это сказал.

Врач кивает, но в его глазах мелькает сомнение.

— Он без сознания и будет выглядеть не так, как вы привыкли. Я хочу вас к этому подготовить. Отёки, синяки, и он подключён к множеству мониторов. Видеть близкого человека в таком состоянии может быть… тяжело.

«Тяжело» это ещё мягко сказано. В животе скручивается узел, но мне всё равно на синяки, отёки и аппараты. Мне нужно его увидеть. Убедиться своими глазами, что он жив, что он здесь, что он всё ещё он.

Рука Нокса на моём плече заставляет меня вздрогнуть.

— Тебе лучше пойти первой, с мамой, — тихо говорит он. — Он бы хотел увидеть тебя.

Я оглядываюсь по комнате, встречаясь с усталыми, тревожными лицами его семьи. Мой взгляд останавливается на Люси и Поле — они молча кивают, поддерживая.

— Ты уверен?

Никаких сомнений, никаких возражений. Только понимание.

— Конечно, — говорит Пол. — Иди с Сэм.

Медсестра ведёт нас по коридору, и с каждым шагом стерильный запах антисептика наполняет лёгкие. Сердце грохочет в груди, каждый удар отдаётся в ушах — ритм ожидания и страха.

Мы останавливаемся у одной из палат с приоткрытой дверью. Я делаю вдох, пытаясь хоть как-то успокоиться. Медсестра поворачивается к нам, её лицо непроницаемо, но взгляд смягчается, когда она смотрит на меня.

— Сначала это может шокировать.

Я киваю, горло сжимается. Всё моё тело натянуто, как струна, готовая оборваться в любую секунду. Я готовлюсь к тому, что сейчас увижу.

Медсестра открывает дверь, и едва она распахивается, Сэм рядом со мной судорожно втягивает воздух. Удар обрушивается на меня физически — настолько сильный, что выбивает дыхание. Каллан, мой сильный, живой Каллан, лежит совершенно неподвижно. Его тело почти неузнаваемо под синяками и отёками, лишь тень того человека, которого я знаю. Белизна больничных простыней болезненно контрастирует с яркостью его травм, с этими резкими, кричащими цветами, говорящими о беде и нестабильности.

Трубки и провода оплетают его, соединяя с мониторами. Их ритмичные сигналы — одновременно утешение и проклятие. Эти ровные «пики» напоминают, что он жив, что его сердце бьётся, но гул аппарата ИВЛ на фоне кажется чуждым, слишком механическим, слишком неправильным.

Я хватаюсь за дверной косяк, сжимая его так сильно, что пальцы жжёт. Это моя опора, единственное, что удерживает меня на ногах. Я уже видела такое. Мониторы, трубки, машины, делающие за тело то, что оно не может само. Это часть моей работы. Я стояла у таких кроватей бесчисленное количество раз.

Но это Каллан.

Его грудь поднимается и опускается с чужой помощью, и это не тот человек, которого я помню. Не тот, чья улыбка могла осветить комнату. Не тот, кто смеялся со мной, держал меня, заставлял чувствовать себя в безопасности.

Человек передо мной кажется таким далёким. Таким хрупким.

— Каллан, — шепчу я, и его имя срывается с губ, как хрупкая молитва. Голос ломается — это всё, на что меня хватает. Лишь слабый звук, дрожащий в стерильном воздухе.

Я держалась. Так старалась быть сильной, для него, для себя, ради надежды, что всё каким-то образом будет хорошо. Но сейчас, глядя на него — такого маленького, такого сломанного на этой больничной кровати — рыдание поднимается в горле.

Я пытаюсь его сдержать, загнать обратно, но оно вырывается наружу рваными, отчаянными всхлипами. Земля уходит из-под ног, колени подкашиваются, я падаю. Сползаю на пол, всё ещё цепляясь за дверной косяк.

Сэм медленно проходит мимо меня. Я вижу, как она тянется к его руке, её пальцы дрожат, когда она касается его. Её тихая сила делает всё только тяжелее. А я могу лишь сидеть здесь, парализованная.

Я должна быть рядом с ним. Должна держать его за руку. Должна говорить ему, что он вернётся ко мне.

Я крепко зажмуриваюсь, дыхание рваное, неровное. Мне нужно собраться. Мне нужно быть сильной ради него. Он нуждается во мне. Неважно, что внутри меня всё рушится.

Сэм встречается со мной взглядом. Сначала она ничего не говорит, потом делает шаг ко мне, протягивая руку.

— Ох, Бри… иди сюда, милая.

Это не должно быть её задачей — утешать меня сейчас. Это её сын. Её ребёнок лежит там, борясь за жизнь. И всё же именно Сэм остаётся сильной, держится, пока я едва справляюсь.

Я делаю дрожащий вдох, заставляя ноги слушаться, и протягиваю руку, цепляясь за её ладонь. Её хватка крепкая, и она не отпускает меня, пока не убеждается, что я могу стоять сама, прежде чем отступить, давая мне пространство.

Вблизи всё ещё хуже. Его вид невыносим. Его лицо — карта порезов и синяков, отдельная трагедия. Медленное движение груди — неправильное, управляемое. Это не он дышит. Это аппарат. И это ощущается как жестокая пародия на то, каким должно быть дыхание.

— Я оставлю тебя на несколько минут, — говорит Сэм. — Пойду посмотрю, кто хочет зайти следующим.

Её сила поражает меня. Это её сын, и всё же именно она держится, когда мы все разваливаемся на части.

Я киваю, с трудом сглатывая ком в горле, и медленно подхожу к нему. Моя рука зависает над его рукой, пальцы дрожат — меня охватывает почти параноидальный страх, что я могу причинить ему боль, будто он может рассыпаться от моего прикосновения. Спустя вечность я всё-таки осторожно кладу пальцы на его ладонь, стараясь не задеть катетеры и трубки. Его кожа прохладная под моими пальцами.

Я закрываю глаза всего на секунду, позволяя слезам скатиться, хотя обещала себе не плакать.

— Ты такой упрямый, ты знаешь это? — шепчу я. Слабый смешок срывается с губ, несмотря ни на что. — Так что тебе лучше бороться, Каллан. Ты не имеешь права сдаваться. Ни сейчас, ни когда-либо.

Аппарат ИВЛ гудит в ответ, его ритм слишком искусственный. Я крепче сжимаю его руку, отчаянно ожидая хоть какого-то знака, что он всё ещё здесь, что он всё ещё борется. Чего угодно.

Я сажусь рядом, прислоняясь лбом к краю кровати.

— Мне нужно, чтобы ты вернулся ко мне.

Я медленно поднимаю голову, всматриваясь в его лицо в поисках хоть какого-то отклика, хоть намёка, что он меня слышит. Что он знает — я здесь. Ничего.

Боже, что бы я только не отдала, чтобы снова утонуть в этих его пронзительных голубых глазах, которые каким-то образом одновременно разрушают меня и собирают заново. Услышать тот низкий, тёплый звук его смеха, который пробирается под кожу и оседает в костях. Почувствовать тепло этой нелепо идеальной улыбки, которая пробивается сквозь любой тяжёлый день.

Боль не только в груди. Она везде, будто из меня выскребли что-то фундаментальное. Я клянусь, я всё ещё чувствую его, но это словно прижимать ладонь к стеклу, видеть его по ту сторону и понимать, что как бы сильно я ни старалась, я не могу до него дотянуться.

Это самое удушающее чувство из всех, что я когда-либо испытывала.

Мир — это сплошной шум, и в нём нет ничего полезного. Голоса то появляются, то исчезают, аппараты пищат, но я ни черта не понимаю из того, что они пытаются сказать. Где-то в этом тумане я улавливаю обрывки разговоров, но всё звучит глухо, будто я под водой.

«…справляется без аппарата ИВЛ…»

Эти слова достаточно чёткие, чтобы прорезать туман, но всё остальное теряется.

Чья-то мягкая рука ложится на мою. Ладно. Это приятно.

Я пытаюсь сжать её, дать понять, что, да, я всё ещё здесь, но моё тело, похоже, ушло на досрочную пенсию. Ничего не двигается. Я даже не дёргаюсь.

Великолепно. Может, я умер.

Я честно пытаюсь открыть глаза, но и они не поддаются. Ладно. Сосредотачиваюсь на том, что могу ощущать. Тепло этой руки, ровное пищание, которое, думаю, издаёт монитор сердечного ритма, и слабый, но знакомый запах — духи. Бри.

Осознание не успевает толком закрепиться, как через меня проходит огненная боль. Грудь, голова, нога — чёрт, даже волосы болят. Этого достаточно, чтобы вытащить меня в сознание, сопротивляюсь я или нет.

Я заставляю себя открыть глаза, и свет бьёт слишком резко. Зрение — сплошной бардак. Всё слишком яркое и расплывчатое. Я часто моргаю, пытаясь разобрать формы перед собой.

Я определённо в больнице. Бри спит… или скорее дремлет. Она сгорбилась в кресле рядом с кроватью, наполовину навалившись на меня, словно даже во сне пытается быть ближе.

Что, чёрт возьми, произошло? Я ехал на мотоцикле вдоль реки, а потом… чёрт. Олень.

Я пытаюсь заговорить, но безуспешно. Ничего не выходит. Дышу поверхностно, но мне удаётся сжать её руку — просто чтобы напомнить себе, что она здесь.

Пробую снова, выдавливая слова хриплым шёпотом: — Бри…

Этого хватает, чтобы она встрепенулась. Её голова резко поднимается, глаза широко распахиваются, часто моргая. Облегчение разливается по её лицу, но в глазах остаётся сомнение, словно она боится, что это жестокая иллюзия.

— Каллан? — её голос срывается, и она наклоняется ближе, сжимая мою руку так, будто я исчезну, если она отпустит. Она дрожит от тревоги, облегчения или слёз, которые пытается сдержать. — Боже мой, ты очнулся.

Я снова пытаюсь заговорить, но попытка оборачивается болью — дыхание сбивается. Лицо Бри напряжённо сжимается.

— Тшш, не пытайся говорить, — шепчет она, едва касаясь моей щеки кончиками пальцев. Её голос дрожит. — Я скажу медсестре, что ты очнулся.

Мне не нужна медсестра. Мне нужна она.

Я хочу сказать ей всё. Извинения, сожаления, обещания. Я бы читал стихи, если бы думал, что это уберёт этот призрачный страх в её глазах. Но слова застревают в горле, бесполезные, зажатые среди обломков моего тела.

Её рука дрожит, когда она тянется к кнопке вызова. Её золотистые волосы растрёпаны, тёмные круги под глазами заставляют задуматься — как долго она здесь сидела, наблюдая за мной.

Сколько я здесь нахожусь?

В палату входит медсестра, её энергия резко контрастирует с хрупкой нервозностью, исходящей от Бри.

— Мистер Маккензи, приятно видеть, что вы очнулись. Как вы себя чувствуете?

Мои слова выходят хриплым, грубым шёпотом.

— Как будто… меня переехал грузовик.

Медсестра сочувственно улыбается.

— Почти. Олень и мотоцикл — не самые лучшие друзья. — Она проверяет аппараты, уверенно нажимая кнопки.

Бри не смеётся. Она даже не улыбается, только сильнее сжимает мою руку.

Я снова пробую, проверяя голос.

— Что… произошло?

— Тебя изрядно потрепало. Переохлаждение, глубокая рана на боку, сотрясение мозга и перелом ноги. Честно говоря, тебе повезло.

Повезло.

Бри издаёт сдавленный звук, что-то между смешком и всхлипом. Я перевожу взгляд на неё. Её глаза покрасневшие, уставшие и полные… тоски? злости? абсолютной уверенности, что она меня убьёт, как только я смогу встать?

Скорее всего, всё сразу.

— Я вызову врача. Он захочет осмотреть вас, раз вы пришли в сознание.

Бри коротко кивает, когда медсестра выходит. Я пытаюсь приподняться, но боль мгновенно пронзает тело. С губ срывается стон — раздражённый, бессильный. Рёбра будто сдавливает, и каждое поверхностное дыхание отдаётся невыносимым давлением.

— Осторожно, — мягко говорит Бри. Она не торопит, не давит. Просто ждёт, позволяя мне самому справиться с болью в своём темпе.

Мне удаётся снова опуститься, тело дрожит от напряжения, дыхание сбивается на рваные вдохи. Наконец я встречаюсь с её взглядом.

— Ты до смерти меня напугал, — говорит она, и в её голосе нет фильтра. — Даже не смей больше так делать.

Слабый смешок вырывается у меня, хотя боль тут же простреливает грудь. Я морщусь.

— Похоже, не могу ничего обещать, — хрипло отвечаю, уголок губ дёргается в усмешке.

Она закатывает глаза, хотя я замечаю, как она пытается сдержать улыбку.

— Ты невозможен. — В её голосе нет настоящей злости.

— Что, чёрт возьми, со мной случилось?

Она глубоко вдыхает, не отводя от меня взгляда.

— Ты врезался в того оленя, а потом тебя унесло в реку. Если точнее — ты сломал три ребра, пробил левое лёгкое, сломал правую бедренную кость и заработал серьёзное сотрясение. А, и швы. Везде.

Пока она говорит, её пальцы уже в движении — проверяют капельницу, поправляют одеяло, будто это для неё привычно. Движения спокойные, точные, уверенные. Она бросает взгляд на монитор рядом со мной, затем легко прижимает два пальца к моему запястью, считая пульс.

Наверное, меня должно больше волновать пробитое лёгкое и то, что я едва не умер, но вместо этого я думаю только об одном… Бри в режиме медсестры — самое сексуальное, что я когда-либо видел.

Мне удаётся выдавить слабую кривоватую улыбку.

— То есть… ты хочешь сказать, что я хорошо выгляжу, или…?

Её глаза сужаются.

— Я хочу сказать, что тебе повезло, что ты уже в больнице, потому что, когда поправишься, я могу отправить тебя сюда снова.

Ауе. Определённо сексуально.

Её лицо меняется. Та яростная искра гаснет, и на следующих словах её голос срывается.

— Ты был без сознания четыре дня, Каллан.

Четыре дня? Господи. Серьёзно? Я пытаюсь это осмыслить, но мозг будто вязнет в густой патоке.

— Врачи… Они не были уверены, когда ты очнёшься…

Я слабо сжимаю её руку.

— Эй, — хриплю я, стараясь звучать бодро, — нужно нечто посерьёзнее оленя, чтобы убить Маккензи.

Она не смеётся. Совсем. Качает головой, словно пытается стряхнуть всё, что держала в себе.

— Ты не понимаешь. Мне было страшно. — Её голос срывается, переполненный эмоциями. — Я сидела здесь и смотрела, как врачи приходят и уходят. Слушала, как твоя мама плачет в коридоре. Я считала секунды между сигналами на мониторе, потому что это было единственным доказательством, что ты ещё жив.

Она прикусывает губу так сильно, что остаётся след, руки у неё дрожат.

— Все приходили и уходили, пытались быть сильными. Но я не могла уйти. Ни разу. Потому что вдруг что-то случится, пока меня нет?

Тишина между нами становится тяжёлой, вязкой. Я сглатываю, но в горле жжёт. Болит всё — лёгкие, рёбра, горло. Чёрт, даже ресницы будто ноют. Она смотрит на меня, глаза полны слёз, и я ненавижу, что именно я стал причиной этого взгляда. Что из-за меня ей пришлось быть такой чертовски сильной.

Я тянусь к её руке. Движение неловкое, пальцы путаются в одеяле, но я нахожу её запястье и обхватываю его кончиками пальцев. Лишь бы не дать ей утонуть в той боли, что она несёт.

— Я люблю тебя, — говорю я, делая паузу, чтобы перевести дыхание сквозь сжатую грудь. — Чёрт возьми, я люблю тебя, Брианна. И я знаю, это не исправит того, через что я тебя заставил пройти, но это правда.

Она смотрит на меня.

Её глаза широко раскрыты, блестят от слёз и той нежности, которой я не заслуживаю, но, чёрт, я хочу её. Хочу, чтобы она поверила мне. Почувствовала каждое слово, вырвавшееся из моего горла.

Я готовлюсь к тишине. Или гневу. Или вообще к ничему — потому что после всего, через что я её провёл, я не уверен, что заслуживаю хоть что-то.

И вдруг она ломается.

Её лицо искажается, будто держалось на скотче и нитках. В тот момент, когда она срывается, что-то во мне рушится вместе с ней. Слёзы катятся по её щекам, она прикрывает рот рукой, пытаясь сдержать всхлип. Но он всё равно вырывается.

— Ты… — её голос дрожит. — Ты грёбанный идиот.

Я моргаю. Ладно. Не то, чего я ожидал, но и не худший вариант.

Когда она опускается лбом к нашим переплетённым рукам, я клянусь, мои рёбра сейчас треснут от того, как бешено колотится сердце.

— Ты до смерти меня напугал, Каллан. Я думала, что потеряю тебя, так и не успев сказать, что тоже тебя люблю.

Я правда это услышал? Или лекарства расплавили мне мозг?

Она поднимает взгляд, её глаза полны слёз, но в них та самая решимость, с которой Бри всегда смотрит прямо в душу.

— Ты думаешь, я сидела в этой больнице из чувства долга? Я не могла уйти, потому что каждая часть меня связана с тобой. Потому что я люблю тебя, и это больно. Чертовски больно. Но я всё равно выбираю это.

Я пытаюсь что-то сказать, но могу только смотреть на неё, запоминать, будто у меня больше не будет шанса.

Её руки касаются моего лица, большие пальцы скользят по щекам.

— Если ты ещё раз выкинешь что-то подобное, клянусь богом, я сама тебя убью. Ты не имеешь права меня оставить, Каллан. Не раньше, чем я успею любить тебя так, как хочу. Ты меня слышишь?

И в этот момент всё замирает. Туман, боль, вина — всё исчезает на одну мучительно прекрасную секунду.

Может, мне нужно было разбиться на части, чтобы наконец понять, что я устал. Может, всю жизнь я бежал навстречу опасности, потому что не верил, что есть что-то, ради чего стоит остановиться.

Но Бри здесь. Злится. Плачет. Дрожит от всех чувств, которые я годами игнорировал.

Она прижимается лбом к моему и шепчет:

— Теперь ты должен мне «долго и счастливо».

И да. Должен. Господи, как же должен. Хотелось бы сказать больше. Пообещать всё, облечь в слова всё, на что раньше не хватало смелости. Но мои глаза уже закрываются.

На этот раз я уношу её голос с собой в темноту. Когда я снова открою глаза, я буду бороться, чтобы стать тем человеком, который не просто выживает.

Я стану тем, кто остаётся.

Ради неё.

— Господи. Чем тебя там вообще кормили?

Мой отчим и Нокс практически втаскивают меня в дом, и всё идёт ровно так, как можно ожидать. Я едва держусь на ногах, рёбра вопят от каждого движения, а костыли? Да они сейчас больше похожи на оружие массового поражения, чем на какую-то помощь. Последние несколько дней я рассекал по больнице в кресле-каталке как чемпион, но это совсем не готовит тебя к попытке пройти через собственную входную дверь, когда ты полный инвалид.

Каждый шаг — будто я карабкаюсь на Эверест, даже несмотря на то, что Нокс меня поддерживает. Но это неудобно. Он не из тех, кто умеет заботиться, особенно когда речь идёт о таком упрямце, как я.

— Ещё немного, — говорит отчим, его голос напряжён от того, что он удерживает меня на ногах.

— Не уверен, что смогу подняться по этим ступенькам, — бормочу я, наполовину смеясь, наполовину морщась. Хотя выбора у меня, по сути, нет.

Нокс фыркает.

— Ты пережил реку и несколько операций, но выбираешь сдаться на грёбаной лестнице, придурок?

Я бросаю на него взгляд. Ну, или хотя бы пытаюсь.

Бри стоит в дверях, и на её лице чистый ужас, пока она наблюдает за этой сценой. Я вижу тревогу в её глазах, как её руки замирают у рта, будто она физически пытается сдержать своё беспокойство.

Нокс бросает на неё взгляд через плечо, крепче сжимая мою руку, когда я спотыкаюсь.

— Всё нормально, — кричит он, хотя звучит это примерно так же убедительно, как плохая шутка. — Мы справимся.

— Правда?

Я пытаюсь добавить немного юмора, хотя каждый вдох будто обжигает лёгкие.

— Не переживай, — сиплю я, — нужен всего-то третий мужик, чтобы протащить меня на три метра.

Моя улыбка, наверное, больше похожа на начало болезненного приступа кашля.

Её взгляд мечется между мной и Ноксом, лицо бледное.

— Это смешно. Тебе вообще нельзя ходить. Почему вы не позвонили мне раньше?

— Не хотел, чтобы ты видела этот цирк, — бормочу я и тут же жалею об этом, когда резкая боль снова пронзает рёбра.

— Ты сделаешь себе только хуже, — резко отвечает она.

— Я в порядке, — сквозь зубы выдаю я. Я вижу тревогу на её лице и ненавижу, что именно я её причина. — Просто… нужно добраться до дивана.

Нокс и отчим переглядываются у меня над головой, и я почти чувствую их общее раздражение.

— Ладно, крутой парень, — говорит Нокс. — Давай устроим тебя, пока ты не рухнул и не свёл на нет всю работу врачей.

Медленно, мучительно медленно, мы продвигаемся в гостиную, каждый шаг — борьба между мной и моим телом.

Наконец я падаю на диван с болезненным стоном. Облегчение приходит почти сразу, но не сладкое и полное, скорее временное перемирие. Рёбра протестуют против резкой смены положения, разряд боли проходит по всему телу, но я хотя бы больше не стою на ногах.

— Ну, — выдыхаю я, откидывая голову на подушки, — на это всего лишь понадобилось двое взрослых мужчин и маленькое чудо. В следующий раз давайте просто арендуем кран.

Нокс снова фыркает и падает в кресло напротив, слишком уж удобно для человека, который только что тащил меня, как мешок картошки.

— Принял. В следующий раз вызову тяжёлую технику.

Бри, стоя рядом со скрещёнными руками, устало вздыхает и смеётся.

— Если у тебя хватает сил шутить, значит, хватит и слушаться меня. Ты теперь никуда не двигаешься.

Я слабо усмехаюсь.

— Никуда не двигаться? Солнышко, да ты смотришь на короля мобильности.

Она закатывает глаза, но уже мягче. Подходит ближе, берёт подушку и осторожно подкладывает мне под спину, с такой нежностью, что у меня почти перехватывает дыхание.

— Король мобильности, значит? Скорее король упрямства.

— Виновен, — признаю я, опускаясь глубже в диван с тяжёлым выдохом. Впервые за день я могу дышать. С болью, но всё же.

— Знаешь, — вмешивается Нокс, — мне ты больше нравился без сознания. По крайней мере, не огрызался.

Я бросаю на него взгляд, но получается так себе.

— Осторожнее, братец. Я может и лежу, но ещё не списан со счетов.

Бри стонет, её пальцы убирают волосы с моего лба с такой нежностью, что всё остальное становится чуть менее болезненным.

— Тебе нужно отдыхать. Никакого геройства сегодня.

Я перехватываю её руку, подношу к губам и целую ладонь.

— Есть, мэм.

Нокс прочищает горло и встаёт.

— Ну, раз ты устроился, я поеду. Нужно наверстать работу на винокурне.

— Я тоже, — добавляет отчим, легко хлопая меня по плечу, — надо доложить твоей маме.

— Спасибо за помощь, парни.

Когда они уходят, Бри садится рядом на край дивана, её рука мягко ложится на мою.

— Тебе что-нибудь нужно? Воды?

Я двигаюсь, морщась, когда рёбра тут же возмущаются.

— Машина времени, чтобы вернуться назад и избежать этого чёртового оленя, была бы кстати, — бормочу я, пытаясь устроиться поудобнее и безуспешно.

Она тихо фыркает, хотя в глазах всё ещё тень тревоги.

— Извини, машины времени закончились. Ещё что-нибудь?

Я смотрю на неё, замечая, как её пальцы чуть сильнее сжимают мою руку.

— Думаю, я могу согласиться на личную медсестру.

Она придвигается ближе, осторожно устраиваясь рядом.

— Не наглей, — тихо говорит она, но в голосе слышна улыбка.

Я закрываю глаза, медленно выдыхая. Пытаюсь найти покой в этом дискомфорте. Боль всё ещё здесь — глухая, постоянная, давящая на границы сознания, готовая поглотить меня, стоит только позволить.

— Знаешь, — говорю я, — никогда бы не подумал, что буду так рад видеть этот старый диван.

Её рука ложится мне в волосы, пальцы мягко перебирают пряди.

— А я не думала, что буду так рада видеть тебя на нём, — тихо отвечает она.

Я приоткрываю один глаз, глядя на неё. В её взгляде всё ещё есть тревога.

— Я хочу тебя поцеловать, — бормочу я.

Её губы трогает улыбка.

— Тогда поцелуй меня.

Я раздражённо выдыхаю, сверля взглядом собственное тело, как предателя.

— С радостью бы, — бормочу я, — но я, чёрт возьми, не могу двигаться. Кажется, у меня даже ресницы сломаны.

— Не переживай, крутой парень, — говорит она, наклоняясь ближе. — В этот раз я всё возьму на себя.

Её губы касаются моих. Быстро, но идеально. Я едва успеваю почувствовать этот поцелуй, как обезболивающее утягивает меня в сон.

Лекарство начинает действовать, и я наблюдаю, как его тело, наконец, расслабляется, дыхание выравнивается, напряжение с лица уходит. На мгновение я просто остаюсь рядом, смотрю на него так, будто сам факт того, что он дышит — это что-то бесценное. Сложно сосредоточиться, когда сердце колотится так быстро, а отголоски страха всё ещё сжимают рёбра.

Я убираю руку из его волос, пальцы задерживаются ещё на секунду. Я ведь должна быть счастлива, правда? Но внутри всё стянуто в тугой узел, который никак не получается распутать, сколько бы я ни пыталась.

Я поднимаюсь на дрожащих ногах и иду на кухню. И как только кажется, что я вот-вот смогу взять себя в руки и нормально вдохнуть, меня накрывает.

Воздух вокруг густеет, стены будто сдвигаются. Горло сжимается, по коже пробегает холодный пот. Сердце бешено колотится. Я хватаюсь за столешницу, пальцы вцепляются в край в надежде найти хоть какую-то опору. Не помогает.

Я не могу дышать.

Паника поднимается вверх по позвоночнику. Я прижимаю пальцы ко рту, чтобы сдержать всхлипы, готовые вырваться наружу. Я нужна ему, и я не могу сейчас сломаться. Не тогда, когда он только начал приходить в себя. И уж точно не тогда, когда он всё ещё такой уязвимый.

Я справлюсь. Должна.

Рука дрожит, когда я тянусь к телефону, взгляд скользит по списку контактов. Мне нужен кто-то, кто вернёт меня в реальность, скажет, что всё будет хорошо. Но пролистывая имена, я понимаю правду. Я никому не могу позвонить. Ни одному. Они начнут волноваться, приедут, и тогда Каллан узнает. Я не могу этого допустить.

Я отбрасываю телефон и, пошатываясь, иду к раковине. Плескаю холодной водой на лицо — не помогает. Хватаю кухонное полотенце, тру лицо, словно могу стереть накрывшие меня эмоции. Постепенно напряжение в груди ослабевает настолько, что я могу сделать более глубокий вдох.

Паника отступает, но на её месте остаётся сомнение. А что, если я не справлюсь? Что если не смогу? Что если я не та, кто ему нужен? В прошлый раз, когда от меня кто-то зависел, всё закончилось катастрофой.

Нет. Каллан другой. Это другое. С ним всё будет хорошо. С нами всё будет хорошо.

Я закрываю глаза и делаю ещё один неровный вдох, упираясь ладонями в прохладный гранит столешницы. Холод начинает помогать. И тут я слышу ровное дыхание Каллана и остатки паники исчезают.

Я возвращаюсь на диван, взгляд невольно тянется к нему. Возникает привычное желание протянуть руку, коснуться его, почувствовать тепло его кожи под пальцами просто потому, что могу. Я останавливаю себя, рука замирает в воздухе. Не хочу его будить. Не тогда, когда он, наконец, выглядит таким спокойным. Ему нужно отдохнуть.

Вместо этого я устраиваюсь рядом, подтягивая колени к груди, не сводя с него глаз. Я пытаюсь дышать вместе с ним, подстроиться под медленный, ровный ритм. Мой взгляд скользит по линии его челюсти, по чертам лица, смягчённым во сне.

Это не идеально. Никогда не бывает. Но, сидя здесь и наблюдая за ним, я понимаю — сейчас всё гораздо лучше, чем было всего несколько дней назад.

И, возможно, на данный момент этого достаточно.

Стон боли вырывает меня из мутной дремоты. Я моргаю, открывая глаза, темнота комнаты окутывает меня. Мысли тянутся медленно, я тру глаза, пытаясь стряхнуть остатки сна.

Каллан.

Сердце сбивается с ритма, когда я поворачиваю голову. Он лежит неподвижно, глаза зажмурены, лицо искажено от боли. Дыхание поверхностное, частое, и напряжение читается в каждой линии его тела, в застывших под одеялом мышцах.

Боже… сколько сейчас времени? Мысль проносится в голове, но ответ не так важен, как выражение его лица. Ему больно. Это видно сразу — сжатые брови, напряжённая челюсть.

Я не хотела засыпать. Просто закрыла глаза на минуту. Всего на секунду, чтобы унять тревогу.

Теперь ясно… прошло гораздо больше времени. И он явно уже должен был принять лекарство.

Я осторожно трясу его за руку.

— Кал?

Его глаза приоткрываются, но мутный взгляд тут же отдаётся во мне вспышкой вины. Ненавижу это. Ненавижу видеть его таким.

— Больно, — хрипло бормочет он.

— Я знаю, знаю, — шепчу я, и сердце уходит в пятки. Свободной рукой нащупываю выключатель лампы. Мягкий свет загорается, отбрасывая тени на его бледное лицо, на лбу выступает тонкая испарина. — Прости, — бормочу я почти себе под нос, замечая таблетки и спеша за ними. — Сейчас, я дам тебе лекарство, хорошо? Потерпи.

Я неохотно отпускаю его руку и быстро направляюсь на кухню, пока не сделала что-то глупое, вроде того, чтобы снова потянуться к нему.

Руки дрожат, стакан кажется слишком хрупким, когда я наливаю воду. Баночка с таблетками звенит в пальцах, и мне приходится глубоко вдохнуть, чтобы хоть как-то собраться.

Всё это… всё возвращает меня к тем дням с Диллоном, когда всё было таким хрупким и неустойчивым. Стоило мне замешкаться, ошибиться — и всё ломалось, рассыпалось, и я не могла собрать это обратно.

Я отталкиваю эти воспоминания, запираю их глубоко внутри, пока они не успели вцепиться в меня. Это не то же самое. Я знаю это… даже если моё тело, похоже, не хочет в это верить. Страх всё ещё держится, течёт по венам, давит на рёбра, будто пытается врезаться в меня навсегда.

Я возвращаюсь, руки всё ещё дрожат, вкладываю таблетки в ладонь Каллана и подаю ему стакан.

— Вот.

Я заставляю себя посмотреть ему в глаза и это было ошибкой. Он смотрит на меня так, будто видит насквозь ту стену, которую я пытаюсь выстроить.

— Прости меня, Каллан.

Он без труда глотает таблетки, несмотря на боль, всё ещё читающуюся в его взгляде. Потом приподнимает бровь, и его голос оказывается мягче, чем я ожидала.

— Тебе не за что извиняться, лесси.

— Я должна была следить за этим, — слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. — Тебе больно из-за меня…

— Бри… нет. — Каллан слегка шевелится. — Это я должен был держать таблетки рядом и поставить будильник. Это не твоя ответственность.

Я качаю головой, ком в горле становится всё больше.

— Я обещала заботиться о тебе. Я должна была подготовиться. Я должна была…

— Эй, — мягко перебивает он. Его тёплые пальцы касаются моей руки. — Иди сюда.

Я подвигаюсь ближе, и моё тело само тянется к нему, когда его рука находит мою.

Он долго смотрит на меня, его голубые глаза изучают мои с такой силой, что я чувствую себя одновременно уязвимой и понятой.

— Бри, любовь, что происходит?

Я прикусываю губу, избегая его взгляда.

— Ничего. Я просто переживаю за тебя.

— Ага, и я это ценю. Но тут есть что-то ещё.

Я медленно выдыхаю.

— Я просто… хочу сделать всё правильно.

— И ты делаешь, — говорит он, мягко проводя большим пальцем по моей руке. — Посмотри на себя — ты сразу отреагировала, как только поняла, что мне нужна помощь. Этого более чем достаточно. Ты не проваливаешься, — тихо добавляет он. — Мне повезло, что ты у меня есть.

Его слова немного снимают тяжесть вины. Это приятно — слышать их, особенно когда я сама не могу справиться с собой. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ним глазами.

— Знаешь, у меня было ощущение, будто сердце вырвали из груди, когда Люси сказала, что тебя не могут найти. — Голос срывается, я пытаюсь удержать дрожь. — Я не могла дышать, не могла думать. — Я заставляю себя продолжить, потому что он должен это услышать. — Я говорю это не для того, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Мне просто нужно, чтобы ты понял.

Он кивает. И сейчас его глаза не просто смотрят на меня — они держат меня. Их обычный ярко-голубой оттенок темнеет, становится грозовым, как небо перед ливнем.

— Ты для меня всё. Я знаю, ты безрассудный, любишь приключения, спонтанный… и я это люблю. Правда люблю. Но, боже, Каллан, если мне придётся пережить это ещё раз, я не уверена, что выдержу.

В его глазах мелькает страх. Всё выходит как-то не так. Я уже сама не понимаю, что именно пытаюсь сказать.

— В этот раз ты отделался сломанными костями… но какое-то время я была уверена, что потеряла тебя… навсегда.

Я не говорю вслух, что любить его в последние дни — это как стоять на краю обрыва. Каждая улыбка, каждое прикосновение, каждый украденный момент, в котором он заставляет меня чувствовать себя живой, сопровождается этой ноющей болью в груди — знанием, что один неверный шаг, один риск и всё может рухнуть.

Если он когда-нибудь исчезнет, я останусь на краю жизни, которую построила вокруг него, глядя в пустоту. И мне придётся учиться дышать без него.

Его лицо искажается от сожаления, голос грубеет.

— Чёрт… Бри. Мне так жаль.

Я грустно улыбаюсь.

— Нам обоим жаль, хотя, возможно, это не имеет смысла. Мне просто нужно, чтобы ты был осторожнее. Мне нужно, чтобы ты жил и дышал, Каллан.

Он наклоняется вперёд, и невозможно не услышать тихий болезненный вздох, когда тело протестует. Но желание быть ближе сильнее боли. Его грубые, мозолистые ладони обхватывают моё лицо с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Прикосновение разливается теплом по коже.

Его взгляд удерживает мой, будто в мире больше ничего не существует, кроме нас. В его глазах — обещание. Невысказанная клятва, которая может меня сломать, если я позволю.

— Чего бы ты ни захотела, — шепчет он.

Я идиот. Всю свою чёртову жизнь я жил ради адреналина, гнался за каждым острым ощущением, ни разу не задумавшись. Ни разу не остановился, чтобы понять: есть вещь, которая важнее всего этого — она.

Эта невероятная женщина, готовая перевернуть весь свой мир ради того, чтобы быть со мной. Я не могу продолжать быть таким… импульсивным. Не тогда, когда она на меня рассчитывает. Не тогда, когда я пообещал быть рядом, защищать её, дать ей будущее.

Мне вообще не стоило выезжать в тот день.

Я не подумал о том, как сильно она во мне нуждается. Как сильно я нуждаюсь в ней.

И теперь? Я ненавижу себя за это. За эгоизм. За то, что она сидит здесь и переживает, вернусь ли я домой целым. Она заслуживает лучшего, чем мужчина, который заставляет её гадать, не исчезнет ли он навсегда выйдя за дверь. Она заслуживает лучшего, чем я.

— Я стану лучше. Я могу измениться.

Она склоняется ближе, и её тепло словно спасение, которого я не заслуживаю.

— Я не прошу тебя меняться, — тихо говорит она. — Я просто прошу быть осторожнее. Ты бы не был собой, если бы не был немного импульсивным и слегка безумным.

Она ухмыляется, но за этим всё ещё прячется тревога.

У меня нет для неё остроумного ответа. Это слишком серьёзно. Мысль о том, что я могу потерять её из-за собственного чёртова эго, невыносима. Юмор тут не поможет. Не сейчас.

Её улыбка исчезает, когда мой большой палец касается её щеки.

— Я серьёзно. Я стану лучше. Я не могу тебя потерять. Тем более из-за того, что не смог притормозить и увидеть, что у меня есть прямо перед глазами.

Её взгляд смягчается, но в глубине всё ещё прячется тень страха. Я сам её туда поселил.

Её ладонь ложится на мою грудь, туда, где ровно бьётся сердце.

— Я никуда не уйду.

Я киваю, в горле встаёт ком, мешающий говорить.

— Даю слово. Больше никаких глупых рисков ради того, чтобы почувствовать себя живым. Ты делаешь меня живым. Только ты, Солнышко.

Мгновение она просто смотрит на меня, будто пытается понять, правда ли я это говорю. И затем медленно кивает, едва заметная улыбка трогает уголки её губ.

— Хорошо. Потому что у нас с тобой впереди ещё целая жизнь. И я так просто тебя не отпущу.

Я выдыхаю, даже не замечая, что всё это время задерживал дыхание.

— Я тоже никуда не уйду, — шепчу я ей в волосы. — Ни сейчас, ни когда-либо.

Это не просто слова. Это обещание, которое я собираюсь сдержать — чего бы это ни стоило. Ради неё. Ради нас. Ради будущего, которое я чуть не потерял, даже не задумываясь.

Теперь дело не только в том, чтобы притормозить. Теперь дело в том, чтобы по-настоящему понять, что поставлено на кон. И я больше не совершу этой ошибки.

Я сижу с мамой, позволив Бри, наконец, выспаться в нормальной кровати, а не на диване. Странно, когда её нет рядом. Она измотала себя до предела. Мне почти пришлось умолять её сделать паузу. Будто она вообще не умеет останавливаться.

Мама сидит напротив, руки аккуратно сложены на коленях, и её привычная живая болтовня сменяется тяжёлым молчанием. Это на неё не похоже. Обычно она либо рассказывает истории, либо задаёт вопросы, либо мягко отчитывает. Сегодня — ничего. Только эта тишина, напряжённая, ощутимая.

Я уже несколько дней дома, и каждый день, без исключения, мама приходит с той же решительной улыбкой. Но я знаю её слишком хорошо. Вокруг глаз — напряжение, движения чуть скованы. Маленькие трещины в маске, которую, как ей кажется, я не замечаю.

Я меняю позу, и боль в рёбрах тут же напоминает, что до нормального состояния мне ещё далеко. С этим можно жить, а вот с этой неловкостью — сложнее.

Наконец ловлю её взгляд.

— Ты в порядке?

— Теперь да. Ты хоть понимаешь, как сложно удержаться и не треснуть тебя по голове? Это как пытаться сдержать чих в комнате, полной перца. Почти невозможно.

Я морщусь, почесав затылок.

— Всё настолько плохо, да?

— Хуже, — говорит она, наклоняясь вперёд. — Тебе повезло, что у меня есть самоконтроль, иначе ты бы сейчас лечил ещё одно сотрясение. Тебе не позволено умирать раньше меня, — продолжает она, и её голос как хлыст. — Я не для того рожала тебя, чтобы ты потом так бездумно всё это спустил в унитаз.

Я фыркаю, качая головой.

— Приятно знать, что дело в твоих трудах.

— Ещё как, — отрезает она, но улыбка смягчается, и в ней уже читается тепло. — Так что перестань быть идиотом и оставайся жив, понял? И женись на этой девушке. Она мне сейчас нравится больше, чем ты.

— Мам!

Она отмахивается.

— Я серьёзно.

И я знаю, что это так.

— Я понял… но не уверен, что Бри сейчас согласится. Я был тем ещё придурком.

— У тебя всегда было доброе сердце, Каллан. Просто иногда нужен правильный человек, чтобы ты это увидел. Я вижу, как ты на неё смотришь. Так же, как твой отец смотрел на меня.

Упоминание отца застаёт меня врасплох. Мы редко о нём говорим.

— Правда?

Она кивает, и на её губах появляется тёплая, немного грустная улыбка.

— Да. Как будто ты нашёл свой дом. Своё сердце.

Чёрт. И что на это ответить? Спасибо за экзистенциальный кризис, мам? Или «дай мне минуту, я переосмыслю жизнь»?

Я сглатываю.

— Нашёл, — признаю я. — Не переживай. Я всё исправлю.

Она тянется через стол и похлопывает меня по руке.

— Это проклятие Маккензи, милый. Упрямые дураки, пока не встретят того самого человека, который вправит им мозги.

Я невольно смеюсь, хоть это и отдаётся болью.

— Это и с папой так было?

В её глазах загорается огонёк, и на секунду я вижу ту женщину, которой она была раньше.

— О, ещё как. Твой отец был самым большим дураком из всех. Мне понадобились годы, чтобы привести его в чувство.

— А я думал, это была любовь с первого взгляда, — поддразниваю я.

— Любовь — да. А вот разум… с этим пришлось подождать.

Наверное, мне стоит чаще говорить с ней о папе. Он умер, когда мы с Ноксом и Люси были совсем маленькими. Всё, что я о нём знаю — это чужие воспоминания. Но сейчас, глядя, как её лицо светлеет, когда она говорит о нём, я словно вижу человека, которого никогда не знал.

— Он в итоге справился?

— Со временем, — отвечает она. — Ошибок было много, но он любил нас всем сердцем. Ради семьи он бы горы свернул.

Наступает пауза, но она не давящая. Просто тихая.

— Ты на него похож, знаешь, — добавляет она уже мягче.

Я двигаюсь, морщась от боли.

— Ну, будем надеяться, я сделаю меньше ошибок.

Её рука ложится поверх моей.

— Главное — что ты делаешь после. А ты, мой мальчик, всё делаешь правильно.

Тот узел вины, который стягивал меня изнутри, немного ослабевает. Становится легче дышать.

— Спасибо, мам.

Она улыбается той самой понимающей улыбкой, которую отточила за годы.

— А теперь перестань себя жалеть и сосредоточься на выздоровлении. Скоро снова будешь своим безрассудным «я».

— Не хочу разочаровать.

— Вот и молодец.

Она сжимает мою руку и встаёт, разглаживая юбку.

Комната снова наполняется тишиной, но теперь она… приятная. Впервые за последние дни у меня нет ощущения, что одно неверное движение и на меня обрушится лекция.

Прогресс.

Я проспала несколько часов днём и думала, что проснусь отдохнувшей… но нет.

Я хожу по спальне, сжимая телефон в руке. Голоса родителей доносятся из динамика — тёплые, родные, но с явной тревогой.

Первая говорит мама:

— Как он, милая?

— Он… он в порядке, — отвечаю я, заставляя слова выйти. Я прочищаю горло, пытаясь выровнять голос.

Пауза. Потом говорит папа, и в его обычно грубом тоне слышится мягкость, от которой хочется расплакаться:

— А ты как, малышка? Держишься?

Его слова бьют сильнее, чем я ожидала. Потому что правда в том… что я не знаю. Не знаю, держусь ли вообще.

— Я в порядке.

На том конце повисает тишина. Они не верят.

— Ты уверена? — спрашивает мама.

Я закрываю глаза, сжимая переносицу, пытаясь справиться с нарастающим давлением.

— Просто… это тяжело — смотреть, как он через это проходит. Я справлюсь.

Только вот я не справляюсь. Я всё ещё просыпаюсь с колотящимся сердцем, всё ещё борюсь с паническими атаками, которые накрывают без причины. Каллан здесь. Он жив. Худшее уже позади. Так почему это не ощущается так? Почему мне всё ещё не легче?

— Бри, — голос мамы становится мягче, понимающим, — не быть в порядке это нормально. Ты прошла через ад. Тебе не нужно тащить всё это в одиночку.

Я вздрагиваю.

— Я не одна.

Ложь. И в голосе это слишком слышно.

— Милая, — вмешивается папа, — мы рядом. Просто скажи.

— Спасибо, — шепчу я, голос трескается, но я проглатываю это. — Мне просто… нужно сосредоточиться на нём. Он нуждается во мне.

— Но тебе нужно заботиться и о себе, — мягко настаивает мама.

Они правы. Конечно, правы. Но мысль о том, чтобы поставить себя на первое место, кажется невозможной. Давление снова нарастает, как всегда, когда я пытаюсь дышать сквозь этот вихрь, который уже скручивается в груди, готовый утянуть меня вниз.

Я отмахиваюсь от этого, делаю вдох и цепляюсь за любую тему, чтобы выбраться из собственной головы.

— Кстати, как там Наггетс? Передайте моему сладкому мальчику, что я скучаю и скоро его заберу.

Мамин тихий смех доносится в трубке, я почти вижу, как она закатывает глаза.

— У него всё отлично. Разбаловали его до ужаса. Ходит так, будто это его дом.

Папа смеётся где-то на фоне:

— Он теперь спит на моём кресле. Не сдвинешь. Как будто знает, что он неприкосновенный, потому что твой пёс.

Я невольно улыбаюсь, представляя упрямого Наггетса на его «троне». Маленький островок нормальности.

— Похоже на него. Наверное, уже планирует захват всего дома.

— Уже захватил, — бурчит папа.

— Ну, хоть кто-то живёт своей лучшей жизнью.

Пауза. Тяжёлая, заметная.

Наконец мама прочищает горло.

— Слушай, мы тут подумали… может, нам приехать к тебе? Привезём Наггетса, побудем с вами…

Предложение бьёт неожиданно сильно. Их присутствие стало бы облегчением, передышкой от постоянного напряжения. И всё же я колеблюсь. В животе завязывается узел, пока я пытаюсь подобрать слова.

— Я просто… не хочу быть обузой.

— Ты не обуза, — сразу говорит папа. — Ты наша дочь. И потом, Наггетс по тебе скучает. Если я его скоро не привезу, он устроит бунт.

Мысль о том, как мои родители окажутся в Шотландии, будут разбираться с узкими дорогами и сильным акцентом, заставляет меня почти рассмеяться. Странно, но это утешает. Будто часть дома может приехать ко мне.

— Ладно. Вы меня убедили. Привозите Наггетса, пока он не начал восстание.

— Вот и хорошо, — с довольством говорит папа. — Передам ему, что зелёный свет дан.

Я смеюсь, по-настоящему на этот раз, напряжение в плечах чуть отпускает.

— Люблю вас. Напишу позже насчёт дат, хорошо?

— Мы будем готовы, — обещает мама. — Любим тебя, милая.

— Люблю тебя, малышка, — добавляет папа.

Когда звонок заканчивается, я остаюсь у окна, обнимая себя за плечи и глядя, как сумерки опускаются на холмы, окрашивая небо в глубокие фиолетовые и синие оттенки. Мне здесь нравится. Правда нравится. Я всегда хотела быть здесь. Просто… не так.

Я уже собираюсь спуститься вниз, как по дому разносится оглушительный грохот. Сердце ударяется о рёбра, адреналин накрывает так резко, что кружится голова.

Каллан.

Я срываюсь с места, перепрыгивая через ступени, почти скользя в носках по полу, дыхание сбивается.

Я влетаю в гостиную, пульс грохочет в ушах, мозг готов к худшему.

И вижу его.

Каллан на кухне. Стоит, хоть и двигается медленно, спиной ко мне, возится с кофеваркой. У его ног — разбитая кружка, осколки рассыпаны по полу.

Он в порядке.

Он слышит меня раньше, чем я подхожу, оборачивается через плечо, с той самой полуулыбкой.

— Я в порядке, — быстро говорит он, поднимая руки, увидев моё лицо. — Просто руки-крюки.

Я выдыхаю, опираясь на столешницу.

— Господи, Каллан, ты меня до смерти напугал.

Нервозность в голосе не скрыть.

Он выпрямляется, плечи напрягаются, пока он ставит кофеварку на место. Взгляд падает на осколки.

— Прости, лесси, — бормочет он. — Похоже, мне ещё есть над чем поработать.

Я делаю шаг ближе, тревога всё равно подкрадывается.

— Может, тебе лучше сесть?

— Я в порядке, Солнышко. Просто небольшая осечка, — говорит он, потирая лоб и едва заметно морщась, хотя быстро скрывает боль. — Кофе, оказывается, сделать сложнее, чем я думал.

Я закатываю глаза.

— Тебе повезло, что я не решила, будто ты упал или что-то в этом духе, — отшучиваюсь я, опускаясь на колени, чтобы убрать осколки. Руки сами начинают двигаться, собирая куски. — Я уже была готова вызывать тебе скорую.

Он тихо смеётся, опираясь на столешницу.

— Как бы я ни любил драму, думаю, сегодня мы это пропустим.

Я усмехаюсь, качая головой, аккуратно сметая осколки.

— И хорошо, потому что моё сердце ещё один визит в больницу сейчас не выдержит.

Но когда я тянусь за следующим осколком, руки вдруг замирают. Зависают над полом — и я уже не здесь.

Я снова в старом доме с Диллоном, стою на коленях на холодной плитке, пальцы дрожат, собирая осколки другой кружки.

Он швырнул её, и она разлетелась о шкафы. Я молча убирала, осторожно, с узлом в животе, который не давал дышать.

Я моргаю и воспоминание исчезает так же быстро, как пришло.

Каллан тянется ко мне, его пальцы мягко касаются моего плеча.

— Прости. Я не хотел тебя напугать.

Я сглатываю и встаю, выбрасывая осколки в мусор.

— Всё в порядке, — выдавливаю я, заставляя себя улыбнуться. — Просто… я немного на нервах, наверное.

Его взгляд смягчается, и я вижу тревогу в тонких линиях у его губ. Не говоря ни слова, он раскрывает руки, слегка наклоняя голову.

— Иди сюда, — шепчет он.

Я на мгновение замираю, разрываясь между привычкой держаться и желанием просто уткнуться в него.

Он шевелит пальцами — маленький жест, который ломает мою оборону.

— Всего на минуту, Солнышко. Дай мне тебя обнять.

Одна часть меня упрямо твердит, что нужно держаться, что я не какая-то хрупкая вещь. Но другая — вымотанная, уставшая — отчаянно хочет просто немного нормальности с ним.

Я делаю несколько осторожных шагов по кухне и позволяю себе прислониться к нему, стараясь не давить на его ещё не зажившее тело. Он притягивает меня к себе, и я прижимаюсь щекой к его груди, чувствуя, как под ней бьётся живое, сильное сердце. Его руки обвивают меня, одна ложится на затылок, другая медленно водит круги по спине.

Он немного отстраняется, его ладони остаются на моей талии, а в глазах мелькает игривый огонёк.

— Ты напряжена, — тихо говорит он. — Если хочешь снять напряжение, я могу помочь. Хотя не обещаю, что ничего больше не разобью.

Я закатываю глаза, пытаясь скрыть улыбку.

— Ты невозможен.

Хотя, если честно… его слова не вызывают во мне раздражения. Как бы я ни убеждала себя, что не стоит, особенно сейчас, пока он ещё восстанавливается, я скучаю по его прикосновениям. Скучаю по нему.

Его улыбка становится шире, освещая всё лицо. Такая же дерзкая, такая же раздражающая и одновременно притягательная. И, глядя на него, я снова чувствую это сжатие в груди — тихую боль, которая не проходит, сколько бы он ни был рядом.

— Эй, — его голос становится ниже. — Тебе не нужно сдерживаться рядом со мной.

Искренность в его глазах заставляет сердце перевернуться.

— Я знаю, — тихо отвечаю я, проводя пальцами по ткани его футболки. — Просто… не хочу сделать тебе больно.

Его игривость смягчается, становится чем-то более глубоким. Он смотрит на меня так, будто понимает всё без слов, его большой палец лениво скользит по моей талии, посылая по коже тёплые искры.

— Не сделаешь.

И тут же возвращается этот лёгкий огонёк, уголки его губ приподнимаются. Он наклоняется ближе, его дыхание касается моей щеки.

— Но, на всякий случай… чуть меньше сомнений и чуть больше поцелуев — было бы не худшим вариантом.

Я глубоко вдыхаю, его близость выбивает воздух из лёгких. Ладони ложатся ему на грудь, ощущение его тепла под пальцами отдаётся лёгкой дрожью по рукам. Когда наши губы встречаются, мир словно наклоняется, по спине пробегает дрожь, поцелуй углубляется. Медленно, без спешки, но с напряжением, которое чувствуется в каждом движении — мы словно заново учимся друг другу.

Это ощущается как возвращение домой.

Его руки скользят по моей талии, пальцы сжимаются на ткани моей футболки. Он притягивает меня ближе, в его прикосновении есть и собственничество, и нежность одновременно. Это противоречие выбивает дыхание. Его рука обвивает мою спину, удерживая рядом, пока его губы касаются линии моей челюсти, и каждое мягкое прикосновение оставляет по коже волну мурашек.

Желание, исходящее от него, идеально отражает огонь, пылающий внутри меня. Будто всё напряжение, все страхи последних недель просто растворяются.

— Боже, как я скучал по этому.

Его голос хриплый, почти надломленный, когда он шепчет мне в шею. У меня перехватывает дыхание. Сердце колотится так, будто сейчас вырвется наружу, но слова сейчас бесполезны.

Его губы скользят по коже, спускаясь ниже, оставляя за собой горячий след. Когда он касается ключицы, задерживается там, у меня подкашиваются колени. Существует только ощущение его губ и то, как он прижимается ко мне, будто я — единственное, что держит его на ногах.

Его хватка становится собственнической, но прикосновения остаются осторожными, будто он балансирует на грани.

Впервые за, кажется, вечность я не думаю ни о чём, кроме нас. О том, что всё должно быть именно так.

Мои пальцы скользят в его волосы. Я слегка тяну, возвращая его губы к своим.

— Я тоже скучала, — выдыхаю я в его губы.

И он улыбается. Боже… эта улыбка. В ней всё сразу — нежность и жар. Будто он одновременно изголодался и наслаждается каждым мгновением.

Но вдруг Каллан морщится, его тело напрягается. Я замираю, сердце сбивается, и я отстраняюсь, тревога мгновенно вытесняет то блаженство, что было секунду назад.

— Ты в порядке? — быстро спрашиваю я, руки ложатся ему на плечи, пока я ищу ответ в его лице. — Я не сделала тебе больно?

Он качает головой, на губах появляется полуулыбка.

— Нет, просто немного потянуло. Ничего серьёзного.

Я внимательно смотрю на него. В его глазах есть боль, которую он пытается скрыть. Я делаю шаг назад.

— Нам нужно притормозить.

Его рука сразу тянется к моей, мягко возвращая меня ближе. Большой палец медленно проводит по костяшкам, успокаивающе.

— Ты ничего не ухудшаешь, — тихо говорит он. — Обещаю, это просто лёгкая боль. Я справлюсь.

Я приподнимаю бровь, не до конца веря.

— Всё равно тебе нужно сесть. Давай.

Я подхватываю его под руку, помогая добраться до дивана. Он не сопротивляется, хотя я замечаю, как он едва заметно морщится, опускаясь.

— Ладно, — вздыхает он, устраиваясь. Широкие плечи заполняют пространство, будто диван сделан под него.

Ноги чуть расставлены, одна рука лежит на спинке, другая на бедре. Господи… я не могу отвести взгляд.

— Я не спорю, — продолжает он. — Но, на всякий случай, моё лицо в полном порядке. Если вдруг захочешь на него присесть.

— Каллан!

Он ухмыляется.

— Ты меня любишь.

— Может быть, — тяну я, делая вид, что задумываюсь, садясь рядом. — А может, держу тебя рядом только из-за твоего очаровательного акцента.

Его низкий смех заполняет комнату, и прежде, чем я успеваю отреагировать, его рука обвивает мои плечи, притягивая меня к себе. Его тепло проникает в меня, и я невольно расслабляюсь.

— Мне подойдёт, — говорит он. — Что угодно, лишь бы ты была рядом.

Я кладу голову ему на плечо, вдыхая его знакомый запах.

— Слушай, — тихо говорю я, проводя пальцами по его предплечью. — Я только что говорила с родителями. Угадай что.

Он наклоняется, едва касаясь губами моего виска.

— Мм? Что?

— Они скоро приедут. И привезут Наггетса.

Лицо Каллана мгновенно светлеет при упоминании пса — от прежней неловкости не остаётся и следа.

— Маленький террорист! Интересно, как он воспримет Шотландию. Думаешь, он меня вспомнит?

— Ты шутишь? Он, наверное, о тебе мечтает. Ты единственный, кто позволяет ему воровать еду со стола.

— У него просто отличный вкус, — подмигивает он. — Значит, и родители тоже?

Я киваю, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Да. Я так рада, что они приедут… Ой. — Я замираю, осознавая. — Я даже не спросила. Они могут пожить у нас?

Он смотрит на меня, и в его взгляде столько тепла, что я почти теряюсь.

— Бри, конечно могут. Тебе не нужно спрашивать.

Облегчение накрывает меня, и я тянусь к нему, целуя. Задерживаюсь чуть дольше, чем нужно, ловя его дыхание. Потом чуть наклоняюсь, позволяя поцелую углубиться.

Когда я отстраняюсь, его глаза всё ещё закрыты, будто он не хочет отпускать это ощущение.

— Спасибо, — шепчу я.

Он стонет.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, я сорвусь прямо здесь. Или… ну, скорее ты сорвёшься на мне, учитывая, что я особо двигаться не могу.

Я смеюсь.

— Ведите себя прилично, сэр.

Он театрально откидывается назад, словно смертельно ранен.

— Ты меня убиваешь. В одну минуту я пытаюсь быть джентльменом, а в следующую — ты сводишь меня с ума. — Он кладёт руку на грудь. — Похоже, мне нужны обезболивающие уже по другой причине.

Я закатываю глаза, смеюсь, но смех затихает, когда я замечаю, как он двигается. Будто ему даже сидеть тяжело.

Его рука ложится на рёбра и задерживается там чуть дольше, чем нужно. Это уже не шутка.

Я осторожно опускаюсь рядом.

— Эй, — тихо говорю я. — Шутки — это хорошо. Но давай сначала переживём это, ладно?

Он не отвечает, только кивает, опуская взгляд, будто боль наконец догоняет его. Я сижу рядом и смотрю на него — на человека, который шутит со сломанными рёбрами и делает вид, что всё нормально. Но это не так. Я вижу это, даже когда он пытается скрыть.

И правда в том… что я тоже не в порядке. Пока он такой — я не могу быть в порядке.

Звонит дверной звонок, и у меня внутри всё переворачивается. Я втягиваю воздух, бесполезно прижимая ладони к джинсам в попытке успокоиться. Это кажется нереальным. Три недели назад я металась по больничным коридорам, утопая в страхе. А теперь хожу туда-сюда по гостиной, дрожа от волнения уже по совсем другой причине. Мои родители здесь.

Я бросаю взгляд на Каллана, и одно его присутствие немного унимает хаос внутри. Он стоит прямо, двигается осторожно, но в его глазах столько обожания — он смотрит на меня так, будто я самое интересное, что есть в этой комнате. Это совсем не похоже на те долгие ночи в больнице, когда любое его движение заставляло моё сердце замирать.

Иногда мне всё ещё кажется, будто я иду по шаткой почве, но я справляюсь. Наверное.

— Ты собираешься открыть, или мы оставим их там, пока они не решат, что мы сбежали из страны?

Я прищуриваюсь.

— Я морально готовлюсь.

Сделав ещё один глубокий вдох, я распахиваю дверь. Мои родители стоят на пороге — настоящие, из плоти и крови, а не просто голоса в динамике телефона. Перед ними вертится Наггетс — язык наружу, вся энергия и радость мира в одном маленьком теле.

— Сюрприз! — голос мамы звенит от радости, и прежде, чем я успеваю что-то сказать, она крепко обнимает меня. — Ох, солнышко, как же я рада тебя видеть.

Мне трудно дышать, но не потому, что она меня сжимает. Просто… сердце будто не успевает за всем этим. Они здесь. Правда здесь.

— Я так по вам скучала, — шепчу я.

Папа присоединяется к объятию, зажимая меня между ними.

— Мы тоже скучали, малышка.

Я отстраняюсь, моргая, сдерживая неожиданно подступившие слёзы, и смеюсь, когда Наггетс начинает требовать внимания. Я опускаюсь на колени, обнимая его, пока он прыгает и лижет лицо так, будто его веками лишали любви.

— Ох, как же я по тебе скучала, дружище, — бормочу я сквозь смех.

Уши пса настораживаются, когда он замечает Каллана, и наклоняет голову набок. И я понимаю почему — Каллан выглядит иначе: на лице всё ещё следы аварии, нога в гипсе, он опирается на костыль.

Мама первой замечает это и спешит к нему, протягивая руки.

— Ох, Каллан. — Она обнимает его осторожно. — Бедный ты мой. Ты себя серьёзно покалечил.

Каллан тихо усмехается, обнимая её в ответ.

— Бывало и лучше. Но я уже иду на поправку благодаря вашей дочери.

Папа подходит следом и крепко жмёт ему руку.

— Рад видеть тебя на ногах, сынок. Ты нас всех здорово напугал.

— Поверьте, я и сам за себя переживал, — отвечает он с кривой улыбкой. — Но я крепче, чем выгляжу.

Наггетс, как настоящий исследователь, обнюхивает его гипс. Хвост осторожно виляет, будто он не совсем понимает, что это такое.

— Всё хорошо, дружок, — мягко говорю я, опускаясь рядом. — Это всё тот же Каллан.

Словно по щелчку, хвост превращается в размытое пятно, он подпрыгивает и ставит лапы на здоровую ногу Каллана. Каллан вздрагивает — быстрое, непроизвольное движение, которое я замечаю. Ему явно не совсем комфортно. Но он всё же аккуратно наклоняется, игнорируя боль в рёбрах, и чешет пса за ушами.

— Вот ты где, мой маленький напарник. Скучал по мне, а?

Наггетс отвечает бурной серией лизаний, всем телом дрожа от радости.

— Похоже, скучал, — смеюсь я.

— Трудно не скучать по такому лицу. — Каллан ухмыляется, глядя на меня с привычной искоркой в глазах.

Мама наблюдает за этой сценой с мягкой, немного задумчивой улыбкой.

— Приятно видеть, что у вас всё хорошо.

Я встречаюсь с ней взглядом и улыбаюсь в ответ.

— Спасибо, мам. Я отнесу ваши вещи в гостевую. А вы отдыхайте.

— Я помогу, — говорит папа, уже беря один из чемоданов.

— Я сама справлюсь.

— Сделай одолжение старому отцу, а?

Я сдаюсь, закатывая глаза, но улыбаясь, беру одну сумку, пока он поднимает другую. Лестница тихо поскрипывает под нашими шагами. Внизу мама суетится вокруг Каллана.

Наверху папа останавливается, и его голос становится тише.

— Ну и как ты на самом деле, Бри?

Вопрос застаёт меня врасплох. Я замираю у двери гостевой.

— Я… нормально, — медленно отвечаю. — Было тяжело, но мы справляемся. Каллан справляется.

Он кивает, но его внимательный взгляд изучает моё лицо.

— А панические атаки? — спрашивает он. — Мама говорила, они у тебя всё ещё бывают.

Я вздыхаю, плечом открывая дверь и ставя чемодан у кровати.

— Реже, но… да. Я работаю над этим.

Он стоит в дверях, молчит мгновение, а потом тихо спрашивает:

— Каллан знает?

— Эм… нет, — признаюсь я. — Я не хотела добавлять ему лишних забот. У него и так хватает проблем.

Я поднимаю глаза, ожидая кивка или лёгкого согласия, но вместо этого он стоит и смотрит взглядом не неси чушь. Как всегда, видит меня насквозь.

На его лице — тихая усталость человека, который годами держал свою семью на плаву. Это не разочарование. Но напоминание о том, что он знает: я несу больше, чем показываю.

И он прав. Я научилась это скрывать.

Сжатая грудь, онемевшие пальцы, вихрь мыслей, от которого лёгкие будто забывают, как дышать. Я точно знаю, как сделать ровное дыхание, как пошутить до того, как начнётся приступ. Я умею сдерживать панику так, будто проглатываю стекло, лишь бы никто не заметил. А когда не получается, я ухожу на кухню или делаю вид, что нужно заняться стиркой, чтобы побыть одной.

Я сглатываю, отворачиваясь, когда горло сжимается.

— Я в порядке, пап.

Он заходит в комнату и ставит чемодан рядом с моим.

— Тебе не обязательно так делать.

— Делать что?

— Говорить, что ты в порядке, когда это не так.

Я открываю рот, чтобы возразить, но смысла нет. Тишина между нами тянется, пока я наконец не сажусь на край кровати и не прижимаю ладони к глазам.

— Просто… слишком много всего, — тихо признаюсь я, и голос всё равно предательски дрожит.

Папа садится рядом, но не слишком близко, оставляя мне пространство, если я захочу говорить.

— Тебе не обязательно справляться со всем одной, — его голос спокойный и поддерживающий. Тот самый голос, который успокаивал меня, когда я разбивала колени и сердце. — Для этого есть мы. И он.

Я неловко ёрзаю, опуская взгляд на свои ноги, будто потёртый ковёр может скрыть тяжесть в груди. Позволить кому-то увидеть мои слабости, особенно папе — это как признать поражение. Гораздо легче натянуть улыбку и загнать тревогу так глубоко, чтобы она растворилась на фоне.

— Я не хочу быть обузой.

Его рука ложится мне на плечо.

— Ты не обуза, солнышко, — мягко говорит он. — Я знаю, ты заботишься о Каллане, но тебе тоже нужно заботиться и о себе.

Искренность в его словах ломает мою защиту, и я чувствую знакомое жжение слёз. Я быстро моргаю, сглатывая ком в горле. Разрыдаться перед ним — всё равно что прорвать плотину, и я не уверена, что смогу её потом восстановить.

— Я стараюсь, — шепчу я, стараясь держать голос ровным. — Просто… не знаю, как делать это правильно.

Его рука чуть сильнее сжимает моё плечо.

— Нет никакого «правильно», малышка. Ты уже делаешь это, шаг за шагом. Просто нужно позволить людям помогать тебе.

Я даже не понимала, насколько сильно мне нужно было это услышать, как будто всё это время я задерживала дыхание, сама того не замечая.

— А теперь, — говорит он, — давай посмотрим, сможем ли мы найти что-нибудь на обед, прежде чем Наггетс совсем потеряет терпение.

Упоминание пса вызывает у меня тихий смех.

После обеда, родителей, наконец, настигает джетлаг, и они уходят наверх. Я уже час наблюдаю, как Каллан переключает каналы.

— Ты злоупотребляешь властью над пультом, — фыркаю я.

Он смотрит на меня, не двигаясь, уголки губ подрагивают.

— Я сократил выбор до «Акулий торнадо» или документалки о сборе грибов.

— Вау. Я уже возбуждена.

Он ухмыляется.

— Я тоже.

Я смеюсь, поджимая под себя ноги и выхватывая у него пульт.

— Дай сюда.

Я устраиваюсь рядом с ним, кладя голову ему на плечо, и начинаю листать.

— Значит… никакого грибного просвещения. Как насчёт классической романтической комедии? С танцевальным монтажом и публичным признанием в любви?

Он стонет.

— Ладно. При одном условии — должна быть хотя бы одна сцена, где кто-то драматично бежит через аэропорт.

— Разрешаю.

Он целует меня в макушку.

— Тебе повезло, что я у тебя под каблуком.

Я не спорю.

Пока я листаю дальше, всё, о чём могу думать — это как сильно мне хочется сократить расстояние между нами и поцеловать его. Один поцелуй. Или десяток. Но тогда я совсем перестану соображать, а я и так еле держусь.

Прежде чем я успеваю утонуть в мыслях о том, какими могли бы быть его поцелуи, сверху раздаются шаги.

Я оборачиваюсь к лестнице как раз в тот момент, когда родители спускаются и выглядят отдохнувшими после сна.

— Полегчало? — спрашиваю я.

— Намного, — отвечает мама, опускаясь в кресло с облегчённым вздохом. — Хотя я всё ещё не совсем понимаю, который сейчас час.

Папа тихо смеётся, устраиваясь рядом с ней.

— Кажется, моё тело всё ещё где-то над Атлантикой.

Каллан улыбается.

— Ну, у нас есть кое-что, что вас точно взбодрит. Как насчёт стаканчика виски?

Глаза папы загораются, настроение сразу поднимается.

— Вот теперь ты говоришь на моём языке, сынок.

Смиты здесь уже почти неделю, и, честно говоря, Бри выглядит лучше. Впервые за долгое время она больше смеётся, лучше спит и не вздрагивает от каждого неожиданного звука. На это чертовски приятно смотреть.

Сейчас она ушла на девичник с Шэннон, моей мамой, Джульеттой и Люси. Судя по тому, с каким настроением они уходили, там либо шопинг, либо выпивка. А может, и то и другое.

Том, в свою очередь, с радостью остался дома, и это как нельзя кстати, потому что мне нужно с ним поговорить.

Я прочищаю горло, пытаясь понять, как лучше начать. Тонкость никогда не была моей сильной стороной. Том бросает на меня взгляд, приподнимая бровь — тот самый отцовский, всё понимающий.

— Что-то на уме?

Ага. Его дочь.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Мне нужно поговорить с вами о Бри.

Теперь всё его внимание сосредоточено на мне.

— Говори.

Вот он. Момент, о котором я думал неделями, подбирая каждое слово, каждый вдох, лишь бы сказать всё правильно.

— Том… я люблю вашу дочь больше всего на свете. Она свет моей жизни, мой лучший друг. — Я делаю паузу, собираясь с духом. — Я хочу спросить её, не захочет ли она переехать сюда, но не хотел делать этого, не сказав вам.

Том отвечает не сразу. Я почти слышу, как в его голове крутятся шестерёнки — будто он взвешивает меня на каких-то невидимых весах, которыми, похоже, обладают только отцы, чтобы решить, достоин ли я того, о чём прошу.

Тишина затягивается, секунды тянутся медленнее, чем должны, и кажется, будто вся комната затаила дыхание в ожидании его ответа. Когда я уже начинаю думать, не сказать ли что-нибудь, чтобы убедить его, что я не полный идиот, он кивает.

Очень медленно, но всё же кивает, и на губах появляется едва заметная улыбка.

— Я знаю, что ты её любишь. Это очевидно.

Его выражение становится серьёзным.

— Обещай мне одну вещь, — говорит он. — Заботься о ней, что бы ни случилось. И не позволяй ей закрываться от тебя. Я уже знаю, что она переедет, если ты её попросишь.

Облегчение накрывает меня мгновенно, но я слышу, что он говорит. Не позволяй ей закрываться. Это не просто разрешение… это просьба. Тихое признание отца, который видел, как его дочь несёт на себе больше, чем должна, который знает, как легко она прячется за своими стенами. Эта любовь, эта жизнь, которую я хочу с ней, не будет состоять только из лёгких моментов. Её определят и тяжёлые тоже.

Бри сильнее, чем сама думает, но я видел трещины, которые она пытается скрыть. То, как она прячет боль за натянутыми улыбками, как отдаляется, когда жизнь становится слишком тяжёлой. Я узнаю это, потому что сам через это проходил. И я знаю — именно тогда ей нужен кто-то, кто увидит её. Не только ту версию, которую она показывает миру, а настоящую.

Вот что я обещаю. Не просто любить её, а видеть. Даже когда она пытается исчезнуть. Особенно тогда.

Я смотрю Тому прямо в глаза, мой голос твёрд, потому что это обещание — самое важное, что я когда-либо давал.

— Обещаю вам, Том. Я буду заботиться о ней. Даю слово.

Он кивает, и на его лице появляется одобрение. Он протягивает руку, и мы пожимаю её.

— Это то, что я хотел услышать, сынок.

— Спасибо, сэр. Это значит для меня больше, чем вы думаете. — Эти слова не до конца передают, но я вкладываю в них всё. Бри не просто мой мир. Она — всё.

Мы какое-то время сидим в тишине, но она не неловкая. Я позволяю этому спокойствию осесть внутри, даже когда адреналин тихо гудит под кожей.

Он тихо усмехается.

— Не заставляй её слишком долго ждать. Моя девочка упрямая до чёртиков, но когда она знает, чего хочет — не тянет.

Ещё бы я не знал. Эта женщина — сила природы, и, если честно, я до сих пор не понимаю, почему из всех людей она выбрала именно меня. Но проверять свою удачу я точно не собираюсь.

Сегодня вечером мы все собрались у Нокса и Джульетты. Это единственный дом в нашей компании, который достаточно большой, чтобы выдержать столько характеров, не доводя до ссор и нервов. Запах маминой еды уже час сводит нас с ума — насыщенный, пряный, такой, от которого урчит живот, даже если ты не голоден. Смех и разговоры наполняют пространство, почти как в пабе в субботний вечер, и этот шум кажется правильным.

Бри сидит на подлокотнике дивана рядом с Люси, наклонив голову — так, как она делает, когда действительно слушает. Потом она смотрит в мою сторону, ловит мой взгляд и улыбается той самой улыбкой, которая бьёт прямо в грудь и почему-то я только за это благодарен.

Чёрт, эта женщина. Если я позволю — её улыбка может меня уничтожить.

Шэннон, Роуз и мама болтают на кухне, смеются, потягивают вино. Я почти уверен, что они там что-то замышляют. Нокс, Пол и Том сгрудились у обеденного стола — разговор у них бурный, с жестами и спорами. Скорее всего, о регби, футболе… или, может, на этот раз о виски. В любом случае… громко.

Джульетта стоит рядом со мной, скрестив руки, с лёгкой улыбкой наблюдая за этим хаосом. Но в её взгляде есть спокойствие.

— Хорошо ведь, да?

Я киваю, оглядываясь вокруг.

— Да. Такое чувство, будто сегодня все на своём месте. — В воздухе витает какое-то заслуженное спокойствие, словно мы, наконец, нашли равновесие.

Она бросает на меня понимающий взгляд.

— Даже ты?

Я отвечаю не сразу, взгляд сам тянется к Бри. Она смеётся над чем-то, что сказала Люси, глаза слегка щурятся в уголках. У меня сердце сбивается только от одного взгляда на неё. Джульетта, конечно, замечает, как я снова залипаю на Бри.

— Ауе, — наконец говорю я. — Особенно я.

И это правда. Рядом с Бри, среди всей этой жизни и любви, всё наконец встало на свои места.

Джульетта тихо смеётся, толкая меня локтем.

— Ты пропал, Каллан.

— Мне ли не знать, — отвечаю я, качая головой. Но всё равно не могу отвести от неё взгляд.

Внезапный вскрик Шэннон из кухни прерывает нас, за ним — громкий мамин смех.

— Что там ещё? — бормочет Джульетта, нахмурившись.

Я отталкиваюсь и иду за ней, ковыляя на костылях так быстро, как позволяет нога. Смех Роуз становится громче, и когда мы заходим на кухню, видим Шэннон с бутылкой вина, которую она только что пролила по всей столешнице. Её лицо пылает от смущения. Роуз согнулась пополам от смеха, а мама? Мама совершенно спокойна — аккуратно вытирает разлитое красное вино с гранита, будто это обычный вторник.

— Осторожнее, — говорит мама. — Это тебе не виски, которое можно вытереть печеньем.

Шэннон щурится, щёки у неё ярко-красные.

— Я бы посмотрела, как ты справишься с тремя бокалами и штопором, уворачиваясь от локтей!

Мама, невозмутимая как всегда, выпрямляется с тем самым видом превосходства, на который способна только она, и усмехается:

— А я и справлялась, лесси. Ещё и на каблуках.

Джульетта прикусывает губу, сдерживая смех, пока Шэннон тычет в неё пальцем.

— Только попробуй засмеяться.

— Я не смеюсь, — отвечает Джульетта. — Я… наблюдаю.

Ситуация слишком идеальна, и это только сильнее смущает Шэннон. Она снова сверлит взглядом маму, которая спокойно продолжает вытирать стол, будто ничего особенного не произошло.

Я не могу удержаться:

— Похоже, у тебя скрытый талант, Шэннон. Устроим соревнование в жонглировании вином?

Роуз, наконец, выпрямляется, вытирая слёзы от смеха.

— О да, она бы лидировала… до финального раунда.

Джульетта слегка толкает меня.

— Ты не помогаешь.

Я ухмыляюсь.

— И не пытался.

Руки обвиваются вокруг моей талии сзади.

— Что моя мама натворила на этот раз?

Я смотрю на маму, которая всё так же спокойно устраняет последствия происшествия, и не могу сдержать усмешку.

— Отвернись, милая. Тебе будет неловко за явное неуважение твоей мамы к хорошему вину.

Бри тихо смеётся.

— Ты смелый, раз смеёшься над ней, когда у неё в руках осколки стекла.

Я встречаю её взгляд через плечо.

— Смелость, — говорю с серьёзным лицом, — именно то, что делает меня идеальным зятем.

Шэннон театрально стонет, выбрасывая последние осколки в мусор.

— Господи, спаси нас всех. Наглый шотландец с ужасным вкусом в вине.

Бри крепче обнимает меня, её смех вибрирует у меня за спиной.

— И я бы ничего не стала менять.

— Даже если я высмеиваю… сомнительные способности твоей мамы?

— Особенно в таком случае, — отвечает она легко и игриво.

Именно так, как мне нравится.

Несколько дней спустя я стою на подъездной дорожке, обнимаю маму, вдыхая знакомый аромат её духов так, будто это мой единственный спасательный круг.

Отпускать родителей тяжело.

— Береги себя, солнышко, — тихо говорит она, отстраняясь, чтобы заправить выбившуюся прядь мне за ухо.

Я прочищаю горло, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Конечно.

Наверное. Может быть. Без гарантий.

Папа подходит следом и заключает меня в своё фирменное медвежье объятие, от которого я снова чувствую себя ребёнком. Я сжимаю его куртку, утыкаясь лицом в плечо чуть дольше, чем, наверное, стоит.

— Ты же знаешь, что мы всегда на связи, да? — его голос звучит глухо. — В любое время.

— Знаю. — Я моргаю, сдерживая слёзы. — Спасибо, пап.

Когда они садятся в арендованную машину, Наггетс лает с крыльца, яростно виляя хвостом, совершенно не понимая, что мы прощаемся. Каллан стоит рядом с ним, слегка опираясь на костыль, и машет им вслед с мягкой, но искренней улыбкой.

Как только их машина скрывается за поворотом, внутри меня что-то ломается.

Я стою, глядя им вслед, пока задние огни не исчезают, и тишина сельской местности снова не накрывает всё вокруг. Будто трескается мой фундамент.

Паника накрывает, как внезапная волна — без предупреждения, без пощады. Ещё секунду назад я стояла, будто вросшая в землю, а в следующую всё идёт наперекосяк. Мир расплывается, края реальности стираются. Давление в груди нарастает, душит, и я уже не понимаю — это воздух стал тяжелее или вес моих собственных мыслей.

Каллан зовёт меня по имени, но его голос звучит так, будто доносится издалека — приглушённый, чужой.

— Бри? Эй, что случилось?

Я открываю рот, но слова застревают.

Я так устала от этого. Устала притворяться, что этого нет, скрывать это от него, от всех.

Мир качается, и я хватаюсь за перила, сжимая их до побелевших костяшек. Я пытаюсь замедлить дыхание, но моё тело будто забыло, как это делать. Каждый вдох короткий, рваный.

— Бри, — теперь его голос ближе, но в нём тревога. Его рука ложится мне на плечо, и тепло медленно проникает внутрь.

Я закрываю глаза, сильно зажмуриваясь. Мне нужно держаться, но больше всего хочется развалиться на части.

— Бри, родная, посмотри на меня.

Его голос пробивается сквозь шум, и я заставляю себя открыть глаза. Его взгляд — обеспокоенный, глубокий. В нём нет привычной искры озорства, только тревога.

— Вот так. Дыши со мной, хорошо?

Его голос как якорь в этом хаосе. Он делает глубокий вдох, показывая мне. Я пытаюсь подстроиться под его ритм, но лёгкие будто сжаты. Каждый вдох будто через трубочку.

Его рука скользит с плеча на спину. Он медленно водит по ней кругами, мягко, успокаивающе, и буря внутри меня начинает немного стихать.

— Ты справляешься, родная. Просто продолжай дышать.

Я цепляюсь за тепло его прикосновения, за ритм его дыхания. Медленно, мучительно, хватка на моих лёгких ослабевает. Мир перестаёт вращаться, и я снова чувствую лёгкий ветер на коже, слышу щебет птиц вдали.

— Прости, — шепчу я, голос дрожит. — Я не хотела…

Он качает головой и мягко притягивает меня к себе, обнимая так, будто может вытащить тревогу из моей груди одним прикосновением.

— Тебе не за что извиняться, Бри. Ни за что.

Я прижимаюсь к нему. Это заземляет. Настолько, что на мгновение я забываю о панике, всё ещё затаившейся где-то внутри.

— Можешь сказать, что случилось?

— Я сама точно не знаю, — признаюсь я. — Это уже какое-то время происходит… с тех пор как… — я замолкаю, невысказанная тяжесть аварии повисает между нами. Я сглатываю и продолжаю. — Иногда накрывает внезапно. Я не могу дышать, не могу нормально думать. Всё кажется слишком… слишком тяжёлым.

Его объятия сжимаются крепче, он притягивает меня ближе, опуская подбородок мне на макушку.

— Почему ты мне не сказала? — тихо спрашивает он, почти шёпотом.

Я немного отстраняюсь, встречаясь с его взглядом.

— Я не хотела тебя волновать. У тебя и так было слишком много всего. И я думала… думала, что справлюсь сама.

Я вижу, как на его лице мелькает боль. Его взгляд тускнеет, плечи немного опускаются. И в этот момент я понимаю — я снова невольно пошатнула его доверие.

— Бри… — он произносит моё имя мягко, почти умоляюще. — Мы в этом вместе. В хорошем, плохом… во всём. Позволь мне быть рядом с тобой так же, как ты была рядом со мной.

Я киваю, горло сжимается, эмоции подступают слишком близко.

— Я знаю. Просто… не хотела быть слишком трудной.

Его глаза расширяются, он замирает на секунду. Он берёт моё лицо в ладони — осторожно, будто я могу рассыпаться.

— Даже не начинай. Ты никогда не будешь «слишком». Никогда.

— Прости, — шепчу я, уже не за приступ, а за ту дистанцию, которую создала между нами.

— Больше никаких извинений, — мягко говорит он, большим пальцем стирая слезу с моей щеки. Его прикосновение тёплое, и меня пробирает дрожь. Я делаю неровный вдох. — Давай лучше подумаем, как справляться с этим вместе, хорошо?

Я киваю, и небольшая, но настоящая волна облегчения проходит по мне.

— Ты думала поговорить с кем-то? С профессионалом, я имею в виду.

Я прикусываю губу, обдумывая.

— Думала.

Он просто смотрит на меня тем самым взглядом, от которого кажется, что я — самое важное в его мире.

— В том, чтобы просить помощи, нет ничего постыдного, родная. И если кто-то попробует тебя за это осудить — будет иметь дело со мной.

У меня вырывается тихий смех. Даже сейчас, когда всё кажется таким трудным, Каллан умудряется заставить меня улыбнуться.

Прошло пару дней с тех пор, как я позволила стенам вокруг себя рухнуть и он не сбежал.

В доме пахнет чесноком и сливочным маслом, Каллан наполовину ковыляет по кухне на костылях, упрямо готовя ужин, будто не находится в одном неловком движении от того, чтобы рухнуть головой прямо в духовку.

— Знаешь, — окликаю я с дивана, настороженно наблюдая за ним, — я могла бы помочь.

Он бросает на меня взгляд через плечо:

— Ты предлагаешь из доброты или потому что думаешь, что я сейчас всё сожгу?

— Немного того и другого.

Он ухмыляется, переворачивая что-то вроде крабовой котлеты одной рукой.

— Сиди. Я справлюсь.

Я глубже устраиваюсь в подушках, позволяя этому уютному бытовому шуму окутать меня. Это… до смешного приятно.

— Я сегодня смотрела билеты, — говорю через паузу. — Мне нужно будет вернуться. У меня всё ещё есть работа, и мои растения, скорее всего, уже умерли.

Каллан на секунду замирает, будто решает, что сказать. Он не оборачивается, просто начинает мешать еду в сковороде чуть агрессивнее, чем нужно.

Наконец он разворачивается ко мне.

— А что если ты… не вернёшься?

Я моргаю.

— Что?

Он, прихрамывая, подходит ко мне с ухмылкой, будто не собирается перевернуть мою жизнь одной фразой. Плюхается рядом на диван.

— Останься. Переезжай ко мне.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно. Останься.

Сердце сначала сбивается, а потом начинает нестись вперёд, будто пытается добежать до какой-то невидимой финишной черты. В комнате вдруг становится слишком тепло, слишком тесно, слишком… всё.

— Каллан…

Его невероятно тёплый взгляд не отрывается от моего. Растрёпанные волосы, эта дурацкая улыбка. Он полностью открыт передо мной.

— Я знаю, это быстро, — говорит он, и шотландский акцент становится заметнее от эмоций. — И я знаю, что у тебя там жизнь. Но эти последние недели, что ты здесь… — голос слегка срывается, и он берёт меня за руку, его шероховатые пальцы переплетаются с моими. — Я не хочу возвращаться к жизни без тебя.

Я ищу на его лице хоть тень сомнения, но ничего не нахожу. Только надежду.

Рациональная часть моего мозга тут же начинает перечислять причины, почему это безумие. Работа. Квартира. Семья. Вся моя жизнь в Штатах. Я оставлю всё знакомое ради дождливых холмов и будущего без чёткого плана.

И всё же есть другой голос. Тот, что стал громче с момента моего приезда. Тот, что шепчет, что здесь воздух другой. Цвета ярче. Время течёт так, как должно. И что я никогда не чувствовала себя настолько собой, как рядом с ним.

— Моя работа… — начинаю я, но сама понимаю, что это просто прикрытие для страха.

Большой палец Каллана рисует круги на моей ладони.

— Здесь тоже есть работа.

— Там куча документов. Мне всё равно придётся ездить туда-сюда…

— Эй, — перебивает он. — Джульетта сможет помочь, она же сама через это прошла. И как насчёт того, чтобы немного помочь Роуз? Пока не разберёшься, что дальше?

Я смотрю на него, вскинув брови.

— Ты о чём?

Он пожимает плечами, будто невзначай, но в глазах что-то продуманное.

— Мы как раз обсуждали расширение маркетинга дистиллерии, особенно в Штатах. Роуз не справляется одна, а ты знаешь рынок лучше всех. Это не навсегда.

Я моргаю, совершенно не ожидав такого поворота.

— Ты серьёзно? Это же… немного похоже на кумовство?

Каллан тихо смеётся.

— Это семейный бизнес, милая.

Я прикусываю губу, обдумывая.

— Не знаю, Каллан. А если не получится? И вообще… я ненавижу виски.

Он смеётся, глаза щурятся в уголках так, что невозможно не улыбнуться в ответ.

— Это не проблема, Солнышко. Тебе не нужно любить виски, чтобы его продавать. Наоборот, — он наклоняется ближе, — это даже плюс. Ты сможешь посмотреть со стороны. Понять, как убедить других «ненавистников виски» дать ему шанс.

Я щурюсь, но тихий смех всё равно вырывается.

— Ты невозможен.

— И всё же ты меня слушаешь.

Я столько времени определяла себя через медицину — учёбу, смены, этот контролируемый хаос больницы. Это была я. И мысль выйти за пределы этого пугает. Но в то же время… я уже давно думаю, не пора ли попробовать что-то новое.

Слова срываются раньше, чем я успеваю их остановить:

— А если у меня не получится?

Он просто смотрит на меня.

— Тогда научишься. Так же, как научилась быть медсестрой. Так же, как я научился вести дистиллерию.

— А если это испортит наши отношения? Бизнес и личное…

Он качает головой.

— Мы сильнее этого. И ты же не будешь работать под моим руководством.

— Ты правда думаешь, что у меня получится?

— Я знаю, что получится, — говорит он без колебаний, сжимая мою руку. — Ты потрясающая.

Мысль полностью сменить карьеру пугает, но его вера заставляет меня думать, что, возможно, я смогу.

— Я подумаю. Но ты тоже подумай. Поговори с Ноксом и Роуз. Узнай, что они скажут, хорошо?

Каллан кивает, на губах появляется лёгкая улыбка.

— Сделаю.

— Ты правда уверен? Во всём этом?

Он наклоняется ближе, его ладонь ложится на мою щёку.

— Бри, — его голос низкий, хрипловатый, — я никогда в жизни ни в чём не был так уверен. Ни разу.

Его взгляд ловит мой — ясный, открытый, без малейших сомнений.

— Я люблю тебя. Не только пока ты здесь и штопаешь меня. Не только потому, что с тобой дом становится домом. Я люблю тебя. И хочу большего.

У меня перехватывает дыхание, но он продолжает.

— Мне нравится, как ты заботишься о других, даже не задумываясь. Как ты держишься, даже когда внутри всё трещит. Мне нравится, что ты ставишь меня на место, когда я несу чушь. Мне нравится, что ты приехала сюда… и осталась. Даже когда стало трудно.

В его голосе тёплая, спокойная нежность.

— Ты заставляешь меня хотеть стать лучше. Не только ради тебя. Ради себя.

О боже. Это происходит. И я плачу.

— Ладно, — шепчу я, голос дрожит, но внутри лишь уверенность. Я прочищаю горло и пытаюсь скрыть это за ухмылкой. — Только не зазнавайся. Я всё равно собираюсь ежедневно издеваться над твоим акцентом.

Он смеётся, запрокидывая голову.

— Иначе и быть не может.

И потом, так тихо, что слова почти теряются в стуке его сердца у моей груди, я говорю:

— Я согласна. Я перееду.

Каллан ничего не говорит. Он просто притягивает меня к себе, обнимает так, будто боится, что я передумаю, будто ему нужно это почувствовать, чтобы поверить.

— Солнышко, — шепчет он мне в волосы, и в голосе слышна улыбка, — ты только что подписалась на жизнь с мокрой картошкой фри и косым дождём. Без возврата.

Прошло несколько месяцев с момента аварии. Месяцы физиотерапии, терпения — не самая моя сильная сторона, но сегодня тот самый день. Больше никаких костылей, никаких ноющих рёбер. Всё зажило, и я настолько близок к норме, насколько это вообще возможно.

Но правда в том, что больше всего изменилась именно Бри.

Она ходит на терапию каждую неделю, как по часам. Иногда всё ещё пытается это обесценить, будто это просто что-то, чем она занимается — ничего особенного. Но я вижу её. Вижу, как её дыхание теперь быстрее выравнивается, как она позволяет себе чувствовать, а не запихивает всё внутрь.

Я восхищаюсь ею. Не только потому, что она работает над собой, но и потому, что она выбрала это. Что не сдаётся, даже в самые тяжёлые дни.

Иногда её всё ещё накрывает, и я вижу, как её мысли начинают нестись со скоростью света. Но теперь она говорит со мной. Позволяет мне обнимать её, когда ей нужно развалиться на части и не извиняется за это.

Я помню ту девушку, которая старалась держать всё под жёстким контролем, которая говорила «я в порядке» с улыбкой, не доходящей до глаз.

Эта Бри? Она чертовски смелая. И я говорю ей об этом недостаточно часто — в основном потому, что она начинает ёрзать, когда я это делаю. Но я думаю об этом постоянно. О том, как мне повезло, что она решила остаться. Что она продолжает выбирать это.

И вот сегодня — день, когда я снова сяду на байк. Подумаешь. Всего лишь встреча лицом к лицу с травмой.

Вообще без проблем. Никакого давления.

И, конечно, вид Бри в той кожаной куртке и сапогах, которые я ей купил, тоже не помогает. Чёрт возьми, она самая сексуальная женщина, которую я когда-либо видел. Это определённо того стоит. И это, ещё не говоря о планах, которые у меня на неё есть.

Я делаю глубокий вдох, заставляя себя успокоиться, когда слышу её шаги на лестнице.

— Готов выехать, красавчик? — её голос звенит той самой радостной ноткой, от которой я всегда улыбаюсь.

Она стоит передо мной — уверенная, притягательная, в кожаной куртке, которая сидит на ней так, что это незаконно. Мой пульс мгновенно срывается с катушек.

— Чёрт побери, женщина, — голос выходит хриплым.

Я сокращаю расстояние, даже не думая, руки ложатся ей на талию, пальцы сжимаются, ощущая тепло её тела под кожей.

— Ты выглядишь смертельно опасно, любовь.

Я целую её раньше, чем она успевает ответить, будто этот поцелуй ждал слишком долго. Она на вкус одновременно как беда и дом, и я полностью теряюсь. Мой язык скользит по её нижней губе, выманивая тихий звук, который проходит через меня электричеством.

Когда я наконец отстраняюсь, в основном потому, что дышать всё же нужно — она смотрит на меня, губы приоткрыты, дыхание сбито.

— Готова? — спрашиваю я, всё ещё не отпуская её.

Её пальцы скользят по краю моей куртки, сжимая ткань.

— Думаю… да?

Я оставляю ещё один долгий поцелуй на её губах и шепчу:

— Ты мне доверяешь?

Её взгляд смягчается, она улыбается, но в глазах мелькает любопытство.

— Всегда. Но можно спросить, почему мы едем так поздно ночью?

— Увидишь.

Свет в гараже мигает, когда мы заходим внутрь, отбрасывая длинные тени. Бри замирает. Её взгляд цепляется за мотоцикл. Я вижу бурю в её глазах — борьбу между прошлым и настоящим, между страхом и доверием.

Я медленно подхожу к ней.

— Я знаю, это трудно. Но мы справимся. И я клянусь, я буду осторожен, — я беру её за руку, мягко сжимая. — У меня ведь ценный груз.

Её пальцы чуть дёргаются в моей ладони. Она не отстраняется, но и не двигается.

Я жду.

Её губы приоткрываются, будто она хочет что-то сказать, но вместо этого её глаза ищут мои, задавая невысказанный вопрос: могу ли я? могу ли снова довериться?

Я поднимаю её руку к своей груди, прямо к сердцу.

— Я рядом с тобой. Всегда.

Напряжение в её плечах постепенно уходит. Дыхание выравнивается. И, наконец, она поднимает взгляд.

— Я люблю тебя, — шепчет она.

— Я люблю тебя больше.

Бри сглатывает, её взгляд снова падает на мотоцикл. Пальцы сжимаются крепче.

— Я думала, что готова… — тихо говорит она. — Но когда я снова его увидела…

Я провожу большим пальцем по её щеке.

— Смотри на меня, а не на байк.

Она поднимает глаза.

— Я здесь, — говорю я. — Целый. И я обещаю, что так и будет.

Она глубоко вдыхает, расправляя плечи. Я вижу, как она проходит через это, как её разум спорит с сердцем.

— Ты поедешь медленно? — теперь её голос звучит увереннее.

— Как бабушка.

Она смеётся так, что весь мир вдруг становится правильным.

— Тогда ладно. Поехали.

Я сажусь первым. На мгновение мышцы напрягаются от воспоминаний, но я их подавляю. Этот байк — не враг. Никогда им не был.

— Давай, любовь, — зову я через плечо, протягивая руку.

Бри колеблется всего секунду, прежде чем её пальцы находят мои. Затем она садится позади, прижимаясь ко мне, обнимая за талию.

Я глубоко вдыхаю, завожу двигатель и медленно выезжаю на дорогу. Ветер бьёт в лицо, её хватка становится крепче, и от этого я чувствую себя выше на голову.

И в зеркале я замечаю её улыбку. Она не спрашивает, куда мы едем — ей и не нужно. То, как она сжимает меня, говорит всё.

Она поняла.

Проходит совсем немного времени, прежде чем я останавливаюсь у смотровой площадки, глушу двигатель и опускаю подножку. Снимаю шлем и оглядываюсь на неё.

— Помнишь это место?

Она снимает свой шлем, волосы растрёпаны ветром, и я вижу в её глазах ту самую задумчивость, пока она смотрит на раскинувшийся внизу пейзаж.

Она невероятна.

— Как я могу забыть, — тихо отвечает она. — Кажется, именно здесь я в тебя влюбилась.

Я замираю, сердце спотыкается.

— Правда?

— Правда, — на её губах появляется медленная улыбка. — Ты привёл меня сюда, в такое красивое место, и так переживал за меня. За человека, которого едва знал. В тот момент я поняла, что никогда не смогу быть с кем-то, кто не такой, как ты. Уверенный, заботливый… чертовски сексуальный.

Я тихо смеюсь, но в груди что-то сжимается — смесь гордости, неверия и восхищения.

Она осматривается, упираясь подбородком мне в плечо.

— Здесь так же красиво, как я помню. Даже лучше.

Вокруг темно и тихо, мир будто затаил дыхание. Слышен только шёпот ночи и быстрый стук моего сердца.

— Потому что на это смотришь ты, любовь, — говорю я, поворачиваясь к ней. — С тобой всё становится красивее.

Она закатывает глаза, но румянец на щеках выдаёт её.

— Язык у тебя хорошо подвешен.

— Просто факты.

Я беру её за руку и веду к краю, где ограждение встречается с обрывом.

— Я хотел привезти тебя сюда снова, чтобы создать новые воспоминания. Лучшие.

Бри прижимается ко мне.

— Мне нравится эта идея.

Я не могу оторвать взгляд от Каллана, от его широких плеч и чёткой линии челюсти, по которой я могла бы водить взглядом часами. Не могу оторваться и от вида вокруг, хотя мы даже не думаем уходить отсюда.

Мы так и стоим на одном месте, и, честно, я не хочу двигаться. Здесь слишком идеально. Слишком правильно.

— Не могу поверить, что ты правда мой, — шепчу я, когда он отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

Его взгляд ищет мой, будто он хочет убедиться, что я действительно здесь, действительно его. Затем он проводит пальцем по моей скуле — лёгкое прикосновение, от которого искра проходит прямо к сердцу. Его ладонь обхватывает моё лицо, притягивая меня для ещё одного нежного поцелуя, и всё моё тело замирает в предвкушении, пока он медленно отстраняется.

— Весь твой. Хочешь, расскажу тебе одну свою фантазию? — его голос становится ниже, тягучим, соблазнительным.

— Мм, давай. Хотя, думаю, я догадываюсь, к чему ты клонишь.

Он усмехается, и этот глубокий звук отзывается во мне.

— Сомневаюсь, любовь. Эта фантазия давно у меня в голове.

Я приподнимаю бровь, заинтригованная.

— Правда? Ну, рассказывай.

Он наклоняется ближе, его дыхание тёплое у моего уха, голос — почти шёпот:

— Ты — голая на заднем сиденье моего байка… горячая и готовая для меня.

У меня перехватывает дыхание, и я не знаю, рассмеяться или поцеловать его так, чтобы он потерял голову. Румянец поднимается по шее, окрашивая щёки, пока я пытаюсь сохранить хоть какое-то самообладание. Жар в его глазах только усиливает всё — нет, делает это ещё лучше. Это огонь, в который я с радостью прыгну.

— Ну, ты точно умеешь заставить девушку почувствовать себя особенной, — я наклоняюсь ближе, касаясь губами его уха, и шепчу: — Чего же ты ждёшь?

Его взгляд темнеет, наполняясь желанием. Прежде чем я успеваю вдохнуть, его сильная рука обвивает мою талию, притягивая вплотную. Я чувствую его возбуждение, когда он медленно, намеренно двигается навстречу, и волна желания проходит через всё моё тело.

— Не заставляй меня повторять дважды, — рычит он, захватывая мои губы в жадном поцелуе.

Я отвечаю инстинктивно, пальцы запутываются в его волосах, его вкус пьянит.

В этом есть что-то опасное, возбуждающее — мысль о том, что нас могут увидеть, что мы здесь, под открытым небом. И в этой первобытной спешке есть нечто такое, от чего всё остальное исчезает.

Я позволяю ему снять с меня одежду, вещь за вещью, пока не остаюсь перед ним полностью обнажённой, ночной воздух касается моей кожи.

Он поднимает меня на байк, разводя мои ноги.

— Чёрт… как мне могло так повезти? — выдыхает он, гладя член через джинсы.

Моё сердце колотится, когда я встречаю его взгляд — его силуэт в лунном свете, кожа куртки поблёскивает. В нём уверенность, сила и тихая власть, от которой я чувствую себя одновременно защищённой и наэлектризованной.

— Ты готова? — спрашивает он.

— Боже, да, — выдыхаю я. — Пожалуйста.

Прохладный ветер касается моей кожи, заставляя вздрогнуть. Он расстёгивает ремень, джинсы… его взгляд скользит по моему телу.

Я хочу прикоснуться. Почувствовать. Попробовать. Желание растёт с каждой секундой, и я едва сдерживаюсь.

Он приближается, дразня, но не переходя границу.

— Позже, Солнышко, — шепчет он мне на ухо. — Я буду поклоняться каждому дюйму тебя, как ты заслуживаешь. Но сейчас… будет быстро и грубо.

Он всегда держит меня в напряжении. В один момент шутит, а в следующий — говорит такое, что у меня перехватывает дыхание. Мне это нравится. Я этого хочу. И я знаю, что сказать, чтобы получить именно то, что мне нужно.

— Вы собираетесь только говорить об этом или прямо здесь возьмёте меня на своём мотоцикле, сэр? — Моя рука медленно скользит по животу, останавливаясь чуть выше того места, где я вся мокрая. Его глаза темнеют, когда он видит, как кончики моих пальцев касаются верхушки его члена.

Он резко врывается в меня с такой яростью, что по моему телу прокатывается волна шока. Он властно сжимает мои бёдра, прижимая меня к твердой металлической раме мотоцикла. Мир вокруг нас расплывается, а наши движения становятся неистовыми, прерываемыми рваным дыханием и звуком кожи о металл.

Его голос звучит грубо и хрипло, когда он шепчет мне на ухо слова похвалы.

— Черт, как же в тебе хорошо. Так узко. Ты ощущаешься моей.

Его слова разжигают огонь глубоко во мне. Я сжимаюсь вокруг него, желая большего, пока он начинает толкаться сильнее и быстрее. Жар его кожи, прижатой к моей, опьяняет. Его глаза, потемневшие от желания, его слегка приоткрытые губы… Боже, он прекрасен.

С каждым толчком он кусает мою шею и плечи, отмечая свою территорию зубами и языком. Почти больно, настолько это приятно. Как раз когда я думаю, что больше не выдержу, он наклоняется к моей груди Его язык кружит вокруг чувствительного соска, дразня и щекоча. Я выгибаю спину, прижимаясь ближе к его рту. Его щетина на моей чувствительной коже, жар его рта, то, как он растягивает меня — все это ошеломляет.

Я запрокидываю голову.

— О, боже, — стону я, запутывая пальцы в его волосах, чтобы прижать к себе.

— Тебе это нравится, да?

— Да, — выдыхаю я. — Не останавливайся.

Я так близка к кульминации.

— Пожалуйста, — хнычу я, даже не зная, о чём прошу. Но он, кажется, точно знает, что мне нужно. Его пальцы находят клитор, потирая его круговыми движениями, пока он входит в меня.

— Посмотри на меня, — приказывает он. Я с усилием открываю глаза, чтобы встретить его интенсивный взгляд. Лунный свет отбрасывает тени на его черты лица, подчеркивая острую линию подбородка, сжатого от напряжения. Пот блестит на его лбу, пока он поддерживает свой изнурительный ритм.

Я близка, так близка. Мои мышцы напрягаются, давление нарастает. Он, должно быть, чувствует это, потому что ускоряет темп своих пальцев на моём клиторе, кружа все быстрее.

— Кончи для меня, любовь моя. Позволь мне почувствовать тебя.

Его слова сбивают меня с ног. Я сжимаюсь вокруг него, когда экстаз пронизывает меня. Я кричу его имя, впиваясь ногтями в его плечи, пока моё тело дрожит.

Он стонет, его движения становятся хаотичными, пока он гонится за собственным освобождением. С несколькими последними глубокими толчками он погружается в меня. Я чувствую его пульсирующую длину, когда он кончает, его лицо искажается от экстаза. Он обрушивается на меня, мы оба задыхаемся и покрыты потом.

На мгновение мы остаёмся так — переплетённые, с бешено колотящимися в унисон сердцами. Холодный ночной воздух касается разгорячённой кожи, пока я запускаю пальцы в его волосы, наслаждаясь тяжестью его тела на мне, запахом кожи и чем-то таким, что принадлежит только Каллану.

— Это было чертовски горячее, чем я мог себе представить, — бормочет он между поцелуями.

Он медленно отстраняется, помогая мне спуститься, и собирает мою одежду.

— Я бы извинился за то, что мне нечем тебя привести в порядок, но… — его пальцы скользят между моих бёдер, напоминая о том, что мы натворили. — Я не жалею. Мысль о том, как ты поедешь домой… вот так… Чёрт, любовь. Хочешь ещё?

Я смеюсь, выхватывая у него своё бельё.

— Отвези меня домой, пока кто-нибудь не вызвал полицию, — дразню я. — А потом? Да. Ещё. И ещё… и ещё.

Он помогает мне натянуть джинсы, пока я судорожно ищу свои ботинки.

— Эй, а где мои носки?

— Понятия не имею. Оставим их диким котам, — усмехается он. — Мне нужно отвезти тебя домой. Сейчас.

— Диким котам? Ты хочешь сказать, тут водятся дикие кошки, и ты только что… — я даже не верю, что это спрашиваю.

— Да брось, лесси. Думаешь, я позволил бы какому-нибудь страшному зверю тебя тронуть? — он подмигивает. — Но да, тут есть дикие кошки.

Мои глаза расширяются.

— Тебе повезло, что ты милый… и горячий. А теперь увези меня отсюда.

Он смеётся, перекидывая ногу через байк и похлопывая по сиденью позади себя. Бесит… но я не могу сдержать улыбку. Жизнь с этим мужчиной никогда не будет скучной или предсказуемой — и я бы ни за что не хотела иначе.

Очередная печально известная семейная встреча Маккензи. Дом Нокса и Джульетты снова превратился в настоящий вихрь хаоса, но самого лучшего. Их близнецы, которым едва исполнился месяц, воют в унисон. Джульетта укачивает одного, пока Бри пытается успокоить второго.

— Они всегда делают это одновременно? — спрашиваю я Нокса.

Он бросает взгляд в их сторону с веселым выражением, которое не до конца скрывает его усталость.

— Ага. Стоит одному заплакать — второй тут же подхватывает.

Я не могу сдержать смешок.

— Похоже, у них уже есть собственная система связи, — размышляю я, глядя на покрасневших близнецов. — Заговор Маккензи уже начинается.

Нокс, когда-то невозмутимый наследник винокурни, теперь выглядит так, будто его пропустили через мясорубку. Волосы растрёпаны, под глазами тёмные круги, но в его взгляде есть удовлетворение, которого я раньше не видел.

И тут Джульетте удаётся утихомирить свой свёрток. Кажется, это Кира? Честно говоря, я уже запутался. Внезапное исчезновение одного плача будто поражает второго — и он тоже замолкает. Комната погружается в благословенную тишину, которую нарушает лишь шёпот Бри:

— Спасибо тебе, Иисус.

Бри на цыпочках подходит ко мне и с улыбкой, способной расплавить сталь, осторожно передаёт… Мэйзи, кажется… мне на руки.

— Держи, дядя Кал, — говорит она. Тепло в её голосе почти такое же успокаивающее, как крошечный извивающийся свёрток у меня в руках. — Твоя очередь.

Я беру Мэйзи на руки, и вес её маленького тельца вызывает во мне волну нежности. Её веки дрожат, но она не просыпается, и на мгновение кажется, что мир за пределами нашего маленького пузыря остановился.

Бри отступает на шаг и наблюдает за мной.

— У тебя так естественно это получается.

— Не сглазь.

Я смотрю на крошечное личико Мэйзи, поражаясь тому, какая она хрупкая и идеальная.

— Но… да. Похоже, я справляюсь. Пока.

Бри тихо смеётся и садится рядом со мной на диван, мягко кладя голову мне на плечо.

— У тебя отлично выходит. И Джульетта? Она просто потрясающая.

Я смотрю на Джульетту, которая всё ещё укачивает Киру. На её лице спокойная улыбка, говорящая сама за себя. Такая улыбка бывает у человека, который знает: несмотря на усталость, он нашёл что-то, чего стоят все бессонные ночи.

В комнате тихо, почти жутко тихо, только мягкое тиканье часов и редкие вздохи одного из малышей. Хаос на мгновение отступает, и мы все вдыхаем это спокойствие перед следующей волной.

— Ты вообще понимаешь, насколько сейчас невероятно привлекателен? — шепчет Бри.

Я приподнимаю бровь, и уголок губ поднимается в усмешке.

— О? Это твой способ сказать, что ты хочешь себе один из таких маленьких свёртков?

Она смеётся.

— Полегче, Маккензи. Я просто говорю, что это… умилительно. Я наслаждаюсь видом.

— Умилительно, значит? — хмыкаю я. — Позволь заметить, я всегда умилительный. Это часть моего обаяния.

Она закатывает глаза, но в её взгляде только любовь.

— И скромный, как я погляжу.

— Скромность переоценена, — парирую я, поправляя Мэйзи, когда её крошечные пальчики обвивают мой.

— Знаешь, — говорит она, небрежно проводя пальцами по крошечной ножке Мэйзи в носочке, — если мы когда-нибудь поженимся…

Она говорит это так, будто просто бросает мысль на ветер, но её голос слегка меняется на этом слове, будто она пробует его на вкус.

Я приподнимаю бровь.

— Если?

Она пожимает плечами, делая вид, что ей всё равно, хотя щёки розовеют.

— Ну… если. Тогда, может быть, мы поговорим о детях.

Я тихо смеюсь, стараясь не разбудить спящий комочек у себя на руках.

— А-а, значит, это долгосрочная афера. Заманить меня своим обаянием, заставить жениться, а потом — бац. И прежде, чем я пойму, у нас уже трое малышей лезут по шторам и рисуют на стенах.

Она хитро улыбается.

— Именно. Всё часть моего гениального плана. Ты попался в ловушку.

Я задумчиво мычу, устраиваясь на диване так, чтобы Мэйзи уютнее лежала в сгибе моей руки.

— Пожалуй, придётся быть настороже. Держать ухо востро.

Она даже не подозревает, что в этот самый момент кольцо прожигает дыру в моём кармане.

Я ношу его уже несколько недель. Каждый раз кладу в карман, когда у нас тихий вечер или прогулка на закате, думая, что вот — это тот самый момент. Но он никогда не кажется достаточно идеальным не потому, что она не та самая, а потому что я боюсь всё испортить.

Может, идеального способа просто не существует. Может, есть только это — её смех, мои нервы, наша беспорядочная, прекрасная жизнь, уже разворачивающаяся перед нами.

Я смотрю на неё, как волосы падают ей на лицо, в глазах ещё искрится смех, и понимаю, что больше всего на свете хочу провести всю жизнь, позволяя ей поддразнивать меня.

И вдруг уровень хаоса в комнате резко взлетает: мама врывается в дверь, руки нагружены пакетами, щёки раскраснелись от свежего горного воздуха.

— Я принесла подкрепление! — объявляет она с воодушевлением.

Спокойствие мгновенно исчезает.

Мэйзи тихо хрюкает у меня на руках, её личико морщится — она явно готовится к полноценной истерике. У окна Кира не заставляет себя ждать: она тут же подхватывает, превращая воздух в симфонию пронзительного плача.

— Господи помилуй, — бормочет мама. — Простите меня.

— Давай, я её возьму, — предлагает Бри.

Я с благодарностью передаю Мэйзи и наблюдаю, как Бри уверенно берёт малышку на руки и начинает мягко покачиваться. Она ободряюще улыбается мне, укачивая её.

— Видишь? Как езда на велосипеде.

Я поднимаю бровь.

— Правда? Потому что, насколько я помню, велосипеды не орут на тебя, когда ты ошибаешься.

Она смеётся и качает головой.

— Ну, не совсем то же самое.

Я смотрю на неё, и знакомое тепло разливается по телу, как огонь в холодный день. Я часто представлял нашу жизнь вместе — тихое утро, ленивый вечер, собака, которая слушается лишь наполовину.

И, глядя на неё сейчас, как она держит нашу племянницу, будто рождена для этого, не обращая внимания на хаос из кричащих детей, гремящей посуды и как минимум одного подозрительного грохота из соседней комнаты — я понимаю одну вещь.

Вот оно.

Бри укачивает нашу племянницу, шепча ей успокаивающие слова — я не только слышу их, но и чувствую.

Да. Вот это. Прямо здесь.

Вот к чему я стремился всё это время, и я бы прошёл через всё снова, лишь бы оказаться в этом моменте.

— Бри, — говорю я, и мой голос вдруг становится хриплым.

Она поднимает взгляд, всё ещё покачивая Мэйзи на руках.

— Мм?

Я не встаю. Не опускаюсь на одно колено. Не устраиваю представления — нам оно и не нужно.

— Выходи за меня.

Я достаю из кармана коробочку и открываю её. Внутри круглый бриллиант, по бокам которого два глубоких синих сапфира, точь-в-точь цвета её глаз. Оно сияет так ярко, что невозможно не смотреть. Прямо как она.

— Ты серьёзно? — шепчет она, моргая, будто не уверена, что правильно расслышала.

Я киваю.

— С тобой? Всегда.

Она секунду просто смотрит, а потом выдыхает тихий смешок, который будто заполняет всю комнату. Сначала она смотрит на кольцо, потом снова на меня. Её глаза блестят, а на лице то выражение, которое у неё появляется так естественно: смесь игривости, от которой я без ума, и преданности. Обожания. Очарования.

— Я люблю тебя.

Я улыбаюсь.

— Это «да»?

Она наклоняется ко мне, осторожно, чтобы не прижать Мэйзи между нами, и шепчет у самых моих губ:

— Да.

И вот так, в комнате, где слегка пахнет детскими салфетками и запечённой морковью, я надеваю кольцо ей на палец.

Она сказала «да». И даже среди грохота семьи Маккензи на заднем плане — это единственное, что я слышу.

Провести Рождество в любом доме Маккензи — как попасть внутрь снежного шара.

Хаотично. Шумно. И сверкает в самых странных местах.

Мама кричит, чтобы кто-нибудь поправил гирлянду на перилах, пока она снова не свалилась, отчим поднимается по лестнице за очередной партией подарков, а дети моего брата визжат в гостиной. Завёрнутый в тартан[3] подарок скользит по деревянному полу и останавливается у моего ботинка.

Ауе. Классическое Рождество у Маккензи. Только теперь к нам добавились две американки, и одна из них — моя.

Бри стоит на кухне рядом с моей мамой, её золотистые кудри собраны красной лентой, на ней самый уродливый рождественский свитер, который я когда-либо видел. Он усыпан блестящими оленями и мигающими огоньками… и при этом она выглядит просто потрясающе.

Бри хотела прийти к моим родителям пораньше, практически выбежала из дома, чтобы помочь маме всё подготовить к вечеру. Как будто им мало времени, чтобы сблизиться. Я почти уверен, что меня уже заменили.

— Смотрите-ка, кто наконец-то появился! Не стой там просто так, — кричит Бри через плечо. — Твоя мама говорит: либо помогай с пудингом, либо иди усмирять наших племянниц, пока они не разнесли ещё одно украшение.

Боже, какая она дерзкая. Обожаю.

Я скидываю ботинки у двери и иду на кухню. Она стоит спиной ко мне, помешивает какое-то райское творение и даже не замечает, как я подхожу сзади. Я обнимаю её за талию и прижимаюсь губами к мягкому месту между шеей и плечом.

— Я выбираю третий вариант, — шепчу я ей в кожу.

Она на секунду расслабляется в моих руках, а потом игриво шлёпает меня по руке.

— Каллан Маккензи! Твоя мама здесь!

Мама только смеётся.

— Дорогая, я вырастила троих детей. Я видела вещи и похуже. Например, тот раз, когда⁠…

— Давай-ка остановимся, — перебиваю я. — Я только добился, чтобы она меня полюбила, мам. Не настраивай её против меня.

Плечи Бри подрагивают от беззвучного смеха, она чуть откидывается на мою грудь, чтобы взглянуть на меня. Она точно потом выспросит эту историю.

— Если она ещё не сбежала, одна неловкая история уже ничего не изменит.

— Ни за что, — говорит Бри, разворачиваясь в моих руках. — Я собираю все неловкие истории про Каллана, какие только смогу найти. Считай это исследованием.

— И для чего же?

— Чтобы было чем тебя шантажировать, конечно.

— Ага. В таком случае у меня внезапно появилось срочное желание пойти разнимать племянниц, — объявляю я, медленно отступая.

Как по заказу, из гостиной раздаётся грохот, а затем голос Люси:

— Я в порядке!

Мама резко поднимает голову.

— Боже, только не говорите, что она опять полезла на лестницу.

Ещё один удар.

— Всё хорошо!

Я уже направляюсь в коридор, когда слышу, как отчим ворчит где-то в доме:

— Вот поэтому у нас и не бывает нормальных вещей.

Смех Бри сопровождает меня до выхода из кухни.

— Удачи, Маккензи!

Когда я захожу в гостиную, я застываю на месте.

Люси стоит на самой верхней перекладине шаткой деревянной лестницы и борется с огромной гирляндой, которую отчаянно пытается повесить на карниз. Проблема? Гирлянда раза в три длиннее, чем нужно, и, судя по тому, как она сползает с её плеча, почти живая. И, судя по хаосу на полу, она только что сшибла украшения с ёлки рядом.

— Люси… что ты делаешь?

Она смотрит вниз.

— Вешаю гирлянду?

— Стоя на самой верхней перекладине?

— Иначе не достать. Есть идеи получше?

Я провожу рукой по лицу.

— Гениально. Просто гениально.

Я оборачиваюсь к дивану, где Нокс — мой ответственный старший брат — сейчас буквально прижат двумя извивающимися малышами. Пока один грызёт его плечо, другой с удивительной силой тянет за воротник.

— Не хочешь объяснить, почему наша младшая сестра рискует жизнью на этой смертельной лестнице?

Нокс приподнимает бровь.

— Чёрт, ты же знаешь: если Люси что-то решила, она это сделает.

— Нокс! — Джульетта резко поворачивает голову. — Здесь дети. Следи за языком.

Он поднимает бровь.

— «Чёрт» — это ещё не… — но замолкает под её взглядом. Умный человек.

Я подхожу к лестнице и держу её с двух сторон.

— Лу, слезай, пока тебе снова не пришлось накладывать двенадцать швов, как пару лет назад.

— Четырнадцать, — поправляет Нокс со своего «детского тренажёра».

Люси, наконец, сдаётся, передавая мне гирлянду.

— Ладно. Делай сам, но она должна висеть вот так. Мне нужно, чтобы было идеально.

— Ага, — бормочу я, пока она спускается, продолжая читать мне лекцию о симметрии.

Я кое-как справляюсь, а Бри тем временем словно рождена для этого хаоса. Каждый раз, когда я замечаю её в комнате, она смеётся с кем-то — с моей сестрой, отцом, племянницами, кем угодно. И каждый раз её смех бьёт прямо в грудь.

Остальной день проходит в вихре еды и бесконечных споров Маккензи о том, сколько именно нужно запекать картошку. Мама бегает между кухней и гостиной, отчим засыпает в кресле, Нокс и Джульетта по очереди меняют подгузники, Люси как минимум дважды переделывает ёлку.

К тому моменту, когда мы с Бри вваливаемся в наш дом, тишина кажется подозрительной после всего этого безумия. Бри снимает обувь и устало улыбается.

Я закрываю дверь и выдыхаю.

— Мы выжили.

Она толкает меня плечом.

— Ты от этого кайфуешь, признайся.

— Ауе, — говорю я, беря её за руку и притягивая к себе. — Может быть. Но вот это… — я наклоняюсь и касаюсь губами её виска. — Это моя любимая часть. Возвращаться домой с тобой.

— Моя тоже, — тихо говорит она, проводя пальцами по моей груди медленно, с намёком. — Но ночь ещё не закончилась.

Её тон заставляет меня замереть. В её глазах тот самый знакомый огонёк — немного озорства и много тепла.

— Правда?

Она прикусывает нижнюю губу и кивает.

— У меня есть кое-что для тебя. Твой последний рождественский подарок. — Она начинает подниматься по лестнице. — Подожди здесь. Пять минут. Потом поднимайся.

Не успеваю я ответить, как она исчезает в коридоре, и дверь нашей спальни тихо закрывается.

Пять минут внезапно тянутся вечностью. Я прислоняюсь к стене, слушая едва слышный шорох наверху. Когда проходит достаточно времени, я поднимаюсь и тихо стучу.

— Заходи, — доносится её голос.

Я открываю дверь… и замираю.

Бри сидит на краю кровати в мягком свете лампы, одетая в тёмно-красное бельё — тонкие ленты и кружево, завязанные бантом на груди, словно специально для того, чтобы его развязали. Её волосы рассыпаются по плечам, а та самая красная лента всё ещё держит несколько прядей.

— С Рождеством, — шепчет она, и её голос заполняет всю комнату.

Я не могу ни двинуться, ни сказать что-либо.

— Ты завис, — говорит она, и в её уверенности проскальзывает нотка уязвимости.

— Потому что ты — самое красивое, что я когда-либо видел.

Она слегка склоняет голову, на губах появляется улыбка.

— Ты так и будешь стоять? Или всё-таки откроешь свой подарок?

Тепло разливается по телу, когда я делаю шаг к ней. Когда я оказываюсь рядом, всё остальное перестаёт существовать. Я опускаюсь перед ней, проводя руками вверх по её бёдрам.

— Ожидание того стоило, — бормочу я, и она тихо смеётся.

Я прижимаюсь губами к внутренней стороне её бедра.

— Идеально. Ты идеальна.

Её пальцы пробегают по моим волосам, и она вздыхает, когда я поднимаюсь выше, оставляя след из поцелуев. Я поднимаю взгляд на неё, руки скользят к нежному кружеву на её бёдрах. Я ничего не хочу снимать. Каждая лента, каждая кружевная деталь, все в ней — это подарок, который я не хочу распаковывать слишком быстро.

Мой большой палец прослеживает край кружева, а затем скользит под него. Я не отрываю взгляда от её глаз, оттягивая ткань в сторону.

— Ты уже такая влажная, любовь моя, — говорю я, нежно проводя кончиками пальцев по горячим складкам.

Бри слегка запрокидывает голову, её губы приоткрываются во вздохе.

Я двигаюсь медленно, но её бёдра прижимаются к моей руке, ища большего давления, большего трения. Я наклоняюсь вперёд, прижимая губы к её животу чуть выше кружева.

Она слегка сдвигается, раздвигая ноги пошире, давая мне лучший доступ. Я даже не буду притворяться, что сдерживаюсь, когда она дает мне такое приглашение. Я наклоняю голову и прижимаю губы к её лону, проводя языком одним неторопливым движением. Её вкус наполняет мои чувства, такой сладкий и неповторимый. Я уже жажду большего.

Я наслаждаюсь каждым медленным, жадным прикосновением, и только когда её бедро начинает дрожать под моей ладонью, я слегка приподнимаю голову.

— Каллан.

Мои руки скользят выше, обхватывая её бёдра, пока я кружу языком вокруг её клитора, прежде чем нежно присосаться. Её спина выгибается, и я поднимаю взгляд, чтобы увидеть, как Бри запрокинула голову, а её грудь поднимается и опускается с каждым прерывистым вздохом.

Мой язык работает быстрее над её клитором, пока я ввожу два пальца внутрь, сгибая их, чтобы найти то место, которое заставляет все её тело напрячься.

— Вот так, любовь моя, — шепчу я. — Я хочу, чтобы ты кончила для меня. Прямо здесь, на моём языке.

Я прижимаюсь к ней губами, лаская в ритме, который, как я знаю, сводит её с ума. Её тело напрягается, прежде чем она вскрикивает, и оргазм наполняет мой рот. Я держу её крепко, впитывая каждую каплю.

Когда она успокаивается, я прижимаюсь последним поцелуем к её клитору, прежде чем встать на ноги. Мои руки обхватывают её грудь, ощущая шелковистую ленту бантика под ладонями.

— Думаю, мне нужно как следует оценить свой подарок, — шепчу я. Мне приходится задействовать каждую клеточку своего тела, чтобы оторвать руки от неё и стянуть рубашку через голову. Я сбрасываю джинсы и боксеры на пол, мой член твёрд настолько, что это причиняет боль. Я отбрасываю их ногой в сторону и наблюдаю, как Бри сдвигается дальше на кровать, погружаясь в подушки. Это движение сжимает её грудь, и красный атласный бант идеально укладывается, умоляя меня прикоснуться.

Я подползаю, чтобы оседлать её талию, мои колени опускаются по обе стороны от её ребер. Мой член пульсирует между нами, тяжелый и готовый. Я провожу кончиками пальцев по шелку, опоясывающему её грудь, и поднимаюсь выше, сжимая её бедрами, когда беру член в руку и направляю его в мягкую ложбинку, которую она создала. Лента ласкает мой ствол, и это ощущение заставляет меня стонать.

— Боже, Бри…

Она крепко сжимает грудь, когда я начинаю двигаться, а атласная лента усиливает трение о мою чувствительную кожу. Бант сидит идеально по центру, касаясь моего набухшего кончика при каждом толчке.

Видеть её такой смелой, открыто предлагающей себя… Я почти замираю, поглощенный чистым восхищением. Сильнее всего поражает осознание того, что ещё недавно она бы дважды подумала, прежде чем пойти на всё это. Беспокоилась бы о том, чтобы отдаться так полностью, довериться этому без остатка.

Теперь она здесь, и каждое её движение пропитано страстью. Она выглядит потрясающе, как никогда раньше. Не из-за кружева или шелка, а потому, что она — это она.

Я поднимаю руку, позволяя большому пальцу скользнуть по её подбородку, нуждаясь в близости.

— Я люблю тебя, — шепчу я.

— Я тоже люблю тебя. — Она обхватывает моё запястье пальцами, прижимая меня к своей щеке.

— Что тебе нужно, Солнышко? — Мой голос звучит хрипло. — Скажи мне, чего ты хочешь от меня.

Её пальцы скользят по моему предплечью — едва уловимое прикосновение, от которого по мне пробегает дрожь.

— Ты, — шепчет она. — Только ты.

Каждый раз, когда я думаю, что не могу любить её больше, она доказывает, что я ошибаюсь.

Я медленно спускаюсь по её телу. Нежными руками развязываю бант, который так дразнил меня. Атласная лента сползает, и я замираю на мгновение, чтобы впитать в себя вид — её глаза, изгиб губ, мягкое вздымание и опускание её груди. Затем я наклоняюсь, мой лоб на мгновение касается её лба, прежде чем мои губы находят своё место.

Её губы приоткрываются с вздохом, который я чувствую в самой глубине души. Я впитываю его, позволяя этому звуку наполнить меня, пока мой язык скользит по её языку. Она пахнет глинтвейном, который мы пили ранее, пряным и сладким, и чем-то уникальным, присущим Бри, от чего я мог бы опьянеть навсегда.

Я слегка кусаю её нижнюю губу, затем втягиваю её между своими, наслаждаясь мягким сопротивлением под моими зубами. Её стон поражает меня, как огонь.

Я провожу губами по её челюсти, нежно скользя по изящной изгибу её шеи, наслаждаясь быстрым биением пульса под моим языком. Она выгибается ко мне, предлагая больше, и я жадно принимаю это. Я вдыхаю её аромат, прежде чем взять розовый сосок в рот.

— Каллан, — задыхается она, пробегая пальцами по моим волосам, прижимая меня к себе.

Я кружу языком вокруг напряженного соска, втягивая его глубже в рот, сначала нежно посасывая, а затем с большей силой, когда её дыхание учащается. Я обхватываю ладонью вторую грудь, поглаживая сосок большим пальцем в такт движениям языка, чувствуя, как она извивается подо мной.

— Каллан, — шепчет она, и мое имя становится молитвой на ее губах. — Пожалуйста.

Я поднимаю голову, встречая её взгляд.

— Тебе никогда не нужно просить, Брианна. Но я признаю… чертовски захватывает дух, когда ты это делаешь.

Мои пальцы цепляются за кружево на её бедрах, сдвигая его вниз, пока я покрываю её живот поцелуями. Она приподнимает бёдра, чтобы помочь мне, и ткань скользит мимо колен, вниз по икрам. Я отбрасываю её в сторону.

Её руки тянутся ко мне, притягивая меня обратно.

— Ты нужен мне, Каллан. Сейчас же.

Я устраиваюсь между её бедрами и снова захватываю губы в поцелуе, полном жажды и отчаяния, прижимаясь к её входу.

— Скажи это ещё раз, — шепчу я, прижавшись к её губам.

Её глаза, обычно такие же ясные и яркие, как летнее небо, приковываются к моим. Только сейчас они потемнели, зрачки расширились от желания.

— Ты мне нужен.

Я медленно продвигаюсь вперёд, наблюдая, как её глаза закрываются, когда я полностью заполняю её.

— Боже, — стону я, прижимая лоб к её лбу. — Ты так чертовски хороша.

Я начинаю двигаться, выходя почти до самого кончика, прежде чем снова войти. Её ноги обхватывают меня, прижимая невероятно близко, и мы впадаем в ритм, не оставляющий между нами ни сантиметра. Каждый толчок заставляет меня проникать глубже, её тело сливается с моим, а наши сердца бьются в такт.

— Ещё, — хнычет она. — Пожалуйста, ещё.

Я переношу вес, упираясь одной рукой рядом с её головой, а другой скользя под её бедра и слегка приподнимая.

Когда я снова вхожу, она вскрикивает.

— Там. Прямо там.

Я вхожу сильнее, попадая в эту точку при каждом толчке. Она без предупреждения сжимается вокруг моего члена, её спина выгибается, когда оргазм накрывает её. Задушенный крик рвется из её горла, когда она разрывается, сжимаясь и пульсируя вокруг меня.

— Блять, Бри… — Слова умирают у меня на губах, когда её кульминация доводит меня до предела. Мой оргазм обрушивается как молния, пронзая меня с невероятной силой, когда я в последний раз погружаюсь в неё. Я стону, уткнувшись в изгиб её шеи, изливая всё, что у меня есть.

Мои руки начинают дрожать от усилия удержаться над ней, пока последующие волны оргазма прокатываются по нам обоим. Я уже не могу сказать, где заканчиваюсь я и начинается она. Мы — клубок переплетённых тел, учащённых сердцебиений и прерывистого дыхания.

Когда я наконец выхожу из неё, последние остатки сил тают, и я падаю на матрас. Моя рука инстинктивно тянется к ней, притягивая её к моей груди, вписывая её в то место, которое кажется предназначенным для неё с самого начала.

— С Рождеством, Каллан, — шепчет она, прижимаясь ко мне.

Я провожу пальцами по её волосам, осторожно распутывая ленту, которая каким-то образом продержалась всё это время.

— С Рождеством, Солнышко.

— Ну как, хороший подарок?

Я усмехаюсь, прижимаясь губами к её лбу.

— Самый лучший. Хотя не представляю, как я смогу это переплюнуть.

— Тебе не нужно ничего переплёвывать, — говорит она, приподнимаясь на локте, чтобы посмотреть на меня. — Просто быть рядом с тобой — уже достаточно.

— Достаточно? — я приподнимаю бровь. — Думаю, ты заслуживаешь большего, чем просто «достаточно», лесси.

— О! Я знаю, чего хочу.

— И чего же?

В её глазах загорается тот самый озорной огонёк, который я так люблю.

— Как насчёт того, чтобы ты рассказал ту неловкую историю, которую твоя мама собиралась выдать?

Я стону, закрывая лицо рукой.

— Ни за что.

— Ну пожалуйста! — она тыкает меня в бок. — Ты не можешь вот так оставить меня без продолжения.

— Могу и оставлю, — настаиваю я, хотя уже едва сдерживаю улыбку.

— Одну историю. — Она укладывает подбородок мне на грудь. — Всего одну крошечную, максимально позорную и я больше никогда ни о чём не попрошу.

Я фыркаю.

— Это откровенная ложь.

— Виновна. Я попрошу ещё много всего, но за эту историю буду очень благодарна.

— Ты беда, знаешь об этом?

— Твоя беда, — поправляет она с улыбкой, от которой у меня замирает сердце.

Я медленно выдыхаю.

— Ладно. Мне было шестнадцать, и я только начал встречаться с одной девчонкой из школы. Решил, что я весь такой крутой, пригласил её домой, когда мама с папой должны были уйти.

Глаза Бри загораются.

— О, это будет хорошо.

— В общем, мы… знакомились поближе на диване⁠…

— «Знакомились поближе»? — она фыркает. — Это теперь так называется?

Я щипаю её за бок.

— Ты хочешь это услышать или нет?

Она изображает, что закрывает рот на замок, но её ухмылка говорит сама за себя.

— Как я говорил, мы были на диване, и всё… развивалось, — продолжаю я. — Руки уже гуляли где надо, сама понимаешь. И прямо в этот момент не только мама с папой заходят в дом, но и моя бабушка, которая приехала из Инвернесса, заходит следом.

Рука Бри взлетает ко рту.

— Нет!

— Ага. Полный провал.

— И что ты сделал? — спрашивает она, едва сдерживая смех.

— А что я мог? Сидел там, пока отчим приводил бабушку в чувство после почти сердечного приступа, а мама читала мне лекцию про уважение к дому и «правильные ухаживания». После этого я больше никого домой не приводил. Ну… до тебя.

Бри запрокидывает голову и смеётся так, что этот смех отзывается у меня в груди. Когда она наконец успокаивается, она тихо вздыхает:

— Для меня это честь, Маккензи. Правда.

Я притягиваю её ближе и в который раз думаю, что пережил бы все неловкие моменты своей жизни заново, лишь бы в итоге оказаться здесь, с ней.

Я даже не уверена, как мы сюда добрались, но каким-то образом — это финал второй книги!

Моё первое «спасибо» всегда будет вам, мои дорогие читатели. Я до сих пор в полном восторге от того, что могу делиться с вами своими историями. Это чертовски круто. Спасибо вам миллион раз за то, что вы здесь и остаетесь со мной.

Следующее спасибо — моему мужу, который остаётся моей главной опорой и с пониманием относится к тому, что я могу днями напролёт не отрываться от ноутбука. Твоё терпение и готовность приносить перекусы без единой жалобы — бесценны. И моим детям, которые терпят мой хаос — спасибо, что позволяете мне гнаться за этими историями, при этом делая жизнь такой же прекрасной и немного сумбурной.

Я бесконечно благодарна своему невероятному редактору, Саре, которая каким-то образом превращает мои черновики во что-то действительно осмысленное. Ты находишь сюжетные дыры и те неловкие решения, которые принимают мои персонажи — и за это я перед тобой в огромном долгу.

Всем невероятным художникам, которые оживили эту историю и этих персонажей — я никогда не перестану восхищаться вашим талантом. Серьёзно. Я вас обожаю.

Эмили — спасибо тебе за то, что в очередной раз избавила меня от необходимости полностью сходить с ума из-за контента для соцсетей. Ты просто чертовски лучшая.

И трое людей особенно заслуживают медали за то, что помогали мне (относительно) сохранять рассудок — моя мама Линда, моя сестра Тейлор и моя лучшая подруга Эшли. Простого «спасибо» никогда не будет достаточно, но раз вы первыми узнаёте все книжные подробности — будем считать, что мы в расчёте.

И самое главное — спасибо вам за то, что позволяете мне рассказывать эти истории. Именно вы заставляете меня продолжать писать и по-настоящему любить этот маленький мир, который я создаю. За новые «и жили они долго и счастливо».

Лесси — (от англ. lassie, уменьшительно-ласкательная форма от lass) — шотландское разговорное слово, означающее «девушка», «милочка»; часто используется как ласковое или фамильярное обращение.

Ауе — в Шотландии вариант «ага».

Тартан — это шерстяная ткань с клетчатым узором, образованным переплетением нитей разных цветов, более известная как «шотландка».