ШИПЫ ОСТАЮТСЯДженнифер Хартманн,Челли Сент-Клер

1<image l:href="#3"/>

Бенджамин Грант.

Его имя — как рой комаров на моей коже.

Этот человек — болезнь. Инфекция. Рак, заставляющий меня гнить изнутри.

Мой гребаный заклятый враг.

Но он даже не знает меня. Для него я — сопутствующий ущерб, не более чем вспышка на радаре. Просто букашка, которую нужно прихлопнуть.

Просто… муж.

Муж его любовницы, если быть точным.

Или, по крайней мере, я им был.

Люди говорят, что есть знаки, когда супруга заводит интрижку — сверхурочные на работе, странные транзакции по кредитке, возможно, специфический новый парфюм, щекочущий ноздри. Скрытное поведение, исчезнувшая сексуальная жизнь, участившиеся ссоры…

Знаки, знаки, повсюду знаки.

Позволю себе не согласиться. Талант Катрины к обману был хорош… настолько хорош, что я и представить не мог ее грандиозного предательства, а мне хотелось бы верить, что я не идиот.

Мои внутренности сжимаются от закипающей ярости.

Семнадцать месяцев.

Прошло семнадцать месяцев с тех пор, как блаженный ковер неведения выдернули у меня из-под ног. С тех пор, как я осознал правду о том, насколько, блядь, я заблуждался. За эти семнадцать месяцев моя жизненная миссия сменилась с «преданного мужа» на «Искателя Мести».

Красивое название для циничной цели. Гнев стал моим топливом, пока сердце жаждет возмездия, и я не то чтобы горжусь этим фактом.

Но что есть, то есть.

По крайней мере, это стало чертовски хорошим материалом для книги. К счастью для меня, именно этим я зарабатываю на жизнь.

Я прислоняюсь спиной к своей машине, скрестив руки на груди, мой разум и взгляд, как лазеры, сфокусированы на мужчине в паре шагов от меня. Он стоит на краю тротуара, небрежно шаркая одной претенциозной ногой в лофере по бордюру, и болтает с коллегой. Мужчины кажутся одинаковыми в своих корпоративных костюмах, с покачивающимися портфелями, непримечательными галстуками и зализанными назад волосами.

Но они не одинаковые.

Один из них разрушил мою семью.

Мне абсолютно все равно, кто второй, но я наблюдал за Бенджамином Грантом достаточно долго, чтобы знать, что это его деловой партнер.

Я щурюсь сквозь темные очки, пока мое кровяное давление растет, перекачивая горечь, как яд, по венам. Голова пульсирует в такт, а Месть шепчет мне на ухо нежности, сидя на моем плече. Здесь нет теней, чтобы спрятаться, поэтому я стою средь бела дня, пойманный в ловушку солнечных лучей, словно они намерены вывести меня на чистую воду… привлечь внимание к моему гнусному плану.

Вот он я: Искатель Мести.

Впрочем, неважно — этот мудак меня не замечает.

Он никогда не замечал.

— Эван!

Блядь. Кто-то все-таки заметил. Моя голова резко поворачивается на звук моего имени, проревевшего на улицах делового центра Либертивилла. Оно частично теряется в непрерывном потоке машин и детских визгах с соседней площадки, но звучит достаточно громко, чтобы заставить меня поморщиться. У меня почти возникает искушение нырнуть на пол своей машины.

Тс-с… разве не видишь, что я здесь вообще-то преследую человека?

Миниатюрная азиатка перебегает ко мне с противоположной стороны улицы, ее кимоно развевается позади. Сигналит машина, визг автомобильных шин режет мне по позвоночнику, как ногти по школьной доске, а вечно витающая в облаках Хана Пак робко машет водителю и ускоряет шаг.

Клянусь, однажды она себя угробит, но если бы она могла избежать этого, пока я тайно наблюдаю за своим заклятым врагом, было бы просто отлично.

— Привет, Эван, — здоровается она.

Ее шоколадные глаза искрятся от волнения, и, к счастью для нее, мои солнечные очки скрывают тот факт, что мои глаза не искрятся в ответ: — Привет. Рад тебя видеть, Хана.

Только не сейчас.

Нет, Хана Пак не заставляет мои глаза искриться, но она этого еще не поняла. Так что, пока этикет обязывает меня кивать и улыбаться, поддерживая светскую беседу, я поворачиваюсь туда, где стоял Бенджамин Грант, только чтобы увидеть, как пятка одного надменного лофера скрывается за дверью его офиса на первом этаже.

Золотая табличка с его должностью крепко привинчена к бордовой двери и выглядит такой же напыщенной, как и он сам: «Бенджамин Грант. Адвокат».

Ублюдок.

— Ты на обеденном перерыве?

Ах, да… Хана все еще здесь.

Я не спал с ней уже месяца три, так что она даже не в курсе, что я бросил работу в сфере управления розничной торговлей, чтобы писать на постоянной основе. Очевидно, наше расставание ее не смутило; она стоит передо мной с этим знакомым блеском в карих глазах, и ясно, что щенячья влюбленность вспыхнула вновь.

У меня есть парочка таких по всему городу. Влюбленных женщин, с которыми я пустился во все тяжкие после развода. Но теперь, когда более глубокая миссия завладела моим вниманием, они — лишь отвлекающий фактор.

— Вроде того, — говорю я со скукой в голосе. — Непрекращающийся обеденный перерыв, можно и так сказать. — Я выдавливаю улыбку, ковыряя пальцами ворсинки на дне карманов. — Писательство идет хорошо, так что я сосредоточился на этом. Теперь это моя основная работа.

— О, вау, Эван, — сияет она. — Это потрясающе. Саммер, должно быть, рада, что тебе больше не нужно разрываться между работой и домом.

Сентябрьский ветерок усиливается, почти не растрепав ни волоска в ее аккуратно заколотом черном пучке. Я совершенно не в настроении вести светские беседы с одной из своих бывших интрижек, особенно обсуждать мою дочь, и пожимаю плечами, демонстрируя безразличие.

— Да. То есть, она снова в школе, но приятно иметь гибкий график.

Хана кивает, прижимая сумку к груди.

— Слушай, не хочешь перекусить? У меня есть час свободного времени… — Предложение звучит небрежно, как будто я не видел, как все это время вращались шестеренки за этими искрящимися карими глазами.

Извини, милая, проект «Затащить Эвана обратно в постель» отменяется.

Я не из тех парней, кто тратит энергию на то, у чего нет будущего, и у меня есть дела поважнее. Но она милая, так что я отказываю ей мягко.

— Я вообще-то еду в тренажерный зал. Может, в другой раз.

Это не ложь. Я не настолько мудак.

— О! «Икс-Спорт»?

Я не могу сдержать вздох. Ладно, хорошо, может, я и правда настолько мудак. По крайней мере, сейчас. Правды не скрыть, поэтому я киваю без всякого энтузиазма.

— У меня там абонемент. Может, будем напарниками по тренировкам? — произносит Хана.

Напарниками по тренировкам. О, как здорово. Может, потом еще и косички друг другу заплетем.

Я прикусываю язык, сжимая челюсти, чтобы слова случайно не вырвались наружу. Мне нужно закончить этот разговор прямо сейчас.

— Звучит отлично. Увидимся, Хана. — Я не жду ее ответа, оставляя ее смотреть на меня с тротуара, пока делаю рывок к своему «Мустангу» и запрыгиваю внутрь прежде, чем она успевает моргнуть.

Двигатель с ревом оживает, и на этот раз мой вздох пронизан чистым облегчением. Я обожаю эту машину. Она — мое утешение. Я назвал ее Фрэнсис, потому что никого больше не зовут Фрэнсис, а это ведь утешающее имя, верно? Есть даже святой по имени Франциск.

«Мустанг» черный, как и мое сердце, и это была моя первая крупная покупка после того, как я начала зарабатывать на книгах.

В конце концов, должно же быть какое-то свидетельство достижения успеха.

К сожалению… я не чувствую себя успешным. Пока нет. Есть один, последний приз, который мне нужно забрать, и сегодня я начну воплощать в жизнь план, который впервые пробудил во мне жажду мести.

Фаза. Номер. Один.

Мне просто нужно было в последний раз ненавязчиво проследить за Бенджамином Грантом, чтобы освежить мотив.

Мое запястье опирается на руль, пока я качусь по оживленной улице, позволяя второй руке свисать из открытого окна. Для сентября особенно жарко, и моя голая кожа покалывает под полуденным солнцем. Зал находится всего в полутора километрах от центра, который все еще считается городом, и я въезжаю на парковку с излишней скоростью, чем вызываю недовольство какой-то мамаши. Когда она показывает мне средний палец, я, естественно, подмигиваю ей, не сбавляя скорости, чтобы увидеть ее реакцию.

Поскольку я уже точно знаю, что ищу, я направляюсь прямиком к белому внедорожнику «Лексус», который напоминает мне о претенциозных лоферах и золотых табличках. Но прежде чем двинуться вперед, я беру секунду, чтобы морально подготовиться к своему следующему шагу.

Это будет немного больно. Я горжусь придуманным планом, но на этом пути приходится идти на мелкие жертвы.

Извини за это, Фрэнсис.

Сосредоточившись на более масштабной цели, я еду вперед, морщась, когда задеваю «Лексус» так, что на нем остается длинная черная царапина. Въехав на парковочное место рядом с ним, я вздыхаю и виновато похлопываю по рулю. Хотелось бы думать, что неодушевленный предмет, названный в честь пожилой дамы, проникнется моим бедственным положением.

Это ради благого дела.

Выскочив из машины, я кладу ключи в задний карман и неторопливо захожу в спортзал. Сегодня я буду играть роль раскаявшегося, но уверенного в себе и обаятельного мужчины.

Отчасти это правда.

Ладно… это вообще неправда, но я имитирую обаяние достаточно хорошо, чтобы меня не раскусили.

Подойдя к стойке и показав скучающей девушке-администратору свой новенький пропуск, я слышу, как она щелкает жвачкой. Судя по всему, этот зал посещает не один привлекательный и обаятельный мужчина, так что она остается равнодушной.

Мои ладони хлопают по столу, когда я опираюсь на него прямо перед ней. Театрально вздыхая, я наклоняю голову и самоуничижительно улыбаюсь. Брюнетка слегка оживляется.

Приписываю это своему драматическому таланту — может, мне стоило стать актером.

— Это очень неловко, — начинаю я, поморщившись. — Но я случайно задел машину на парковке. Не могли бы вы вызвать владельца этого номера по громкой связи, пожалуйста? Если бы я уехал, не сказав ему, моя совесть никогда бы мне этого не простила.

Я передаю клочок бумаги с нацарапанным номером машины. Брюнетка улыбается в ответ, не подозревая, что моя совесть умерла семнадцать месяцев назад, а все это полная чушь.

Пока она тянется к микрофону, я изучаю лабиринт потных тел под пульсирующую клубную музыку.

Честно говоря, я ненавижу спортзалы. Предпочитаю тренироваться на свежем воздухе. Походы, бег, езда на велосипеде… природа. Там моя муза расцветает, и я почти всегда возвращаюсь с идеей для новой истории. Воняющие по́том, непомерно дорогие залы, где какая-нибудь одетая в спандекс домохозяйка по имени Дебра украдкой изучает мой счетчик калорий, вызывают у меня рвотный рефлекс.

Это точный убийца музы, но прямо сейчас моя миссия важнее.

Девушка за стойкой послушно вызывает владельца машины еще два раза, прежде чем сдаться и пожать плечами, мол, «я пыталась». Я поджимаю губы. Вот черт. Теперь, когда План А с треском провалился, пришло время Плана Б, который не такой органичный, но что тут поделаешь? Стукнув костяшками пальцев по стойке в знак благодарности, я оставляю брюнетку и лавирую между беговыми дорожками. Ловлю призывный взгляд от двойника Джоан Кьюсак, одетой в купальник, который следовало оставить в восьмидесятых.

Однако она — не моя миссия, да и вообще, нет.

Я отвожу взгляд.

А затем…

Именно тогда я вижу ее, среди моря эллиптических тренажеров.

Волосы как мед. Глаза как бурбон.

Джози Грант.

Я слишком далеко, чтобы разглядеть ее глаза, но возможность приближать фото в «Фейсбуке» пришлась очень кстати.

Сосредоточенная на тренировке, она не замечает, как я наблюдаю за ней, делая вид, что копаюсь в телефоне. Ее высокий конский хвост раскачивается при каждом движении, а наушники в обоих ушах объясняют, почему она не слышала вызовов администратора по громкой связи. Джози — это видение в спандексе благородного сливового цвета; портрет богатой домохозяйки со здоровым румянцем от тренировки. Ее кожа слегка загорелая и блестит от пота, короткий топ подчеркивает тонкую талию и спортивное телосложение. Она — сияющий пример красоты и привилегированности, и я ненавижу ее за это.

Но, полагаю, раз уж я собираюсь переспать с ней, то, что она привлекательна — приятный бонус.

Что ж, сейчас самое подходящее время сделать свой ход. Из-за провалившейся попытки вызвать ее по громкой связи я стал чуть более заметным, но плевать. Я подхожу к ее тренажеру и стою рядом, пока она не замечает меня и не оборачивается удивленно. Она продолжает двигаться в прежнем темпе, полагая, что если проигнорирует меня, я пойду дальше.

Я не ухожу.

Ей придется со мной разобраться.

Наконец, она замедляется, вытаскивая наушники один за другим, ее раздражение очевидно. Я только что прервал ее кардио — смертный грех в тренажерном зале, но мне не жаль, и я не притворяюсь, что это так.

— Чем могу помочь? — спрашивает она нетерпеливо и запыхавшись. Прядь идеальных медовых волос выбилась из хвоста и упала ей на глаза. Она сдувает ее, глядя на меня без всякого веселья.

Глаза цвета бурбона скользят по мне, останавливаясь, когда она видит татуировки, покрывающие мою левую руку, и я наблюдаю, как ее раздражение на мгновение дает сбой, а на лице мелькает что-то более мягкое.

Интересно. Может ли быть так, что богатая домохозяйка питает слабость к темноволосым татуированным парням? Это будет проще, чем я думал.

Я осматриваю ее с ног до головы, и мои губы растягиваются в улыбке, которую я не могу сдержать теперь, когда завладел ее вниманием.

— Я задел твою машину на парковке.

Ее глаза расширяются, затем сужаются, и ее ноги резко останавливаются. Вероятно, она пытается осмыслить сбивающее с толку сочетание моей жизнерадостной улыбки и зловещих слов.

— Прошу прощения, ты что сделал?

— Да. Извини. — Мне не жаль, но надеюсь, что это не слишком очевидно. Я не могу позволить своему актерскому мастерству дать сбой под пристальным янтарным взглядом Джози Грант, но это даже забавно. Это… приносит удовлетворение. — Я не рассчитал радиус поворота и прочесал бок твоей машины. Было бы правильно сообщить тебе.

Моя улыбка становится смиренно сожалеющей. Надеюсь.

Разве я не такой заботливый и ответственный, раз нашел тебя? Мы можем запрыгнуть в постель прямо сейчас, если хочешь.

Я понимаю, что она еще не хочет меня… но захочет.

Скрестив руки на груди, я слежу за ее реакцией. Я спокоен и невозмутим, наблюдаю, как она недоверчиво и раздраженно покачивает головой.

Затем она закрывает глаза и со стоном запрокидывает голову назад.

— Ладно. Пойдем посмотрим на повреждения. — Джози не кажется такой злой, как я ожидал. Скорее… раздосадованной. Спрыгнув с эллиптического тренажера, она хватает сумочку и устремляется к выходу впереди меня.

Фаза номер один: В процессе.

Мои глаза останавливаются на ее заднице, когда она быстрым шагом выходит через стеклянные двери на парковку. У нее классная задница, и я с удовольствием отшлепаю ее, пока буду в нее вколачиваться. В конце концов. Ее стройные бедра энергично покачиваются, обтягивающие легинсы подчеркивают изгибы. Она оглядывается на меня через плечо, я отвожу взгляд и догоняю ее уже возле машин.

Я указываю на длинную черную царапину на ее бампере.

— Я бы чувствовал себя мудаком, если бы ничего не сказал, — произношу я, наблюдая, как ее взгляд изучает повреждения. Затем добавляю с легкой зловещей интонацией: — Карма — та еще сука.

Ирония остается ею не понята.

Внимание Джози переключается на мой «Мустанг» справа, затем на меня, и ее глаза подозрительно сужаются.

— Откуда ты узнал, что это моя машина?

Возможно, я ожидал, что она будет больше расстроена, чем проницательна, но неважно. Ленивая улыбка растягивается на моем лице, я склоняю голову набок. Можно сыграть на своих сильных сторонах, коими в последнее время стало умение очаровывать женщин так, чтобы с них слетали трусики. Буквально. В любом случае, это конечная цель.

— Я часто прихожу сюда в обеденный перерыв. Тебя просто невозможно не заметить.

Затем я жду.

Жду кокетливой усмешки, застенчивого наклона головы, неизбежного румянца на щеках, который идеально расставит фигуры на доске для моего следующего хода.

Но… она смеется.

Вообще-то, она фыркает. Она фыркает, глядя на меня.

Что это, блядь, такое?

— Забавно, — отвечает Джози, дотрагиваясь тыльной стороной ладони до носа. — А я тебя никогда не замечала.

Оуч.

Нет, подожди, может, это и к лучшему. Значит, она знает, что заметила бы меня… верно?

Примем это за положительный знак и проигнорируем тот факт, что она все еще смеется.

Я поджимаю губы. Кажется, и План А, и План Б с треском рухнули к моим ногам, как мой личный метеоритный дождь. Джози Грант удивила меня, оказавшись достаточно умной, чтобы потребовался Плана В.

Молодец.

К счастью, я быстро соображаю. Небрежно уперев руки в бока, я почти не реагирую на то, что меня поймали на лжи. Я понимаю, что мне, возможно, придется задействовать другой набор сильных качеств, чтобы закрыть эту сделку, поскольку Джози — не совсем та отчаявшаяся домохозяйка, на которую я рассчитывал.

— Я Эван, — произношу я, одаривая ее своей самой очаровательной улыбкой, пока мой мозг лихорадочно подбирает следующие слова. — Полагаю, раз уж мне суждено было ударить чью-то машину, мне повезло, что это машина самой красивой женщины в спортзале.

Ладно, это прозвучало немного напористее, чем я планировал.

Отмена… Отмена!

Характерный изгиб брови Джози Грант сигнализирует мне о серьезном просчете. Ее янтарные радужки кажутся почти прозрачными, когда она прищуривается. Мне нужно срочно придумать, как выпутаться из этой ситуации — все было слишком тщательно спланировано, и я не просто так поцарапал Фрэнсис.

— Очень мило, — сухо произносит она. — Я возвращаюсь внутрь.

Я смотрю, как Джози разворачивается и направляется обратно ко входу в спортзал.

Что сейчас произошло? Это задумывалось как комплимент. Я хорош в этом, черт возьми.

Теперь я выбит из колеи, поэтому иду за ней.

— Тебя не волнует ущерб?

— Не-а, — бормочет она, не глядя на меня.

— Не хочешь обменяться страховками и всем таким?

— Не-а.

Блядь. Я смотрю, как ее конский хвост покачивается в такт шагам, а белые кроссовки шлепают по асфальту.

— Слушай, я тебя чем-то разозлил? У меня не было таких намерений.

Кроме того, чтобы ударить твою машину, я имею в виду.

Джози резко оборачивается ко мне, прежде чем мы доходим до дверей. Я вижу, что она собирается съязвить в ответ, но, как только ее взгляд скользит по татуировкам на моей руке, на ее лице снова появляется то самое выражение. Более мягкое. Задумчивое. Может быть, даже немного… ностальгическое.

Она расслабляется и выдыхает.

— У меня просто был дерьмовый день. Я пыталась выместить злость на эллиптическом тренажере, а ты вроде как вставил палки в колеса.

Палки в колеса. Полагаю, это подходящее выражение для моего появления в ее жизни, но я больше склоняюсь к кувалде. Часть меня хочет спросить об ее дерьмовом дне, чтобы наладить контакт, но это будет бесполезно. Сейчас до нее не достучаться. Она возвела слишком много стен, и палок в колеса тут будет недостаточно.

Я вернусь с этой кувалдой позже.

Я делаю шаг назад и со вздохом опускаю голову.

— Еще раз извини за машину, — говорю я и добавляю: — И за то… что непреднамеренно к тебе подкатывал. — Я киваю в сторону парковки, и на моих губах появляется извиняющаяся улыбка.

— Непреднамеренно, — повторяет она, и ровный тон смягчается едва заметной улыбкой, которую я не упускаю из виду. — Точно. Ладно.

— Эм… да. — Проведя рукой по волосам, я снова улыбаюсь ей. Может, моя робкая попытка очаровать ее разрушит хоть часть этих стен, потому что, судя по всему, мне сейчас нужна любая помощь. — Надеюсь, твой день станет лучше.

Желая закончить на полупозитивной ноте, я отворачиваюсь и иду обратно к своей машине, обескураженный, но не сломленный.

Я делаю всего пару шагов, прежде чем она окликает меня.

— Меня зовут Джози.

Моя улыбка становится шире, я останавливаюсь и оглядываюсь на нее через плечо. Обретенная надежда пронзает меня, когда я разворачиваюсь и иду спиной вперед, стараясь не обращать внимания на выбившуюся прядь волос, прилипшую к ее губам.

— Увидимся, Джози.

И мы увидимся.

2<image l:href="#3"/>

— Завтрак!

Вообще-то сейчас время ужина. Но сегодня четверг, а по четвергам мы едим на ужин завтрак.

Саммер несется по коридору в джинсовых шортах и огромной футболке с аниме, ее светлые волосы хлещут по лицу, пока она кружится на гладкой плитке. Ножки стула скребут по полу, когда она плюхается за кухонный стол. Вообще-то, это единственный стол в доме — он крошечный, но вполне подходит для двоих.

— Пожалуйста, только не пережарь бекон в этот раз, пап.

Я искоса смотрю на нее.

— Бекон и должен быть хрустящим. В этом его суть. Иначе это просто ветчина.

— Но твоя версия хрустящего — это… чересчур.

Чересчур.

Моя девятилетняя дочь произносит «чересчур» так, будто ей уже шестнадцать. Это напоминает мне о том, что нужно заглянуть во фритюрницу, и… ладно, полагаю, почерневшие кусочки действительно подходят под определение «чересчур». Упс. Я возвращаю крышку на место, надеясь, что дочь не почувствует запах обуглившихся доказательств моего провала.

Она чувствует.

Ее слегка веснушчатый нос-кнопка морщится от запаха сгоревших надежд.

— Эта свинья погибла напрасно, — бормочет она. В ее театральности сразу видно, чьи гены она носит.

Пока остатки бекона отправляются в мусорное ведро, я чувствую легкую вину за то, что жертва безымянной свиньи оказалась напрасной.

— Все в порядке. В любом случае, это была плохая свинья. Она задирала других свиней. — Я делаю паузу, чтобы обдумать это, а затем заканчиваю: — Наверное, от нее у нас было бы несварение желудка.

— Хорошая попытка, пап.

Желая вернуть расположение дочери, я быстро несу тарелки с омлетом, вафлями и фруктами на стол, отчего Саммер начинает хлопать в ладоши и визжать от предвкушения. Завтрак на ужин — ее любимое блюдо, а я хороший повар, несмотря на мои натянутые отношения с фритюрницей. Большую часть своей взрослой жизни я был главным поваром в семье. Катрина никогда не любила готовить, и кому-то нужно было этому научиться, иначе мы бы каждый вечер заказывали еду на вынос.

Я ежусь при мысли о моей бывшей жене. Моей школьной любви. Моей единственной, настоящей любви.

Что за чушь.

Это наводит на мрачные мысли, и к тому времени, как я сажусь, у меня уже начинает болеть голова. Я разминаю шею, чтобы снять напряжение.

Я виню во всем бекон.

Это все вина свиньи-задиры.

— Ты думаешь о ней, да? — Голос Саммер возвращает меня в настоящее, когда я начинаю накладывать омлет ей на тарелку.

Конечно, она замечает, ведь моя дочь не по годам мудра — ей девять, но кажется, что все тридцать. Я всегда был с ней предельно откровенен. Мягок, но честен. Она знает, что ее мама сделала плохой выбор, и именно поэтому мы больше не вместе. Естественно, я не вдавался в подробности, учитывая, что она еще слишком мала, чтобы полностью осознать реальность нашей ситуации. Она не знает, что такое «измена» — по крайней мере, я на это надеюсь. Иначе это означало бы, что она знает, что такое секс, а я, боже, к этому не готов.

Но она знает, что ее мать поступила плохо. И что со мной иногда бывает не все в порядке.

Я не могу избавиться от чувства вины за то, как это на нее влияет. Хоть я и не виноват, я часто думаю, не слишком ли это тяжелое бремя для нее. В конце концов, нас только двое, а она всего лишь третьеклассница.

Сразу после того, как мы разъехались, Катрина переехала из нашего родного города в Северном Иллинойсе в Теннесси к своей матери и забирает нашу дочь на летние каникулы и зимние праздники. Это… требовало привыкания. Она была хорошей мамой для Саммер, но после того, как произошли определенные события, ей было лучше уехать из города.

Я считаю, мне повезло, что не приходится случайно с ней сталкиваться, и, в общем, скатертью дорога.

Саммер иногда упоминает ее, после того как гостит у нее какое-то время. Я заставляю себя слушать, борясь с искушением заткнуть уши, как ребенок в детском саду. Мне не хочется слушать о том, как хорошо себя чувствует Катрина, но я не могу запретить дочери говорить о матери.

Поэтому я в курсе, что у Катрины есть сожитель по имени Аллан, который часто пахнет капустой, и у Аллана есть маленький сын Мейсон от предыдущих отношений. Не уверен, как я отношусь к тому, что какой-то сожитель крутится вокруг моей дочери, но, кажется, они счастливы.

Ура Катрине.

Выдавливая пугающее количество сиропа на свои вафли, я вспоминаю, что Саммер задала мне вопрос.

— Я думаю о том, как позже надеру тебе задницу в «Марио Карт».

Ее улыбка не затрагивает глаз. Это лишь дань вежливости — она видит меня насквозь. Это улыбка «мне девять, но кажется, что тридцать».

— Я знаю, что ты думал о ней. Все в порядке.

Проклятье. Я ненавижу это. Я ненавижу, что Катрина сделала это с нами. Я ненавижу, что Саммер растет в неполной семье. Я ненавижу Бенджамина Гранта за то, что он сунул свой член туда, куда не следовало, и больше всего я ненавижу то, что так сильно ненавижу.

Я чувствую, как поднимается кровяное давление от пробуждения Мести, и ненавижу то, что она находится в одной комнате с моей дочерью.

Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

Я смотрю на свою малышку и подавляю в себе это чувство. Саммер — единственное, что движет мной, кроме мести. Она — мой свет, мое солнышко, моя надежда… иногда мне кажется, что я нуждаюсь в ней больше, чем она во мне. Ее мать сделала собственную дочь жертвой своих эгоистичных решений, а эта потрясающая маленькая девочка этого не заслужила.

— Бомба правды? — спрашиваю я.

Это наш способ растопить лед, когда нужно скинуть тяжесть с души.

— Всегда, — кивает Саммер, откладывая вилку, чтобы уделить мне все свое внимание.

Я дожевываю свои пересахаренные вафли и откидываюсь на спинку стула, балансируя на задних ножках. Сцепив руки за головой, я вздыхаю.

— Я думал о ней. Я думаю о ней все время, — признаюсь я. — Я думал о том, как она ненавидела готовить. Помнишь, как она неделю каждый день заказывала пиццу, когда я был в Балтиморе на конференции менеджеров? Она боялась даже вскипятить воду.

Саммер хихикает над воспоминанием. Это было всего за несколько месяцев до того, как наш мир рухнул.

— А помнишь тот единственный раз, когда она вскипятила воду и забыла выключить конфорку? — продолжаю я. — В доме еще несколько дней воняло, как в зоне токсичных отходов.

Точно. Мы даже воду вскипятить моей жене не доверяли.

«Бывшей жене», — мысленно поправляю я себя.

Снова хихиканье.

— Она до сих пор заказывает много пиццы, — замечает Саммер. — Аллан не умеет готовить так хорошо, как ты.

На короткое мгновение я уношусь куда-то далеко и надеюсь, что Саммер этого не заметит.

Конечно же, она замечает. Она всегда замечает.

— Она кажется счастливой… от этого тебе лучше или хуже?

Хуже. Определенно хуже.

— Я рад, — говорю я дочери, выдавливая улыбку. — Ешь, зайка. На десерт у нас мороженое с кусочками печенья.

Зайка и булочка. Это мои прозвища для нее. Когда Катрина была беременна Саммер, мы называли ее нашей булочкой в духовке, и это просто прижилось.

К тому же, она милая, как зайка.

Саммер запихивает в рот огромный кусок омлета, когда на горизонте маячит перспектива получить мороженое. После того, как мы заканчиваем и стол убран, я сдерживаю свое обещание и надираю ей задницу в «Марио Карт».

Наконец, домашняя работа сделана, несмотря на мои не слишком впечатляющие попытки помочь ей с этой современной математической ерундой, и Саммер устраивается в своей комнате поиграть на планшете перед сном.

У меня был напряженный день, и я продвинулся в своей миссии — или, по крайней мере, произвел какое-то впечатление на Джози Грант, — но я знаю, что это не тот прогресс, который принесет деньги. А мы любим покушать.

Так что мне пора уединиться в спальне и поработать над рукописью.

Я смотрю на экран. Мой мозг кажется вязким, как ил, когда я стираю те несколько абзацев, которые мне удалось из себя выдавить. Два шага вперед, пять назад. В писательском деле это случается чаще, чем многие думают, но сейчас все хуже обычного.

Моя текущая книга — о женщине по имени Пенни, которая просыпается после двадцатилетней комы, не помня, как она в нее впала. Никто ничего о ней не знает. Она — чистый лист и призрак одновременно.

Иногда я хочу быть Пенни. Хочу уснуть на двадцать лет и проснуться в совершенно новом мире. Никаких воспоминаний. Никакой боли.

Чистый лист.

Точно, я завидую собственному выдуманному персонажу.

Зависть, Ненависть, Месть. Это мои собственные смертные грехи, но прямо сейчас они поддерживают во мне жизнь. Они заставляют меня переставлять ноги.

Где-то позади раздается шум, и, обернувшись, я смотрю через приоткрытую дверь на другой конец коридора, где находится Саммер.

Эта маленькая девочка нуждается во мне.

Она лежит на животе на кровати, болтая ногами в такт ритму, который я не слышу, и увлеченно стучит по планшету. Она улыбается, и в этой улыбке — чистота. Радость. Это улыбка человека, которого еще не сломила жизнь, и, боже, меня охватывает нечто настолько жалкое, что мне стыдно в этом признаться. Это длится всего мгновение, но я не могу отрицать боль в груди…

Снова зависть.

Я завидую своей девятилетней дочери.

Как бы мне хотелось отгородиться от мира, отгородиться от тьмы и просто жить. Оставить прошлое позади, жить в этой радости — в этой чистоте, которая позволяет наслаждаться каждым моментом таким, какой он есть. Но нет, я всегда в своей голове. Анализирую, думаю… накручиваю.

Это удобно для писателя, но не приносит мне никакого покоя.

Мои мысли возвращаются к Джози Грант и к тому, что она оказалась совершенно не такой, как я ожидал. Я слежу за ее профилем в «Фейсбуке» уже месяц и был уверен, что знаю ее. В социальных сетях она выглядит как стереотипная, богатая домохозяйка из пригорода. Вечеринки с мартини, сбор средств, родительский комитет. Ее страница полна сопливых, вдохновляющих мемов, вроде: «Начинай каждый день с благодарным сердцем» или «Я лучше выберу розы на столе, чем бриллианты на шее».

Да пошла ты со своей чушью, дамочка. Ты достаточно богата, чтобы иметь и то, и другое. Это не считается.

О, а еще эти посты в духе «посмотрите, какой у меня замечательный муж». Я не знаю, то ли она бредит, то ли пытается манипулировать этим придурком, чтобы он был с ней поласковее, а она могла хвастаться им в соцсетях. Время от времени она выкладывает фотографии продуманных подарков со слащавыми комментариями о том, как ей повезло. Однажды она выложила фотографию букета роз с подписью: «Я люблю своего мужа больше жизни».

Аж блевать тянет.

Из «Фейсбука» я узнал, что Джози каждый будний день отмечает свое местоположение в спортзале ровно в полдень. Недавно она написала о своем новом «Лексусе», прикрепив фотографию. В тот день я и разработал свой план.

Поистине, рай для сталкера, и тем забавнее, что человек, который меня по-настоящему интересует, — ее муж.

Джози — это средство для достижения цели.

Однако сегодня она меня удивила — в жизни она казалась совсем другой. Полагаю, таков путь «Фейсбука». Публикуйте свою блестящую, идеальную жизнь, чтобы весь мир мог восхищаться, завидовать и падать к вашим ногам. Не дай бог, какой-нибудь знакомый из седьмого класса увидит, что у тебя плохой день.

Это стало нашим личным искусственным билбордом, созданным, чтобы впечатлять наше насквозь фальшивое общество, и я ненавижу «Фейсбук». Ненавижу его почти так же, как кетчуп.

Но не так сильно, как Бенджамина Гранта.

Откинувшись на спинку офисного кресла, я тру лицо руками и замираю, увидев свое отражение в экране компьютера. За семнадцать коротких месяцев я постарел, кажется, на целое десятилетие. Мне всего тридцать два года, но я чувствую себя старше. Измученным и потрепанным. Истощенным.

«Тебе станет лучше, когда план будет завершен», — говорит Месть мне на ухо, и я слишком устал, чтобы анализировать, полная ли это чушь или нет.

Лучше бы не чушь — прямо сейчас это все, что у меня есть.

Я захлопываю крышку ноутбука.

Это бессмысленно. Я слишком поглощен своим гневом, чтобы хоть что-то сделать сегодня вечером, поэтому просто иду по коридору нашего скромного одноэтажного дома и укладываю Саммер в постель. Ей до сих пор нравится, когда я это делаю, и, как бы я ни был занят, я знаю, что такие моменты мимолетны. Я никогда не упускаю возможности подоткнуть ей одеяло до подбородка, сказать, что она моя смешная зайка, и поцеловать ее в лоб.

Когда я выключаю свет и делаю шаг к двери, она останавливает меня.

— Бомба правды?

Я смотрю на нее в темноте. Горит только ночник со Спящей Красавицей, отбрасывая на комнату мягкое розовое свечение. Это тоже мимолетно, я знаю, поэтому киваю, уделяя ей все свое внимание.

— Всегда.

Ее одеяло поднимается и опускается при каждом вдохе, пока дочь смотрит в потолок.

— Я беспокоюсь за тебя.

Моя грудная клетка проваливается внутрь.

По крайней мере, именно так это ощущается. Мои кулаки сжимаются вместе с челюстью, а к горлу подступает ком. Я не хочу, чтобы она видела мою реакцию, поэтому делаю шаг из круга света, созданного Спящей Красавицей, и укрываюсь в тенях, где мне комфортнее всего. Моя неспособность скрыть свою горькую обиду от дочери — это недостаток, который я никогда себе не прощу.

Я сглатываю, чувствуя, как сжимается горло.

— Не беспокойся обо мне, зайка, — говорю я ей, надеясь, что она не заметит, как напряжен мой голос. Но кого я обманываю? Она всегда замечает. — Единственное, о чем тебе нужно беспокоиться, — это получить высший балл на завтрашнем тесте по математике. — Улыбка, которая вырывается наружу, искренняя… потому что все это ради нее. — Вообще-то, об этом тоже не беспокойся. Ты разбираешься в математике лучше, чем я когда-либо буду. Просто спи.

Выйдя из ее спальни, я осторожно закрываю дверь прежде, чем Саммер успеет вывести меня на чистую воду, наваливаюсь на нее спиной и закрываю глаза, смахивая подступающую пелену.

Моя малышка беспокоится обо мне. Я сам это спровоцировал.

Я заставил ее беспокоиться.

И правда в том… что я тоже за себя беспокоюсь.

3<image l:href="#3"/>

Сегодня пятница. Наконец-то.

Зачем я вообще прилепил это «наконец-то», я не знаю. Пятницы для меня вообще ничего не значат, так как я работаю из дома и сам устанавливаю себе график. Мне больше не нужно об этом беспокоиться — пятница, понедельник, среда… каждый день одинаков.

Конечно, они не были такими уж особенными и тогда, когда я работал в розничной торговле. Но в рознице никто не любит пятницы.

Возможно, это просто отголосок школьных дней, когда я всю неделю мечтал о предстоящих выходных. Наверное, так и есть. Но почему-то это пятничное чувство никогда по-настоящему не угасает, даже когда оно не имеет ровно никакого значения.

Ура самозанятости.

Единственное, что отличает этот день от любого другого дня, — это дополнительное время, которое я провожу с дочерью по выходным, когда она не в школе. Хотя в последнее время она находится часть этого времени в доме соседей, играя в «Роблокс» и делая нелепые макияжи по туториалам в «ТикТоке», и что, черт возьми, я буду делать, когда ей будет двенадцать? Или пятнадцать? Или…

Блядь, ей просто нужно остаться девятилетней. Вот и все.

Взросление переоценено.

И что вообще такое этот «Роблокс»? Это как-то связано с роботами? Или блоками? Может, это сленговое словечко для «дорожных заграждений»[1] — возможно, современные дети просто в восторге от транспортных и дорожных схем?

Я с сарказмом качаю головой, беспокоясь о наших будущих поколениях. По крайней мере, у них будут отличные транспортные системы и шикарный макияж, полагаю.

Есть к чему стремиться.

Ключи от машины взлетают в воздух, когда я перебрасываю их из одной руки в другую. Я иду бодрым шагом, вдыхая свежий осенний воздух, и не могу не чувствовать прилив энергии, которого мне так не хватает с понедельника по четверг.

Это то самое пятничное чувство — некий кайф, словно удача на вашей стороне.

Я прогуливаюсь по парковке спортзала, где знакомый «Лексус» приветствует меня с того же парковочного места, что и на днях. На нем все еще красуется черная царапина от столкновения с Фрэнсис, и я слегка удивлен, что ее до сих пор не отполировали.

Черное на белом. Выжжено, как символ грядущих событий. В моем писательском мире мы бы назвали это символизмом… может быть, даже предзнаменованием. Я не могу сдержать улыбку, думая об этих вещах. Впереди есть свет; я должен в это верить. И теперь, когда я начал первую фазу плана — внедрение в жизнь Джози, — я его вижу. Я вижу расплату. Завершение.

Покой, черт бы его побрал.

Я просто хочу немного гребаного покоя.

Я понимаю, что путь туда займет немного больше времени, чем я ожидал, учитывая, что Джози оказалась не той отчаявшейся домохозяйкой, которая, как я надеялся, бросится на меня после первой же очаровательной улыбки, но все в порядке. Месть умеет быть очень, очень терпеливой. В конце концов, ей не привыкать ждать.

Я вхожу в двери с таким видом, будто это место принадлежит мне, а почему бы и нет, черт возьми? Сегодня прекрасная пятница, поют птицы, и я с нетерпением жду следующего этапа своего плана по разрушению никчемной жизни Бенджамина Гранта.

Трудно не быть на позитиве.

Кивнув администратору в знак приветствия, я демонстрирую ей как свой пропуск, так и самую обворожительную улыбку. Мне нравится практиковаться для Джози при любой возможности.

Девушка за стойкой номер два реагирует именно так, как я и надеялся, и я чувствую себя еще лучше.

Смотрите-ка, я все еще в форме.

Джози, может, и не растает в лужицу, как только что сделала администратор, но я готов принять вызов.

Я замечаю ее сразу же. Она либо в бешенстве, либо просто помешана на здоровье сердечно-сосудистой системы, и я не могу понять, что именно с ней происходит, но ее ноги едва поспевают за ее энтузиазмом. Джози, как и накануне, занимается на тренажере в конце зала, а это значит, что мне придется ждать, пока Тимми с неудачной прической не решит, что на сегодня он выполнил свою норму по калориям.

Держась вне поля зрения, я позволяю себе пофантазировать об этих крепких, сексуальных бедрах, обхватывающих меня. Мой разум наполняется видениями того, как я стягиваю спандекс в темном переулке, вжимая жену Бенджамина Гранта в стену и…

Ладно, может, я забегаю вперед, но мне нужно как-то убить время, пока я жду, когда освободится тренажер рядом с ней.

Оказывается, удача на моей стороне, и Тимми-Парик сползает с эллиптического тренажера минут через пять.

Это то самое пятничное чувство.

Я занимаю тренажер так быстро, как только могу, стараясь не выглядеть слишком нетерпеливым, что, вероятно, неубедительно, так как есть и другие свободные эллиптические тренажеры, но я сомневаюсь, что кто-то обращает на это внимание. Глаза Джози закрыты, голова опущена, она не замечает, что Тимми-Парика больше нет справа от нее — если она вообще видела, что он там был. Сегодня на ней нет наушников, и я это ценю. Это чертовски облегчает процесс обольщения.

Я нажимаю несколько кнопок, и тренажер оживает. Я правда ненавижу эллиптические тренажеры.

Мои ноги начинают двигаться, но Джози все еще не замечает меня.

Ничего страшного, я могу подождать.

Минуты тянутся, как улитка. Я двигаюсь в ленивом темпе, отчасти из-за того, что мне не нравится этот тренажер, а отчасти из-за боли в мышцах после утренней велопрогулки на 24 километра. Я могу позволить себе расслабиться, не жертвуя при этом рельефом ног.

Джози продолжает в своем жестоком темпе, ни разу не подняв глаз. Поскольку она — моя единственная причина находиться здесь, было бы неплохо привлечь ее внимание, так что же делать парню?

Ах... приступ кашля. Блестящая идея.

Поэтому я кашляю, пока не начинаю звучать пугающе заразно, затем хватаю бутылку с водой и выпиваю ее целиком, бросая на свою цель косые взгляды настолько незаметно, насколько это возможно.

Ладно… если я когда-нибудь и решу податься в актеры, мне, возможно, придется потренироваться в притворном кашле, потому что все выглядело немного по-дилетантски, но, в общем, это работает.

Джози смотрит в мою сторону, затем замирает, моргает дважды, и ее ноги замедляются до менее тревожного темпа. Я улыбаюсь, замечая вспышку узнавания в ее глазах… и то, как она тут же сменяется раздражением.

Не совсем та реакция, к которой я стремился, но с этим можно работать.

— Привет, — говорю я. Она смотрит прямо перед собой, игнорируя меня, но я испытываю удачу. — Еще один плохой день?

Кажется, это задевает ее, и она резко поворачивает голову в мою сторону, ее глаза цвета бурбона встречаются с моими.

— Ты так пытаешься со мной познакомиться?

Я очаровательно улыбаюсь, пока она смотрит на меня, и иду ва-банк. В конце концов, Катрина говорила, что именно моя улыбка покорила ее.

Хотя этого оказалось недостаточно, чтобы ее удержать.

— Возможно, — отвечаю я. — Возможно, я надеюсь, что ты захочешь познакомиться со мной.

Джози смеется так, будто ее это совершенно не забавляет.

— О, я уже тебя знаю. Ты напыщенный мудак с дерьмовым радиусом поворота и отсутствием такта.

Боже. Я вызываю в воображении образ Джинна, жужжащего на ухо Аладдину: «Внимание! Внимание!».

Мои карты не работают. У меня дерьмовые карты.

— Ого. — Я выдавливаю из себя смешок, собирая по кусочкам свое разбитое вдребезги самолюбие. Я оставляю карты там, где они упали — они бесполезны. — Это быстро перешло на новый уровень.

Эта женщина жестока, и я могу это оценить, но это определенно усложняет план.

Я наблюдаю, как новые эмоции проступают на лице Джози. Она закусывает губу, медленно моргает и с шумом выдыхает.

— Извини, — говорит она. — Это было лишним.

Я вижу, что она не шутит, и мне приятно осознавать, что Джози Грант не совсем бесчувственная стерва. Хотя, конечно, она может быть такой, когда захочет.

Не то чтобы я не переспал бы с ней в любом случае. Ледяная сука ощущается на члене так же хорошо, как и любая другая. К тому же, речь идет о мести. Мне плевать, если в постели она окажется ужасной.

Джози заправляет волосы за ухо, выглядя еще более раздраженной, чем когда я ударил ее машину.

— Я просто пытаюсь настроиться на работу, а ты мне все портишь.

Отлично. Я дам ей то, что она хочет. Я вскидываю руки в знак капитуляции, обреченно вздыхаю, и это чертовски трудно, но следующие несколько минут я не произношу ни слова.

О… но я ее вижу. Оказывается, у меня отличное периферическое зрение, и она явно изо всех сил старается незаметно рассмотреть татуировки на моих плечах и руках.

Я специально надел сегодня майку без рукавов.

Счет один-ноль в мою пользу.

Я снова беру карты в руки, возвращаюсь к игре и поворачиваюсь вправо, чтобы поймать ее взгляд. Джози вздрагивает, явно смущенная тем, что ее застали разглядывающей мои руки.

— Тебе нравятся мои татуировки, — говорю я.

Это не вопрос. Это даже не заигрывание. Это просто факт.

У меня есть глаза, и я называю вещи своими именами.

Джози покусывает нижнюю губу, и я клянусь, что вижу, как розовое пятно расползается по ее щекам, смешиваясь с румянцем от тренировки. Она равнодушно пожимает плечами, но я-то знаю лучше.

— Они напоминают мне кое-кого, кого я когда-то знала.

Кое-кого, кого она когда-то знала… ну разве не интригующе?

Она явно не имеет в виду своего мужа, ведь он — неотъемлемая часть ее настоящего, не говоря уже о том, что Бенджамин Грант — до мозга костей правильный парень, который, скорее всего, упал бы в обморок при виде иглы для нанесения татуировки. Я начинаю крутить педали быстрее, отвожу взгляд и смотрю вперед.

— Ауч, тогда мне жаль его.

— Что? — Она явно опешила, удивилась и, возможно, даже немного возмущена моим предположением.

— Я просто подумал, что это, должно быть, кто-то, кого ты ненавидишь. — Я отрываю одну руку от эллиптического тренажера ровно на столько, чтобы указать на себя, и добавляю: — Ну, понимаешь.

Еще одно очко в пользу моего мастерства вызывать чувство вины.

И это срабатывает. Джози почти полностью останавливается, ее черты лица смягчаются. Ее глаза поднимаются на меня, руки сжимают поручни тренажера. Она собирается что-то сказать, когда ее мобильный телефон начинает вибрировать.

Чертовы помехи. Я тут вообще-то занят, кто бы это ни был, он может подождать.

Но когда она читает сообщение, ее лицо мрачнеет, и я даже не пытаюсь скрыть свой интерес, наблюдая за ней. Мне, в общем-то, все равно, но любопытство определенно разыгралось. Я не могу не задаться вопросом, не пошел ли ее замечательный муженек снова налево. Если бы она знала об этом, моя работа стала бы еще проще.

Эй, Джози, как насчет того, чтобы трахнуться из мести с темноволосым татуированным писателем? Я помогу тебе отомстить этому изменяющему мудаку, без проблем.

Но сначала я пойду по пути небрежного беспокойства.

— Все в порядке?

Я жду дерзкого ответа или ледяного оскорбления, но она лишь бормочет.

— Нет. — Это звучит как шепот. Я почти не слышу ее, слово тонет в грохоте спортзала и синтезированной поп-музыке.

Блядь, теперь я почему-то чувствую себя виноватым. Почему я чувствую себя виноватым? Мне не нужно сочувствовать Джози Грант.

Грант. Джози Грант.

Бенджамин Грант.

Я напоминаю себе об этом, и этого достаточно, чтобы мне стало лучше.

Я едва шевелю ногами и больше даже не притворяюсь, что увлечен тренировкой. Я опускаю голову и смотрю на свою правую кроссовку.

— Мне жаль это слышать. — Я не очень понимаю, что еще сказать. Я не могу попытаться утешить эту женщину — она бы, наверное, ударила меня по яйцам, если бы я хоть на секунду задумался о том, чтобы к ней приблизиться.

Я морщусь от одной этой мысли и делаю выбор в пользу неловкого молчания.

Джози все еще не сводит глаз с телефона, когда снова заговаривает.

— Моя лучшая подруга разводится, и я не знаю, как это переварить.

Что ж… это было неожиданно. Кто мог ожидать, что она доверится мне? Только не этот темноволосый татуированный писатель.

И не Джози тоже, судя по выражению ее лица. Наши глаза встречаются, и она моргает, затем отворачивается. Прежде чем я успеваю ответить, она спрыгивает с эллиптического тренажера и тянется за сумочкой.

— Я… мне пора идти. Извини.

Я не уверен, за что она извиняется. Возможно, за язвительные замечания ранее, или за свой беспрецедентный момент уязвимости.

Ставлю на последнее. Или на все сразу. Или ни на что из вышеперечисленного.

Я всегда ненавидел тесты с вариантами ответов.

Я смотрю, как она в смятении убегает, и ничего не отвечаю, потому что это один из тех редких моментов, когда я действительно не нахожу слов. Но, как оказалось, мне и не нужно ничего говорить, потому что Джози останавливается. Когда она оглядывается на меня через плечо, в ее глазах мелькает грусть.

— Увидимся, — говорит она и уходит.

Она повторила мои слова, сказанные накануне, и, возможно, я ошибаюсь, но я решаю, что это было сделано специально.

Я улыбаюсь.

Да, увидимся.

Пахнет надвигающимся дождем.

Раньше я любил этот запах. Влажный воздух. Свежий, мускусный аромат приближающейся красивой бури. Это бодрило. Возбуждало.

Теперь он лишь напоминает мне о той ночи, когда я узнал, что моя жена трахается с другим мужчиной.

Отлично испортила мне дождь, Катрина.

Запах заставляет мой желудок скручиваться от горьких воспоминаний, пока я иду по оживленному тротуару к местному бару под названием «У Томми». Сегодня Саммер ночует у своей подруги Рейны, а это значит, что вечер пятницы у меня на удивление свободен. Обычно я бы зарылся в свою текущую рукопись, но в последнее время мои мысли заняты другим — так что, алкоголь и глупые решения, так тому и быть.

Кто знает? Может, Пьяный Я — лучший писатель?

Я говорю себе это, но правда в том, что если я напьюсь, то с большей вероятностью окажусь внутри какой-нибудь женщины и проваляюсь лицом вниз целый день, чем буду продуктивно работать за компьютером.

«У Томми» — это одна из тех местных забегаловок, которые не особо бросаются в глаза, если только вы там не завсегдатай, и именно это мне в них нравится. Когда я заглядываю внутрь, оказывается, что я пришел первым из нашей небольшой компании, так что я выхожу на улицу и прислоняюсь к темной кирпичной стене, доставая из заднего кармана пачку сигарет и дожидаясь Логана и Эмбер. Я знаю их со времен колледжа; когда-то они были лучшими друзьями со мной и Катриной.

Теперь они просто лучшие друзья для меня.

К тому времени, когда я беру положенную паузу, чтобы решить, стоит мне курить или нет, я уже рассеянно подношу сигарету к губам. Саммер ненавидит, когда я курю, поэтому я изо всех сил стараюсь скрывать свою слабость в ее присутствии. За последний год я бросал раз десять, но все равно держу полную пачку в бардачке машины для таких вот вечеров.

Для вечеров, которые пахнут дождем.

— Эван, дружище!

После приветствия Логана раздается смех Эмбер, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть, как они появляются в ореоле мерцающего света уличных фонарей, держась за руки и широко улыбаясь. Эмбер машет мне полностью покрытой татуировками рукой. Джози Грант, наверное, посмеялась бы над этими двумя — они оба покрыты таким количеством татуировок, что по сравнению с ними я выгляжу любителем.

Логан был моим соседом по комнате в колледже, когда я вытащил его сделать первую татуировку. Там мы и познакомились с Эмбер, работавшей на ресепшене. Их притяжение было подобно притяжению бунтарских душ с родственными сердцами; мгновенным и бурным. Сходясь и расходясь несколько лет, они так и не смогли выбросить друг друга из головы. Логан всегда завидовал моему легкому роману с Катриной.

До тех пор, пока не перестал.

На моих губах появляется улыбка, когда они подходят ко мне. Эти двое умеют поднять мне настроение, каким бы мрачным оно ни было, и я рад, что они добрались до меня. Прошло десять лет, а притяжение между ними сильнее, чем когда-либо. Они действительно созданы друг для друга.

— Ты только посмотри на себя! Какой же ты красавчик, — смеется Эмбер, обвивая руками мою шею. Будучи на добрых полметра ниже меня, ей приходится встать на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щеку. — Сочувствую тебе через пару лет, когда подружки Саммер захотят тусоваться только у тебя дома.

Я не могу сдержать смешок.

— О, ты пропустила объявление. Саммер навсегда останется девятилетней, — шучу я, подмигивая ей.

Ее черные как смоль волосы развеваются на ветру, когда она опускается на свои сексуальные каблуки. Я называю их сексуальными, потому что нет абсолютно никакой другой причины, по которой женщина стала бы носить эти чудовищные туфли. Должно быть, они ужасно вредят лодыжкам.

Логан дразняще бьет меня кулаком в плечо, крепче сжимая талию Эмбер.

— Я слежу за тобой, мудак, — ухмыляется он.

В этом нет враждебности. Между нами такого не бывает.

Мы заходим внутрь и занимаем свободный бильярдный стол. Логан и Эмбер объединяются в команду, потому что Эмбер ни черта не умеет играть, и, по сути, они считаются за одного человека. Я иду к барной стойке, чтобы заказать напитки, пока они готовятся к игре, а потом жду неизбежного…

Один. Два. Три. Чет…

— Привет.

Вот оно. Не прошло и четырех секунд, как ко мне подошла женщина. Пока что рекорд — две секунды. Это наша с Логаном и Эмбер шутка, поэтому я считаю ради них.

Забавно, что до истории с Катриной я не понимал, насколько легко привлекаю женщин. Раньше она всегда были рядом со мной, и хотя я ловил на себе взгляды, ко мне никто не подходил.

А вот теперь… обычно это занимает меньше четырех секунд.

Я бросаю взгляд на фигуристую рыжеволосую девушку, потягивающую коктейль. От нее пахнет виски, и она выглядит как проблема. Мои глаза скользят по ней, прежде чем я поворачиваюсь обратно к бармену и делаю заказ.

— Купишь мне выпить? — спрашивает она, хлопая ресницами в мою сторону.

Я опираюсь локтем о стойку и поворачиваюсь к ней с улыбкой.

— Это смело с твоей стороны, — отвечаю я. — Я даже не знаю, как тебя зовут.

— Я Лиззи.

Мне не интересна Лиззи.

Не поймите меня неправильно — я очень люблю женщин.

Я люблю трахать женщин.

Правильных женщин.

Лиззи — неправильная женщина, потому что на ней любимый парфюм Катрины. Он смешивается с ее «Виски Сауэр», когда она приближается ко мне, и я инстинктивно отшатываюсь.

— Извини, Лиззи. Я сегодня здесь кое с кем встречаюсь.

Я даже не пытаюсь звучать убедительно, и вряд ли она мне верит, но она принимает отказ по-чемпионски и отступает, подмигивая, когда допивает остатки своего напитка. Я забираю бокалы, довольно ловко жонглируя тремя, если можно так сказать, и направляюсь обратно к бильярдному столу. Я даже не моргаю, глядя на то, как Логан и Эмбер трутся друг о друга, словно озабоченные подростки. Для них это норма, когда они во «включенном» режиме. Они — лицо публичного проявления чувств, если такое вообще бывает; картина из кожи и пирсинга, быстро привлекающая внимание чопорных студенток в углу, чьи безмолвные взгляды выносят им смертный приговор за бесчисленные грехи.

Я неторопливо подхожу к бильярдному столу, ставлю на него бокалы с виски и колой и залпом выпиваю свой. Сегодня я играю роль третьего колеса, как это часто бывает. Иногда я привожу с собой женщину, но в последнее время, когда Саммер вернулась домой на учебный год, у меня не было времени ни с кем познакомиться, а приводить виртуальную незнакомку не хотелось. На долю секунды я задумался, не позвонить ли Хане, но она и так уже на грани безумного влечения, так что я решил держаться от нее подальше.

Скрестив руки на груди поверх футболки местной метал-группы, я опираюсь бедром о стол. Жду. Эмбер и Логан не замечают ничего вокруг. Господи, как же я скучаю по этому чувству.

— Я могу подождать. Не беспокойтесь обо мне, — прерываю я их, демонстративно прочистив горло.

Логан отстраняется с ухмылкой, шлепая Эмбер по заднице и тянясь за кием.

— Извини, Кэмпбелл. Теперь я готов тебя уничтожить. — Он сдувает облачко мела с кончика кия, словно это дуло пистолета, и оно плывет по воздуху, как и струйки дыма, долетающие до меня.

Мне бы не помешала сигарета. Я так и не успел выкурить ту, первую.

— Проигравший сегодня платит за выпивку, — бросаю я вызов, поднимая свой кий, как оружие.

— Блядь. Погнали.

Эмбер запрыгивает на край стола, слегка раздвигая ноги, пока Логан занимает позицию для разбивки. На ней черная кожаная юбка, которая слишком коротка для приличий. Это может сыграть мне на руку.

— Милая, ты должна быть в моей команде. Это значит, что ты не должна меня отвлекать, — говорит Логан.

— Я все еще болею за тебя, дорогой, просто не могу отказать себе в удовольствии посмотреть, как ты мучаешься. — Ее глаза блестят, когда она наклоняется для поцелуя, а он не утруждает себя тонкостями — одна рука отрывается от кия и скользит вверх по внутренней стороне ее бедра.

Вперед, Эмбер. Я точно не буду сегодня платить за выпивку.

Я проглатываю остатки из своего бокала, проклиная бармена за то, что не сделал коктейль покрепче. Мне нравятся эти двое, но, возможно, стоит напиться в стельку, чтобы ослабить явное сексуальное влечение, исходящее от этих публичных проявлений чувств.

— Сейчас вернусь, — бормочу я, направляясь к бару гораздо раньше, чем планировал. Я заказываю еще одну порцию виски с колой, на этот раз покрепче.

Один. Дв…

— Эван?

Ого, это близко к рекорду.

Подождите… она назвала мое имя.

Это застает меня врасплох, поэтому я оборачиваюсь на знакомый голос. Это Аманда из отдела закупок. Мы когда-то вместе работали.

— Аманда, привет. Давно не виделись.

Она подходит ко мне, накручивая на палец прядь синих волос, как у Коржика[2]. На самом деле ей это даже идет.

— Как дела? Как Катрина?

Очевидно, прошло действительно много времени.

С другой стороны, я же не ходил с татуировкой «разведен» на лбу, даже когда еще работал.

Моя кровь превращается в лед. На одно мгновение мне кажется, что я все еще живу в мире, где люди могут спросить меня «Как Катрина?», а я могу ответить: «Она замечательно. У нас все замечательно. Жизнь прекрасна». Затем реальность бьет меня по голове, я сжимаю челюсти и выдавливаю из себя неприятный ответ:

— Мы в разводе уже год.

Аманда отшатывается, застигнутая врасплох открытием.

— Ого, я не знала.

К счастью, она избавляет меня от обязательного «мне жаль», которое, как мы оба знаем, ничего бы не значило. Она беззастенчиво флиртовала со мной во время наших совместных смен, но я никогда не смотрел на нее иначе, как на Аманду из отдела закупок.

Когда я был с Катриной, мои глаза и сердце были заполнены только ей. Сентиментально, знаю, но за все это время я никого больше не замечал. По сути, я был под каблуком, и меня это не волновало.

А еще я жил в иллюзиях.

Но… теперь все по-другому.

Я меняю тему, пока бармен ставит передо мной напитки, и смотрю на Аманду так, будто вижу ее впервые. Мой взгляд скользит от ее тонкой руки к пальцам, которые еще сильнее запутываются в длинных волосах. Она прикусывает губу.

Это мило. Она милая.

Возможно, синий — мой цвет на сегодня.

Я улыбаюсь своей фирменной улыбкой, замечая, как ее глаза загораются от моих следующих слов:

— Выпьешь со мной?

4<image l:href="#3"/>ТОГДА

Январь

Положительный.

Я смотрю на тест на беременность, лежащий на полу в ванной, и присаживаюсь на корточки, чтобы изучить его так, словно обнаружил инопланетный артефакт. Бесценное сокровище. Он выпал из мусорной корзины, когда я пересыпал ее содержимое в большой пакет для мусора, иначе я бы и не узнал, что он там. Меня охватывает глубокое осознание, и я тянусь за ним дрожащими пальцами, чего даже не замечал, пока тест не начал дрожать в моей руке. Из меня вырывается прерывистый выдох, когда я заваливаюсь назад на холодный кафельный пол.

Вот так я и сижу, вытянув ноги перед собой, а между ними лежит тест.

Положительный.

Он, блядь, положительный.

По какой-то причине осознание этого момента похоже на решение сложной математической задачи. Может быть, дело в том, что я пытаюсь осмыслить тот факт, что моя жена беременна — а мы к этому шли целых два гребаных года, — и в то же время удивляюсь, почему она мне не сказала. Теперь, когда я об этом думаю, мне кажется, что в последние несколько дней она вела себя как-то странно. Была немного раздражительной. Немного отстраненной.

Вот черт… Она, наверное, хотела удивить меня этой новостью, а я все испортил.

Но, боже мой, Катрина беременна.

Наконец-то до меня доходит, и я начинаю смеяться, почти истерически, сгибаясь пополам на колени. Мы так старались. Я уже почти решил, что этому не суждено сбыться.

А Саммер… Боже, моя маленькая девочка будет в таком восторге. Ей сейчас семь. Она мечтает стать старшей сестрой с тех пор, как узнала, что это значит. Она настоящая воспитательница: у нее столько кукол, что ими можно было бы заполнить целый детский сад, и она играет с ними в «мамочку».

Она будет лучшей старшей сестрой, и мне не терпится ей рассказать. Я хочу рассказать ей прямо сейчас, просто чтобы увидеть выражение ее лица, этот невинный, полный удивления взгляд…

А потом я вспоминаю, что моя жена даже мне еще не сказала.

До меня доходит, что я сижу на полу, сжимая тест на беременность так сильно, что удивляюсь, как он до сих пор не сломался, и понятия не имею, каким должен быть мой следующий шаг. В одну минуту я собираю мусор, а в следующую — размышляю об именах для детей и списках подарков, и о том, чтобы дважды стать отцом, и… боже.

Я стану отцом.

Я стану отцом снова.

— Эван?

У меня не так много времени на раздумья, потому что Катрина вернулась домой со своей смены официанткой. Я слышу, как она ходит в гостиной, и открываю рот, чтобы сказать ей, где я, но не могу вспомнить, как складывать слова. Как к ней подойти? Что сказать? Сделать вид, что я этого не видел, и позволить ей устроить мне сюрприз?

Черт. Я не могу этого сделать. Я ужасно храню секреты, и нет никакого способа удержать это волнение внутри.

Дверь в ванную открывается как раз в тот момент, когда я поднимаюсь с пола.

В руке у меня тест на беременность, и какое-то время мы просто… смотрим друг на друга. Я вижу, как ее взгляд скользит к тесту, а потом возвращается ко мне. Она выглядит так, будто увидела привидение.

— Катрина, — выдыхаю я, делая шаг вперед, мое сердце бешено колотится в груди. Кажется, я задыхаюсь. Я задыхаюсь от слов, мыслей и абсолютного счастья, поэтому жду, когда она заговорит. Когда она скажет это. Подтвердит этот момент.

Но она этого не делает.

Поэтому я говорю это за нее.

— Ты беременна?

Ее губы приоткрываются, чтобы ответить, но вырывается лишь вздох. Ее глаза широко раскрыты, кожа пепельно-серая. Ей требуется минута, а затем слова вылетают с запинкой.

— Эван… Я собиралась тебе сказать. Я… я пыталась придумать забавный способ сообщить тебе. — Она делает судорожный вдох, застыв в дверях ванной. — Я узнала сегодня утром.

Логично. Она все еще в шоке.

Теперь я улыбаюсь. Я улыбаюсь так широко, что у меня реально сводит челюсть.

— Черт возьми, детка.

Я больше не могу сдерживаться — я бросаюсь к ней. Затем хватаю ее за руку и притягиваю к себе, подхватываю на руки, и мы неуклюже кружимся. Катрина прижимается лицом к моему плечу, и я чувствую, как ее слезы капают на мою футболку. Мои глаза тоже наполняются слезами, которые вот-вот прольются.

— Ты беременна.

Я должен продолжать говорить это. Я должен продолжать давать этим словам жизнь.

— Поверить не могу. Мы так долго пытались, — говорит она надломленным голосом. — Это действительно произошло.

Я ослабляю хватку и отступаю на шаг, любуясь красотой своей беременной жены. Знаю, это звучит банально, но, клянусь богом, она сияет. Она выглядит уставшей, измотанной, но все же… Я вижу это. Едва заметное свечение, которое говорит: «Внутри меня зарождается новая жизнь». Как бы она ни была измучена, это видно.

Прядь светлых волос прилипла к следу от слезы на ее щеке. Я наклоняюсь и осторожно убираю ее, притягивая Катрину к себе для поцелуя. Я удивляюсь, когда она напрягается, но, наверное, это от неожиданности. Она, как и я, уже потеряла надежду. Я был почти уверен, что она старается только потому, что не хочет меня подвести, и я так рад, что мы не позволили отчаянию взять над нами верх.

Если бы мы сдались, нас бы здесь не было. Сегодня. С нашим положительным тестом на беременность и новой жизнью на подходе, дополняющей нашу семью.

Меня переполняет любовь к этой женщине; матери моего ребенка, моих двоих детей. Я веду ее назад, пока она не упирается спиной в стену, и углубляю поцелуй. Она тихо всхлипывает, как будто ей больно, поэтому я сдерживаю свои эмоции и даю ей отдышаться. Мои губы скользят по ее подбородку, вниз по шее, а рука покровительственно ложится на ее живот. Затем я опускаюсь на колени, убираю руки и целую ее там.

Там, где растет мой ребенок.

Наш ребенок.

Она выдыхает.

— Ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы… отпраздновать? — Я поднимаю глаза и внимательно смотрю на нее, многозначительно приподняв бровь. Катрина медлит, потом кивает и едва заметно улыбается. Одним движением я встаю, подхватываю ее на руки и, обхватив ее ногами свои бедра, несу в спальню.

Я осторожно опускаю ее на кровать, и она вытягивается на спине, а ее волосы рассыпаются по покрывалу, словно золотая корона. Ореол. Я на мгновение замираю, любуясь ею.

Я не знаю, чем заслужил ее — чем я заслужил эту прекрасную жизнь.

Но сейчас мне нужно быть внутри нее. Мне это нужно как воздух, и хотя внутри меня все бурлит от возбуждения и мне тоже хочется поговорить о ребенке, это может подождать. Когда я перелезаю через нее, она обхватывает мое лицо ладонями. В ее глазах мелькает отчаяние, и они снова наполняются слезами. Надеюсь, Катрина сказала бы мне, если бы плохо себя чувствовала, и, может быть, мне стоит дать ей отдохнуть, но боже… Она мне нужна.

— Я люблю тебя, детка, — шепчу я. В моем поцелуе нет сдержанности; я отчаянно хочу сказать ей, как много она для меня значит, но в моих словах и поцелуях некая тщетность. Этого всегда недостаточно…

Поэтому, вместо этого, я показываю ей.

СЕЙЧАС

За последние несколько дней похолодало, и осень наконец-то начинает заявлять о себе. Сегодня 16 градусов тепла, так что это идеальное воскресенье для прогулки в парке. Листья еще не начали менять цвет, но по легкому ветерку уже чувствуется приближение осени. Я почти ощущаю ее вкус.

Мы с Саммер проезжаем на велосипедах чуть больше полутора километров до ближайшей игровой площадки, что дает мне достаточно времени поразмышлять о моей любви к осени. Дочь говорит, что из-за этого я становлюсь «обычным» — что бы это ни значило. Она обещает отречься от меня, если я когда-нибудь начну заказывать тыквенный латте со специями.

Черт. Ей лучше не знать, что я люблю эту штуку.

Мы прислоняем велосипеды к платану, и я смотрю, как Саммер со всех ног несется к качелям. Там уже увлеченно качается другая маленькая девочка ее возраста, а несколько малышей играют в соседней песочнице. Я прислоняюсь спиной к дереву, засунув руки в карманы и сдвинув солнцезащитные очки на макушку. Мой взгляд скользит по детской площадке и останавливается на женщине, которая в одиночестве сидит на скамейке.

Вот это да.

Я щурюсь, как будто это может изменить или подтвердить тот факт, что я смотрю прямо на Джози Грант.

Она увлечена и пока меня не заметила, но, на удивление, она не ковыряется в телефоне, как любой другой родитель здесь — нет, она просто наблюдает за маленькой девочкой рядом с Саммер, качающейся взад-вперед. На ее лице застыло странное выражение, которое мне слишком хорошо знакомо. Я часто сам так улыбаюсь, когда смотрю, как Саммер прыгает на батуте на заднем дворе, хихикает во время одного из своих любимых шоу или катается на роликах по тротуару. Это улыбка гордой матери.

Неожиданно. Я понятия не имел, что у нее есть дочь. Она не выставляла это в «Фейсбуке».

Я почесываю затылок, мысленно отмечая, что надо бы подстричься, и обдумываю варианты. Я не планировал сегодня с ней встречаться, но вряд ли она в это поверит, да и то, что я веду себя подозрительно, вряд ли сыграет мне на руку.

Блядь — это не по плану. Я провожу языком по небу, обдумывая свой следующий шаг.

— Пап! Иди покачай меня!

Что ж, полагаю, решение принято. Предоставь своему ребенку выдать тебя с потрохами.

Я отталкиваюсь от дерева носком ботинка и надеваю солнцезащитные очки. Проходя мимо Джози, я краем глаза замечаю, как она выпрямляется на скамейке и, опустив взгляд, теребит подол блузки.

Ага. Меня засекли. Тревога. Сталкер.

Но на этот раз я здесь действительно не ради нее, поэтому иду прямиком к Саммер, не обращая внимания на смущенную блондинку на скамейке. Я знаю, что Саммер достаточно взрослая, чтобы раскачиваться самой, когда встаю позади нее, но я никогда не скажу «нет». Эти моменты мимолетны.

— Сделай солнышко! — требует она, визжа, когда взлетает выше.

Я становлюсь слишком старым для этого дерьма. Последнее, что мне сейчас нужно, — это межпозвоночная грыжа. Но я все равно это делаю, потому что, конечно же, я это сделаю. Я делаю два ложных выпада, а на третьем толчке пробегаю под ней. Маленькая девочка рядом с ней наблюдает с глупой ухмылкой и подпрыгивает на своих качелях.

— А вы можете сделать так со мной? — спрашивает девочка.

Джози прочищает горло в паре метров от нас:

— Оливия, это невежливо.

— Я не против, — говорю я, упирая руки в бока, когда поворачиваюсь к ней, пытаясь скрыть тот факт, что я слегка запыхался.

Я встречаюсь взглядом с Джози, и когда она наконец дает свое согласие легким кивком, я одариваю ее самой безобидной из своих улыбок. Две межпозвоночные грыжи на подходе…

Так можно хотя бы сделать это не зря.

Я поворачиваюсь к маленькой девочке, Оливии, и проделываю то же самое, что и с Саммер. Вскоре обе девочки взлетают высоко, и их смех заполняет мои уши.

Я неторопливо подхожу к Джози и замечаю, как она напрягается. Из-за меня ей некомфортно, и не в хорошем смысле этого слова — если такое вообще бывает. Очевидно, это нужно исправить.

— Можно? — Я снимаю темные очки и указываю на свободное место рядом с ней на скамейке.

Она отводит от меня взгляд, но снова кивает.

У меня такое чувство, будто я приближаюсь к пугливому животному, поэтому я двигаюсь осторожно, сажусь рядом с ней, но не слишком близко. Однако достаточно близко, чтобы почувствовать запах гардении в ее духах. Я даже не знаю, откуда мне известно, что это гардения, но это так.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — говорю я ей, не сводя глаз с девочек. — Но клянусь, это просто совпадение.

Я наблюдаю за ней краем глаза. Она не сразу смотрит на меня, но когда смотрит, на ее лице появляется легкая улыбка.

— Так говорят все сталкеры, — отвечает она.

Я не могу сдержать смех. На самом деле, она подметила очень точно, и именно тогда я поворачиваюсь к ней.

— Ну, моя девятилетняя дочь не очень-то тянет на сталкера, но она обожает парк в такие прекрасные осенние дни. Она за меня поручится.

— Возможно, ее заставили. — Джози щурится, но ее улыбка остается. — Я точно знаю, что обещания мороженого на завтрак творят чудеса.

— Ты меня раскусила. — Я поднимаю руки в притворном жесте капитуляции, мой тон все еще дразнящий, затем кладу ногу на колено и откидываюсь назад. Она бросает взгляд на близость моего локтя, когда он ложится на спинку скамейки.

Джози крутит обручальное кольцо на пальце, наблюдая за двумя девочками перед нами, и я улавливаю этот тонкий намек.

Намек понят, Джози.

Когда Саммер и Оливия спрыгивают с качелей и, хихикая, бегут по усыпанной щепками дорожке в противоположный конец парка, Джози наконец разряжает обстановку светской беседой.

— Кажется, они отлично поладили. Я не знала, что у тебя есть ребенок, — говорит она, бросая взгляд в мою сторону.

Нет никаких причин, по которым она должна была это знать, но я просто ухмыляюсь.

— А ведь ты говорила, что знаешь меня. Напыщенный мудак с дерьмовым радиусом поворота, верно?

О, это ее задело. Я вижу, как на ее лице отражается смущение и разливается румянец на щеках.

— Не самый лучший повод для гордости, — морщится она. — Извини.

— Я это заслужил, — пожимаю я плечами, играя в мученика. — Я знал, что ты замужем, когда выдал тот нелепый подкат. Гигантский бриллиант на твоем пальце не назовешь незаметным.

— Это и правда было нелепо… — Джози продолжает теребить упомянутый бриллиант, и в ее голосе сквозит веселье.

— Да, иногда такое просто вырывается. Клянусь, я не всегда такой. Только не спрашивай мою дочь.

Джози смеется, и часть напряжения спадает.

— У меня просто была очень плохая неделя. Я не хотела срываться на тебе.

Мне нравится это новое развитие событий. Джози — не та снежная королева, которой я опасался. Хотя это безусловно повышает мои шансы закрыть с ней сделку, я знаю, что мне все еще нужно действовать осторожно. Тише едешь — дальше будешь.

— Ты будешь рада узнать, что я полностью восстановился.

Она снова смеется и смотрит на меня.

— Эван, верно?

Она запомнила. Я ставлю еще одну галочку на своем мысленном табло.

— Да, Эван… — Я собираюсь назвать ей свою фамилию, Кэмпбелл, но в долю секунды принимаю решение назваться псевдонимом. — Эван Харт. — Я никогда не пересекался с ее мужем, и это к лучшему — я бы, наверное, убил этого сукина сына, — но моя фамилия могла бы вызвать подозрения, если бы Бенджамин Грант узнал о моем существовании.

— Джози Грант, — отвечает она.

Я протягиваю ей руку, и она медлит, затем осторожно пожимает ее.

— Приятно познакомиться при менее враждебных обстоятельствах, — дразню я ее.

Джози посмеивается, отпуская мою руку. Она ерзает на скамейке, заправляя золотистую прядь волос за ухо.

— Как зовут твою дочь?

— Саммер.

Ее лицо смягчается.

— Мне очень нравится это имя. Оно красивое.

Джози Грант тоже красива. Это невыносимо, на самом деле. Бенджамину Гранту сошло с рук то, что он трахал мою жену, в то время как дома его ждала своя собственная красивая жена, и я ненавижу его и за это тоже. Ему позволено разрушить мою семью и вернуться к своей прекрасной жизни, пока я изо дня в день давлюсь своим горем.

Я буквально чувствую, как в груди поднимается жар, поэтому мне нужно перенаправить мысли, пока я не взорвался.

— Скажи это.

Ее слова пугают меня.

— Что? — Я понятия не имею, о чем она говорит, поэтому поворачиваюсь к ней. Джози смотрит на меня с любопытством в глазах.

— Извини, — говорит она, быстро отводя взгляд на колени, а на ее губах расцветает улыбка. — У тебя был такой вид… словно ты унесся куда-то далеко.

Я жду продолжения, потому что на мой вопрос она так и не ответила.

Джози понимает это и продолжает.

— У меня был… друг. — На этом слове ее голос немного срывается, и она прикусывает губу. — Всякий раз, когда у кого-то из нас появлялся этот отстраненный взгляд, мы поворачивались друг к другу и говорили: «Скажи это». Это означало, что нужно было сказать именно то, что было на уме. Никаких раздумий — просто нужно было это произнести.

Я не могу сдержать улыбку. Мне это даже нравится.

И я не могу не думать об этом… друге.

К сожалению, я не могу сказать, о чем на самом деле думал, потому что за это мне бы отвесили пощечину и выписали бы судебный запрет на приближение, а и то и другое крайне нежелательно. Поэтому я снова надеваю маску.

Ладно, хорошо… это ложь. Я лжец, но «надеть маску» звучит лучше.

— Я думал о том, что они так быстро растут. Ну, знаешь… дети, — говорю я ей. Джози, кажется, нравится эта фишка с отцовством, так что я буду придерживаться ее. — Мне кажется, еще вчера Саммер играла с куклами и плюшевыми мишками. А теперь это видео на «Ютубе», аниме и ужасная музыка.

И «ТикТок» с «Роблоксом». Боже, помоги мне.

Взгляд Джози останавливается на двух девочках на другом конце парка, которые сидят по-турецки на траве.

— Я понимаю, о чем ты. Оливии восемь, так что она сейчас как бы между всем этим.

— Она у тебя одна?

Джози кивает.

— Да. Моя единственная и неповторимая.

В ее глазах появляется тот самый отстраненный взгляд, о котором она мне только что рассказывала, и у меня возникает искушение произнести «скажи это». Но это кажется слишком личным. Слишком интимным.

Мы туда не пойдем… пока.

Мой телефон вибрирует в заднем кармане, пугая меня, и я достаю его, скользя взглядом по экрану.

Это Аманда из отдела закупок.

На экране высвечивается ее имя — и да, там действительно написано «Аманда из отдела закупок». Джози замечает имя звонящего и сдерживает смех. Я сбрасываю вызов, не в настроении болтать со своей интрижкой на одну ночь, сидя рядом с женщиной, с которой пытаюсь переспать.

— У тебя для всех друзей есть броские прозвища? — интересуется Джози.

Я собираюсь ответить, но тут к нам подбегают Саммер и Оливия, смеясь и тяжело дыша. Оливия подпрыгивает на месте.

— Можно мы устроим ночевку? Пожалуйста? — умоляет она, бросаясь Джози на колени.

Мы с Джози переглядываемся, когда Саммер проскальзывает на скамейку рядом со мной.

— Пожалуйста, пап? — умоляет Саммер. — Оливия супер крутая.

— Да! — добавляет Оливия, кивая головой и строя маме те самые эпические щенячьи глазки, которые мне слишком хорошо знакомы. — Пожалуйста?

Джози тихонько смеется, смотрит на меня, затем снова поворачивается к дочери.

— Во-первых, завтра в школу. Во-вторых, ты только что с ней познакомилась. И в-третьих… нет.

— Мам!

Я вмешиваюсь, пытаясь увернуться от щенячьих глазок, исходящих от моей собственной дочери, в то же время предлагая девочкам подобие надежды.

— Может, в другой раз, — предлагаю я. Это звучит достаточно двусмысленно. И, честно говоря, это может сработать в мою пользу.

В другой раз.

— Вот. — Джози тянется за моим телефоном, который лежит у меня на бедре. — Я дам папе Саммер свой номер, и, может быть, мы сможем договориться о встрече позже на этой неделе.

— Ура! — визжит Оливия.

Ура, — эхом отзывается мой мозг.

Джози вбивает свой номер в мой телефон, как будто это самая естественная вещь в мире, и на моем лице расплывается ухмылка. Закончив, она кладет его на скамейку, затем встает со своего места.

Это начинает казаться скорее судьбой, чем спланированной акцией.

— Нам пора идти, Оливия, — говорит Джози дочери. — Попрощайся с подругой.

— Пока, Саммер!

— Пока! — машет Саммер.

Джози переводит взгляд на меня и натянуто улыбается.

— Уверена, что еще увидимся. — Ее улыбка становится шире, прежде чем она поворачивается, обнимает Оливию за плечи и направляется вниз по тротуару.

Я откидываюсь на спинку скамейки, когда Саммер утыкается носом мне в плечо. Все прошло на удивление хорошо.

— Оливия реально крутая, — бормочет Саммер, ее голос приглушен моей рукой. — Надеюсь, ты напишешь ее маме, чтобы мы могли снова потусоваться.

Я с любопытством и интересом тянусь за телефоном. Пролистываю список имен и хмурюсь, когда дохожу до буквы «Д» и не нахожу ее. На букву «Г» ее тоже нет. Как же она…

Я просматриваю список еще раз, прежде чем мой взгляд останавливается на незнакомом контакте: «СТЕРВА ИЗ СПОРТЗАЛА».

Я громко смеюсь.

5<image l:href="#3"/>

Вечно эти ботинки.

Прохладное утро среды, и Саммер опять ищет один из своих ботинок. Опять.

Я вообще не понимаю. Почему у нее один ботинок, а второго нет? Как можно потерять один ботинок? И почему это происходит постоянно?

Я снимаю оба ботинка в одном и том же месте, рядом с дверью, на коврик, который я кладу… специально для обуви. Это отличная стратегия, потому что, когда мне нужно их надеть, они уже на месте. Там, где я их снял.

Вместе.

Представьте себе.

— Я опоздаю на автобус, пап!

Саммер в панике, срывает подушки с дивана и устраивает обыск в спальнях. Ее ноги стучат по паркету, сотрясая весь дом, когда она бежит по коридору.

— Надень зимние ботинки, — предлагаю я, помогая в поисках.

А почему бы и нет? Это вид обуви. Надеваются на ноги.

Однако мое предложение явно ужасающее, потому что в ответ я получаю самый смертоносный взгляд из всех смертоносных взглядов.

— Конечно. Если хочешь, чтобы моя репутация была разрушена, — бормочет она, приподнимая ковер и заглядывая под него.

— Тебе девять. Твоя единственная репутация — быть девятилетней.

Моя невежественная отцовская логика удостаивается закатывания глаз. Я на пути к мастерству. Мой Сенсей гордился бы мной… если бы у меня был Сенсей… который преподает отцовскую логику.

— Может, он там, куда пропадают все носки, — предлагаю я.

— И где это? — спрашивает Саммер из-под дивана.

— Никто не знает.

Саммер выползает из-под мебели только для того, чтобы одарить меня своим лучшим невозмутимым взглядом.

— Ты очень помог, пап.

— Всегда пожалуйста, — улыбаюсь я.

Раздается визг тормозов школьного автобуса, и Саммер подбегает к окну как раз в тот момент, когда он останавливается перед домом. Она вздыхает, когда автобус отъезжает, словно только что увидела, как отъезжают ее мечты.

По крайней мере, ей нравится школа.

Схватив ключи от машины с кухонного стола, я пару раз перебрасываю их из одной руки в другую, прежде чем засунуть в карман. Видимо, на это утро я назначен личным шофером, и меня это вполне устраивает. Это значит, что я смогу заскочить в «Старбакс» по дороге домой и удовлетворить свою тайную страсть к пряному тыквенному латте.

Она никогда не должна об этом узнать.

— Ладно, зайка, я тебя отвезу, — говорю я дочери, направляясь к двери.

— Я все еще не нашла ботинок!

Туше. Я бурчу себе под нос, осматривая все шкафы и тумбочки, попутно задаваясь вопросом, зачем я заглядываю и в кухонный шкаф с продуктами. Поймав себя на том, что смотрю на коробку с хлопьями и не могу отвести взгляд, я решаю, что просто проголодался.

— Нашла! — кричит Саммер, выбегая из своей комнаты и размахивая ботинком, как призом. — В моей корзине для белья.

И как же ботинок попал в..?

Неважно.

Она хватает свой рюкзак, я забираю коробку хлопьев, и мы вместе грузимся в машину. Саммер настаивает на том, чтобы включить на полную громкость некую Билли Айлиш, и это просто ужасно. Я благодарен за то, что мы находимся всего в пяти километрах от ее начальной школы.

Я высаживаю Саммер, забираю свой постыдный латте, который на удивление хорошо заходит с горстями сухих хлопьев, и возвращаюсь домой писа́ть. Я забросил свою рукопись, и это тяготит меня. К счастью, мои дедлайны — это то, что я сам себе устанавливаю, так как я публикую все свои книги самостоятельно, но с деньгами сейчас туго, поэтому мне нужно выпускать новый материал.

Как зарабатывать на написании книг? Писать больше книг.

Я слишком далеко зашел, чтобы останавливаться. Мне нужно снова войти в ритм.

Вчера вечером я смотрел видео дзен-мастера на «Ютубе», надеясь, что это поможет мне прийти в равновесие — меня хватило только на две минуты дыхательных упражнений, прежде чем я отвлекся, но я считаю, что это уже кое-что. Делая глубокий вдох на счет восемь, я медленно выдыхаю, включая ноутбук. Я решил пропустить спортзал на этой неделе. После неожиданной встречи с Джози в выходные, я не хочу переигрывать. К тому же, разлука заставляет сердце биться сильнее, или какая-то такая сопливая ерунда.

Это точно один из мемов Джози. Или должен им быть.

Может, она будет по мне скучать.

Ладно, пора работать. Я пишу эту книгу экспромтом, но все же предпочитаю набросать примерный план главы перед тем, как начать, так что я начинаю с этого и… черт, я понятия не имею, что делаю.

Когда я близок к завершению книги, мой редактор любит присылать мне сообщения с забавными короткими видео, чтобы поддержать меня. В последнее время фаворитом стала Рэйчел из сериала «Друзья», одетая как чирлидерша, с помпонами и свитером с буквой «L» спереди. Я никогда не видел эту серию, но когда мне особенно паршиво, я представляю, что «L» означает «лузер». Жестко, знаю, но когда я представляю ее в своей голове, машущую помпонами и кричащую: «Давай, Лузер! Ты справишься!» — почему-то это помогает.

Я набрасываю план следующих трех глав. Рэйчел верит в меня.

Я уже собираюсь написать первое предложение, как вдруг меня отвлекает уведомление на телефоне. Это запрос в друзья в «Фейсбуке».

От Джози.

Рэйчел восторженно машет помпонами.

Она отправила запрос в друзья на мой авторский профиль, Эван Харт. Я создал второй аккаунт, чтобы привязать его к своей бизнес-странице, но почти никогда им не пользуюсь. Единственные «друзья», которые у меня там есть, — это читатели, следящие за моим творчеством.

Я принимаю запрос, не придавая этому особого значения — у нее три тысячи друзей в «Фейсбуке», так что, скорее всего, она рассылает запросы всем, с кем когда-либо контактировала. Я пробегаюсь по ее профилю, чтобы проверить, не упустил ли я чего-нибудь интересненького за последние пару дней. Теперь, когда мы друзья, появляются старые посты, которые я не мог видеть раньше. Посты про Оливию.

Ах, вот почему я не знал, что у нее есть дочь. Наверное, она скрыла их настройками приватности.

Я вижу, что она в сети, поэтому воспринимаю ее запрос как повод и отправляю ей сообщение.

Я:Привет, Стерва из спортзала. Нам стоит запланировать ту встречу для игр?:)

Она читает это почти мгновенно и присылает ответ.

ДЖОЗИ:Привет. Оливия была бы в восторге. В пятницу после школы?

Я:Пятница нам подходит. Дай знать, где. Саммер будет рада.

ДЖОЗИ:Она может прийти к нам и поплавать, если ты не против. Бассейн у нас, скорее всего, будет открыт еще неделю.

Я:Звучит отлично. Скинь свой адрес.

ДЖОЗИ:Эшбери-Лейн, 12. Не терпится рассказать Оливии:)

Я знаю ее адрес. Я помню его наизусть уже семнадцать чертовых месяцев. Я проезжал мимо ее дома десятки раз, задаваясь вопросом, хватит ли у меня смелости выломать дверь и набить морду ее мужу-ублюдку.

У меня никогда ее не хватало. Моя дочь заслуживает лучшего, чем это.

Я собираюсь отправить эмодзи «большой палец вверх», но, когда мой палец зависает над кнопкой, я вспоминаю, как Катрина говорила мне, что это «поцелуй смерти». Я не понимал этого тогда и не понимаю сейчас, но лучше перестраховаться. Вместо этого я отправляю Джози еще один дурацкий смайлик, в последний момент спасая себя.

Рэйчел одобрительно машет помпонами.

Я возвращаюсь к ноутбуку и смотрю на экран. Одно предложение. Я могу осилить одно предложение.

Мои пальцы начинают печатать там, где я остановился:

Кончик пальца дергается на колючем больничном одеяле. Затем рука. Крошечные движения, но очень важные для того, кто…

О, Боже. Это ужасно.

Удалить. Удалить. Удалить.

Бедная Пенни находится в процессе пробуждения уже несколько месяцев, потому что я так медленно пишу. Я начинаю задумываться, не понадобится ли ей все двадцать лет ее вымышленной комы, чтобы наконец прийти в себя.

Ну что ж… что значит еще один день? Она подождет. Я все равно слишком отвлечен, чтобы писать.

Рэйчел бросает помпоны и хмурится на меня, но я показываю ей средний палец, захлопываю ноутбук и достаю полпачки сигарет, спрятанных в ящике стола. Я закуриваю и занимаюсь своим дыханием дзен-мастера через сигарету, почти сразу же успокаиваясь от никотина. Блядь, как же мне это нужно.

Мы снова отошли от плана.

Я не уверен, как отношусь к поездке в дом Джози. В дом Бенджамина. А что, если он там? Я никогда не встречался с этим человеком лицом к лицу, но возможно, он знает, как я выгляжу. У меня нет фотографий в соцсетях, потому что зачем они мне сдались, но, может быть, Катрина показывала ему фото. Он мог наводить обо мне справке — о муже.

Это рискованно.

Я решаю, что просто высажу Саммер у двери и уеду. Весь чертов смысл этого в том, чтобы подобраться поближе к Джози, залезть ей под кожу, но я не могу рисковать столкнуться с Бенджамином. Я найду другой способ.

Может быть, я все-таки схожу сегодня в зал.

Джози Грант — человек привычки. Это мне на руку.

Я перекидываю полотенце через плечо, пробираясь через эллиптические тренажеры туда, где она занимает свое обычное место на крайнем тренажере. Сегодня рядом с ней брюнетка, и они, похоже, погружены в разговор.

Ну, черт… вот и палки в колеса.

Похоже, мне придется найти другой тренажер, чтобы сделать вид, что я тренируюсь.

Я устраиваюсь на тренажере слева от брюнетки — темноволосой версии Джози в черных легинсах и слишком тесном топе. Джози повернута в мою сторону, в ее глазах мелькает узнавание, на губах появляется слабая улыбка.

Это обнадеживает. Гораздо лучше, чем наши предыдущие встречи в спортзале.

Ее подруга оборачивается, чтобы посмотреть, что привлекло внимание Джози. Я притворяюсь, что интересуюсь кнопками на тренажере, скрывая тот факт, что абсолютно точно вижу, как эта загадочная брюнетка пускает слюни на свой счетчик калорий, пока пялится на меня.

— Подруга Джози? — Я поднимаю глаза на женщину, которая беззастенчиво изучает мои бицепсы.

Она сверкает жемчужно-белой улыбкой:

— Надеюсь, что и твоя подруга тоже.

Вот, блядь. Она не стеснительная.

— Делайла! — рявкает Джози. Ее ноги ускоряются, когда она выдыхает с раздражением.

Я посмеиваюсь, скромно склонив голову.

— Я Эван.

— А я недавно стала свободной. — Улыбка Делайлы становится шире, в глазах мелькает кокетство. — Приятно познакомиться.

— Они живут раздельно, — поправляет Джози. — Он едва успел съехать из дома.

— Подруга, он едва бывал в доме, даже когда жил в нем, — парирует Делайла.

Если это та самая разведенная подруга, о которой Джози говорила на прошлой неделе, то эта женщина определенно оправилась по-чемпионски. Я начинаю двигать ногами, наблюдая, как Джози качает головой от смущения в конце ряда. Обе женщины возвращаются к светской беседе, и когда до моих ушей доносится имя «Бен», я напрягаюсь. Я напрягаю слух, чтобы услышать больше, но музыка играет громко, а голос Джози приглушается вокальными изысками Бруно Марса. Я мысленно посылаю ему проклятия.

Справедливости ради, я бы сделал это в любом случае.

— …завтра улетает в ту командировку в Нью-Йорк… — Джози запыхалась, пока говорит, набирая темп. На лбу у нее выступают капельки пота.

Что ты говоришь?

Делайла вздыхает. Она замедляет шаг, чтобы поговорить с подругой.

— По крайней мере, вы отдыхаете друг от друга. Может быть, если бы мы с Райаном проводили больше времени порознь, все было бы по-другому.

— Это не твоя вина, Делайла. Райан стал другим с тех пор, как случилась та история с его сестрой.

— Это было годы назад, — пыхтит Делайла.

— Да, но это было тяжело.

Делайла крутит педали быстрее, словно пытаясь сдержать слезы.

— Я душила его. Ему нужно было пространство.

Единственная часть этого разговора, которая меня волнует, — это то, что Бенджамин, похоже, уезжает в командировку. А значит, его не будет дома, когда я загляну к ним в пятницу.

А значит… может быть, я все-таки задержусь подольше.

Джози наконец останавливается, вытирая лоб вышитым полотенцем и делая большие глотки воды. Она переводит дыхание, обмахивая лицо руками, словно импровизированным веером, затем затягивает хвост туже, приглаживая выбившуюся прядь.

— Бен сегодня рано заканчивает работать, — говорит она Делайле. — Мне пора домой, принять душ. — Собирая сумочку, она прощается с подругой, с которой, судя по всему, собирается меня оставить. — Увидимся на вечеринке в следующие выходные?

Делайла бросает намеренную ухмылку в мою сторону.

— Будет ли там твой симпатичный друг? — спрашивает она Джози, затем подмигивает мне, собирая волосы в небрежный пучок.

Я понимаю, что интрижка с лучшей подругой может помешать моим шансам переспать с Джози, поэтому отбрасываю эту перспективу из головы. Не могу сказать, что это не заманчиво. Она кажется веселой.

Я смеюсь над ее дерзостью, замедляя шаг.

— Вообще-то мы только что познакомились. Не думаю, что я пока подхожу для вечеринок. Но ценю завуалированное приглашение.

Джози отходит от Делайлы, качая головой, и одними губами произносит мне «извини», как будто этот комплимент мог меня оскорбить. Я ожидаю, что она пойдет дальше, но она, к моему удивлению, останавливается рядом с моим тренажером. Затем поджимает губы и отводит взгляд. Я замечаю, как она нервно чешет грудь.

— Могу я поговорить с тобой минутку? — спрашивает Джози, покачивая сумочкой на бедре.

— И прервать мое кардио? — дразню я. — Кто так делает?

Она выглядит испуганной на долю секунды, прежде чем до нее доходит моя отсылка к нашей первой встрече. Я понимаю это, когда ее тело заметно расслабляется, а пальцы обвивают ремешок сумочки.

— Только настоящий монстр, — соглашается она с хриплым смешком. Непослушная прядь волос снова выбивается, щекоча ей нос. Она сдувает ее, скрещивает руки на груди, а затем кивает головой в сторону входных дверей.

Похоже, меня все-таки не оставят с Делайлой.

Я следую за ней на парковку и чуть не врезаюсь в нее, когда она резко останавливается, поворачиваясь ко мне. Запах гардении проносится мимо моего носа, смешиваясь с по́том после тренировки. Джози делает шаг назад, оставляя между нами более комфортное расстояние.

Во всяком случае, для нее. Меня вполне устраивала и предыдущая дистанция.

— Ну… да, это немного неловко. — Джози откашливается и переминается с ноги на ногу. — Но… Надеюсь, я не произвела на тебя плохого впечатления в парке на днях. Оглядываясь назад, я понимаю, что с моей стороны было немного двусмысленно дать тебе свой номер. Я просто обрадовалась, что у Оливии появилась новая подруга.

Скучающая домохозяйка заинтригована таинственным, татуированным незнакомцем.

Все в порядке, Джози, ты произвела правильное впечатление.

Я перекатываюсь на пятки, засунув руки в карманы спортивных штанов, и склоняю голову набок с улыбкой, излучающей полное понимание.

— Не переживай об этом. Я не воспринял это так.

Я почти пугаю сам себя тем, насколько хорош я стал во лжи.

В смысле… в «актерской игре».

Вздох облегчения вырывается у нее, когда она проводит рукой по ключице.

— Я счастлива в браке, — добавляет она, почти как запоздалую мысль.

Счастлива. Угу. Я не могу не задаться вопросом, говорит ли она это, чтобы проинформировать меня, или чтобы напомнить себе.

В любом случае, я с нетерпением жду возможности проверить эту теорию.

Сегодня я чувствую себя особенно смелым, поэтому позволяю себе окинуть ее взглядом, задержавшись на округлостях ее груди и убедившись, что она заметила мое бесцеремонное рассматривание. Я снова смотрю ей в глаза, ожидая увидеть на ее лице возмущение моей дерзостью, но его нет. Наши взгляды задерживаются друг на друге чуть дольше, чем следовало бы, а затем я делаю шаг назад. Не стоит и дальше испытывать судьбу, так что я вовремя останавливаюсь.

— Еще увидимся, Джози Грант.

Я перекидываю полотенце через плечо и небрежной походкой направляюсь через парковку к Фрэнсис, наслаждаясь ощущением триумфа.

Я вернулся в игру.

Когда дверь машины закрывается и двигатель довольно урчит, я бросаю взгляд в сторону Джози.

Она все еще стоит именно там, где я ее оставил.

6<image l:href="#3"/>ТОГДА

Март

Обожаю запах феттучине альфредо.

Моя деревянная ложка скребет по дну сковороды. Процесс помешивания соуса альфредо странно успокаивает, а от аромата свежего чеснока и орегано, витающего вокруг, у меня урчит в животе. Я окунаю палец в соус и облизываю его, чтобы снять пробу. Уверен, Саммер тоже захотела бы попробовать, но она читает у себя в комнате, поэтому я решаю ее не беспокоить. Ужин скоро будет готов — я подгадал время как раз к возвращению Катрины со смены в ресторане.

Я зачерпываю пальцем еще немного соуса и стону.

Я чертов гений альфредо.

Пока я здесь, в этом доме не будет никакого дерьмового магазинного соуса из банки, а эти пакетики с порошком для ленивых задниц? Они еще хуже.

Нет уж… я выкладываюсь по полной. Я готовлю его с нуля.

Я делаю эту проклятую заправку ру.

Французский хлеб печется в духовке, пока я на скорую руку смешиваю салат и собираю посуду. Интересно, понравится ли нашему будущему ребенку моя стряпня так же сильно, как моим девочкам. У Саммер всегда был хороший аппетит, даже когда она была совсем малышкой, и, судя по тому, что я видел, это большая редкость. У нашего друга есть трехлетний ребенок, который ест куриные наггетсы только в форме динозавров. Они обязательно должны быть в форме динозавров — иначе это мусор.

Уму непостижимо.

Я прямо сейчас решаю, что никогда не допущу наггетсов в форме динозавров в этот дом. Ребенок не может требовать то, о существовании чего даже не подозревает.

Я сливаю воду с пасты, когда Катрина входит через заднюю дверь на кухню. Когда она переступает порог, я оборачиваюсь и улыбаюсь ей через плечо, одновременно доставая хлеб из духовки, как супергерой, умеющий делать несколько дел одновременно.

— Привет, детка. Я готовлю альфредо, от которого с тебя просто слетят носки. — Я смотрю на ее босые ноги, выглядывающие из сандалий. — Ладно. Что ж, носков на тебе нет. Но я надеюсь слетит что-нибудь другое, возможно, твое белье.

Подмигнув ей, я запинаюсь — мне требуется мгновение, чтобы понять, что она не разделяет моей игривости. Катрина мнется в дверях, заламывая руки, ее глаза опухли.

Она плакала.

Я поворачиваюсь к ней, в последнюю секунду вспомнив, что нужно выключить конфорку, прежде чем отойти от плиты и направиться к жене, которая вызывает у меня все большее беспокойство.

— Катрина? Что случилось?

Ее ладони разглаживают смятую ткань униформы, нижняя губа дрожит, когда я приближаюсь к ней. Потеки туши на скулах отчетливо видны.

Она закусывает губу, отводя от меня взгляд. Ее всю трясет.

Что-то не так.

Что-то очень, очень не так.

Меня подташнивает, и я даже не знаю почему. Ощущение надвигающихся плохих новостей заставляет секунды тянуться мучительно долго, пока я делаю к ней еще один шаг.

Грохот.

— Ой! Простите!

Саммер влетает на кухню, скользя по полу в своих носках с героями мультфильма «Холодное сердце». Хихикая, полная безграничной энергии, она, затаив дыхание, радостно приветствует свою мать.…

Затем замирает на месте, и улыбка исчезает с ее слегка веснушчатого лица.

— Мамочка?

Даже в таком юном возрасте… она все понимает.

— Иди в свою комнату, Саммер, — сухо произносит Катрина.

Воздух пропитан тишиной. Дочь не сводит глаз с Катрины. Мой взгляд мечется от одной к другой. Никто не двигается.

Я не знаю, что делать.

Румянец заливает щеки Катрины, ее кулаки сжимаются так, что костяшки белеют. Она сглатывает, выглядя так, будто вот-вот разрыдается.

А затем она взрывается.

— Я сказала, иди в свою комнату!

Саммер всем телом вздрагивает, когда яростный приказ отскакивает от кухонных стен. Она замирает на месте. Ее раненый взгляд переходит на меня, умоляя о помощи.

Но я лишился дара речи.

Катрина редко повышает голос в присутствии нашей дочери, не говоря уже о том, чтобы кричать на нее.

И без всякой причины.

Дыхание, которое я задерживаю, обжигает легкие. Мне нужно что-то сделать, что-то сказать… все исправить. Моя жена ломается на куски в кухонном проеме, и мне нужно подойти к ней, но глаза моей маленькой девочки растерянные, поэтому я стряхиваю с себя оцепенение и делаю шаг к Саммер. Я опускаясь перед ней на корточки и провожу руками вверх и вниз по ее напряженным рукам.

— Иди поиграй в своей комнате, зайка. У мамочки был плохой день на работе. — Я говорю тихо, как будто нахожусь в комнате, полной напуганных животных.

Глаза Саммер расширяются, наполняясь слезами.

— Все хорошо, — говорю я ей. — Я скоро позову тебя ужинать.

Она один раз кивает и делает шаг назад.

Затем разворачивается и убегает.

Услышав, как закрывается дверь ее спальни, я поднимаюсь на ноги, делаю глубокий вдох, собираюсь с духом и поворачиваюсь к жене. Внутри у меня все оборвалось — наверное, все рушится, — но я даже не понимаю почему. Я даже не…

Меня пробирает озноб.

Я медленно поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Катриной. Она прислонилась к стене, закрыв лицо руками. Ее плечи начинают дрожать, из груди вырывается всхлип.

Этого достаточно. Ее плач мгновенно вырывает меня из этого зловещего тумана.

Я преодолеваю расстояние между нами за долю секунды.

Притянув ее к своей груди, я обнимаю ее, мои губы прижимаются к ее макушке, пока она ломается. Ее приглушенные рыдания раздаются у меня под мышкой, тело обмякло. Если бы я не держал ее, она бы рухнула на пол у моих ног.

Боже… я не знаю, что делать.

— Поговори со мной, — шепчу я, обнимая ее за затылок и целуя в волосы.

Мгновение нависает над нами — мгновение перед тем, как я узнаю, что именно произошло с моей женой.

Затем холодок снова проносится по мне, и понимание оседает, как пелена ужаса.

Кажется, я знаю.

Кажется, я знаю, и я не хочу оказаться правым.

Я не хочу, чтобы она это говорила.

Не говори этого, Катрина.

Катрина шмыгает носом, ее дыхание учащенное и прерывистое. Наконец оно выравнивается, и на нее что-то находит. Усталость берет свое.

Поражение.

Нежелание решиться.

Она отстраняется на пару сантиметров, ссутулившись. Голова опущена. Рука прижата ко рту.

Другая рука лежит на животе, пальцы вцепились в рубашку.

Я не хочу этого слышать, но мне нужно, чтобы этот момент закончился. Мне нужно, чтобы она это сказала. Мне нужно знать, чтобы мы могли двигаться дальше.

— Катрина, — шепчу я.

Скажи это.

Она закрывает глаза… а затем произносит: — Я потеряла ребенка.

В то же мгновение, как слова срываются с ее губ, она оседает, падая на меня, ее пальцы впиваются в мою футболку. Ее лицо зарыто в мою грудь, пока другие слова вырываются на свободу — извинения, хрипящие, как наждачная бумага, и разбитые мечты: — Мне так жаль… Мне так жаль, Эван. Я… потеряла его.

Ее слова — это землетрясение. Цунами. Они вибрируют во мне в ритме ее всхлипов. Это удар под дых. Нож в сердце.

Разбитые остатки недостающего кусочка пазла.

Но сейчас речь не обо мне. Мне нужно собрать эти расколотые кусочки, осыпающиеся вокруг моей скорбящей жены, пока я не потерял способность собрать ее воедино. Ее колени подкашиваются, гравитация тянет вниз. Она падает, поэтому я крепко держу ее и позволяю ей упасть.

Я позволяю ей утянуть меня за собой.

Мы падаем вместе.

Осевший на холодной плитке, я усаживаю ее к себе на колени, укачивая из стороны в сторону. Тяжесть нашей утраты выливается в рыдания. Рыдания, слезы и ненужные извинения.

Все это выплескивается из нее на меня, и я принимаю эту горечь, эти слезы, это разбитое сердце… потому что это все, что я могу для нее сделать.

Это все, что я могу сделать.

— Мы будем пытаться еще, — говорю я ей, убирая ее волосы назад. — Все хорошо… все хорошо, мы будем пытаться еще.

Мы остаемся так, цепляясь друг за друга на кухонном полу, оплакивая то, что могло бы быть. Солнце садится за окном, темнота опускается на нас, как смертная тень, и все же… мы сидим.

Скорбим.

Я не знаю, как долго.

Все, что я знаю, это то, что я ненавижу запах феттучини альфредо.

7<image l:href="#3"/>СЕЙЧАС

Розы.

Я прищуриваюсь, глядя на решетки, утопающие в цветущих лозах, как будто сами цветы отняли у меня жену.

Мудаки.

— Ого! Дом Оливии похож на особняк, — восклицает Саммер, подпрыгивая на бесконечной подъездной дорожке с очками для плавания и пляжным полотенцем.

Бенджамин Грант явно нанимает первоклассного ландшафтного дизайнера, так что я не могу не согласиться с этой оценкой, но даже не пытаюсь изобразить радость.

— Да, пожалуй, миленько.

— Пожалуй? — Саммер замедляет шаг, чтобы рассмотреть огромный кирпичный дом. — Мне кажется, весь наш дом поместится в их гараже.

Она права.

Проклятье. Мне нужно издавать больше книг.

Шлепанцы Саммер стучат по тротуару, когда она срывается на бег, и я уже чувствую, как во мне закипает гнев, пока я поднимаюсь на холм. Интересно, бывала ли здесь Катрина. Интересно, поднималась ли она Бенджамином по этой же мощеной дорожке, не думая о муже и дочери, которые ждали ее на другом конце города. Интересно, трахались ли они в его постели, пока его жена была на родительском собрании, а моя якобы работала в две смены.

Я думаю обо всех этих «двойных сменах».

Каждый шлепок обуви Саммер ощущается как пощечина мне.

Твою. Мать.

Прислонившись к кирпичной колонне на крыльце, я скрещиваю руки на груди, пока Саммер звонит в дверь. Я стискиваю зубы, когда раздается дурацкая мелодия, которая длится целую вечность.

Да… я почти уверен, что она издевается надо мной.

Пока мы ждем, осенний ветерок шелестит в этих несносных розах, донося до меня их аромат. Мои челюсти сжимаются сильнее. Бенджамин Грант устроил все это специально, я в этом уверен.

— Саммер! — Оливия распахивает дверь с сияющей улыбкой. Ее золотисто-рыжие волосы заплетены в хвостики, которые подпрыгивают на ее плечах, пока она скачет на другой стороне двери.

Саммер больше не носит хвостики. Я на мгновение замираю, чтобы оплакать это открытие.

Оливия держит дверь открытой, и девочки убегают от меня, пока я осторожно ступаю в фойе, останавливаясь на полушаге, чтобы осмотреться.

Мне здесь не место.

Этот дом знает, что мне здесь не место. Я ощущаю его энергию, его силу, которая пытается вытолкнуть меня обратно. От этого жуткого ощущения я начинаю чесать руки в тщетной попытке избавиться от мурашек.

Это настолько непреодолимое чувство, что мне приходится затаить дыхание, наполовину ожидая, что невидимая сила в любую секунду выбросит меня на газон. Может быть, дом населен призраками. Может быть, меня преследует призрак, который знает мои секреты. Ясновидящий призрак, который знает, что я бывший муж бывшей любовницы, пришедший сюда, чтобы осуществить свой коварный план. Теперь я должен сражаться со злым Бенджамином Грантом, в то время как призрак, обитающий в его особняке, срывает мои планы на каждом шагу, и…

О… отличный сюжет для книги.

Надо будет это написать.

После того, как Пенни, черт возьми, наконец-то проснется.

Я уже слышу шелест помпонов. Рэйчел одобряет эту новую идею.

Итак, меня бросили в прихожей этого дома из серии «Лучшие дома и сады», в котором, возможно, водятся привидения и который явно меня ненавидит. Я не отхожу от входной двери, потому что понятия не имею, в какую сторону убежали девочки, и боюсь заблудиться, если попытаюсь их найти.

Именно там Джози и находит меня во всем моем неловком великолепии.

Она непринужденно спускается по лестнице в сарафане с цветочным принтом и прозрачной накидке, волочащейся за ней по полу. Воплощение богемного шика. Ее распущенные волосы с золотистыми прядями слегка растрепаны, а браслеты позвякивают, когда она скользит рукой по перилам из вишневого дерева.

Я не могу не задаться вопросом, всегда ли она так выглядит, когда находится дома и ничего не делает, или же она потратила дополнительное время на сборы ради меня. Она и не подозревает, что в этом не было необходимости.

Джози Грант могла бы быть одета в гигантскую пижаму кенгуру, и я бы все равно чертовски виртуозно соблазнил ее.

— Прости, — извиняется она, встречая меня у подножия ступенек. Она перебрасывает свои медовые волосы на одну сторону, затем скрещивает руки на груди, постукивая пальцем с бордовым маникюром по предплечью. — Мой муж в Нью-Йорке. Он был так занят с клиентами, что у нас впервые появилась возможность поговорить.

Занят с клиентами. Ну конечно, Бенджамин.

«Занят с клиентами» — это был твой эвфемизм для того, чтобы спать с Катриной? Или у нее был более изысканный титул?

Джози замолкает, чтобы осмотреть фойе, бросая взгляд в столовую, затем в кабинет.

— Девочки вышли на улицу?

Я переминаюсь с ноги на ногу, заметно чувствуя себя не в своей тарелке.

— Да, они меня бросили, — смеюсь я, зацепив большие пальцы за шлевки джинсов. — Сразу же.

На ее идеально загорелом лице появляется улыбка, и она кивает в сторону противоположного конца дома.

— Проходи.

Я иду за ней по коридору с неоправданно высокими потолками, пока перед нами не открывается просторная кухня, переходящая в гостиную. Через французские двери видны Саммер и Оливия, которые плавают по внутреннему бассейну на надувных кругах в форме единорогов. Мне это не нравится, но я ничего не могу с собой поделать — меня немного пугает красота этого дома. Я столько раз проезжал мимо, представляя, что внутри все будет стерильным, голым и неприветливым. Но на самом деле дом чертовски очарователен… несмотря на то, что он следит за каждым моим движением. Здесь чувствуется женская рука, которая добавляет уюта с помощью ярких цветов, пляжных безделушек и мебели с игривыми узорами. В гостиной есть ярко-оранжевая стена, которая служит смелым композиционным акцентом.

Я не представляю Бенджамина ценителем мебели с узорами и мандариновых акцентных стен, так что готов поспорить, это все Джози.

Когда мы заходим в просторную, полностью оборудованную кухню, она отходит в сторону, чтобы порыться в холодильнике, и бросает быстрый взгляд через плечо.

— Будешь что-нибудь пить?

Виски. Скотч. Текилу.

Я бы просто взял весь несомненно претенциозный шкафчик Бенджамина со спиртным и влил бы его себе в глотку. Дополнительные баллы за большое «пошел ты» старому доброму Бенни, и я бы не чувствовал никакой боли.

— Пока воздержусь, — говорю я ей, неспешно подходя и опираясь руками на кухонный островок. Это столешница из белого кварца, и она выглядит дороже моего «Мустанга».

Возможно, даже дороже моего дома.

Джози достает из холодильника банку хард-зельцера[3] и открывает ее.

— Надеюсь, ты не против. Неделя выдалась тяжелая.

Признаюсь, я не думал, что она из тех, кто пьет такое. Я представлял, что она будет изящно потягивать насыщенное мерло.

— Еще одна плохая неделя? — спрашиваю я.

На самом деле мне все равно, но это хоть какая-то тема для разговора, помимо погоды.

Джози поворачивается ко мне с противоположного конца островка, положив одну ладонь на кварц. Ее пальцы слегка барабанят, пока она делает глоток своего напитка.

— Прошлая неделя просто плавно перетекла в эту, — наконец отвечает она, поджав губы. — А до этого была еще одна неделя. Наверное, просто один из таких месяцев.

Я изображаю интерес, подняв бровь.

Она не вдается в подробности. Проплывая мимо меня с едва уловимым ароматом гардении, она указывает головой, приглашая меня выйти с ней во внутренний дворик. Когда двери распахиваются и мы направляемся к шезлонгам, восторженные девичьи возгласы становятся в десять раз громче.

— Привет, пап! — Саммер энергично машет рукой с края бассейна, затем поджимает ноги к груди, зажимает нос и ныряет.

Нас с Джози накрывает волной от ее прыжка «бомбочкой». Насквозь промокшие, мы оба не двигаемся, переваривая неожиданное цунами. Я наполовину ожидаю, что Джози начнет бормотать ругательства или кричать на детей, чтобы они были осторожнее. Хоть что-нибудь.

Но она начинает смеяться.

Смех вырывается из нее, как музыка, когда она смотрит на меня, даже не удосужившись вытереть капли с лица. Она выглядит как видение из высшего общества со своими дорогущими солнцезащитными очками и идеально уложенными волосами, и при этом пьет свой напиток и смеется в своем забрызганном хлоркой сарафане.

Она — сплошное противоречие. Аномалия.

Как она могла выйти замуж за этого Бенджамина, мать его, Гранта?

Мы отодвигаем шезлонги на безопасное расстояние от бассейна. Джози стряхивает воду с подола сарафана, прежде чем устроиться, приподняв одно колено на шезлонге. Мой взгляд скользит по ее частично обнаженной ноге, гладкой и загорелой, с капельками воды из бассейна, поблескивающими под лучами вечернего солнца. Я сажусь в соседний шезлонг в потертых джинсах и кроссовках четырехлетней давности, выглядя гораздо менее привлекательно, и перевожу взгляд на ее лицо. Джози все еще улыбается, глядя на бассейн, где девочки наперегонки плавают от одного бортика к другому.

Внезапно я не знаю, что сказать, а со мной, скажем прямо, такое случается крайне редко. Честно говоря, я ожидал, что Джози уже выставит меня за дверь. Но она кажется почти… расслабленной. Как будто мы дружим уже много лет.

Друзья. Мы уже переходим ко Второй Фазе.

Мозг хочет поскорее отпраздновать победу, но я говорю ему: «Успокойся, черт возьми, мы еще не закончили». Хотя, надо признать, мой план действий с каждой минутой кажется все проще. То, что у нас есть дочери-ровесницы, стало неожиданным преимуществом.

Я похлопываю ладонями по бедрам и прослеживаю за ее взглядом к бассейну.

— Так твой муж часто ездит в командировки? — Я внутренне морщусь от своего выбора вопроса.

Господи, Эван. Что с тобой, блядь, не так?

Я пытался завести светскую беседу, а вышло как завуалированная попытка выяснить, когда она бывает одна, чтобы я мог овладеть ею.

Джози замирает на полпути к глотку, уголки ее губ искривляются в удивленной улыбке. Она делает глоток и меняет позу на шезлонге.

— Он трудяга, — выбирает она вариант ответа. — Он много времени проводит в офисе и путешествует больше, чем мне бы хотелось, но это просто делает наше время вместе более особенным.

Угу. Я прикусываю язык. Готов поспорить, что он планирует эти так называемые командировки, чтобы спать с замужними женщинами и разрушать еще больше семей.

Бенджамин Грант: трудяга. На секунду я представляю нас на борцовском ринге.

Искатель Мести против Трудяги.

И я, черт возьми, побеждаю.

— А как насчет тебя? — продолжает Джози, прорываясь сквозь мои мрачные мысли. Она сдвигает солнцезащитные очки и оставляет их на макушке. — Мама Саммер все еще присутствует в вашей жизни?

Надо мной начинает сгущаться темная туча, но я абстрагируюсь от этой темы и качаю головой, принимая это как должное. Ей любопытна моя личная жизнь, и это многообещающе.

Еще одно очко в пользу Искателя Мести.

— Мы развелись в прошлом году, — говорю я почти без эмоций. — Она переехала в Теннесси и забирает нашу дочь на лето.

На лице Джози мелькает грусть, как будто ей меня жаль.

Хорошо. Это сделал с нами ее мудак-муж.

— Должно быть, это тяжело, — отвечает она. Джози поднимает руку, чтобы защитить глаза от солнца, наблюдая, как девочки хихикают и брызгают друг в друга водой. — Похоже, Саммер хорошо адаптировалась.

— Да.

Это я все еще адаптируюсь.

Джози крутит банку с хард-зельцером пальцами, ее глаза стекленеют, когда ее мысли явно уносятся вдаль. Я вижу, что она ушла в то далекое место, поэтому выпаливаю это прежде, чем успеваю обдумать: — Скажи это, — велю я ей.

Она поднимает взгляд, пораженная приказом, словно забыла, что поделилась этим со мной. Затем медленно моргает, крепче сжимая банку.

— Отец Оливии умер, когда она была совсем младенцем. Я думала о нем.

Ее признание застает меня врасплох. Я полагал, что Оливия от Бенджамина.

Я смотрю, как она сглатывает ком в горле, переваривая тот факт, что только что поделилась со мной интимной частью своей жизни. Полагаю, в этом и заключается смысл игры «Скажи это». Когда вы мысленно переноситесь в другое место, это обычно что-то мрачное и личное, о чем не хочется говорить вслух. Это заставляет вас чувствовать себя неуютно.

— Мне жаль, — тихо произношу я.

На миг мне действительно жаль… но Месть снова шепчет мне на ухо, напоминая, что в этом плане нет места жалости, и я отключаю это чувство.

Бенджамину Гранту не было жаль. И мне тоже.

Джози все еще погружена в свои мысли. Она запрокидывает голову и допивает последние несколько глотков коктейля. Затем молча встает со шезлонга и исчезает в доме, закрыв за собой стеклянные двери. Я не двигаюсь с места, предполагая, что она вернется… рано или поздно.

Мой взгляд скользит по просторному заднему двору; птицы снуют туда-сюда между кормушкой и верхушками близлежащих деревьев, щебеча о своих находках. Я представляю, как Джози сидит здесь в одиночестве и наблюдает за ними, и мои мысли уносятся далеко. Я думаю об отце Оливии — каким он был и не связано ли это как-то с человеком, о котором ей напоминают мои татуировки. Это бы многое объяснило.

Я уже начинаю размышлять о том, как такая неожиданная женщина оказалась с Бенджамином, черт бы его побрал, Грантом, когда перед моим лицом появляется банка хард-зельцера. Когда я поднимаю голову, Джози улыбается, протягивая мне напиток. Это теплая, дружелюбная улыбка, и когда я тянусь за выпивкой, наши пальцы слегка соприкасаются.

— Спасибо. — Я чувствую, как ее волосы задевают мое плечо, когда она отступает назад.

Снова устроившись в своем кресле, она делает большой глоток своего второго зельцера и рассматривает меня с любопытством.

— Я видела, что ты писатель. Это очень круто.

А, ну да. Мой профиль в «Фейсбуке».

Вот и прощай моя анонимность.

— Да, — говорю я, проводя рукой по щетине на челюсти. — Круто — подходящее слово. С этим также связано много давления. Креативность — штука непостоянная… к сожалению, в отличие от платежей по ипотеке.

Она хихикает.

— Это твоя основная работа?

Я киваю.

— Раньше я был менеджером в крупном сетевом супермаркете. Я уволился полгода назад.

Джози выглядит впечатленной. Тоже многообещающе.

— У нас с подругами есть книжный клуб, — говорит она мне. — Может быть, мы прочитаем одну из твоих книг.

Я сильно сомневаюсь, что Джози и ее племя надменных домохозяек — моя целевая аудитория, но, черт возьми, я никогда не откажусь от дополнительных продаж книг.

— Большинство моих историй довольно мрачные, — предупреждаю я ее.

Она пожимает плечами.

— Тем лучше.

Действительно, аномалия.

Саммер и Оливия подбегают к нам, оставляя за собой дорожку мокрых следов. С них ручьями льет вода, зубы стучат, они крепко обнимают себя руками.

Саммер садится у моих ног, промочив мне штанину.

— Можно я останусь с ночевкой, пап? Завтра не надо в школу. И мы уже не только что познакомились.

Я смотрю на Джози, которая прячет улыбку. Я не против, потому что я не против всего, что включает в себя дополнительную возможность втереться в доверие к Джози, и это становится все более удобным с каждой минутой.

— Это решать миссис Грант, — говорю я Саммер. Трудно не подавиться этими словами.

Джози пренебрежительно машет рукой.

— Зови меня Джози, — настаивает она. Затем она закусывает нижнюю губу, обдумывая предложение. — Не вижу причин отказывать. — Она поворачивается ко мне. — Ты не против?

А можно мне тоже остаться с ночевкой?

Я чувствую, что в моих интересах не озвучивать свой внутренний диалог, поэтому вместо этого киваю.

— Я не против.

Оливия и Саммер вскакивают на ноги, хлопая в ладоши и хором крича: — Ура!

Я не могу сдержать искреннюю улыбку. У Саммер есть несколько друзей, но я давно не видел, чтобы она так радовалась встрече с кем-то. Я беспокоюсь, что ей иногда бывает одиноко. Отец-одиночка, единственный ребенок в семье… это может быть непросто.

Девочки мчатся к бассейну и прыгают в него, но брызги все равно долетают до нас.

Мы оба делаем по глотку зельцера, наши взгляды встречаются, и Джози быстро отводит глаза. Я откашливаюсь.

— Я не был уверен, как вообще проходят эти встречи. В наши дни родители просто бросают детей и сбегают?

— Как правило, такова тенденция, — вздыхает она. — Люди стали такими бесчувственными к другим. Меня это расстраивает. — Джози свешивает ноги с края шезлонга и изучает меня, поджав губы. — Тебе стоит прийти на мою вечеринку на следующей неделе.

Я выпрямляюсь, проглатывая еще несколько глотков зельцера. Я сбит с толку внезапным приглашением.

— Ты пытаешься свести меня со своей подругой? — дразню я.

Она почти застенчиво опускает голову.

— Прости за Делайлу. Она сейчас в той фазе, когда в одну минуту рыдает в свой бокал вина, а в следующую пытается переспать с кем угодно, у кого бьется пульс.

Как жизненно.

Я сажусь ровно и поворачиваюсь к ней, свесив напиток между коленями и опираясь на локти. Мои глаза скользят по ее чертам. В солнечном свете ее глаза сливаются с цветом волос.

— Разводы — это тяжело, — говорю я ей. — Это эмоциональные американские горки. После расставания я тоже совершал сомнительные поступки.

Один из них — мой план трахнуть тебя, чтобы отомстить твоему мужу-подонку.

Я напрягаюсь.

Этот разговор заходит слишком далеко, а я пока не могу рисковать и раскрывать свои карты. Мой язык имеет свойство забегать вперед, поэтому теперь, когда я получил приглашение вернуться, я остановлюсь, пока я в выигрыше. Я поднимаюсь с шезлонга и потягиваюсь.

— Мне нужно съездить домой и взять сумку с вещами для Саммер. Ты уверена, что не против, чтобы она осталась?

Джози тоже встает и идет впереди меня к задним дверям. Я следую за ней.

— Никаких проблем, — говорит она. — Кажется, им очень весело вместе.

Мы снова на кухне, и я оказываюсь перед стеной, которую не видел, когда входил.

Она заставляет меня застыть на месте.

Над двухместным диванчиком висит большой холст — Джози, Оливия и Бенджамин Грант, беззаботно улыбающиеся.

Идеальная счастливая семья.

Желудок сводит. Я так сильно прикусываю щеку изнутри, что, кажется, прокусил до крови.

— Это Бенджамин? — спрашиваю я Джози, указывая головой на фотографию и проглатывая ярость.

Она смотрит на меня, и в ее глазах что-то вспыхивает. Она бросает взгляд на семейное фото, затем снова на меня, опираясь бедром о кухонный остров.

— Я никогда не называла тебе его имени.

Блядь.

В моей голове завыли сирены тревоги: «Отмена… Отмена!»

Дом хмуро смотрит на меня; меня могут вышвырнуть в любую минуту.

Поскольку будет немного подозрительно, если я брошусь бежать, я стараюсь выглядеть как можно более невозмутимым, пытаясь выкрутиться из этого дерьма.

— Я слышал, как ты говорила о нем в спортзале своей подруге.

Вот так. Это не было ложью — хотя она и называла его «Бен», а не Бенджамин. Я задерживаю дыхание, ожидая узнать, помнит ли она.

Джози, кажется, принимает этот ответ и кивает.

Я выдыхаю.

— Это он, — говорит она. — Мы сделали эту фотографию на седьмой день рождения Оливии. — Она теребит браслет на запястье, затем со смешком добавляет: — Нам нужно обновить семейное фото. Не знаю, о чем я думала с этой стрижкой.

Я не могу не осознавать, что эта фотография была сделана как раз в то время, когда Бенджамин трахал Катрину.

Как, блядь, мило.

Мне нужно убираться из этого проклятого дома. Если я этого не сделаю, я скажу или сделаю что-то, о чем пожалею.

— Спасибо за гостеприимство. Мне пора. — Я ставлю свою наполовину пустую банку зельцера на островок, стиснув зубы, чтобы не дать волю другим словам, которые так и рвутся наружу.

Должно быть, Джози чувствует перемену в моем поведении, потому что делает шаг ко мне.

— Все в порядке?

— Все отлично, — говорю я ей. И хотя мое тело остается напряженным, мне каким-то образом удается сохранить ровный тон. — В последнее время у меня творческий кризис. Я чувствую, что должен воспользоваться этим свободным временем.

Возможно, утопить свои печали в бутылке виски.

Она всматривается в мое лицо, словно пытаясь добиться от меня другого ответа. Мои слова звучат неубедительно, но она не понимает почему.

Ах, блаженная пелена неведения.

— Я заскочу с сумкой для ночевки чуть позже. Скажи Саммер, чтобы вела себя хорошо. — Я бы подмигнул, но боюсь, это будет выглядеть как нервный тик, поэтому с огромным усилием я натягиваю на лицо улыбку. Она кажется картонной, но мне удается ее изобразить, потому что теперь я именно такой человек.

Актер. Мастер маскировки. Хамелеон.

Большой и жирный лжец.

Мои шаги эхом разносятся по галерее — кажется, так в таких домах называют гребаный холл, — и прежде чем Джози успевает ответить, я уже за дверью. Я почти дошел до своей машины, когда слышу шаги позади себя.

— Пап, подожди!

Саммер бежит за мной, с ее волос капает вода, кожа сморщилась. Боже, она выглядит счастливой.

— Да, зайка?

Она крепко обнимает меня. Дочь промокла до нитки и замерзла, а вода из бассейна просачивается прямо сквозь мою футболку, но я все равно прижимаю ее ближе.

— Бомба правды? — Она смотрит на меня снизу вверх, упираясь подбородком мне в живот.

Я беру ее сияющее лицо в свои ладони.

— Всегда.

— Кажется, я нашла свою новую лучшую подругу.

Я улыбаюсь в ответ. Саммер напоследок сжимает меня, прежде чем сбежать в дом; ее мокрые волосы хлещут по спине, когда она бежит.

Когда она исчезает внутри, моя улыбка меркнет.

Моя фальшивая, картонная улыбка.

По мне пробегает холодок, не от домашнего привидения. Это ужасное осознание.

О, да, план действительно стал намного проще… из-за моей дочери.

Где-то, сама того не желая, даже не осознавая этого, Саммер стала частью всего этого. Частью моего хаоса.

Частью моей лжи.

Боже, какой же я мудак.

Я провожу руками по лицу, делая вдох на счет восемь, и воздух, который я выдыхаю, отравлен чувством вины.

Мести все равно.

8<image l:href="#3"/>

Бенджамин Грант заказывает американо навынос.

Я сижу за высоким столиком в оживленной кофейне и жую черничный маффин, не сводя глаз с человека, который разрушил мою жизнь. На его лице самодовольная ухмылка, а на темно-сером деловом костюме нет ни единой складочки. Волосы у него темные, но не такие темные, как у меня, и зачесаны назад с помощью геля для укладки. Я слежу за каждым его движением ледяным взглядом.

Он, конечно, меня не замечает, потому что не пытается залезть ко мне в трусы.

Я наблюдаю, как он флиртует с бариста, кладет купюру в банку для чаевых, а она смотрит на него и хихикает. Приглядевшись, я вижу, что это десятидолларовая купюра, и почти уверен, что он пытается залезть к ней в трусы. В ожидании кофе он болтает с мамочкой, которая носит новорожденного в слинге. Достает из кармана телефон. Что-то печатает. Флиртует с другой бариста.

Ублюдок.

Этот маффин на вкус как песок.

Когда мой заклятый враг оказывается в нужном месте, я как бы невзначай встаю со своего места. Если наши дочери станут лучшими подругами, наши пути так или иначе пересекутся. Мне нужно понять, узнает ли меня Бенджамин Грант. Знает ли он меня. Если да, мне нужно будет очень, очень осторожно ухаживать за его женой.

Подойдя к стойке, я тянусь за стопкой салфеток. Затем стратегически поворачиваюсь, делая шаг немного вправо, так что намеренно натыкаюсь на Бенджамина. Салфетки выскальзывают из моих рук и рассыпаются по полу.

Упс.

— Прошу прощения, — бормочу я, наклоняясь, чтобы собрать их. Кровь шумит в ушах.

Я выдыхаю на счет восемь.

Бенджамин наклоняется вместе со мной и собирает несколько салфеток, затем протягивает их мне, когда мы выпрямляемся. Мы встречаемся глазами.

Я моргаю. И жду.

Никакого узнавания. Никакой заминки. Ни дернувшегося рта, ни нахмуренных бровей.

Ничего.

Я киваю в знак благодарности, подавляя все инстинкты, которые кричат мне, что нужно схватить его за горло прямо посреди кофейни «Берди Кофе Хаус», затем обхожу его и выскальзываю через парадную дверь.

Это еще одно очко в пользу Искателя Мести.

Я вне подозрений.

У меня не было ни малейшего намерения появляться на ежегодной вечеринке в честь конца лета семьи Грант, но вот я здесь.

Стою на их крыльце, одетый как придурок.

Я чувствую молчаливое осуждение вьющихся роз.

Джози упоминала о вечеринке несколько раз за прошедшую неделю. Когда я забирал Саммер после ночевки. В спортзале. В текстовом сообщении. Если она хочет, чтобы я был здесь, это может означать только одно — она думает обо мне.

Я ей нравлюсь.

И вот я здесь, в дурацкой парадной рубашке на пуговицах и нарядных брюках, которые я импульсивно купил в «Экспресс» час назад.

Я запаниковал. Я этим не горжусь.

Так… мне постучать? Я должен войти сам? Понятия не имею, как работает все это элитное дерьмо. Я не элитный парень. Я борющийся за существование писатель с обидой на весь мир, который пьет дешевый виски, носит джинсы с дырками и ругается как сапожник.

Однажды я прочитал статью, в которой говорилось, что если вы много материтесь, то, как правило, у вас более богатый словарный запас и более высокий интеллект. Я буду, блядь, придерживаться этой версии.

— Это твоя машина?

Я уже собираюсь постучать, когда меня прерывает женский голос. Это знакомый голос, и я уже знаю, кого увижу, когда повернусь.

— Привет, Делайла. — Она улыбается, поднимаясь по наклонной подъездной дорожке, большим пальцем указывая через плечо на Фрэнсис. Я прячу руки в карманы и спускаюсь ей навстречу, испытывая облегчение от того, что кто-то другой решит дилемму, стучать или нет. В моих движениях ровно столько развязности, чтобы заставить ее смутиться, когда она поднимет на меня взгляд из-под длинных ресниц. — Да, это моя детка.

Я горжусь своей машиной. Это не «Астон Мартин», но это новая модель с двигателем V8. Чертовски сексуальная. К тому же я не поскупился на всякие навороты. Оказалось, навороты стоят почти как целый оркестр. Вероятно, я буду расплачиваться за них, пока Саммер не пойдет в колледж.

Оно того стоит.

Делайла одаривает меня кокетливой улыбкой, поправляя волосы, начесанные на макушке и уложенные легкими волнами. Она оттягивает вниз свое платье с пайетками, намеренно обнажая передо мной больше своего декольте, и я принимаю подношение, с признательностью опуская взгляд на ее грудь.

Я не из тех, кто воротит нос от декольте.

— Она прекрасна, — говорит Делайла с той же застенчивой улыбкой. Она протягивает ко мне руку и берет меня под локоть, увлекая обратно на крыльцо. — Пойдем. На этот вечер я заявляю на тебя права как на своего спутника.

Я позволяю ей быть моей спутницей, потому что здесь я не знаю никого, кроме Джози Грант, и уж точно не могу весь вечер быть приклеенным к замужней хозяйке. А еще потому, что она пахнет леденцами «Джолли Ранчер».

Арбузными. Моими любимыми.

— Не ожидала увидеть тебя здесь сегодня, — говорит мне Делайла, когда мы проходим через парадную дверь.

Дом изо всех сил старается оттолкнуть меня, когда я переступаю порог. Я чувствую отпор, сопротивление. Дом раскусил меня, в отличие от его владельцев, но я упертый ублюдок, и чтобы остановить меня, потребуется нечто большее, чем просто жуткое предчувствие.

— Джози настояла, чтобы я пришел, — отвечаю я. — Думаю, она пытается играть в сваху. — Я подмигиваю Делайле, и она опускает подбородок на грудь, крепче сжимая мою руку.

Интересно, правда ли это, или Джози преследовала собственные интересы, но я не могу произнести последнюю часть вслух, поэтому выбираю флирт. Дальше этого дело не зайдет.

Музыка играет громко, но еще громче звучат голоса. Здесь не меньше пятидесяти человек, они рассредоточены по кухне, гостиной и заднему двору. Я оглядываюсь по сторонам в поисках Джози и одновременно пытаюсь придумать, как остаться с ней наедине. В этом море избранных гостей это будет непросто, но я не из тех, кто пасует перед трудностями.

— Выпьешь?

Делайла тащит меня на кухню, где я ловлю на себе несколько любопытных взглядов гостей. Не уверен, то ли я выделяюсь как белая ворона, то ли домашнее привидение прилепило мне на спину табличку, свидетельствующую о моих злых намерений. Может, просто очевидно, что мне не место среди этих пижонов.

Делайла не ждет моего ответа и всовывает мне в руку крафтовое пиво.

— Спасибо, — говорю я ей.

Крафтовое пиво — это для хипстеров, но, полагаю, на данный момент сойдет и это.

Мы выходим во внутренний дворик, где гирлянды в античном стиле и факелы освещают гостей вечеринки. По заднему двору разбросано несколько компаний и небольших групп, а еще одна группа людей плещется в бассейне, несмотря на то, что на улице едва ли больше пятнадцати градусов тепла.

Должно быть, они пьют что-то покрепче крафтового пива.

Джози находится в центре одной из небольших компаний, и мой взгляд сразу же притягивается к ней. Она улыбается и оживленно болтает с тремя другими женщинами с такой страстью, что ее коктейль плещется через край бокала. Очевидно, что она уже пьяна.

— Джози!

Делайла окликает ее, привлекая ее внимание, и обе девушки визжат при виде друг друга. Джози, пошатываясь, направляется к нам, переводя взгляд с меня на Делайлу. Я не могу не заметить, что на ней сексуальные туфли на каблуках. Интересно, она надела их ради меня или ради своего мужа?

— Дел! — приветствует Джози, ее напиток все еще расплескивается через край бокала с каждым шагом. Женщины обнимаются так, будто не виделись десятилетиями.

Затем внимание Джози переключается на меня. Возникает короткая неловкость, когда мы оба не знаем, что делать. Я не уверен, достигли ли мы уже стадии объятий в наших отношениях, поэтому просто жду, приятно удивленный тем, что алкоголь принимает решения за Джози, когда она наклоняется, чтобы обнять меня.

— Рада тебя видеть, Эван.

Я обнимаю ее свободной рукой, слегка сжимая, наслаждаясь ощущением ее миниатюрного тела, прижатого ко мне, теплого и возбуждающего. Я обнимаю ее на пару секунд дольше, чем следовало бы. Когда она отстраняется, то не смотрит мне в глаза, а начинает теребить кулон с опалом на цепочке. Я позволяю себе на мгновение залюбоваться ею. Как бы меня ни раздражало, то, что жена Бенджамина Гранта чертовски хороша собой, — это действительно приятный бонус. Сегодня Джози оделась так, чтобы произвести впечатление, и ей это более чем удалось. Она — видение из темно-красной сетки и блесток, одетая в облегающее платье с глубоким V-образным вырезом и длинными струящимися рукавами. Платье заканчивается на середине бедра, и я ничего не могу поделать с тем, что мои мысли уносятся в крайне непристойные дали. Я с нетерпением жду того дня, когда эти бедра обхватят меня и…

Черт. Она смотрит на меня этим взглядом, и ей лучше не произносить фразу «скажи это». Я бы предпочел, чтобы она не выплеснула мне в лицо свой коктейль «Космополитен». Клюквенный сок очень трудно смыть, а рубашка была недешевой.

Вместо этого Джози хватает меня за запястье и тащит через лужайку. Я оглядываюсь на Делайлу, которая подмигивает мне, и стараюсь не споткнуться, пока хозяйка вечера неуклюже ведет меня к группе женщин неподалеку.

— Дамы, это мой друг-писатель, о котором я вам рассказывала, — объявляет Джози, вталкивая меня в круг.

Я уверен, что выгляжу как олень в свете фар, пока степфордские жены оценивают меня. Я делаю несколько глотков своего дерьмового пива, представляя, что это виски хорошей выдержки, и натягиваю на лицо свою лучшую улыбку.

— Эван Харт, — говорю я. — Приятно познакомиться.

Я не могу не заметить, что Джози все еще держит меня за запястье. Должно быть, она осознает это одновременно со мной, потому что быстро отпускает руку и залпом допивает свой коктейль.

— Эван, это Энджи, Коллин и Шейна, — говорит Джози. — Это девочки из моего книжного клуба.

На меня тут же обрушивается шквал вопросов, их томные улыбки заставляют меня еще острее осознать, насколько я здесь не к месту.

— Какие книги вы пишете, Эван?

Я уже забыл все их имена. Обесцвеченная блондинка трепещет накладными ресницами, потягивая вино в ожидании моего ответа.

— Я пишу психологические триллеры. Они немного мрачные.

— Мы только что закончили читать книгу Николаса Спаркса. Я плакала несколько дней. Вы пишете что-то похожее? — спрашивает одна из них.

Я моргаю, глядя на нее, и отвечаю с невозмутимым лицом: — Нет.

Они кивают, и все трое одновременно подносят бокалы к губам, молча разглядывая меня.

Я залпом выпиваю свое пиво, и мне хочется прыгнуть в бассейн и утопиться.

— А у вас есть «ТикТок»? — спрашивает та, у которой явно силиконовая грудь, приподнятая до самого подбородка. — Сейчас все писатели его ведут. Вы очень красивы… «ТикТок» бы вас полюбил.

Я качаю головой и допиваю пиво. Утопиться в холодном бассейне в моих нарядных брюках все еще кажется более привлекательным, чем снимать видео для «ТикТока».

Чего бы я только не отдал за то, чтобы отвлечься.

— Дорогая, ты знала, что у нас уже закончился лед?

Я застываю.

Только не это.

Волоски на моих руках встают дыбом, когда в круг входит знакомый мне человек. От этого у меня внутри все сжимается. Мне хочется разбить пивную бутылку о колено и вонзить нож ему в яремную вену, наплевав на свидетелей.

Наплевав на все.

Джози делает шаг от меня и тянется к мужу. Она кладет руку ему на плечо, нежно проводя ею вниз по руке, пока ее взгляд мечется между нами.

— Бен, я хочу познакомить тебя с Эваном. Помнишь, я рассказывала тебе, что у Оливии появилась новая лучшая подруга по имени Саммер? Это отец Саммер.

Бенджамин Грант наконец смотрит на меня, и на его лице мелькает узнавание. Я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание, гадая, не грянет ли сейчас гром, не знает ли он меня на самом деле, не навело ли его на подозрения мое имя.

Он прищуривается, глубоко задумавшись, затем поднимает палец и указывает им на меня.

— Ты был сегодня утром в кофейне.

Я выдыхаю с чистым облегчением.

— Верно, — отвечаю я. — Мир тесен.

Он протягивает руку, излучая ту самую уверенность, которая пригодилась бы в зале суда.

— Бенджамин, — представляется он. — Я муж Джози. Оливия всю неделю без умолку болтала о твоей дочери. Приятно познакомиться.

Я хочу плюнуть ему в лицо. Я хочу задушить его. Я хочу объявить всем его лучшим друзьям и коллегам, что он отвратительный изменщик и разрушитель семей. Меньше всего я хочу пожимать его гребаную руку. Это ощущается как молчаливое предательство всего, во что я верю.

Но я делаю это ради приличия, деревенея, пока по коже ползут мурашки. Его хватка крепкая, и хотя это всего лишь рукопожатие, оно ощущается как удав, обвившийся вокруг моего горла.

— Взаимно. — Это все, что я могу произнести, чтобы не подавиться каждым словом. — Кажется, они действительно поладили.

Бенджамин одаривает меня своей фирменной самодовольной ухмылкой, затем поворачивается к жене и настойчиво притягивает ее к себе.

— Джоз, я знаю, ты любишь принимать гостей. Может, пригласим их как-нибудь на ужин?

Я лучше умру.

Джози кивает, ее лицо светится.

— Отличная идея.

Бенджамин слишком настойчиво чмокает ее в макушку и делает шаг назад.

— Я сбегаю за льдом. Напиши, если что-то понадобится. — Он поворачивается ко мне и кивает. — Еще раз, приятно было познакомиться, Эван.

Бассейн манит меня снова.

Когда он уходит, я не свожу глаз с его удаляющейся фигуры, словно рисую мишень у него на спине. Я даже не осознаю, насколько напряжен и погружен в свои мысли, пока не чувствую, как Джози касается моего локтя. Я вздрагиваю от этого прикосновения.

— Пойдем в дом, — говорит она мне. — Я налью тебе нормальный напиток.

Я посылаю прощальную улыбку женщинам из книжного клуба, которых прозвал «Три Б»: Блондинка, Буфера и Ботокс. Мы с Джози прогуливаемся по двору, что занимает больше времени, чем необходимо, поскольку она с энтузиазмом здоровается со всеми, кого мы встречаем. Ей отвечают таким же обожанием; она явно создана для этого дерьма.

Мы входим на переполненную кухню через задние двери, и Джози протискивается между двумя мужчинами, глубоко погруженными в разговор о компьютерных алгоритмах. Я топчусь на противоположном конце кухонного островка и опираюсь на локти, наблюдая, как она смешивает виски с колой, делая коктейль особенно крепким.

Она нравится мне еще больше.

Сделав второй напиток для себя, Джози направляется ко мне, кивая головой вправо, давая понять, что хочет, чтобы я следовал за ней. Когда мы добираемся до фойе, она опускает руку в сумочку, висящую на вешалке, достает свой мобильный телефон и присоединяется ко мне у края лестницы. Мы прислоняемся к перилам, уединившись практически в единственном безлюдном месте на первом этаже, почти как в своем собственном мире.

— Я забыла показать тебе это видео девочек с прошлых выходных, — говорит она мне. Ее лицо светится неподдельной радостью, а глаза буквально мерцают.

Я придвигаюсь ближе, так что мы почти соприкасаемся головами, и смотрю на видео, которое она открывает. Я вижу, как она сглатывает, поднимая на меня взгляд, словно нервничает или чувствует себя неловко из-за моей близости. На этот раз я уверен, что это приятное чувство неловкости. Я тоже не могу не заметить легкое напряжение между нами, но, честно говоря, она хорошо выглядит и приятно пахнет. Искреннее влечение к женщине, с которой я собираюсь заняться сексом, — это сладкая вишенка на торте мести.

Джози нажимает на воспроизведение, и я наклоняюсь вперед. На экране появляется видео, где Саммер и Оливия, одетые в нелепые наряды, с макияжем, которого больше, чем у всех Кардашьян вместе взятых, от души танцуют под песню «Имэджин Драгонс».

Я не могу сдержать вырвавшийся смешок.

— Они правда поют в расческу? Эта мода не умерла вместе с девяностыми?

— Ты шутишь? Это проверенная временем традиция, — говорит Джози со слегка ошарашенным видом, словно я оскорбил женщин всего мира. — Она не умирает. Со временем она становится только лучше.

Я чувствую себя так, словно меня поставили на место. Видео продолжается, и в конце шоу Саммер делает колесо, а Оливия пытается сделать то же самое, но вместо этого падает. Обе заливаются смехом, лежа на полу. Запись начинает трястись, и я слышу, как Джози смеется, снимая их. Это так мило. Я мысленно возвращаюсь в прошлое, когда Катрина снимала очаровательные видео о том, как Саммер впервые переворачивается на спину, ест гороховое пюре или учится крутить педали велосипеда.

Моя дочь и ее подруга истерически хохочут на дрожащей записи, а я вижу лишь осколки своей семьи.

Внутри все сжимается от боли. В душе такая глубокая рана, что мне приходится сделать шаг назад. Стены этого проклятого дома давят на меня.

— У вас есть ванная, которой я мог бы воспользоваться?

Джози выглядит удивленной моим внезапным вопросом. Она выключает телефон и качает головой.

— Мы хотели быть нонконформистами и купить единственный дом, который смогли найти без ванной. Но на заднем дворе есть прекрасный клен.

Я просто тупо смотрю на нее с минуту, потому что все еще думаю о Катрине, и ответ Джози доходит не сразу.

В ее улыбке теперь сквозит беспокойство.

— Наверху направо.

— Извини. — Я моргаю, затем выдавливаю смешок. — Спасибо.

Я быстро ретируюсь, чувствуя себя идиотом из-за того, что подавился своими гребаными эмоциями.

«Жалкое зрелище», — ворчит Месть мне на ухо.

Поднимаясь по лестнице, я пытаюсь расслабиться, мне нужно перевести дух и собраться с мыслями. Находиться в доме Бенджамина, общаться с ним, сближаться с его женой — все это влияет на меня сильнее, чем я думал. Я был уверен, что выстроил непробиваемую стену. Я был уверен, что жажда мести сильнее моего разбитого сердца.

Но полагаю, они идут рука об руку. Одно не существует без другого.

Когда я иду по длинному коридору, ванная появляется справа, и я останавливаюсь перед ней. Но мой взгляд устремляется прямо перед собой, словно магнитом притягиваемый к хозяйской спальне в конце коридора. Дверь широко распахнута и манит меня. Кровать идеально застелена покрывалом с цветочным узором, стены выкрашены в прохладный зеленовато-голубой цвет. Я стискиваю зубы и иду дальше. Невидимая сила тянет меня в эту комнату.

Гребаное привидение-садист.

Я задерживаюсь в дверях, мой взгляд прикован к огромной кровати. Я могу видеть только одно: Бенджамин, мать его, Грант трахает мою жену на этой кровати.

Мою бывшую жену.

Джози вообще знает? Знает ли она, что муж ей изменяет? На мгновение я злюсь за себя и за Джози.

Мой взгляд скользит по комнате, останавливаясь на нескольких иллюстрациях в художественных рамках, на которых изображены цветы с вдохновляющими цитатами. Я задерживаюсь на той, что висит над прикроватной тумбочкой, — это, как и следовало ожидать, роза, — но за розой виднеется лоза с корявыми шипами. Над ней надпись, сделанная четкими белыми буквами. Я делаю шаг вперед и, прищурившись, читаю: «Розы опадают, но шипы остаются».

Мой первый порыв — закатить глаза, потому что «Фейсбука» ей недостаточно — у Джози даже на стенах висят мемы. Затем я замираю, когда смысл слов доходит до меня…

Ладно, хорошо, может, я и не так уж сильно ненавижу эту цитату. Она немного мрачновата для стены в спальне, но в ней есть своя поэтичность, и, поскольку я писатель и озлобленный мудак, чья роза осыпалась и остались только шипы, я могу оценить ее смысл.

Хм.

Я опускаю взгляд ниже и вижу что-то неожиданное прямо под картиной. Я хмурюсь, пытаясь понять, что это. Оно кажется таким… неуместным здесь.

К тумбочке прислонена акустическая гитара. Я не думал, что Бенджамин Грант — музыкант. Музыка требует души, а у этого ублюдка ее нет.

— Ты заблудился?

Я вздрагиваю.

Попался.

Я оборачиваюсь и обнаруживаю, что Джози стоит позади меня, указывая на ванную справа с вопросительно поднятой бровью. Я не могу притвориться, что не заметил комнату с унитазом и раковиной именно там, где она и сказала, поэтому я опираюсь плечом о дверной косяк и сохраняю невозмутимость.

— Извини, я не пытался шпионить. Я увидел гитару и немного впал в ностальгию. Раньше я играл.

Джози смягчается, ее взгляд становится почти волшебным.

— Правда?

Я киваю.

— Да. Давно это было. На самом деле я продал свою гитару, когда разводился, и все тяну с покупкой новой. — Я наблюдаю, как она приближается ко мне. — Твой муж играет?

Она смеется, словно это самая нелепое предположение, которое она когда-либо слышала.

— Единственный инструмент, на котором мой муж умеет играть — это бубен, и под «играть» я имею в виду, что он бьет по нему, и тот издает шум.

Мои губы изгибаются в улыбке против моей воли. Затем я понимаю, на что она намекает, и выпрямляюсь.

— Ты играешь? — Я сбит с толку этим открытием. Я создал в своей голове совершенно другую версию Джози Грант, когда впервые выдумывал свой план мести. Она была высокомерной трофейной женой, без особого содержания и с еще меньшим интеллектом. Легкая мишень.

Теперь же она музыкант с мозгами, чувством юмора и большей глубиной, чем я мог себе представить. Я понятия не имею, что делать с этой информацией.

Джози продолжает приближаться ко мне, но ее прерывает чей-то голос с первого этажа.

— Джоз! Ты наверху?

Это Бенджамин.

Я почти готов поклясться, что ее плечи опускаются при звуке его голоса. Но это вполне может быть выдаванием желаемого за действительное.

— Сейчас спущусь, — отвечает она.

Джози бросает на меня последний взгляд, прежде чем повернуться к лестнице, и в ее настроении происходит разительная перемена, когда она смотрит на меня. Это длится недолго. Она колеблется.

Но я замечаю это.

В ее паузе, в ее мимолетном замешательстве есть что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание. И в этот момент я понимаю…

Я знаю.

Джози Грант у меня в руках.

И я собираюсь не просто соблазнить ее. Я собираюсь не просто затащить ее в постель и заставить выкрикивать мое имя.

Я собираюсь влюбить ее в себя.

9<image l:href="#3"/>

Буфера.

Она справа от меня на кожаном диване, настолько нелепо мягком, что он, должно быть, стоил целое состояние. Делайла прижата ко мне слева, а я выступаю в роли пресловутого мяса в этом сэндвиче. Я заинтересован в них обеих, но не слишком. Я также пьян, но опять же, не слишком — потягивание алкоголя — это просто способ скоротать время. Я изо всех сил стараюсь сохранять бдительность; мой взгляд прикован к Джози, несмотря на то, что мне не удавалось остаться с ней наедине последние два часа. Она приклеена к мужу весь вечер.

Какая, черт возьми, наглость.

Время немного за полночь, и я кручу в руках пластиковый стаканчик с разбавленным виски. Делайла уже изрядно навеселе, и ее вот-вот развезет. Она ведет оживленную беседу с Буферами об авторитетных заводчиках голдендудлей, и, кажется, вот-вот расплачется.

— Они просто такие пушистые и милые, и… гипоаллергенные.

Да. Она плачет.

Я в ловушке, вжимаюсь в подушки, пока они разговаривают, и думаю, неужели вот так все и закончится.

С пушистыми, гипоаллергенными голдендудлями.

— Райан всегда хотел голдендудля, — всхлипывает она, роняя лоб мне на плечо. — У нас был йорк, но это было не то.

— Ну-ну. — Я глажу ее по волосам, одновременно залпом допивая остатки своего коктейля.

Краем глаза я замечаю, как открываются французские двери, и в комнату врывается смех — это Джози входит в сопровождении компании друзей. Она спотыкается на своих сексуальных туфлях и чуть не падает, но один из ее спутников успевает подхватить ее.

Он ее не отпускает. Я продолжаю наблюдать.

И… Боже, помоги, я почти уверен, что Делайла только что пустила слюни мне на плечо.

Прикосновения мужчины становятся еще более смелыми, когда одна его рука обвивается вокруг талии Джози и ложится ей на живот. Она хмурится и бьет по наглой руке, вырываясь из его хватки. Завязывается горячий спор, и я не могу разобрать слов, но я продолжаю смотреть, как она отделяется от остальной группы и исчезает в коридоре.

Мужчина идет за ней.

— Прошу прощения, дамы. — Я поднимаюсь с дивана. Делайла обмякает в мое отсутствие, падая лицом в колени Буферам.

С ней все будет в порядке.

Ноги несут меня по коридору.

Я не знаю почему, но я чувствую себя обязанным выяснить, почему Джози уединяется с каким-то мужчиной, и почему этот мужчина не я. Я неспешно направляюсь в переднюю часть дома, делая вид, что играю в телефон, и ловлю обрывки их разговора, доносящегося из кабинета.

— Тебе нужно остановиться, Эмметт, — говорит Джози.

Я не слышу, что этот так называемый Эмметт отвечает, но Джози совсем не в восторге.

Она расстроена или ей некомфортно? Или и то, и другое?

— Нет, — говорит ему Джози. Затем добавляет: — Не трогай меня.

Вот и все.

Я абсолютно не терплю мудаков, которые думают, что могут распускать руки после того, как женщина сказала «нет». К черту это. Я толкаю дверь, и вхожу в кабинет безо всякой деликатности, прочищая горло.

Рука Эмметта сжимает плечо Джози.

Я смотрю на это. Он отпускает руку.

— Все в порядке? — спрашиваю я. Мой взгляд мечется между ними двумя, затем останавливается на кудрявом сукином сыне, который находится в одном неверном шаге от того, чтобы получить по яйцам.

Джози делает шаг назад, обхватывая себя руками и избегая зрительного контакта со мной.

— Все хорошо. Мы просто разговаривали.

— Не обязательно распускать руки, чтобы поговорить с кем-то. — Я адресую это заявление Эмметту.

Он стискивает зубы, но ничего не отвечает, а просто уходит, нарочно задевая мое плечо, проходит мимо и выходит из кабинета.

Очень зрело, Эмметт.

Я снова смотрю на Джози, задаваясь вопросом, не перегибаю ли я палку, но, честно говоря, мне все равно. Это было ненормально.

— Он сделал тебе больно?

Она вскидывает подбородок, качая головой.

— Нет. Дело не в этом. — Джози потирает руки, словно ей холодно, затем опускает взгляд. — Как я уже сказала, все хорошо.

Она проходит мимо меня и выходит на улицу без дальнейших объяснений. Когда входная дверь захлопывается, я раздумываю, стоит ли идти за ней.

К черту.

Я иду за ней. В конце концов, весь смысл моего сегодняшнего прихода заключался в том, чтобы сблизиться с ней.

Вечер стал прохладнее, свежий ветерок уносит остатки влаги вместе с первыми опавшими листьями. Это похоже на все то, что я люблю в осени. Я спускаюсь по дорожке к дому, останавливаюсь, чтобы посмотреть на звезды, и делаю глубокий вдох, наполняя легкие воздухом моего любимого времени года. Я не могу точно сказать, в чем дело, но этот момент кажется мне особенным. Даже важным. Вдыхая свежий воздух, я наслаждаюсь несколькими секундами умиротворения.

Умиротворение. Из всех гребаных мест — в доме Бенджамина Гранта. Может, в этом и есть смысл..

Щелчок зажигалки вырывает меня из этого момента.

Любопытство тянет меня вперед, и я продолжаю свой путь к подъездной дорожке. Я нахожу Джози там, прислонившуюся спиной к гаражной двери с огоньком сигареты между пальцами. Ее глаза смотрят на меня, когда она подносит сигарету ко рту и делает длинную затяжку.

— Ты куришь? — Я подхожу к ней, роясь в карманах в поисках своей пачки сигарет. В последнее время я, кажется, покупаю их все больше и больше.

— Иногда, — отвечает она.

Я улыбаюсь, достаю пачку и вытягиваю сигарету.

— Я тоже.

Джози поднимает зажигалку как приглашение. Я соглашаюсь, зажимая сигарету губами и приближаясь к ней. Наши глаза остаются прикованными друг к другу, когда она крутит большим пальцем маленькое металлическое колесико, пока не появляется искра. Я резко затягиваюсь, и раздается слабое потрескивание.

— Мы когда-то встречались, — говорит она. — Я и тот мужчина внутри. — Ее голос тихий, едва пробивающийся сквозь звуки шумного смеха, доносящегося из дома.

Я жду, пока она продолжит.

— Если это можно так назвать. Мы встречались минут пять. — Она щелкает зажигалкой еще пару раз без всякой причины, затем делает еще одну затяжку. — Ладно, это было больше похоже на две недели. Но это было ничто. Никакой химии… с моей стороны, по крайней мере. А потом я встретила Бена, и все было кончено.

Я придвигаюсь ближе, повторяя ее позу у двери гаража. Наши плечи соприкасаются, пока мы затягиваемся сигаретами и смотрим, как дым растворяется в ночном небе.

— Должно быть, тебя трудно забыть. — В моем тоне звучит намек, но я не извиняюсь за это. Мы смотрим друг на друга, и Джози быстро отводит взгляд, прикусывая нижнюю губу.

Следуют несколько минут молчания, и оно не кажется неловким. Я смотрю на звезды, а они мерцают в ответ. Всеобъемлющее чувство умиротворения, которое я сейчас испытываю, возможно, вызвано никотином, но, черт возьми, я собираюсь насладиться им.

— А что насчет тебя? — размышляет Джози вслух.

Ее серьги-перышки блестят в свете садового фонаря, и я мысленно даю себе пощечину за то, что заметил это.

— А что насчет меня?

— Твоя бывшая. Ее трудно забыть?

Мне не нравится ее вопрос. На самом деле я его просто ненавижу. Есть что-то неправильное в том, что Джози Грант спрашивает о моей бывшей — той самой женщине, с которой ей изменил муж.

Она даже не знает.

Я делаю глубокую затяжку, позволяя никотину заполнить легкие так, что почти начинаю задыхаться.

— Да, — честно отвечаю я. — Это так.

Джози снова смотрит на меня, но на этот раз я тот, кто отводит взгляд. Мои мысли становятся мрачными, когда воспоминания о Катрине надвигаются, как черная туча. И я задаюсь вопросом…

Дело скорее в том, что я не могу забыть Катрину, или в том, что я не могу забыть то, что она со мной сделала?

Мой безрадостный ход мыслей прерывается, когда Джози оказывается в поле моего зрения, поворачиваясь ко мне спиной и стягивая рукав платья с плеча. Минуту я в полном замешательстве… а затем вижу это.

Она следит за моей реакцией. У Джози на правой лопатке татуировка в виде морской звезды, почти идентичная моей. У меня возникает искушение протянуть руку и дотронуться до нее — я хочу этого, — но я останавливаю себя.

Я тяжело сглатываю и поднимаю глаза, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Мы с отцом Оливии сделали одинаковые татуировки, — объясняет она, изучая меня. Она надевает рукав, и татуировка снова скрывается. Вернувшись на свое прежнее место рядом со мной, Джози делает еще одну затяжку перед тем, как продолжить: — Я не знаю, какая у тебя ситуация, но я знаю, каково это — скорбеть по кому-то. Я понимаю эту потерю. Некоторые люди оставляют огромную дыру в твоем сердце, и их просто… трудно забыть.

Я ошарашен интимностью этого момента, но решаю подыграть.

— Что с ним случилось? — Я гадаю, ответит ли она мне, и заслуживаю ли я вообще ответа, но она не колеблется.

— Авария на мотоцикле.

Между нами повисает тишина. Не существует подходящего ответа на такое — простое «соболезную» не подходит. Джози это знает, и я это знаю, поэтому мы просто стоим здесь со своими сигаретами и своей грустью, и позволяем этому моменту быть именно таким, каким он должен быть.

Момент обрывается, когда я поднимаю голову и вижу Бенджамина Гранта, стоящего там и смотрящего на нас. Мы с Джози выпрямляемся и отступаем от гаража, когда тяжелый взгляд Бенджамина останавливается на его жене.

— Что тут происходит? — произносит он, надвигаясь на Джози.

Блядь. В моей крови слишком много виски, чтобы я был полностью готов к этому.

Никто из нас ничего не говорит, пока Бенджамин продолжает идти вперед, ни разу не взглянув на меня, сосредоточенный только на Джози. Он останавливается перед ней. Она отвечает ему таким же пристальным взглядом.

Я напряжен в тревожном ожидании, затаил дыхание, мои мышцы напряжены и готовы к действию. Понятия не имею, что я собираюсь сказать, но, может быть, я могу просто вырубить его, а подумать об этом позже.

Бенджамин рассматривает Джози, качая головой, затем наклоняется и выхватывает сигарету из ее пальцев. Он издает вздох разочарования.

— Я думал, ты бросила, Джоз.

Я моргаю.

Сигарета? Гребаная сигарета?

Я с шумом выдыхаю, расслабляясь и понимая, что мой секрет все еще в безопасности.

Джози, кажется, совершенно невозмутимо относится к происходящему. Она стоит на подъездной дорожке, выпрямив спину и почти демонстративно перекидывая волосы через плечо.

— Возможно, если бы ты не пригласил своего упертого делового партнера, который не может держать руки при себе, у меня бы не возникло непреодолимого желания покурить, — говорит она. Ее тон резок, глаза пылают возмущением.

Мышцы на челюсти Бенджамина подергиваются от тихой ярости. Я не совсем уверен, направлена ли эта ярость на его упертого делового партнера или на его жену.

Джози не удостаивает никого из нас еще одним взглядом и проносится мимо, цокая своими сексуальными туфлями по бетону, направляясь обратно в дом.

Я стою один на подъездной дорожке с Бенджамином Грантом, который был на волосок от того, чтобы познакомиться с моим кулаком.

Это все еще кажется вполне вероятным.

Бенджамин бросает окурок на бетон и тушит его ботинком. Уперев руки в бока, его пальцы сжимают бедра, пока он выдыхает свое разочарование сквозь стиснутые зубы. На мгновение я задаюсь вопросом, помнит ли он вообще, что я стою здесь.

— Ты женат, Эван?

Я вздрагиваю как от звука его голоса, так и от тяжести его слов.

Ну, я был женат. Вплоть до того момента, как ты засунул свой член в мою жену. Спасибо, что спросил.

— Разведен, — отвечаю я ровным тоном.

Стон зарождается в его горле, и это звучит как жалость. Он качает головой из стороны в сторону, пиная камешек гравия.

— Вот дерьмо.

Я ничего не могу поделать с тем, как воздух выходит из моих легких, как ногти впиваются в бедра, как бешено колотится мое разгневанное сердце. Мой взгляд останавливается на камне, лежащем на краю лужайки. Это довольно большой камень. У него острые края, он выглядит прочным и тяжелым. Таким камнем легко проломить кому-нибудь череп.

Месть тоже не была бы против такого пути.

Проклятье. Я отгоняю мрачные мысли, говоря себе, что я не такой человек. Я не такой отец. Я выше своей ярости. Я выше своей обиды.

Я закрываю глаза, отчаянно нуждаясь в еще одной сигарете.

— Да. Безусловно, — умудряюсь выплюнуть я, засовывая руки в карманы, чтобы они не сделали чего-то прискорбного.

Бенджамин наконец бросает на меня взгляд, как будто видит меня впервые.

— Ты все еще любишь ее?

Какого хрена?

Я делаю паузу, надеясь, что не произнес это вслух.

— Она мне изменила, — говорю я ему. Я не отвечаю на его вопрос прямо. Я даже не знаю ответа, а если бы и знал, это не его собачье дело. И вообще — пошел он. — Я переживу это. Но не уверен, что когда-нибудь смогу избавиться от чувства, что меня предали. Вот это настоящее дерьмо.

И это отвечает на вопрос.

Я клянусь, в глазах Бенджамина промелькнуло чувство вины, но он быстро взял себя в руки. И тут я с горечью осознаю, что у нас с ним есть одна поразительная общая черта…

Мы оба чертовски хорошие лжецы.

— Мне жаль это слышать, — говорит он, все еще не сводя с меня глаз. У меня возникает чувство, что он пытается понять, не скрывается ли под моими словами что-то большее, но это может быть и паранойя.

Нет, тебе не жаль, ублюдок.

Я не могу позволить этому разговору зайти дальше. Мы и так находимся на опасной территории, и если он скажет что-то еще…

Мы не будем сейчас отступать от сценария. У меня есть миссия, и она состоит в том, чтобы уничтожить его изнутри. А не стоять здесь и говорить ему, что он был плохим мальчиком.

Я делаю глубокий вдох, подавляя гордость и выдавливая фальшивую улыбку, которая, как я надеюсь, выглядит убедительнее, чем ощущается.

— Я пойду, но спасибо за приглашение. Вечеринка была отличная.

Я киваю в знак благодарности и прохожу мимо него, чувствуя на себе его взгляд.

Надеюсь, ты будешь страдать.

— Нам нужно будет договориться о том ужине, — кричит Бенджамин до того, как я дохожу до тротуара.

Я прикусываю язык, закрываю глаза и поворачиваюсь к нему лицом.

— Жду с нетерпением. — Я ухмыляюсь во все зубы. Я выгляжу либо как счастливый психопат, либо как бешеный медведь.

Мне хочется наброситься на него. Скрутить его. Выложить ему всю правду и избить до полусмерти.

Но я отворачиваюсь и иду к своей машине.

Подойдя к «Мустангу», я вспоминаю, что пил и мне нельзя садиться за руль.

Гребаный ад.

Я пинаю шину, как будто это она насильно вливала в меня алкоголь и несет единоличную ответственность за мое нынешнее затруднительное положение. Затем я извиняюсь.

Прости, Фрэнсис. Пожалуйста, не ненавидь меня. Я немного пьян.

И взбешен.

Я громко выдыхаю в ночь, которая слишком спокойна для моего настроения, и отправляюсь пешком, чтобы пройти три километра до моего дома. Мне придется забрать машину утром, прежде чем я заберу Саммер с ночевки.

Я успеваю сделать всего несколько шагов по тротуару, когда чувствую на себе чей-то взгляд.

Я поворачиваюсь.

Джози стоит на крыльце, перекинув руки через перила. Она видит меня, но не окликает. Даже после долгой ночи и сомнительного количества алкоголя она все еще остается видением, выглядящим так, словно ей самое место там, среди роз. Красная сетка на ее пышных рукавах колышется от сквозняка, а волосы рассыпаются по плечам. Наши взгляды на мгновение встречаются, и я думаю, не стоит ли мне попрощаться… сказать хоть что-нибудь… но не делаю этого.

Она тоже.

Я улыбаюсь ей, и она улыбается в ответ. Секунды идут.

Один… Два… Три… Четыре…

А потом я ухожу, растворяясь в ночи.

10<image l:href="#3"/>ТОГДА

Март

Я чувствую, что теряю ее.

Прошло две недели после выкидыша, и я знаю, что это нормально — переживать горе, но я беспокоюсь. Катрина подавлена, ее легко вывести из себя, она раздражительна и просто… грустна. Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, как ей помочь.

Я чувствую себя беспомощным.

Я старался взять на себя больше домашних дел, чтобы она могла отдохнуть. Она проводит много времени в нашей комнате под одеялом, плотно задернув шторы от солнечного света. Я часто захожу к ней и вижу, что она спит или уткнулась в телефон и пишет сообщения. Она сказала, что рассказала о выкидыше близкой подруге, так что у нее есть хоть какая-то поддержка.

У меня на языке вертится предложение обратиться к специалисту, но я все еще жду, надеясь, что она скоро пройдет через это.

Саммер не отходит от меня ни на шаг, когда я не на работе, задавая вопросы, недоумевая, почему мама все время плачет. Мы не говорили ей о ребенке — было слишком рано. Поэтому я все упрощаю и говорю ей, что Катрина плохо себя чувствует, и я уверен, что она скоро поправится.

Я сохраняю осторожный оптимизм, или, по крайней мере, так я говорю себе, но тяжесть в груди становится с каждым днем все более гнетущей.

Катрина не в порядке.

Саммер играет в своей комнате, пока я заканчиваю готовить куриный тетраццини на ужин. Я уже собираюсь отнести тарелку с едой в спальню Катрины, когда она, шаркая, заходит на кухню в мешковатом свитере и с небрежным пучком на голове. Глаза у нее ввалились, кожа бледная, но я рад ее видеть.

— Привет, — говорит она. Голос звучит хрипло, будто она кричала или плакала.

Я знаю, что второе.

— Привет, детка. Проголодалась?

Катрина качает головой, выбившаяся прядь волос падает на висок.

— Мне просто нужно было сменить обстановку. Может, выпить что-нибудь.

Она садится и опирается локтем о стол, подперев подбородок рукой. Ее глаза следят за мной, пока я наливаю бокал белого вина… но когда я ставлю его перед ней, она отодвигает его.

— Нет, спасибо.

Катрина никогда не отказывается от вина. Я невольно опускаю плечи, чувствуя, что ничем не могу ей помочь. Поэтому я просто составляю ей компанию и придвигаю соседний стул, чтобы сесть рядом. Я накрываю ее руку своей, но она вздрагивает и отстраняется. Ее плечи напряжены, она смотрит на царапины на нашем скромном кухонном столе.

Я с трудом выдыхаю. Грудь сдавило, словно тисками.

Она смотрит на меня из-под рыжевато-каштановых ресниц, и в ее глазах мелькает что-то похожее на раскаяние. Затем она со вздохом проводит рукой по волосам.

— Прости. В последнее время я сама не своя.

Я старался не придавать этому слишком большого значения, но не могу отделаться от чувства, что происходит нечто более глубокое, чем выкидыш. Я тяжело перенес потерю нашего ребенка, и я знаю, что это травмирует ее — в конце концов, это она носила наше дитя. Она страдает как от физической, так и от эмоциональной потери. Но… я знаю Катрину. Я знаю ее лучше, чем кто-либо. Я не могу точно определить, в чем дело, но в ее голове творится что-то еще.

Просто… что-то еще.

Мы не были близки с тех пор, как это случилось, и я имею в виду не только секс. Она сказала, что врач запретил ей половые контакты до полного восстановления, и я это понимаю. Но не было ничего. Ни нежных прикосновений, ни объятий, ни долгих поцелуев. Вообще никаких поцелуев.

Я не могу к ней приблизиться.

— Катрина, нам нужно поговорить об этом, — произношу я, стараясь сохранять спокойствие, несмотря на отчаянное желание достучаться до нее. Мне нужно прорваться сквозь стены, которые она воздвигла между нами. Они осязаемы, становятся толще с каждым днем, и я боюсь, что если мы не начнем разрушать их сейчас, скоро будет слишком поздно. — Я старался дать тебе пространство, позволить тебе исцелиться, но я чувствую…

Она закрывает глаза.

Сглатывает.

Я продолжаю, не в силах сдержать дрожь в голосе:

— Я чувствую, как ты ускользаешь от меня.

Мои слова повисают в воздухе, разбитые и обнаженные. На мгновение проигнорированные. Затем ее взгляд медленно поднимается от стола и встречается с моим. В ее глазах есть что-то преследуемое призраками, призраками не только нашего нерожденного ребенка.

Что-то, что я даже не могу начать анализировать.

Я чувствую, что она собирается открыться мне. Я задерживаю дыхание, словно если я вздохну, моргну или даже пошевелюсь, то все упущу. Ее губы приоткрываются, когда она слегка подается вперед над столом, ответ зарождается в глубине ее горла. Но какими бы ни были эти слова, они растворяются на языке.

Я выдыхаю.

— Мы можем пытаться еще, Катрина. — Я говорю это, чтобы дать ей какую-то надежду, чтобы поднять ей настроение. Это не давление, просто… обещание лучших дней впереди.

Но я не получаю того ответа, которого ожидал.

— Я не хочу.

Это едва слышный шепот. Безнадежность, вырвавшаяся вместе с выдохом.

Голая правда.

Я ломаюсь изнутри. Я рассыпаюсь на куски, и я не могу показать это ей, потому что должен придумать, как собрать нас воедино. Я должен…

— Думаю, мне нужно уйти отсюда на несколько часов, — говорит она. Зрительный контакт обрывается; она сдувается на моих глазах.

В тишине раздается скрип стула Катрины, и она встает прежде, чем я успеваю ответить.

Я ничего не говорю. Не спрашиваю, куда она идет, или когда вернется. Честно говоря, она и не дает мне шанса, и я не знаю… я больше не знаю, что ей сказать.

Я не знаю, как ей помочь.

Она надевает обувь и исчезает через заднюю дверь. Дребезжание петель эхом отзывается во мне, как мрачный гимн. Похоронный марш.

Но нет, это не произойдет в мое дежурство. Я не могу позволить этому случиться.

Я не позволю.

Мой взгляд остается прикованным к этой двери еще долгое время, пока я гадаю, где я ошибся. Катрина почувствовала давление? Она думает, что разочаровала меня?

Я перевожу взгляд на полный бокал вина и тут же выпиваю его залпом.

— Папочка? — Саммер вприпрыжку вбегает на кухню, ее желтый костюм Белль развевается вокруг костлявых коленок.

Я сглатываю и беру себя в руки.

Я должен.

— Привет, зайка. Проголодалась?

Она кивает, затем прыгает ко мне на колени. Я отгоняю темные мысли и наслаждаюсь ощущением того, как руки моей дочери обвиваются вокруг моей шеи, теплом ее тела, чистым запахом ее волос. Я глубоко вдыхаю, наслаждаясь каждой частичкой ее. Каждым драгоценным ударом сердца.

Она — мой мир. Мое сокровище. И прямо сейчас она кажется моим якорем.

— Куда ушла мама?

Саммер отстраняется, глядя на мое лицо. Она ждет ответа, который успокоит ее. Она ждет ответа, которого у меня нет.

На долю секунды я задумываюсь, не соврать ли мне.

Ее срочно вызвали на работу.

Она пошла в парикмахерскую.

Она помогает подруге искать потерявшегося хомяка.

Но то, что я говорю — это только правда.

— Не знаю.

Правда — это все, что у меня есть. Я не знаю, куда ушла моя жена.

Все, что я знаю — это то, что я чувствую, что теряю ее.

Я чувствую, что уже потерял ее.

СЕЙЧАС

— Можешь приготовить свои всемирно известные спагетти?

Я смеюсь над фразой «всемирно известные», но не поправляю Саммер. Я понимаю, что скоро придет время, когда моя дочь не захочет, чтобы ее видели со мной, поэтому пока я позволю ей верить, что я в тысячу раз круче, чем есть на самом деле.

— Спагетти, значит? Думаю, с этим я не ошибусь.

Саммер занята маниакальной уборкой дома. Иногда она делает так, когда слишком взволнована или в стрессе. Сегодня она взволнована, потому что снова пятница, и Оливия остается с ночевкой.

Вся эта уборка немного странная, учитывая, что ей всего девять лет, а уборка находится где-то на самом верху списка ужасных, безрадостных способов провести время — прямо рядом с гольфом. Но я уж точно, черт возьми, не жалуюсь.

Она мастерски орудует шваброй, заглядывая на кухню, где я собираю ингредиенты для своих всемирно известных спагетти, которые пробовали только три человека.

— Можешь включить музыку? Это поддерживает мою мотивацию, — кричит мне Саммер.

Клянусь, этот ребенок повзрослел на десятилетие за последний год.

— Конечно, зайка. Есть пожелания?

Она сбавляет темп.

— Хм. Тейлор Свифт?

— Нет.

— Джастин Бибер?

Я свирепо смотрю на нее с другого конца комнаты.

— Существует ли слово более эффективное, чем нет?

— Да?

О, ну держись.

Я тянусь к телефону и запускаю плейлист, который с любовью назвал «Гребаный шум». Это сборник метал-песен, которые удивительно успокаивают мужчину, у которого полно проблем с гневом… как я. Но для девятилетней девочки это пытка.

Я виню во всем Джастина Бибера.

Визгливые голоса режут слух, и Саммер бросает швабру, чтобы закрыть уши, что, конечно же, побуждает меня сделать погромче.

А что еще остается делать отцу?

— Серьезно? — кричит Саммер сквозь музыку. — Оливия будет здесь с минуты на минуту! Ты меня опозоришь!

Я начинаю трясти головой, выдавая впечатляющее соло на воображаемой гитаре.

К сожалению, Саммер выглядит совершенно не впечатленной. Ее руки скрещены на груди, глаза прищурены, и она, возможно, прямо сейчас желает мне смерти. Есть только одно очевидное решение.

Я бросаюсь на нее. Саммер визжит в знак сопротивления, прекрасно понимая, что сейчас ее подхватят и закружат по комнате, как непокорную партнершу по танцам.

— Пап! — протестует она. — Нельзя танцевать под такую музыку. Это даже не музыка!

— Это определенно музыка. — Я подхватываю ее на руки. — В ней есть ритм. — Я наклоняю ее. — В ней есть душа. — Я кружу ее. — В ней есть… гитары.

Саммер визжит и хихикает, выдавая себя с головой, пока мы танцуем в гостиной. Ее смех — лучшая музыка, о которой я только мог мечтать.

Я останавливаюсь, когда слышу, как кто-то прочищает горло. Я поворачиваюсь к входной двери, которую забыл закрыть, и вижу Джози и Оливию, стоящих за сеткой. Джози выглядит слегка обеспокоенной, но в основном удивленной. Оливия выглядит… сбитой с толку. Меня только что застукали за тем, что я, как дурак, танцую в гостиной под группу «Мэггот Тват». Полагаю, мне должно быть стыдно или неловко, но это в каком-то смысле уморительно, поэтому я просто улыбаюсь им в ответ.

Саммер мчится к двери. Ей совершенно точно стыдно и неловко.

Честно говоря, если вы не унижаете своего ребенка перед его друзьями, значит, вы неправильно воспитываете.

Я плетусь на кухню, выключаю музыку, а затем возвращаюсь в гостиную, чтобы поздороваться. Моя пунцовая дочь вешает куртку Оливии.

— Две секунды внутри, а она уже сгорает от стыда. — Я потираю руки в знак победы. — Моя работа здесь закончена.

Джози ухмыляется, перебрасывая волосы на одну сторону.

— Это было… занимательно, — говорит она, наблюдая за моим приближением.

— Ты ведь не хейтишь мои исключительные танцевальные движения? — Я подмигиваю ей, пряча руки в карманы и склоняя голову набок. — Я был само изящество и мастерство.

Она смеется, и это искренний смех, от которого морщится ее нос.

— Танцевальные движения были на высоте, но вот музыкальный вкус сомнительный.

Я улыбаюсь еще шире и стараюсь как можно дольше удерживать ее взгляд, пока она не отводит глаза.

Джози переминается на месте, накручивая локон. Она смотрит на Оливию, которая поправляет сумку с вещами на плече, используя ее для отвлечения внимания.

— Ты будешь вести себя хорошо с мистером Хартом, правда?

Я смотрю на Саммер, вижу, как она открывает рот, чтобы поправить Джози насчет фамилии — и меня охватывает паника.

— Зайка, поставишь воду для спагетти?

Саммер смотрит на меня, затем снова на Джози, закрывает рот и жестом приглашает Оливию следовать за ней на кухню.

Увернулся от этой пули.

Джози с нежностью смотрит ей вслед. Она переводит взгляд на меня, ее выражение лица очарованое.

— Зайка?

— Это прозвище. Просто как-то прижилось.

— Мило… ей подходит. — Джози осматривает комнату и затем спрашивает: — Мне проведут грандиозную экскурсию?

Грандиозная экскурсия по нашему одноэтажному дому площадью в сто квадратных метров, всего с одной ванной, скрипучими полами и паршивым напором воды. Класс. Уверен, к вечеру она влюбится в меня по уши.

— Тут особо не на что смотреть. Уверен, ты останавливалась в гостиничных номерах больше этого.

В глазах Джози появляется такое выражение, что я почти начинаю думать, не обидел ли я ее.

— Знаешь, я не такая.

Я изучаю ее. Ее взгляд пронзителен, как будто ей нужно, чтобы я знал это.

— Не какая?

— Не знаю… — Джози пожимает плечами, поджав губы, словно пытаясь подобрать нужное слово. — Не надменная, наверное. Да, у нашей семьи хороший дом… но меня совершенно не волнует внешний вид или социальный статус. Моя жизнь не всегда была такой.

Интересно.

Почему-то я ей верю.

Саммер возвращается к нам в гостиную и тащит за собой Оливию, направляясь по короткому коридору к своей спальне.

— Моя комната не такая крутая, как твоя, но у меня куча косметики, с которой мы можем поиграть… — Ее голос затихает, когда девочки скрываются в комнате и закрывают дверь.

Мы с Джози одновременно смотрим друг на друга; возникает легкая неловкость, словно мы не знаем, что сказать или делать теперь, когда нас бросили. Она теребит подол своей розовой блузки, одаривая меня улыбкой, граничащей с застенчивостью, а затем опускает голову, спасаясь от моего взгляда.

Я как-то влияю на нее, но пока не хочу быть слишком самоуверенным. Возможно, это всего лишь отголоски нашей последней встречи, когда она открылась мне на подъездной дорожке и поделилась частичкой своего сердца. Старой раной. Когда она показала мне свою татуировку, похожую на татуировку ее первой любви…

И мою.

Я делаю неуверенный шаг вперед, испытывая удачу.

— Как ты?

Джози испуганно вскидывает голову, как будто я попросил ее раздеться догола. В каком-то смысле так и есть. Но не в хорошем смысле.

Не в том смысле, о котором я сейчас думаю во всех подробностях.

Мне нравятся женщины, ясно? Моему мозгу не нужен дополнительный стимул, чтобы переключиться на них.

— О, эм… Я отлично. Все отлично, — отвечает она, заламывая руки. Она понимает, на что я намекаю, и продолжает: — Прости за все это. За драму на вечеринке.

— Не нужно извиняться, — заверяю я ее. — Я не был против.

Джози кивает, бросает на меня быстрый взгляд и опускает глаза на свои руки.

— Я так и не поблагодарила тебя за то, что ты вмешался в кабинете.

Я делаю еще один шаг вперед, вторгаясь в ее личное пространство, и гадаю, отступит ли она, не слишком ли близко я подошел. Не слишком ли я дерзок.

Она остается на месте.

— Повторяю… не стоит, — говорю я. Джози улыбается, глядя на меня снизу вверх, и пока она там, где я хочу, я иду дальше: — Оставайся на ужин.

На ее лице снова появляется удивление.

— О, я не могу. Я ценю предложение, но Бен будет дома через пару часов, и я не хочу, чтобы он волновался.

— Пара часов — это уйма времени, чтобы насладиться привилегией отведать мои всемирно известные спагетти.

— Всемирно известные, да? — Джози весело улыбается. Не думаю, что ее так же легко одурачить, как девятилетнюю девочку.

Я скрещиваю руки на груди и театрально выпячиваю ее.

— О, да. Всемирно известные. Я просто жду, когда со мной свяжутся из «Фуд Нетворк».

— Звучит шикарно, — смеется Джози.

Я ловлю себя на мысли, что мне нравится, как она смеется, и это чертовски меня раздражает, так что я мысленно ругаю себя и жестом приглашаю ее пройти на кухню.

— Пойдем, девочки будут в восторге, если ты останешься.

Выражение ее лица меняется, и я вижу, что в ее голове идет борьба. Я поворачиваюсь и иду на кухню, почему-то зная, что она последует за мной.

Так и происходит.

— Полагаю, теперь я просто обязана это попробовать. Когда ты окажешься на «Фуд Нетворк», я смогу хвастаться, что попробовала твои спагетти первой. — Джози идет за мной, выдвигает стул из-за кухонного стола и садится на него. Затем опирается локтем и подпирает подбородок рукой, наблюдая, как я достаю ингредиенты из кладовки.

Я запинаюсь, глядя на нее, и мысленно возвращаюсь на восемнадцать месяцев назад, когда Катрина сидела на этом самом месте, в этой самой позе. Я помню тот момент как вчера — в основном потому, что это был момент, когда мой мир начал рушиться. Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями, и надеюсь, что Джози этого не замечает.

Она выглядит озадаченной, когда я начинаю доставать свежие овощи из холодильника.

— Ты готовишь их с нуля? — спрашивает она, словно сама мысль об этом сравнима с тем, как если бы я только что обнаружил жизнь на Марсе.

— Что, я не похож на кулинара? — Я приподнимаю бровь, глядя на нее, но моя улыбка игрива.

Джози барабанит пальцами по щеке и медлит, обдумывая то, что собирается сказать. Она на секунду прикусывает губу, а я улыбаюсь ей и возвращаюсь к луку. Я замираю, когда слышу ее слова, настолько тихие, что она могла бы разговаривать сама с собой.

— Ты не такой, как я ожидала.

Я останавливаюсь на полпути к луку, в груди сжимается.

Ее слова задевают меня за живое.

Я строил вокруг себя броню последние полтора года, и всего шесть слов только что пробили в ней дыры. Ничего огромного — скорее проколы от булавок, чем трещина — но это уже что-то. Я оглядываюсь и вижу, что Джози смотрит на меня с тоскливой улыбкой, ее губы того же румяного цвета, что и блузка, и я проглатываю эти странные чувства.

Это заставляет меня чувствовать себя чертовски неуютно.

Мне нужно быстро восстановиться, поэтому я пытаюсь вернуться к нашей беззаботной болтовне.

— Ты имеешь в виду, что ожидала напыщенного мудака с паршивым радиусом разворота, который отстойно готовит? — дразню я. — Мне правда нужно поработать над своим первым впечатлением.

Джози снова смеется, пряча лицо в ладонях.

— Ты никогда не дашь мне забыть об этом, да? — спрашивает она, ее голос приглушен рукой.

Я бросаю спагетти в кипящую воду и смотрю на нее через плечо.

— Ни за что.

Она свирепо смотрит на меня; хотя выражение ее лица добродушное.

— Я имею в виду, ты флиртовал с замужней женщиной, — напоминает она мне.

Мне не нужно об этом напоминать. Я прекрасно осведомлен о своих намерениях. И часть меня хочет сказать: «Сработало. Ты сидишь на моей кухне, пока я готовлю тебе спагетти», но это, вероятно, будет плохим ходом, который закончится тем, что она выйдет за дверь. Вместо этого я подмигиваю ей и начинаю нарезать лук.

— Я не делаю различий. — Мой тон немного кокетливый, немного с намеком, и я снова смотрю на Джози, чтобы оценить реакцию. Выражение ее лица снова меняется, и я вижу, что она колеблется — я забираюсь ей под кожу. Она не защищена от моих тонких заигрываний.

И все же, она замужем.

Существует гребаная бумажка, которая юридически связывает ее с куском дерьма, который ей изменяет.

У меня сложилось впечатление, что Джози Грант — человек чести. В отличие от Катрины, я не сомневаюсь, что она предана этой гребаной бумажке, так что потребуется нечто большее, чем просто флирт и подшучивания, чтобы затащить ее ко мне в постель. Потребуется нечто большее, чем чертовски вкусные спагетти.

Мне нужно повышать ставки. Открыться.

Впустить ее…

Мне нужно почувствовать себя неловко.

11<image l:href="#3"/>

Бенджамин Грант работает допоздна по пятницам.

Наши совместные ужины со спагетти стали уже чем-то вроде традиции. То есть, пока у нас их было всего два, но этого достаточно, чтобы назвать это закономерностью, и, как ни странно, я понимаю, что начинаю ждать их с нетерпением. Думаю, все дело в Саммер и Оливии — в том, как они общаются и хихикают, шепча друг другу на ухо секреты. Их связь неоспорима, и это подкупает.

Сегодня вечером мы сидели за маленьким деревянным столом в моей кухне-столовой и смотрели, как девочки оживляются, рассказывая шутки и истории, как соус от спагетти стекает им на колени, а они смеются до слез. В этом было что-то волшебное. В мое сердце закралась и глубоко укоренилась какая-то врожденная радость, пока я упивался этой расцветающей дружбой, такой чистой, что она заполнила пустоту в моей душе. Время от времени я поглядывал на Джози, которая аккуратно закидывала в рот спагетти, а потом вытирала губы, с таким же восторгом наблюдая за общением девочек. В какой-то момент я отвлекся и уставился на Джози, которая хохотала вместе с нашими дочерьми. Она повернулась ко мне, перехватив мой взгляд. Это застало меня врасплох.

— Что? — спросила она.

В ее тоне слышались одновременно любопытство и восхищение, и это сочетание меня встревожило. Я с жалким смешком покачал головой, не зная, что ответить, и вместо этого сосредоточился на том, сколько раз смогу намотать лапшу на вилку.

Три раза.

После того, как со стола убрано, девочки убегают в спальню Саммер, и Джози начинает мыть мою посуду, пока я переливаю оставшийся соус в пластиковый контейнер. Я изучаю Джози, слегка озадаченный тем, как она закатывает рукава своего дизайнерского свитера и начинает тереть тарелки. Она бросает на меня взгляд, затем смотрит на соус, который стекает по краю из-за того, что я отвлекся. Я опускаю глаза на лужицу томатного пюре, быстро расползающуюся по столешнице, и стону.

Джози хихикает.

— Этот соус слишком хорош, чтобы переводить его впустую, — замечает она, справляясь с многозадачностью куда лучше меня. — Наверное, это нелегально как минимум в трех с половиной странах.

Я не могу сдержать смешок, когда вытираю беспорядок бумажным полотенцем. Затем я смотрю, как она выдавливает моющее средство на губку прямо над обеденной тарелкой.

— Тебе не обязательно мыть мою посуду, — говорю я ей. — Вообще-то, Саммер может на тебя разозлиться. Она обожает это дело.

Удивление мелькает на ее лице, когда она перебрасывает волосы за плечо легким кивком головы.

— Правда? И где мне раздобыть такую же?

Я закрываю крышку контейнера, слегка приоткрывая ее, чтобы выпустить воздух, и прохожу мимо Джози к холодильнику, улавливая аромат гардений.

— На «Этси», наверное, — шучу я, закрывая дверцу холодильника. Я прислоняюсь к нему плечом, засунув руки в карманы, и смотрю на улыбку, тронувшую уголки ее губ. Я наблюдаю за тем, как она моет мою посуду, словно в этом нет ничего необычного. Это нервирует меня. Думаю, все дело в том, что я остро осознаю отсутствие Катрины, наши старые традиции и присутствие другой женщины в моем доме.

Кажется, я скучаю по этому.

Двадцать минут спустя Джози, проверяя телефон, выходит из кухни в гостиную и направляется к входной двери.

— Черт, уже начало восьмого. Бен скоро будет дома. — Она смотрит на меня из-под густых ресниц, ее золотистые глаза светятся. — Спасибо за ужин. Было очень приятно провести время с девочками. — Затем она опускает голову с легким смешком, словно то, что она собирается сказать, звучит нелепо. — У меня нет таких друзей, как ты.

Укол вины пронзает меня. Ее слова, ее движения, то, как она прижимает подушечки пальцев друг к другу и кусает губу… сейчас она уязвима. А я был кем угодно, но только не другом. Я был жестоким, расчетливым и совершенно не похожим на друга, а она этого даже не знает.

Мне нужна секунда, чтобы привести мысли в порядок. Я должен напомнить себе, зачем я это делаю. Я не пытаюсь намеренно причинить боль Джози Грант — нет, я пытаюсь уничтожить ее мужа. Она лишь пешка в моей игре, и я должен это помнить. Я не могу позволить себе чувствовать вину, иначе сложная паутина, которую я сплел, распадется. Мне нужно сосредоточиться на общей картине.

Я с шумом выдыхаю, ненавидя то, как неуверенно это звучит, и перекатываюсь на пятках.

— Да. У меня тоже. — И это правда, конечно. У меня нет таких друзей, как Джози — она единственная, кого я пытаюсь трахнуть, чтобы отомстить ее мужу. — Я так и не устроил тебе грандиозную экскурсию на прошлой неделе, — говорю я, прежде чем она успевает отвернуться. Надо постараться провести с ней как можно больше времени, пока она здесь.

Джози смотрит на дверь, затем снова на меня, решая, что делать. Наконец, она сдается и кивает.

— Хорошо.

Она следует за мной по дурацки короткому коридору, и мы заглядываем в свободную спальню, которая раньше была мастерской Катрины, а теперь служит простой кладовкой. Я показываю ей единственную крошечную ванную комнату с бирюзовыми стенами, переливающейся мозаикой на полу и занавеской для душа с лягушками, которая Саммер кажется уже не такой милой, как раньше. Затем мы останавливаемся у комнаты Саммер. В прошлом году ее розовые стены были перекрашены в королевский фиолетовый, а девчачьи украшения сменились плакатами ужасных групп. Девочки склонились над компьютером Саммер и играют в какую-то игру, в которой я никогда не разберусь. Они даже не замечают, как мы улыбаемся в дверях их легкой дружбе, поэтому мы переходим к последней комнате. Главной спальне.

— Это наша комната, — говорю я, когда мы переступаем порог. Мне приходится остановиться и перевести дух, жалея, что я не могу взять свои слова обратно. Мое тело напрягается, я так сильно стискиваю зубы, что начинает болеть челюсть. — То есть… моя комната.

Блядь. Даже спустя столько времени мне все еще трудно осознать эту концепцию. Катрина, этот дом, эта семья… всегда были «мы».

Джози тактично делает вид, что не замечает оговорки. Она идет впереди меня, смело входя в комнату, которая служит мне еще и кабинетом, и осматривается. Черлидерша Рэйчел поднимает голову, бросая на меня настороженный взгляд, когда Джози подходит к ноутбуку. Он открыт, на экране светится моя рукопись. Помпоны Рэйчел не трепещут в знак радости. Она так же осторожна, как и я — это частная территория.

И все же я привел ее прямо сюда, словно это ее место.

Взгляд Джози скользит по экрану, пока она убирает со лба золотистую прядь волос, освещенную заходящим солнцем, пробивающимся сквозь приоткрытые шторы, и светом от ноутбука — единственным источником света в комнате. Она теребит длинные рукава своего шоколадного свитера, затем смотрит на меня с любопытством в глазах.

— Это твоя новая книга? — интересуется она.

Теперь уже я чувствую себя уязвимым… но, полагаю, так и должно быть, если я хочу сблизиться с ней. По крайней мере, именно это я и твердил себе — что мне придется испытать дискомфорт. И вот мы здесь.

Хотя слово «дискомфорт» сюда не подходит… это больше похоже на посягательство на саму мою душу.

Я ни с кем не делюсь своими историями, как и своим рабочим пространством. Писательство — это больше, чем работа. Это самовыражение, часть меня. Обнаженная часть, особенно когда работа еще не закончена. Мне больно показывать книгу даже редактору до того, как она будет готова к публикации.

Я проглатываю гордость и киваю.

— Да. Я написал только половину. В последнее время у меня творческий кризис. — Разминая заднюю часть шеи, я смотрю, как губы Джози сжимаются, пока она осмысливает мой ответ. Она уважительно отступает на пару шагов к кровати.

— Значит, вот где творится магия, — заявляет она с мягкой улыбкой.

Она имеет в виду мои книги, но, произнося это, садится на край моей постели, и я не могу сдержать озорную улыбку. На моем лице появляется ухмылка. Я киваю и подмигиваю ей, сидящей на кровати.

— Безусловно, магия творится именно там.

Джози улавливает мой не слишком тонкий намек и тут же закатывает глаза, вскакивая с матраса.

— Мерзость.

Но едва заметная улыбка на ее губах выдает ее, как и румянец, заливающий шею.

Персиково-оранжевое свечение из окна отбрасывает полоску света на Джози Грант, словно она только что вышла на авансцену в грандиозном спектакле. О, ирония. Она даже не представляет, какую роль играет прямо в этот момент. Не представляет, что я — режиссер, подсказывающий ей реплики, превращающий ее в персонажа моей извращенной истории мести.

Чувство вины снова всплывает на поверхность, и я подавляю его.

— Скажи это.

Я моргаю. Должно быть, я снова отключился, ушел в свои мысли, и она это заметила.

Проклятье.

До сих пор каждый раз, когда Джози спрашивала об этом, мне приходилось придумывать что-то на ходу — честно говоря, я очень плох в игре «Скажи это».

— Я думал о бывшей жене, — выпаливаю я. Не уверен, была ли это лучшая альтернатива, но я все равно это говорю, и вспышка сочувствия в глазах Джози не остается незамеченной. Да и, пожалуй, это не было абсолютной ложью — горькая правда в том, что я постоянно думаю о Катрине.

— Что случилось? — спрашивает Джози мягким певучим голосом.

Рой ответов жужжит в моей голове, как стая насекомых.

Я не хочу ей рассказывать. И одновременно… хочу.

Какое-то время я просто смотрю, как она смотрит на меня. Давление уродливой правды нарастает внутри, как гейзер, готовый вырваться наружу. Часть меня хочет излить ей душу, разоблачить себя, исповедаться в своих грехах. Я хочу, чтобы она знала правду о человеке, за которого вышла замуж. О монстре, в которого влюблена. Но еще слишком рано. В лучшем случае мы находимся только на середине моей миссии. Может быть, этого было бы достаточно, чтобы она ушла от него, и в этом было бы толика удовлетворения, но для меня этого мало. Сначала мне нужно заявить права на Джози. Мне нужно сделать ее своей.

Мне нужно ударить его по больному.

Таков был план, который Месть впервые прошептала мне на ухо, тот самый, что дал мне цель, заставил переставлять ноги одну за другой, и я буду следовать ему до горького конца.

— Она мне изменяла, — произношу я. — Она изменяла мне месяцами, а я даже не догадывался. — Ярость закипает во мне, когда я даю волю своим чувствам. От собственных слов у меня пересыхает во рту, а в горле встает ком. — Она влюбилась в другого, а я ни черта не подозревал. Она притворялась любящей женой, а сама строила планы, как уйдет от меня к другому. Пока она…

Клянусь Богом, я вижу, как на глазах Джози наворачиваются слезы.

Блядь.

— Мне так жаль, Эван. Ты этого не заслужил, — шепчет она.

Заслужил. Я зацикливаюсь на этом слове дольше, чем следовало бы, делая несколько шагов к тому месту, где Джози стоит у изножья моей кровати. Она не сводит с меня пристального взгляда, в котором сквозит жалость. Отчасти мне хочется, чтобы ей было плохо. Она выбрала мужчину, который так со мной поступил. Она спит с ним в одной постели.

Я останавливаюсь в шаге от нее, мой взгляд скользит по ее лицу, все еще полному печали — печали обо мне. Солнце опустилось ниже на небе, и комната погрузилась в полумрак, но Джози все еще слегка купается в теплом сиянии.

Заслуживает ли она всего этого? Заслуживает ли она быть невинной жертвой?

Конфликт бушует внутри меня, пока она ждет моего ответа, но правда в том, что я понятия не имею, что сказать. К счастью, девичий смех прорывается сквозь туман, и Джози прочищает горло, снова доставая телефон, чтобы посмотреть на время.

— Мне нужно идти, — говорит она, немного растерянная то ли от моей близости, то ли от моего молчания. Затем сдержанно улыбается, изо всех сил стараясь пройти мимо, не задев меня.

Я мог бы сделать шаг в сторону… но не делаю.

Она протискивается мимо меня, и я смотрю, как она уходит, не говоря ни слова.

Я стою в спальне, глядя в пустоту и прислушиваясь к голосам в коридоре. Я слышу, как Джози прощается с девочками, и за ней закрывается входная дверь. Слышу, как Саммер кричит через мою закрытую дверь, что они будет играть в комнате.

Мой ответ звучит словно откуда-то извне, когда я говорю ей, что зайду к ним позже.

Все, о чем я могу думать, это Джози… ее сострадание ко мне. То, как она стояла здесь, такая разбитая из-за меня, такая уязвимая, такая взволнованная моей близостью.

Она не единственная, кто чувствует себя взволнованным. Мне жарко, я расстроен и внезапно чувствую, что мне просто необходимо принять ледяной душ. Не знаю, что мне нужно больше: остудить кипящую ярость, вызванную воспоминанием о предательстве Катрины, или избавиться от сексуального напряжения, которое, кажется, не исчезло из моей спальни даже после того, как Джози ушла. Потом я думаю о том, что Джози возвращается домой к своему ублюдку-мужу, и о том, что он не заслуживает своего идеального мира с прекрасной женой, ведь он украл у меня мой мир…

Да. Пожалуй, остановлюсь на ярости.

Поначалу холодный душ кажется идеальным лекарством. Я раздеваюсь догола и включаю воду, но через пару минут я злюсь так же сильно, как и раньше… только теперь из-за того, что мои зубы стучат, а член пытается спрятаться. Яйца съеживаются, и, видимо, я тот еще слабак, потому что это не помогает.

Вообще.

К черту. Если я все равно буду злиться, то могу с таким же успехом делать это в комфорте. Потянувшись к крану, я включаю горячую воду, позволяя пару смыть гусиную кожу. Наконец мышцы начинают расслабляться, яйца опускаются, и слава Богу за это тоже… это было ужасно.

По крайней мере, мне тепло — но я не менее зол — и теперь я постоянно думаю о том, насколько Джози слепа к тому, что сделал с ней ее муж. Я думаю о том, какой уязвимой она стала со мной в последнее время, и как это мило, ведь я знаю, что у нее есть и другая сторона, которая не позволяет вытирать о себя ноги. Потом я начинаю гадать, какая она в постели. Она податливая и покорная или строптивая тигрица? Я вижу в ней обе стороны и очень хочу это выяснить.

Я беру мыло, намыливаю подмышки, грудь, и к тому времени, как добираюсь до живота, мой член уже наполовину встал. Блядь, мне нужно потрахаться, и мысли о моих планах на Джози Грант делу не помогают. Я тянусь вниз и ласкаю свой член, пока он полностью не пробуждается; вода теплая, и я чертовски возбужден, так почему бы и нет? Может быть, это поможет мне успокоиться, и тогда я смогу немного поработать перед сном.

Я крепко обхватываю ствол, думая о заднице Джози Грант в штанах для йоги. Я отвожу бедра назад, сжимаю головку, затем резко двигаю рукой вперед-назад, представляя задницу Джози Грант без этих штанов для йоги. Моя спина выгибается, и я позволяю голове откинуться назад, широко открыв рот и издав стон в горячую воду, льющуюся мне на лицо.

Да, блядь, мне это было нужно.

Я думаю о другой версии того, как мог бы пройти сегодняшний вечер — версии, где я отвез Саммер к Джози домой на ночевку. Я возвращаюсь к себе и узнаю, что Джози, к моему удивлению, наняла няню и стоит на пороге моего дома. Я в своей комнате, пишу…

Погодите-ка — нет, я прямо здесь, в душе, под теплой водой, думаю о ней. Все разыгрывается так, словно я пишу эротическую сцену в книге:

Она находит запасной ключ, сама входит в дом, идя на звук льющейся воды. Я слишком занят тем, что дрочу, и не слышу, как она открывает дверь в ванную, но краем глаза замечаю, что занавеска в душе шевелится. Моя рука не сбивается с ритма, а голова поворачивается в ту сторону, где за занавеской стоит она. На ней струящееся платье с глубоким вырезом и тонкими бретельками, украшенное крупными красными розами с колючими стеблями. Она не сводит глаз с того, что моя рука вытворяет с моим членом, и я наклоняюсь еще ниже, двигая бедрами быстрее.

Ох… черт. Я не могу сдержать стон, это чертовски приятно. Мои мышцы напрягаются, как и яйца. У Джози отвисает челюсть, когда она разглядывает меня, когда смотрит, как мой мокрый член скользит взад-вперед в моей руке. Этот звук заполняет мои уши, и я хочу заменить эту воду другой влагой. «Сними его», — хриплю я, кивая на ее платье. Ее взгляд медленно поднимается, скользя по ручейкам воды, стекающим по моему телу, пока она не встречается со мной взглядом. Он полон похоти. Желания. Она медленно стягивает бретельки с плеч, делая в точности так, как я ей велю. Моя рука движется быстрее, но я, блядь, не кончу, пока не погружусь глубоко в нее. Ее платье падает, собираясь лужицей у ее ног, мое дыхание прерывается, когда я представляю себе Джози Грант во всем ее обнаженном великолепии. Теперь я тяжело дышу, мое сердце бьется быстрее, все бьется быстрее, и, не сбавляя темпа, я притягиваю ее к себе.

Она хватает меня за задницу одной рукой, вонзая ногти в мышцы, пока другой берет в ладонь мои яйца. Мой член дергается, и блядь, я сейчас кончу — мне нужно кончить, но нет, нет… еще нет…

Мне нужно кое-что другое.

Мне нужна моя гребаная месть, черт возьми.

Джози накрывает мою руку своей, помогая мне дрочить, пока наши губы лихорадочно ищут друг друга. Я целую ее, жестко и страстно, покусывая ее губы и сплетаясь с ней языками. Я крепко зажмуриваюсь и вижу это, чувствую это. Я слышу, как шлепаю себя по члену, ускоряя движения…

Теплое обнаженное тело Джози трется о мое, пока она стонет мне в рот. Ее стон вторит моему, и я мог бы остаться в таком положении навсегда — но речь идет не о романтике, поэтому я отрываюсь от нее и разворачиваю. Ее ладони шлепают по мокрой плитке, и я представляю, как обеими руками прижимаю ее руки к стене, вдавливая наши тела друг в друга.

Она отводит бедра назад, чтобы дать мне доступ, и я почти слышу, как она мурлычет: «Эван, трахни меня… Трахни меня прямо сейчас. Мне нужен твой член внутри меня… Ты мне нужен».

Да. Блядь.

Мой член набухает в моей руке, когда я вталкиваю его в ее тесную киску. Она вскрикивает от удовольствия, и я наслаждаюсь этим звуком. Я поглощен ощущением тесной, горячей киски, принадлежащей Джози Грант. Джози, блядь, Грант — проклятая жена того, кто отравляет мне существование.

Она живет своей жизнью, думая, что у нее счастливый брак, но она так же одурачена, как и я.

Они предали нас, Джози… это наша, блядь, месть.

Месть кружит по моей ванной, как теневой ураган.

Я ненавижу тебя… Я ненавижу тебя… Я ненавижу, блядь, всех вас.

Я двигаю рукой быстрее, оттягивая кожу до самых яиц и обратно к головке, сжимая член так, как сжимало бы меня ее лоно, пока Джози Грант кончает… и кончает… выкрикивая мое имя.

«Трахни меня, Эван. Трахни меня жестче».

Пошел. Ты. Бенджамин. Грант.

Пошел. Ты.

Напряжение сковывает каждую мышцу и каждую вену в моем теле. Ох… блядь… Напряжение становится невыносимым. Мой член набухает так, что вот-вот лопнет, и он действительно лопается. Я стону сквозь зубы, пока мой член пульсирует снова и снова, наполняя Джози до отказа.

Мои бедра дергаются, когда я кончаю прямо в этом гребаном душе, и я открываю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как все утекает в водосток.

Я громко и протяжно выдыхаю, облегчение приходит на смену разочарованию. Боже, как же мне это было нужно…

Наконец позволив напряжению внутри меня отступить, я приваливаюсь к стене душа.

А затем мои мысли начинают путаться. Теперь, когда тело расслаблено, меня снова одолевают вопросы, которые не давали покоя в спальне — вопросы, о которых я предпочел бы не задумываться слишком глубоко, потому что ответ на все эти вопросы — «нет».

Нет.

Не думаю, что Джози заслуживает того, во что я ее втянул… правда не думаю.

Но дело не в том, чего заслуживает она.

Дело в том, чего заслуживаю я.

Пролетает еще одна неделя, листья начинают менять цвет на яркие оттенки желтого и золотого. Прохладный октябрьский воздух наполнен предвкушением вырезания тыкв, катания на телегах с сеном и яблочного сидра.

Да. Черт возьми.

Наступил мой любимый месяц, и это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не сорваться в пропасть и не поддаться собственным личным демонам. Это, ну и моя дочь, конечно.

Ах да, еще шоколадные батончики с арахисовой пастой. Я с нетерпением жду, когда смогу конфисковать их из мешка Саммер с конфетами на Хэллоуин через несколько коротких недель.

Я отменил вечер спагетти, так что, думаю, можно добавить «сохранение традиций» в мою копилку неудач. Но Логан написал мне, что хочет потусоваться сегодня вечером, и, честно говоря, мне нужно развеяться. Я отвез Саммер к Джози и Оливии на их еженедельную ночевку и заберу ее завтра, когда пройдет мое неизбежное похмелье. Бенджамина снова нет в городе, так что, может быть, я придумаю предлог, чтобы задержаться у Джози подольше.

Мы с Логаном стоим на улице возле шумного бара, курим сигареты и треплемся ни о чем. Воздух настолько холодный, что я не могу отличить свое дыхание от струйки дыма, выходящей из ноздрей. Я откидываюсь на потрескавшуюся кирпичную стену, упираясь подошвой ботинка.

— Кажется, я собираюсь попросить ее выйти за меня.

Признание Логана заставляет меня подавиться резкой затяжкой.

— Боже. Ты серьезно? — Не хочу показаться пренебрежительным, но эта новость меня шокирует, и, честно говоря, я думаю, что Логан совершает ошибку. Не в том, что касается Эмбер, конечно, а в том, что касается брака.

К черту брак. Он переоценен.

И бессмысленен.

Логан понимающе усмехается и тушит сигарету носком ботинка.

— Я понимаю, чувак. Знаю, что у тебя был дерьмовый опыт в этом деле, но я без ума от этой женщины, понимаешь? Мне кажется, я буду жалеть всю свою гребаную жизнь, если не предложу ей.

— Черт, — выдыхаю я сквозь стиснутые зубы. Я бросаю взгляд на своего друга и не могу не заметить огонек в его глазах. В них светится любовь, и я слишком хорошо помню это чувство. Я отбрасываю свои необоснованные суждения на этот счет и с теплотой и одобрением смотрю на Логана, хлопая его по плечу и крепко сжимая его. — Что ж, я рад за тебя. Ты же знаешь, я тебя поддержу.

— Еще бы, — улыбается Логан, отталкивая мою руку добродушным ударом. — Ты же знаешь, что будешь моим шафером.

— А как же твой брат? — предполагаю я, слегка нахмурившись.

— Мой брат — мудак. Он может быть посаженым отцом.

Мы оба смеемся и достаем еще по одной сигарете. Между нами повисает довольная тишина, пока я снова смотрю на Логана, в глазах которого все еще стоит этот чертов взгляд. На мгновение я чувствую зависть. Я знаю, что во мне говорит горечь и обида, и он этого не заслуживает.

Мы оба прислонились к стене с сигаретами в руках, в почти одинаковых черных кожаных куртках, и со стороны нас было бы сложно отличить друг от друга. Темные волосы, светло-карие глаза, щетина на подбородке, худощавые, но мускулистые. Только… есть одно большое, бросающееся в глаза отличие.

Логан — влюбленный мужчина, а я — мужчина, тонущий в одиночестве, и этого не скрыть.

Это видно по нашим глазам.

Не так давно, когда Логан и Эмбер то сходились, то расходились, мы с ним были на противоположных местах. Странно чувствовать себя одиноким.

Мужчиной без пары.

Наше молчание прерывается писком моего телефона, оповещающим о новом сообщении. Я роюсь в кармане джинсов и смотрю на экран.

Я вижу, как Логан заглядывает мне через плечо, бесцеремонно суя нос в мои дела.

— Стерва из спортзала? — спрашивает он с явным любопытством и весельем в голосе.

Я открываю сообщение. Это видео, где Джози и девочки поют под фонограмму песню группы «Уан Дирекшен» — и черт побери, я вообще не должен знать название этой группы. Я лучше затушу сигарету о свой лоб, чем когда-либо признаюсь вслух, что знаю эту песню.

Я чувствую, что улыбаюсь, глядя, как они втроем поют в свои расчески, чересчур экспрессивно танцуя в пижамах, наполовину смеясь, наполовину подпевая прилипчивой поп-песне.

Погодите… не прилипчивой.

Я имел в виду ужасной. Даже отвратительной.

Это просто какое-то недоразумение.

— Черт, кто это?

Логан нависает надо мной, не отрывая взгляда от Джози, которая прыгает с девочками, ее медовые волосы падают на лицо, а улыбка такая же широкая, как у меня. Я прочищаю горло и тыкаю Логана локтем под ребра, когда меня пронзает странное чувство собственничества.

— Ты почти помолвлен. Хватит пускать слюни на мой телефон.

— Ты спишь с этой цыпочкой? Она явно птица не твоего полета, чувак. Я впечатлен.

Я ворчу и бросаю на него откровенный взгляд, говорящий «пошел ты».

— Она мама новой лучшей подруги Саммер. Мы познакомились в прошлом месяце в спортзале.

— С каких это пор ты стал завсегдатаем спортзала? И с каких пор ты говоришь «лучшая подруга»? — Логан с жалостью качает головой. — Я теряю тебя, да?

Я отмахиваюсь от него, потому что он меня раздражает, и отступаю на шаг. Я возобновляю видео, которое мне пришлось дважды поставить на паузу из-за утомительных расспросов Логана, и моя улыбка возвращается, когда девочки заканчивают свой танцевальный номер. Расческа Саммер случайно отлетает в другой конец комнаты, и Оливия смеется так сильно, что падает, заставляя Саммер последовать ее примеру. Обе девочки валяются на полу, когда Джози подбегает к камере, приближает лицо и с озорной улыбкой говорит:

— Микрофон-расческа будет существовать вечно.

Она подмигивает и выключает видео.

Я обнаруживаю, что пялюсь в экран, отключившись от реальности и, видимо, все еще улыбаясь, потому что Логан пинает меня по голени, чтобы привести в чувство.

— Я и не знал, что ты с кем-то встречаешься, — говорит он, бросая сигарету на асфальт.

Я засовываю телефон обратно в карман, внезапно ощутив желание выпить чего-нибудь покрепче. Может, виски с колой.

Может, без колы.

— Я не встречаюсь. — Я отмахиваюсь от него, тушу сигарету и поворачиваюсь, чтобы войти в бар.

Я не хочу обсуждать Джози Грант со своим другом. Он бы не одобрил, и это вообще не его собачье дело.

Но я слышу ответ Логана прежде, чем прохожу через двери, и на мгновение замираю, закрыв глаза, стиснув челюсти и решив проигнорировать его.

— А ведь я почти поверил.

12<image l:href="#3"/>

Сейчас час дня, а я все еще чувствую себя так, словно меня ударили по голове бейсбольной битой, потом сбила фура, затем еще одна фура, подхватил торнадо и унес в эпицентр урагана. Казалось бы, в тридцать два года я уже должен был усвоить, к чему приводит чрезмерное употребление алкоголя.

Увы…

Я стою на крыльце Джози с таким видом, словно только что вышел из морга. На руке свежая царапина — я споткнулся о шпалеру, поскользнувшись на ступеньках крыльца. Итак, теперь я страдаю от похмелья и истекаю кровью, а эти чертовы цветы смеются надо мной.

Я уже несколько минут стою здесь, прислонившись лбом к входной двери, и пытаюсь собраться с духом, чтобы войти в дом. Если бы я описывал эту сцену в книге, кто-нибудь распахнул бы дверь, и я ввалился бы в дом прямо в чьи-то объятия. И началось бы веселье.

И тут это действительно происходит.

Только… никакого веселья нет — это полный отстой.

Я никогда не буду описывать эту сцену.

Я пошатываюсь вперед, частично хватаясь за дверной косяк и наполовину падая на Джози, которая отшатывается назад, ее руки смыкаются на моих плечах.

— Эван?

Я быстро нахожу опору и вырываюсь из ее объятий.

— Извини. Я… прислонился. А потом ты… открыла… — Я машу пальцем, как будто это завершает фразу за меня.

— Выглядишь ужасно. Ты заболел?

Я тру ладонью заднюю часть шеи, отводя взгляд.

— Похмелье, — признаюсь я, слегка смущенный.

Она щурится, глядя на меня.

— Так вот почему я получила четыре размытых снимка какого-то мужчины, который принимает странные позы с кием в руках.

Я закусываю губу и прикрываю глаза, размышляя о том, не пора ли мне сваливать. Может, она забудет, что я вообще здесь был. Может, она забудет, что я вообще существовал. Я устало вздыхаю, убираю руку от шеи и провожу ею по лицу.

— Именно поэтому.

— О… — Джози осторожно дотрагивается до моей руки, осматривая боевую рану. — Что тут случилось?

— Твои розы напали, — говорю я ей, указывая в их сторону. Я опускаю тот факт, что ее дом меня раскусил, и, вероятно, я несу наказание.

На ее лице попеременно отражаются веселье и сочувствие. Она кивает в сторону противоположного конца дома, приглашая меня следовать за ней.

— Пошли. Мы тебя подлатаем, а потом я сделаю тебе смузи. Это должно снять похмелье.

Я плетусь за ней на кухню, совершенно не заботясь о неодобрении, которое, как мне кажется, излучают стены.

Судя по всему, у Джози ночь прошла куда лучше, чем у меня; она бодра, полна энергии и практически излучает радугу и солнечный свет Я удивлен, что она не приехала к двери на гребаном единороге. В своем сером платье-свитере она выглядит так, словно оно сейчас ее проглотит, но, думаю, в этом и смысл образа, и должен сказать… это довольно сексуально. Я опускаю глаза, пока она дефилирует передо мной, завороженный манящим покачиванием ее бедер. Я трясу головой и морщусь, когда острая боль напоминает мне о том, какой я придурок.

Ой. Плохая идея, Эван.

Она заходит в ближайший гостевой санузел.

— Мой отец разводил розы, — говорит Джози достаточно громко, чтобы я мог услышать, пока она роется в аптечке. Она возвращается с какой-то мазью и влажной салфеткой. — Он любил шипы не меньше, чем цветы, — продолжает она, обрабатывая мою руку. — Говорил, что именно из-за того, что они могут причинить боль, они становятся еще красивее. Тогда это казалось странным, но теперь я его понимаю. — Джози слабо улыбается с какой-то ностальгической ноткой, и я вдруг осознаю, что она говорит об отце в прошедшем времени.

Я сегодня немного заторможенный.

— Хм, может быть, розы — это не мое, — произношу я, морщась, когда она нажимает чуть сильнее. — Думаю, я предпочитаю красоту без примеси боли.

— Но по-настоящему прекрасные вещи иногда бывают именно такими, не так ли? — Она берет мою другую руку и кладет ее поверх салфетки, давая понять, что я должен держать ее так. — Они могут порезать тебя… могут заставить кровоточить. Но именно так ты понимаешь, что живой.

На мгновение я опешил, мой затуманенный мозг не в состоянии сформулировать ответ. Она явно говорит о вещах более глубоких, чем моя стычка с ее цветами.

— Похоже, жить будешь, — замечает Джози, похлопывая меня по плечу, а затем идет к холодильнику, продолжая выполнять свою миссию «Медсестры Джози». — А теперь давай я приготовлю тот смузи, который обещала.

Я почти уверен, что даже похмельная версия меня может справиться с царапиной, но я не из тех, кто отказывается от внимания привлекательной женщины.

— Смузи, да? С салатом кейл и всякой херней?

Джози начинает доставать зелень из холодильника.

— Да… именно. — Она бросает на меня веселый взгляд исподлобья, разрывая сельдерей. — Ты говоришь как Оливия. Если отбросить ругательства.

Я не уверен, что смогу сейчас безопасно переварить кейл, но решаю не разочаровывать ее. Прислонившись бедром к кухонному острову, я смотрю, как она порхает по кухне, словно какой-то похмельный доктор.

— Похоже, вчера вам было весело. — Я вспоминаю видео и то, как оно заставило меня улыбнуться, согрев мое холодное сердце. — Кстати, спасибо, что прислала то потрясающее выступление под фонограмму. Ты окончательно поставила меня на место по поводу расчески. Больше никогда не буду сомневаться.

Она фыркает, чистя банан.

— Девочки оторвались по полной. Как всегда. — Джози бросает на меня взгляд, не закончив чистить фрукт, и на ее лице расплывается искренняя улыбка. — Саммер — потрясающий ребенок. Ты отлично справляешься, Эван.

Ее комментарий заставляет меня замереть. На мгновение меня поражает тот факт, что никто никогда не говорил мне этого раньше. Я не ищу подтверждения — я люблю свою дочь больше всего на свете и отдаю ей все свое сердце. Я делаю все, что в моих силах, и она потрясающий ребенок. Для меня этого более чем достаточно. Но услышать это… что ж, это чертовски приятно. Я киваю, пока Джози возвращается к нарезке ассорти из фруктов и овощей.

— Спасибо.

— Быть родителем-одиночкой нелегко, — продолжает она. — Я проходила через это. Иногда мне хотелось, чтобы кто-нибудь сказал мне то же самое. Я засыпала в слезах, думая о том, не разрушаю ли я жизнь своей дочери. — Она смеется, но смех у нее невеселый. В нем сквозит самоирония. — Трудно справляться со всем одной.

Я понимаю, что не могу сдержать любопытства. По мере того, как я узнаю ее ближе, я все больше недоумеваю, как такая женщина оказалась с таким придурком, как Бенджамин Грант, и мне очень хочется узнать больше о ее жизни до него.

— У тебя были друзья, чтобы помочь? Семья?

Джози на секунду смотрит на меня, а затем концентрируется на своей задаче.

— Я потеряла родителей, когда была подростком. Моя мать умерла от рака груди, когда я училась на первом курсе, а отец скончался через три года от сердечного приступа. — Она улыбается, но улыбка не затрагивает ее глаз. — Думаю, от разбитого сердца.

Вот дерьмо. Джози за короткий срок потеряла обоих родителей и отца своего ребенка. Меня захлестывает волна сочувствия, и впервые я позволяю себе это чувство. Я не отмахиваюсь от него. Я не игнорирую его. Джози не заслужила всего этого — так же, как не заслужила мужа-изменщика..

Я делаю вдох, опуская глаза и постукивая костяшками пальцев по кварцевой столешнице.

— Мои родители все еще живы, но их на самом деле нет… рядом, понимаешь? Они переехали во Флориду перед рождением Саммер и приезжали навестить ее один раз, когда она была младенцем. Теперь все ограничивается открыткой на день рождения или телефонным звонком время от времени.

Джози откладывает пакет с кейлом и опирается руками на столешницу, уделяя мне все свое внимание.

— От этого мне становится грустно. — В ее глазах читается та же тоска, что и в словах. — Мне жаль.

— Не стоит, — говорю я. — Мне не жаль. Я перестал жалеть об этом давным-давно. — И тут я чувствую себя неловко, потому что у Джози даже нет шанса наладить отношения с родителями… поэтому я выпаливаю первое, что приходит в голову. — Так ты держишь все эти розы из-за отца?

— Изначально да. Они до сих пор напоминают мне о нем — о том, как тщательно он обустраивал свой сад, подбирая каждую розу по какой-то особой причине… — Ее взгляд становится рассеянным. — Но со временем они стали значить для меня нечто большее.

Я вопросительно приподнимаю брови, но она больше не обращает на меня внимания.

— Да? И что же?

Губы Джози растягиваются в улыбке, столь же далекой, как и то место, куда унесли ее воспоминания. Она кусает губу, предаваясь ностальгии.

— Адам, — выдыхает она в тишину, и внезапно я чувствую себя незваным гостем в чем-то очень личном. Я снова смотрю на свою руку, прикрытую салфеткой, под которой почти остановилось кровотечение. — Прости, — бормочет она, возвращаясь в настоящее, ее взгляд скользит вниз по моей руке и останавливается на татуировке. Он задерживается там на мгновение, прежде чем встретиться с моим. — Розы — это то, благодаря чему я познакомилась с отцом Оливии. Его звали Адам. Он подрабатывал на летних каникулах в садовом центре. Это произошло через год после того, как я потеряла отца. У нас с папой был такой ежегодный ритуал. Мы ездили по местным питомникам и вместе выбирали новую розу. И вот, летом после его смерти, я проезжала мимо одного из них и не удержалась, остановилась. Я думала, что справлюсь.

— Но это оказалось сложнее, чем ты думала, — догадываюсь я, заметив, что она снова погружается в мысли.

Она делает глубокий вдох.

— Я разрыдалась прямо посреди клумбы с розами, — говорит она на выдохе. — Адам был тем, кто нашел меня, сидящую на земле рядом с кустом плетистой розы, рыдающую. — На ее лице отражается легкая сентиментальность, смешанная с меланхолией. — В то время это было просто ужасно. Мы оба были просто подростками, и он не знал, что делать с плачущей девчонкой, преградившей ему путь, когда он проходил мимо со шлангом, но он отвел меня в комнату отдыха для персонала и помог прийти в себя. В следующий раз я вернулась в этот садовый центр уже ради него.

В ее глазах появляется теплота, и мне хочется коснуться ее лица, поэтому я сжимаю руку, которой придерживаю салфетку, и короткий укол боли возвращает меня в реальность.

— Невероятный способ познакомиться.

— В итоге он купил мне тот куст роз, возле которого я разрыдалась. Я пересадила его, когда переезжала… всегда держала при себе. На самом деле, это та самая роза, которая «напала» на тебя у входа, — смеется Джози.

Жуткий холодок пробегает по моей спине; очень надеюсь, что это не имеет ничего общего с призраком дома.

Я отмахиваюсь от этой мысли, а она пытается стряхнуть с себя тяжесть момента.

— У тебя есть братья или сестры? — спрашивает она, внезапно меняя тему.

— Нет. А у тебя?

— Сестра. — Джози делает паузу, словно решая, стоит ли говорить дальше. Со вздохом она приподнимается на руках. — Кэрри. Она живет в Эпплтоне. Именно из-за нее у меня был плохой день, когда ты со мной познакомился.

Я склоняю голову набок и внимательно смотрю на нее. Мне всегда было интересно, но я не решался спросить. Может быть, мне было все равно.

Но теперь это не так.

— Вы не ладите? — интересуюсь я.

— Как раз наоборот. Мы очень близки. — Джози кусает губу, опуская глаза на столешницу. Она заправляет волосы за ухо, обнажая золотую серьгу-кольцо, которая покачивается у ее щеки. — У нее диагностировали рак груди… снова. Она была в ремиссии четыре года, так что это стало своего рода шоком.

Боже. Сейчас точно не время рассказывать ей о внеклассных занятиях ее мужа.

— Черт, — это все, что я могу выдавить.

— Да.

Джози продолжает суетиться на кухне, собирая ингредиенты и складывая их в какой-то блендер. У меня нет ничего крутого, кроме машины, так что я понятия не имею, как сейчас называют блендеры богачи. Но выглядит он как блендер на стероидах.

— Я хочу сказать, что если кто и может справиться с этим, так это Кэрри, — продолжает Джози. — Она мать двух непоседливых близнецов, по сравнению с которыми «кризис двухлетки» — это поездка в Диснейленд. — На ее губах появляется улыбка, когда она наливает в устройство органическое миндальное молоко. — Еще один курс химиотерапии для нее — раз плюнуть.

Я присаживаюсь на ближайший стул, опираюсь локтями на остров, скрещиваю пальцы и останавливаю взгляд на Джози. Не понимаю, как человек может переживать трагедию за трагедией и при этом не сдаваться. Для этого нужна особая стойкость и сила духа, которых у меня уж точно нет.

Мы слышим девочек еще до того, как они появляются из-за угла. Оливия говорит что-то об аниме, и как раз в этот момент Джози включает блендер, звук которого скрежетом отдается в моей голове. Саммер зажимает уши руками и подбегает ко мне с выражением ужаса на лице.

— Пап! — кричит Саммер, перекрикивая пронзительную какофонию звуков, издаваемых блендером, в котором взбивается похмельный сок. — Звучит в точности как твоя ужасная музыка!

Я смеюсь над этим, притягивая ее к себе на колени с дразнящим рыком.

— Возьми свои слова обратно, или ты наказана на три недели, — говорю я ей на ухо.

Она визжит, вырываясь из моей хватки.

— Я говорю только правду!

Джози выключает блендер, приподнимает крышку и осматривает содержимое.

— Черт, нужно больше жидкости, — бормочет она, направляясь к холодильнику.

Саммер вприпрыжку подходит к блендеру, рассматривая зеленую жижу.

— Так круто, — говорит она, ее пальцы тянутся к кнопкам.

Джози оборачивается, несколько секунд осмысливает происходящее, а затем бросается туда, где стоит Саммер.

— О, милая, крышка не…

Слишком поздно.

Я бросаю салфетку и вскакиваю со стула ровно в тот момент, когда содержимое блендера вылетает через верх, обдавая Джози и Саммер брызгами, словно в сцене из фильма «Изгоняющий дьявола». Джози спешно пытается его выключить, и на мгновение воцаряется оглушительная тишина, пока они смотрят на свою одежду, покрытую кейловой рвотой.

Затем Оливия начинает хихикать, а из меня одновременно вырывается смех. Мы все смотрим друг на друга с комичным ужасом.

Первой подает голос Саммер, переводя свои огромные, полные смятения глаза на Джози.

— Мне так жаль.

— Я принесу тебе переодеться, — предлагает Оливия сквозь хихиканье и мчится к лестнице.

Джози, наконец, разражается приступом хохота, словно только сейчас осознав произошедшее. Ее платье-свитер покрыто зелеными пятнами, а склизкие куски банана падают на пол. Она сгибается пополам, ее смех усиливается, она хватается руками за живот. Я приближаюсь к месту преступления с улыбкой, такой же яркой, как неоновая слизь, и тянусь за бумажными полотенцами, чтобы начать вытирать столешницу.

Джози берет себя в руки и выпрямляется, встряхивая руками и с энтузиазмом вздыхая.

— Пойду быстренько переоденусь, — говорит она.

— Мне правда очень-очень жаль, миссис Грант, — повторяет Саммер. Я снимаю нитку сельдерея с ее волос, отмечая, что моей дочери определенно досталась основная часть удара.

— Это была просто случайность, — настаивает Джози, весело поглядывая на меня. — Сейчас вернусь.

Оливия проносится мимо матери с новой одеждой для Саммер и бросает ее на кухонный остров.

— Ты похожа на Кермита, — показывает пальцем Оливия, продолжая смеяться. Затем она поворачивается ко мне и говорит: — У мамы есть полотенца в прачечной. Мы можем помочь убрать кухню.

Я воспринимаю это как сигнал к действию и отправляюсь за полотенцами. Я смутно помню, где находится прачечная, поэтому почти бегу по коридору, сворачиваю за угол и прохожу мимо кабинета в совмещенную с прачечной гардеробную.

Шикарный дом. У нас есть только стиральная машина и сушилка, которые можно смело назвать винтажными, спрятанные в жутком, недостроенном подвале.

Я врываюсь в прачечную за полотенцем, без раздумий толкаю дверь и тут же замираю на месте, услышав чей-то вздох.

Джози стоит там, ее губы приоткрыты от шока, волосы наэлектризованы, словно она только что стянула платье через голову. На ней только бюстгальтер, трусики и выражение крайнего изумления.

Мы оба замираем на месте.

Я не могу заставить себя отвести взгляд от ее частично обнаженной груди, облаченной в черное кружево. Ее талия узкая, изгиб бедер идеально пропорц…

Боже, почему я все еще стою здесь?

Я с трудом сглатываю, мой взгляд снова поднимается к ее глазам. Волна жара окатывает меня, сосредотачиваясь в области, которую нельзя беспокоить в текущей ситуации. Видения того, как я жестко трахал ее в своем душе, дроча член в приступе похоти, лишают меня дара речи, и я возбуждаюсь еще сильнее. Теперь эти образы намертво врезались мне в память и будут всплывать всякий раз, когда я решу подрочить на Джоз…

Черт. Лежать. Возьми себя в руки.

Я направляю эту мысль к своему стремительно твердеющему члену.

Выражение лица Джози, несомненно, отражает мои собственные чувства, и, осознав это, я трясу головой, чтобы прийти в себя.

— Черт… извини.

Обретя дар речи, я отступаю назад и закрываю дверь, не уверенный, чего во мне больше — неловкости или возбуждения, и с трудом делаю судорожный вдох, который застревает в горле.

Что ж, блядь.

Мне требуется минута, чтобы прийти в себя. Я не могу в таком виде зайти на кухню, но и стоять здесь, у двери в прачечную, когда Джози по ту сторону, тоже не могу. Я прижимаю ладонь к паху, пытаясь унять эрекцию. Считаю до восьми. Вспоминаю, как в семь лет случайно застал бабушку Линн совершенно голой.

Мой член отвечает «пошел ты» и тут же опадает.

Наконец, я заставляю свои ноги двигаться и возвращаюсь на кухню без полотенца, но с очень яркой визуализацией Джози Грант в нижнем белье.

Это лишь укрепляет мою решимость увидеть больше.

Я шумно выдыхаю. Не могу перестать задаваться вопросом, почему она не накричала на меня и не выгнала, инстинктивно не прикрылась и не отчитала за бесстыдное разглядывание. Она просто смотрела на меня с нечитаемым выражением в глазах.

Должно быть, из-за шока.

— А где полотенце?

Оливия и Саммер таращатся на меня, пока я одной рукой чешу затылок, а другой нервно похлопываю себя по бедру.

— Нет полотенец. Полотенца закончились.

Оливия морщит нос.

— Как?

— Вот.

Я оборачиваюсь и вижу, как Джози бесшумно подходит сзади со свежим полотенцем, в чистой одежде и с румянцем, покрывающим скулы. Проходя мимо, она избегает моего взгляда, и я прикусываю язык, не зная, как реагировать на эту тревожную неловкую ситуацию. Я решаю пока отложить этот вопрос и помогаю убрать остатки смузи..

Мы с Джози опускаемся на пол кухни, пока Саммер протирает столешницу, а Оливия моет блендер. Я бросаю взгляд на Джози, которая в этот момент смотрит на меня, и мы почти мгновенно отводим глаза. Я не решаюсь снова посмотреть на нее, встаю и выбрасываю бумажные полотенца в мусорное ведро.

Фух.

Девочки заканчивают работу и поднимаются по лестнице в комнату Оливии, оставляя нас с Джози наедине с неизбежным разговором. Мне почти хочется умолять их остаться, чтобы они спасли меня от этого неловкого момента, но я отпускаю их и быстро пытаюсь придумать, что сказать.

— Я, эм…

— Да, так что…

Джози улыбается, когда мы говорим одновременно, и я испытываю облегчение, потому что, кажется, меня все-таки не собираются бить по лицу или отчитывать.

— Мне правда очень жаль, — говорю я, слова вылетают вместе с неловким смешком. — Я думал, ты поднялась переодеться в свою комнату. Оливия сказала взять полотенце из прачечной.

Я решаю вообще не упоминать о том, что глазел на нее. У меня буквально нет оправданий, кроме того, что я мужчина, а она была практически голой, и, черт возьми, почему она так хорошо выглядит без одежды? Я отбрасываю эти мысли, пока мне не пришлось объяснять еще больше.

И теперь мне нужно постараться перестать представлять ее голой. Снова.

Тихо, парень.

Джози прижимает подбородок к груди, прикусывает нижнюю губу и цепляется руками за край столешницы, как за спасательный круг. Она издает такой же странный, хриплый смешок и смотрит на меня.

— Все в порядке. На самом деле ничего не было. — Ее улыбка становится шире, но румянец уже разлился по щекам и шее. — Ты ведь не против?

Я цепляюсь большими пальцами за шлевки джинсов и прислоняюсь к кухонному островку.

— Я совершенно не против. Я даже не понимаю, о чем ты. Эй, разве ты не собиралась сделать мне смузи? — Я улыбаюсь ей, чтобы снять напряжение, и вижу, как она расслабляется.

Как оказалось, Джози действительно делает мне еще один смузи, и я ей за это благодарен. Он на вкус не такой отвратительный, как я ожидал, и дает мне заряд бодрости, снимая похмелье, прямо как и предсказывала Джози. Допив, я споласкиваю стакан, и тут Джози дергает меня за рукав футболки, привлекая внимание.

Она стоит так близко.

Я думал, все будет более неловко, даже после того, как мы договорились забыть об инциденте… но она стоит так близко.

— Как твоя рана? — Она слегка проводит пальцами по царапине, и я очень надеюсь, что моя кожа не покроется мурашками или не выдаст какую-нибудь еще более постыдную реакцию.

— Я уже помазал мазью. Ты была права — я все-таки буду жить.

— Хорошие новости. — Джози натянуто улыбается, убирает руку и кивает в сторону лестницы. — Ну что ж… раз нам не нужно ехать в отделение неотложной помощи, иди за мной.

В ее глазах пляшет озорной огонек, разжигая мое любопытство. Поднимаясь по лестнице, я понимаю, что она ведет меня в свою спальню, и меня захлестывают неуместные мысли. Мысли, касающиеся Джози в ее нижнем белье, затем мысли, касающиеся Джози без нижнего белья, а затем и другие вещи, которые, вероятно, запрещены в различных частях света.

Боже, помоги мне… если это не прекратится, мне придется отлучиться в туалет.

Очевидно, я витал в облаках, пока шел в ее комнату, потому что, когда я моргаю, возвращаясь к реальности, Джози сидит на кровати с гитарой в руках. Она все еще полностью одета, что, признаюсь, немного разочаровывает, но теперь я заинтригован по-другому. Я улыбаюсь, когда ее пальцы пробегают по струнам, издавая знакомый мелодичный звук.

Звук, по которому я чертовски скучаю.

Джози смотрит на меня из-под длинных ресниц, выглядя робкой лишь на миг.

— Адам научил меня играть, — с грустью говорит она, перебирая струны наманикюренными пальцами. Она выглядит задумчивой, пока играет, и даже немного потерянной. Меланхоличной. Она переносит вес на кровати, делает вдох, а затем начинает петь. — «Джози уехала в отпуск далеко-далеко…»

Наши взгляды встречаются, и она морщит нос, а на ее лице появляется улыбка. В ней чувствуется какая-то игривая невинность. Она беззащитна и открыта… но при этом находится в своей стихии. Я не знаю, как реагировать на происходящее, поэтому просто наблюдаю за ней, прислонившись к дверному косяку. В ее голосе есть что-то притягательное, и я стараюсь не дать этому просочиться сквозь мои каменные стены. Я не могу этого допустить — что бы это ни было, я не могу позволить этому разрушить то, что я с таким трудом выстраивал. Я чувствую, что она все ближе…

«Так близко», — шепчет Месть.

Улыбка Джози немного меркнет, у нее появляется новый взгляд, честный и искренний. Почти гипнотический. Я никак не могу отвести глаза, и это меня злит. Это… сбивает с толку. Возникает желание сбежать.

Но я просто стою там.

Наконец Джози закрывает глаза, и это приносит облегчение. Теперь я могу слушать, не ощущая на себе тяжесть ее пристального взгляда. Она заканчивает песню, обрывая ее на полуслове, и снова улыбается, скромно опуская голову. На ее щеках появляется легкий румянец.

Я думаю, что, наверное, должен что-то сказать, но не могу подобрать ни слова.

— Пожалуйста за этот импровизированный концерт, — дразнит она, нарушая тишину. Этому я тоже рад. — Чаевые приветствуются.

Я тихо смеюсь, проводя рукой по задней части шеи и почесывая затылок.

— Что ж, кажется, я забыл наличные, — наконец отвечаю я, стряхивая с себя это странное ощущение. — Так что единственный совет, который я могу дать — возможно, тебе стоит подумать о выступлениях на публике. Ты очень талантлива.

Она улыбается, с нежностью глядя на гитару, прежде чем ее взгляд поднимается к стене и останавливается на картине с розой — той самой, с поэтично-депрессивной пословицей. Джози минуту разглядывает ее, ничего не говоря. Затем кладет гитару рядом с собой на кровать, выдыхает…

И на этом все.

Мы спускаемся вниз, момент проходит. Все идет своим чередом, через полчаса я забираю Саммер, и мы отправляемся домой.

Но момент на самом деле не проходит.

Он задерживается. Он преследует меня.

Забравшись в постель этой ночью, я не могу уснуть. Что-то дергает меня, заставляя подняться, и тянет к рабочему столу в другом конце комнаты. Час ночи, Саммер крепко спит в комнате напротив, но мой разум не знает покоя, переполненный нетерпением.

Я сажусь за ноутбук, включаю его, а затем открываю рукопись, к которой не притрагивался неделями. На моих губах появляется улыбка, когда я кладу пальцы на клавиши, наслаждаясь их знакомой мягкостью.

Я делаю глубокий вдох.

А затем… пишу.

13<image l:href="#3"/>

Идеальный день для фермерского рынка.

Октябрьский полдень выдался теплым, температура держится около 15 градусов тепла на фоне безоблачного неба, и это одна из последних недель, когда наш любимый открытый фермерский рынок будет работать в этом сезоне. Обычно мы вдвоем с Саммер закупаемся свежими продуктами для вечера спагетти и грызем сладкую воздушную кукурузу, но в этот раз нас пригласил Логан. Он сказал, что Эмбер давно просит его сводить ее на рынок, а погода как раз подходящая.

Я сижу за ноутбуком, ожидая возвращения дочери из школы, когда всплывает сообщение в «Фейсбуке» от Джози. Прошло четыре дня с тех пор, как я видел ее — четыре дня с того адского похмелья, катастрофы со смузи и незабываемой встречи в прачечной.

Но прошло и четыре дня с тех пор, как я впервые за полтора года почувствовал искру жизни вне времени, проведенного с дочерью.

Наконец-то… что-то кроме слепой ярости, ненависти и горечи.

Легкое касание истинной радости.

Прошло четыре дня с тех пор, как я снова смог писать.

Я даже не знаю, с чего начать объяснять это, и не хочу об этом думать, но это выбило меня из колеи. Я открываю сообщение от Джози.

ДЖОЗИ:Вечер спагетти в пятницу?

Я улыбаюсь, набирая ответ.

Я:Повышаю ставки со спагетти до похода на фермерский рынок сегодня вечером.

ДЖОЗИ:О-о-о. Расскажи подробнее.

Я:Там есть продавец вина. Он дает бесплатные образцы.

ДЖОЗИ:ПРОДАНО.

Я:Ха. Тебя слишком легко уговорить:) Мы встречаемся там с моими друзьями в 5. Могу заехать за вами, с парковкой там просто кошмар.

ДЖОЗИ:Звучит отлично. Оливия приезжает на школьном автобусе около 4. Ты не будешь против, если Бен поедет с нами?

Я против. Абсолютно, блядь, против.

Я:Вовсе нет.

ДЖОЗИ:Я спрошу его. Это не совсем в его стиле, но не хочу, чтобы он чувствовал себя обделенным.

Я сомневаюсь, задавать ли следующий вопрос, но все же решаюсь.

Я:Он же нормально относится к тому, что мы так часто проводим время вместе? Просто хочу убедиться, что он не подумает ничего плохого.

Ничего плохого… если бы он только знал.

Я задерживаю дыхание во время долгой паузы, и наконец Джози начинает набирать текст. Я вижу, как маленькие прыгающие точки исчезают и появляются снова несколько раз.

ДЖОЗИ:Спасибо, что спросил. Бен не такой, и он знает, что мы просто друзья. Кроме того, он очень хочет, чтобы ты скоро пришел к нам на ужин. Думаю, он заинтригован твоей писательской карьерой.

Бен «не такой». Старина Бен. Настоящий, блядь, идеальный муж. Не могу перестать задаваться вопросом, как он может быть абсолютно спокоен, когда я трусь вокруг его жены — потому что, будем честны, я не урод. В этом плане у меня все довольно неплохо. Не могу представить, чтобы даже самого невозмутимого мужа не напрягал кто-то вроде меня, проводящий так много времени с его женой.

Должно быть, приятно быть таким самоуверенным — не нужно волноваться о том, что жена бросит вас ради менее привилегированного татуированного писателя. Или, может быть, он слишком занят тем, что спит с женами других мужчин, чтобы замечать это.

Я стискиваю зубы и отправляю ответ Джози.

Я:Супер. Просто решил уточнить. Увидимся в 5:)

Все, что мне остается, — это уповать на то, что у Бенджамина Гранта сегодня вечером найдутся дела поважнее.

У Бенджамина Гранта есть дела поважнее на этот вечер.

Я стараюсь не показывать облегчения, когда Джози сообщает мне об этом, пока они с Оливией усаживаются в мой «Мустанг».

— Какая… жалость. — Я почти давлюсь своими словами. — Может быть, в другой раз. — Услышав щелчки ремней безопасности, я завожу двигатель и срываюсь с места по тихой улице, ловя на себе осуждающий взгляд какой-то Карен из тупика. Возможно, я и не заметил знак ограничения скорости, но я купил «Мустанг Джи-Ти» не просто так, и я почти уверен, что ехать 40 километров в час — это жестокое обращение с двигателем.

Я смотрю на Джози, чьи волосы развеваются от ветра из приоткрытого окна, и не могу не заметить странное выражение ее лица — немного мечтательное, может, даже романтичное. Она опускает стекло ниже и высовывает руку, позволяя ветру играть с ее пальцами в каком-то шутливом танце. Я перевожу взгляд с Джози на дорогу и обратно, задаваясь вопросом, о чем она думает. Это был бы идеальный момент для игры «Скажи это», но она так погружена в свой личный мир, в какое-то магическое место, куда она сейчас отправилась, что у меня не хватает духу ее отвлекать.

До соседнего городка Грейслейк ехать пятнадцать минут. Мы с Джози мало разговариваем в дороге, но это не неловкое молчание — нет, оно довольно умиротворяющее. Мы поглощены разговором, доносящимся с заднего сиденья. Там шутят о школьных буднях, обсуждают предстоящий Хэллоуин и костюмы Саммер и Оливии, и смеха там больше, чем может выдержать мое сердце. Я не привык к таким моментам. Мое сердце было заморожено больше года… покрыто льдом. Но я чувствую, как лед тает — медленно, едва заметно, — и мне бы хотелось привыкнуть к этому ощущению.

Мне удается найти хорошее место для парковки, и мы выходим на оживленную, перекрытую для движения улицу. Запах попкорна с маслом дразнит меня, пока Джози сдвигает солнцезащитные очки на волосы и осматривает происходящее.

— Вау, это здорово. Мы никогда не были на этом рынке, — говорит она, любуясь рядами необычных прилавков. В лучах солнца ее волосы переливаются всеми цветами радуги, и я впервые замечаю в них красные, золотые и желтые оттенки.

Осенние листья, — подсказывает мой разум. Вот что они мне напоминают.

Затем я мысленно пинаю себя за то, что сравнил волосы Джози Грант с гребаными осенними листьями, списывая это на проснувшегося во мне писателя.

— Эван!

Я смотрю налево и вижу, как Эмбер отчаянно машет мне рукой у винной лавки. Ничего удивительного. Мы пробираемся сквозь толпы семей, собак и огромных детских колясок, которые, слава Богу, мне больше не нужно таскать за собой. Саммер бежит впереди нас, вцепившись в руку Оливии и таща ее за собой.

— Тетя Эмбер! — кричит Саммер. Эмбер забавно подпрыгивает на обеих ногах, ставит на пол бутылку вина и крепко обнимает Саммер.

Мы с Джози идем следом, и я замечаю Логана у соседней лавки, заказывающего непристойное количество пончиков с яблочным сидром, за что я его не виню. Эти штуки просто восхитительны, и я планирую конфисковать один при первой же возможности. Я улыбаюсь, когда Эмбер бросается ко мне, прыгая в мои объятия и чуть не сбивая с ног. Она агрессивно ерошит мне волосы своими татуированными пальцами в ту же секунду, как ее ноги касаются земли.

— Ты отращиваешь волосы, — произносит она. — Очень сексуально. Я постоянно говорю Логану, чтобы он отпустил волосы подлиннее, но он не слушает. — Она поворачивается к Джози с хитрой улыбкой и шепчет: — Мужчины нас никогда не слушают.

На лице Джози отражается смесь любопытства и недоумения, пока она пытается понять, что это за дерзкая брюнетка. Я не подумал о том, чтобы подготовить ее к встрече с Эмбер.

— Я Джози, — произносит она наконец, протягивая руку.

— Эмбер. А вы двое..? — Эмбер переводит палец с Джози на меня, молча спрашивая, вместе ли мы.

— Мы друзья, — отвечает Джози, разглаживая ткань своего черного комбинезона с подсолнухами. Она деликатно откашливается и теребит обручальное кольцо. — Наши дочери подружились в парке в прошлом месяце, и теперь они не разлей вода.

Эмбер медленно и нарочито кивает, ее взгляд скользит по мне и задерживается.

Логан незаметно подходит к ней сзади и обнимает ее за талию, в другой руке у него пончики, которые он только что купил. Эмбер восторженно взвизгивает, слишком бурно реагируя на подарок и привлекая внимание прохожих.

Она слишком бурно реагирует на все. За это мы ее и любим.

— Черт, я люблю тебя! — говорит Эмбер, поворачиваясь к нему и крепко целуя в губы.

Я смотрю на Джози, которая наблюдает за этой сценой с улыбкой на губах. Прежде чем я успеваю что-то сказать, Логан подходит ко мне и бьет меня кулаком в плечо так сильно, что я отшатываюсь. Я отвечаю ему тем же.

Он смеется, затем переключает внимание на Джози.

— Эй, я тебя знаю.

Из моего горла вырывается стон, я качаю головой, наблюдая, как брови Джози сходятся на переносице.

— Видео, — вмешиваюсь я. — Он видел видео, которое ты прислала мне в пятницу, где вы поете ту песню «Уан Дирекшен». Ты могла бы узнать Логана по его модельным позам с кием.

Джози смеется, уловив отсылку.

— А-а, точно, — кивает она. — Я должна была догадаться. — Она протягивает руку с широкой улыбкой. — Иногда я откликаюсь на Джози.

— Логан, — представляется он, пожимая ей руку и многозначительно подмигивая мне.

Я бросаю на него сердитый взгляд, почти провоцируя его что-нибудь сказать.

Эмбер приседает перед Саммер и Оливией с оживленной улыбкой.

— Девочки, хотите устроить танцевальную вечеринку? У меня есть пара крутых песен на примете, которые я могу попросить поставить.

— Да! — кричат девочки в унисон, их хвостики подпрыгивают в такт.

— Если мы вам понадобимся, мы будем отплясывать там, — говорит нам Эмбер, беря девочек за руки. Затем она кивает головой на Логана. — Бойфренд! Идем, — добродушно приказывает она.

Джози смеется, перебрасывая волосы на одну сторону, пока компания направляется к большой площадке с хулахупами, мыльными пузырями и диджеем. Она смотрит на меня так, словно ждет моего следующего шага, но я вдруг представляю ее обнаженной и задаюсь вопросом, знает ли она, что я думаю о ней без одежды. Мои ноги словно приросли к липкому асфальту.

— Вина?

Джози пробивается сквозь мои мысли с приподнятой бровью, и я чешу голову, согласно кивая. Мы проходим несколько шагов к винной лавке, где представлен ассортимент домашней сангрии и десертных вин на пробу. Она ловит мой взгляд и широко улыбается, похожая на ребенка в рождественское утро.

Мужчина за прилавком кивает в знак приветствия, пока мы рассматриваем ассортимент. Я указываю на малиновое вино в тонкой бутылке, вспоминая сладкий и крепкий вкус.

— Попробуй это, — рекомендую я. — Там бренди. Идеально для того, чтобы выпить на ночь.

Глаза Джози загораются, когда она смотрит на мужчину, словно он какая-то винная фея.

— Можно мне попробовать это?

Мужчина выдает нам мини-эссе о вине, наливая образец в крошечный пластиковый стаканчик. Джози берет его пальцами и откидывает голову назад, проглатывая бордовую жидкость одним глотком, а затем поворачивается ко мне с сияющим одобрением взглядом.

— Вкусно? — спрашиваю я с улыбкой, уже зная ответ.

Она с энтузиазмом кивает, и я смотрю, как кончик языка скользит по ее губам и слизывает оставшиеся капли.

— Боже, да, — отвечает она и снова поворачивается к мужчине. — Я возьму три бутылки, пожалуйста.

Джози собирает свои покупки, и мне в голову приходит идея, пусть и не самая блестящая. Но я чувствую себя озорным и немного дерзким, поэтому беру ее за запястье и тяну к своему «Мустангу». Я слышу, как она смеется, догоняя меня, а потом отпускаю ее руку, и мы идем рядом.

— Куда мы идем? — спрашивает она с улыбкой, покусывая нижнюю губу.

Я не отвечаю, пока мы не доходим до моей машины, и только тогда приглашаю ее сесть внутрь. Я достаю с заднего сиденья две бутылки с водой, которые взял с собой, откручиваю крышки и выливаю воду на тротуар.

— Не думаю, что это законно, но живем-то мы только раз, верно? — Я широко улыбаюсь, и моя улыбка становится еще шире, когда я замечаю огонек понимания в ее глазах.

Джози вытаскивает одну из бутылок из коричневого бумажного пакета и протягивает мне, пытаясь подавить смешок.

— А тебе не нужен штопор?

Я, конечно же, готов к этому вопросу, поэтому тянусь через ее колени к бардачку. Моя рука задевает ткань ее комбинезона, и я чувствую, как она напрягается от контакта, но не отодвигается. Я роюсь внутри, пока не нахожу штопор, затем отстраняюсь, размахивая им в воздухе, как трофеем.

Джози игриво и в то же время жалобно качает головой.

— Я даже спрашивать не буду.

Разливая вино по двум пустым бутылкам из-под воды, я стараюсь не пролить ни капли. Я протягиваю бутылку Джози, и она явно впечатлена, поэтому я дьявольски поигрываю бровями. Она оглядывается по сторонам, высматривая возможных свидетелей, затем расслабляется и берет бутылку.

— Оно и правда хорошее, — говорит Джози, слегка морщась от резкого вкуса и заправляя прядь волос за ухо.

Она украдкой бросает на меня взгляд, пока я улыбаюсь, не отрывая губ от горлышка бутылки. Я решаю, что мне даже нравится пить малиновое вино в своем «Мустанге» с Джози Грант посреди фермерского рынка.

Я отбрасываю эту мысль.

— Идем, — говорю я ей, открывая свою дверь и давая знак кивком головы. — Пойдем посмотрим на танцевальную вечеринку.

— А как же..? — Джози смотрит вниз на свое наполовину выпитое вино.

Моя ухмылка намертво приклеена к лицу.

— До дна.

Она прищуривается, обдумывая предложение, а затем запрокидывает голову и залпом допивает свой напиток. Я делаю то же самое, и это не так-то просто, учитывая, что в вине целых семнадцать процентов алкоголя, но я справляюсь, качая головой и смеясь, несмотря на жжение в горле. Я все еще посмеиваюсь, когда встаю и выбрасываю пустую бутылку в мусорное ведро рядом. Джози присоединяется ко мне, и я замечаю, что на ее щеках уже появился румянец. Ее глаза блестят, она выглядит оживленной и, кажется, веселится от души, отбросив осторожность. В ее улыбке есть какое-то легкомыслие, которого я раньше не замечал.

Эти мысли я тоже отбрасываю. Чертово вино бьет прямо в голову.

Мы направляемся к танцплощадке, по пути останавливаемся у продавца сахарной ваты и только потом встречаемся с нашей компанией. Это наша с Саммер традиция. Я покупаю ей сахарную вату, а она в ответ дарит мне свою вечную любовь.

Интересно, сработает ли это на Джози…

— Тебе не нужно покупать мне сахарную вату, — настаивает она, когда я достаю из бумажника пачку наличных.

Я покупаю три порции, для Джози и девочек, затем забираю у продавца лакомства на палочках, похожие на розовые и голубые облака. Я подмигиваю Джози, протягивая ей одну из них и слизывая каплю сахара, прилипшую к большому пальцу.

— Она не такая вкусная, если покупаешь ее сам.

Кажется, мой ответ ее устраивает, уголки губ ползут вверх, и она отщипывает кусочек пудрово-голубого пуха от своей палочки.

— Сахарная вата!

Саммер замечает нас, и они с Оливией бросают хулахупы и бегут ко мне, предвкушая порцию сахара. Они в отчаянии протягивают ко мне руки, едва поспевая за собственным возбуждением.

— Нет, — говорю я, держа сладости вне их досягаемости. — Это обойдется вам в пять отжиманий, двадцать прыжков «ноги вместе — ноги врозь» и тридцать секунд кручения хулахупа.

Саммер упирает руки в бока, ее глаза сужаются, она выглядит отнюдь не обрадованной.

— Пап! Да ладно тебе. Это не смешно.

— Десять отжиманий за эту нелепую ложь.

— Это правда! — восклицает Саммер, на ее губах расцветает предательская улыбка.

— Двадцать.

Саммер подпрыгивает и выхватывает одну палочку сахарной ваты, и я сдаюсь, отдавая вторую Оливии.

— Ладно, но никто не должен знать, какой я размазня.

— Все и так знают, — бормочет Саммер сквозь ухмылку, после чего обе девочки убегают обратно на площадку, где начинает играть новая песня.

Оглядевшись, я замечаю Логана и Эмбер, танцующих медленный танец в нескольких шагах от меня, и, продолжая наблюдать за ними, чувствую легкий укол зависти. Голова Эмбер прижата к его груди, глаза закрыты от блаженства, а щека Логана покоится на ее волосах, его руки обвивают ее талию. Они растворились друг в друге. Сомневаюсь, что они вообще замечают что-либо вокруг — музыку, разговоры, детей, которые смеются, играют и визжат от радости.

Мы с Джози садимся за ближайший столик для пикника и смотрим, как Саммер и Оливия с треском проваливают попытки крутить хулахуп с сахарной ватой в руках, и я снова перевожу взгляд на Логана и Эмбер. Черт возьми, они выглядят счастливыми. Они почти не сменили позы, слегка покачиваясь в такт какой-то песне, играющей у них в головах.

— Они выглядят счастливыми.

Наблюдение Джози вторит моему внутреннему монологу, поэтому я поворачиваюсь к ней, опираясь локтями о стол.

— Так и есть, — тихо отвечаю я. И можно было бы свалить все на выпитое вино, но я даже не обдумываю свои следующие слова, прежде чем произнести их. — Это здорово, и я рад за них, но завистливый придурок внутри меня ненавидит их за это.

Затем до меня доходит смысл сказанного, и я немного начинаю ненавидеть себя.

Я убеждал себя, что мне нужно показать Джози свою уязвимость, что-то настоящее… и я это сделал. Но на этот раз не ради личной выгоды. Это вышло спонтанно.

Просто вырвалось.

Я понимаю, что смотрю в пустоту, осмысливая все это, и усилием воли вырываюсь из этого оцепенения. Окидываю взглядом представшую передо мной картину, блуждаю глазами по разрозненной толпе. Внезапно я начинаю завидовать каждой счастливой паре, которая общается друг с другом, ест хот-доги, гоняется за детьми, держится за руки… танцует. Я завидую даже детям, которые крутят обручи и смеются — беззаботно, без груза разбитого сердца.

Без тяжести ненависти.

Я просто… завидую.

Напряжение нарастает в животе, как закручивающийся циклон. Я глубоко вдыхаю, когда он поднимается к груди, еще выше, и…

Кто-то берет меня за руку. Это легкое пожатие, не более чем знак того, что Джози заметила, я куда-то провалился. Но в ту же секунду, как я чувствую это, чувствую ее, мой гнев улетучивается. Я опускаю взгляд на ее руку, и сквозь горечь пробивается капелька умиротворения. Я медленно поднимаю глаза и встречаюсь с ней взглядом.

В этой улыбке столько тепла — сочувствия и смутного понимания моей боли. В ней столько дружбы. В ней столько товарищества.

В ней столько Джози.

Гнев улетает вместе с осенним ветерком.

— Знаешь, это ее потеря.

Я с трудом сглатываю, понимая, что она имеет в виду Катрину, и почему-то знаю, что она не шутит. Это не просто слова, чтобы меня подбодрить.

И все же я не понимаю, что это значит или как связать это чувство… Я дезориентирован. Вместо этого мой взгляд блуждает по ее лицу, останавливаясь на крупице голубого сахара, застрявшей в уголке ее рта.

Это все, на чем я могу сосредоточиться.

Инстинкт берет верх, и я протягиваю руку, чтобы нежно смахнуть его, не отдавая себе в этом отчета, вообще ни о чем не думая, глядя, как приоткрываются ее губы, когда мой большой палец касается крупицы. По моему телу пробегает дрожь, когда я касаюсь ее нижней губы.

У нее перехватывает дыхание.

— Прости… — Я ненавижу свой голос — он слишком низкий, слишком интимный. Я откашливаюсь. — У тебя была сахарная вата на… — Замявшись, я указываю пальцем на ее рот, позволяя жесту закончить предложение за меня. Я выдавливаю из себя улыбку, пытаясь разрядить обстановку, но чувствую, что уже слишком поздно.

Глаза Джози широко раскрыты, она, возможно, немного растеряна, произошедшее явно не прошло для нее бесследно. Ее дыхание учащается, щеки розовеют, взгляд становится стеклянным.

Это хорошо, говорю я себе. Я пробираюсь к ней. Я ее зацепил.

Но… даже собственные мысли звучат как-то неуверенно.

Диджей начинает новую песню, разрушая наш пузырь, и я отвлекаюсь, потому что это не та песня, которую ожидаешь услышать на фермерском рынке.

Это песня «Slipknot».

Какого черта?

Мой взгляд устремляется туда, где стоят Логан и Эмбер… и, черт возьми, я точно знаю, что сейчас произойдет. Это «их» песня. Она играла в тот вечер, когда Логан затащил Эмбер на студенческую вечеринку и впервые ее поцеловал. Это было началом всего — они начали влюбляться друг в друга.

Эмбер выглядит пораженной, ошеломленной, ее выражение лица совпадает с лицами почти всех вокруг. Дети смотрят на родителей с любопытством, в то время как те пожимают плечами, переглядываясь с остальными членами своих компаний в полнейшем недоумении.

Диджей говорит в микрофон поверх песни.

— Дамы и господа, я бы хотел обратить ваше внимание на двух моих друзей здесь. — Он указывает на Логана и Эмбер, и Эмбер прижимает руки ко рту, прислоняясь к своему парню. — Логан хочет кое-что спросить у своей прекрасной дамы, Эмбер.

Потрясенный смех вырывается из моего горла, пока я жду, когда Логан сделает свой ход. Логан бросает на меня взгляд, в котором читается легкая растерянность, но его улыбка становится шире, когда я ободряюще киваю. Джози с интересом наблюдает за нами, выпрямившись и оставив сахарную вату на столе позади нас.

Логан опускается на одно колено, его кожаный плащ собирается складками на асфальте позади него. Эмбер кричит в сложенные лодочкой руки еще до того, как он успевает сказать хоть слово. Ее крик переходит в истеричный смех, когда Логан достает кольцо. Я не слышу, что он говорит, но имею довольно хорошее представление. Эмбер прыгает на месте, визжит, плачет, выкрикивая «да» во все горло. Слова не нужны… мы все всё понимаем.

Толпа взрывается аплодисментами и радостными криками, и мы с Джози встаем со своих мест. Я улюлюкаю и кричу, когда Эмбер прыгает в объятия Логана и обхватывает его ногами за талию.

Лицо Логана отражает чистую, неописуемую радость.

Боже… это идеально.

Зависть исчезла без следа. Нет больше ни мелочной зависти, ни горечи. Никакой ненависти.

Мои друзья влюблены, и я не могу перестать улыбаться.

Я так рад за них.

Чертовски рад.

Песня «Slipknot» продолжает играть, пока мы с Джози подходим к ним, растворяясь на заднем фоне, когда мы все обнимаемся. Девочки несутся к нам, Саммер радостно раздает «дай пять» липкими руками. Я смотрю на Джози, и кажется, что она вот-вот заплачет.

Она вытирает глаза, опуская голову в ответ на мой немой вопрос.

— Прости. Я очень сентиментальна, когда дело доходит до таких вещей, — полувсхлипывает она.

Меня охватывает волшебство момента, и я не могу удержаться, чтобы не потянуться к Джози и не заключить ее в объятия в шутливом танцевальном па. Сначала она опешила и чуть не споткнулась о собственные ботинки.

— Эван, это едва ли можно назвать музыкой, — поддразнивает она, заливаясь смехом. — Под это нельзя танцевать.

Вокруг нас звучит рычащий вокал. Эмбер прижимается к Логану, плача ему в грудь, пока они медленно танцуют. Девочки прыгают с хулахупами, а Оливия пытается трясти головой в такт тяжелому року.

А я кружу Джози, не обращая внимания на ее протесты и позволяя ее хихиканью резонировать во мне.

— Конечно можно, — настаиваю я с плутоватой улыбкой и блеском в глазах. — В этом есть ритм. — Я снова кружу ее. — В этом есть душа. — Я наклоняю ее. — В этом есть… магия.

Наши взгляды встречаются, когда я притягиваю ее к себе, обнимая одной рукой за талию, а другой сжимаю ее ладонь.

Между нами что-то пробегает.

У меня нет этому названия, но когда я прижимаю Джози к себе, воздух кажется наэлектризованным. Как настоящая магия. Наш смех переходит в нечто иное, и мы замираем в этой позе на слишком долгое время, ни один из нас не говорит ни слова — никто из нас не знает, что сказать. Мое дыхание тяжелое, сердце бьется быстро, прямо напротив ее сердца. Я держу ее слишком близко. Это чересчур.

Тебе следует отпустить ее, Эван.

Я не отпускаю. Мы по-прежнему смотрим друг на друга, пока Джози наконец не делает первый шаг и… не отстраняется.

Я лишаюсь дара речи.

Что-то только что произошло; теперь этого не скрыть. Мы оба это знаем, мы оба это почувствовали, мы оба упивались этим, как сладким малиновым вином. Джози отступает, наконец разрывая зрительный контакт — разрывая нашу связь. Она не произносит ни слова.

Я смотрю, как она присоединяется к Саммер и Оливии в их соревновании по хулахупу, словно вижу мир сквозь туман.

Мои пальцы зарываются в волосы, я закрываю глаза, отчаянно нуждаясь в сигарете.

Что за ерунда?

Я вижу, как Джози выдавливает из себя улыбку для девочек и начинает расслабляться. Песня сменяется на что-то более подходящее для семейного отдыха, и они втроем танцуют, кружатся и покачивают бедрами, а хулахупы вращаются от талии к ногам.

Я делаю судорожный вдох, чувствуя себя сбитым с толку и испытывая какой-то зуд, когда туман в голове начинает рассеиваться. Я знаю только одно: я не могу на этом зацикливаться… Я отказываюсь.

Я отказываюсь думать о том, что за ерунда только что произошла между мной и женщиной, которая находится в центре моего плана мести, которая замужем за тем самым мужчиной, разрушившим мою жизнь.

Я отказываюсь, блядь, думать об этом.

Я отказываюсь думать о том, как Джози Грант прижималась к моей груди, теплая и живая, когда мы танцевали в море хулахупов с запахом сахарной ваты на ее коже и ее волосами, сотканными из осени.

Я отказываюсь.

14<image l:href="#3"/>ТОГДА

Апрель

Парк манит нас.

На детской площадке еще остались островки льда и снега, но с весенней метели прошла уже неделя, и солнце выглядывает из-за туч, растапливая остатки особенно суровой зимы в Иллинойсе. Наконец-то потеплело настолько, что можно играть на улице, поэтому мы с Саммер оделись потеплее и отогрели велосипеды. Похоже, всем в городе пришла в голову та же идея, потому что в парке полно народу.

Древесная щепа хрустит под моими ботинками, когда я пробираюсь сквозь шумную толпу детей, следуя за Саммер на противоположный конец игровой площадки. Я прохожу мимо женщины с медовыми волосами и дочерью примерно возраста Саммер; она улыбается мне, и я киваю в знак приветствия.

— Пап! Лови меня на горке, — кричит Саммер, уже забравшись на самый верх игрового комплекса.

Я потираю руки, поджидая ее внизу горки. 10 градусов тепла — это как тропический оазис после зимы, полной полярных вихрей, но после поездки на велосипеде здесь чертовски холодно.

— Хорошо, зайка. Я поймаю, — кричу я дочери, которая уже занимает позицию.

Она спускается по зеленой горке, улыбаясь и кутаясь в пуховик. Я легко ловлю ее, подхватываю на руки и кружу, целуя в висок. Саммер вырывается из моих объятий и идет к качелям, а я сажусь на ближайшую скамейку.

Мои мысли возвращаются к Катрине, потому что в последнее время они всегда возвращаются к ней. Теперь она снова работает, берет дополнительные смены в ресторане, чтобы компенсировать отпуск. Я надеялся, что привычный график поможет ей снова почувствовать себя нормально, но за последние пару недель ничего толком не изменилось. Если уж на то пошло, то из-за того, что она теперь вне дома, она стала еще более отстраненной, когда возвращается.

Мои попытки достучаться до жены натыкаются на каменное сопротивление и апатию. Наши отношения… натянуты. Это я еще мягко сказал. Она эмоционально отсутствует.

Я понятия не имею, что сделать для нее — для нас, — но никогда не перестану пытаться.

В последние несколько ночей игнорировать дистанцию стало еще сложнее. Катрина спит на диване, утверждая, что заснула за чтением, но никакой книги не видно, а я даже не помню, когда в последний раз видел Катрину читающей. Я могу лишь догадываться, что она не хочет спать со мной в одной постели.

Я планирую сегодня после ужина поднять тему семейной консультации, потому что чувствую, что вариантов у меня больше нет. Ни на что другое она не реагирует. Попытки прикоснуться к ней или заговорить только вызывают раздражение, а когда я даю ей пространство, кажется, что я отталкиваю ее еще дальше.

Я в тупике.

Проходит двадцать минут, а я все так же бесцельно наблюдаю за тем, как приходят и уходят дети. Родители гоняются за малышами по высохшим участкам травы, а солнце то появляется, то скрывается за быстро бегущими облаками. Саммер подбегает ко мне, когда я, погруженный в свои мысли, наблюдаю за любопытной белкой. Мне всегда было интересно, как белки умудряются спрыгивать по стволу дерева вниз головой и не падать.

Саммер садится рядом со мной на скамейку, и я отбрасываю случайные мысли.

— Тебе весело? — интересуюсь я, наблюдая за тем, как на ее невинном личике отражаются разные эмоции. Я смотрю на россыпь веснушек на переносице и гадаю, не будет ли их становиться все больше с каждым годом.

Саммер медленно кивает, моргает и смотрит на ту же белку, которая привлекла мое внимание.

— Что-то не так, зайка? — У нее всегда все было написано на лице — для родителя это очень удобно, потому что она ничего не может от меня скрыть. А сейчас я никак не могу отделаться от чувства, что дочь хочет о чем-то спросить, но не знает как.

Она пожимает плечами.

— Не думаю.

Не думает. Попробуй еще раз, детка… это было совсем не убедительно.

Обняв дочь за плечи, я притягиваю ее ближе.

— Тебя что-то беспокоит? Ты же знаешь, со мной всегда можно поговорить.

Саммер прикусывает губу, на ее лице отражается борьба.

— Пап… что значит аборт?

Этот вопрос пронзает меня, как острие ножа.

Я чувствую, как из легких вырывается воздух, и это похоже на резкий вдох, возможно, даже на стон. Вдох шока, непонимания. Саммер поднимает на меня взгляд, замечая мою реакцию. Она поджимает обветренные губы, и тут же, кажется, жалеет о своем вопросе.

— Это что-то плохое, да?

— Я… — Я прижимаю ее еще крепче, надеясь убедить, что она не спросила ничего плохого, но сейчас… я лишился дара речи. Я не знаю, как объяснить такое. Я не знаю, почему она меня об этом спрашивает, или где она наткнулась на это слово. Мне хочется верить, что она услышала его в школе, но внутренний голос кричит мне, что это не так.

Мне кажется… мне кажется, я не хочу этого знать.

— Где ты услышала это слово, Саммер?

Она округляет глаза, как будто боится, что у нее будут неприятности.

— Все хорошо, зайка, обещаю. Просто скажи правду.

Она колеблется, ее голос тихий.

— Я… я слышала, как мама это сказала. Она говорила с кем-то по телефону. По-моему, с мужчиной. Она плакала и говорила о том, что сделала аборт. — Саммер сглатывает, на ее глазах наворачиваются слезы. — Из-за этого она в последнее время такая грустная?

Нет.

Нет, нет, нет. Эти слова крутятся у меня в голове, но я не могу их осмыслить. Я, наверное, ослышался. Она же не могла сказать…

До меня начинает доходить смысл сказанного.

Сначала эти слова проникают в мой мозг, который все еще не может их осознать. Затем они проникают в легкие, сдавливая их так, что я не могу дышать. Они проникают в мое сердце, и каждое слово, как удар молота, разбивает меня на части, дробит этот орган, пока я не чувствую, что оно вот-вот остановится.

Я тру грудь. Больно… я не могу дышать… я не могу…

Блядь.

— Ты в порядке, пап?

В глазах плывет, в голове туман.

Я не в порядке.

Кажется, я сейчас упаду в обморок, поэтому я встаю со скамейки и оглядываюсь по сторонам. Не знаю, что я ищу.

Слова оседают еще глубже.

Катрина…

Я представляю ее в своем воображении, бледную и дрожащую, рыдающую в моих объятиях.

Она сделала… аборт?

Она избавилась от нашего ребенка, которого мы ждали столько лет?

Почему? С чего бы ей..?

Почему… Почему… Почему?

Слова падают в мой живот, как камни, как валуны.

Плюх. Плюх. Плюх. Плюх.

Она. Сделала. Аборт.

Мой желудок скручивает.

Рядом стоит мусорный бак. Я бегу к нему, вцепившись в края побелевшими от напряжения пальцами, как будто это мой спасательный круг.

А потом меня начинает рвать.

Это выплескивается из меня как яд — горе, неверие, непонимание. Выплескивается волнами желчи и кислоты, словно мое тело хочет исторгнуть эти слова… исторгнуть правду.

Это не может быть правдой.

О боже мой… это не может быть правдой.

Саммер рядом со мной. Я чувствую ее присутствие, слышу ее встревоженный голос.

Женщина с медовыми волосами тоже здесь. Она спрашивает, в порядке ли я, а я не в порядке.

Я не в порядке…

Я не обращаю на них внимания и, спотыкаясь, иду туда, где у дерева стоят наши велосипеды. В глазах у меня все расплывается, но я вижу, как Саммер бежит ко мне, а женщина и еще несколько человек с тревогой наблюдают, как я, пошатываясь, сажусь на велосипед.

— Нам нужно домой, — говорю я Саммер. Мой голос звучит странно, будто издалека. Он похож на звон бьющегося стекла.

Дочь кивает, не понимая, что случилось с ее отцом, ее лицо бледное, глаза расширены. Но она делает, как я говорю: садится на велосипед и едет за мной с детской площадки.

Я не знаю, как я добрался до дома. Не помню дороги. Но я навсегда запомню, как прислонил велосипед к стене гаража, сказал Саммер идти в дом и смотреть телевизор, а сам рухнул на холодный асфальт, обхватив голову руками. Мое сердце разбито, и никакой клей не сможет его склеить.

Я помню, как дрожал, беззвучно рыдая в ладони и недоумевая, как я до этого докатился. Моя жена сделала аборт. Катрина прервала беременность, о которой мы мечтали, о которой плакали, о которой молили месяц за месяцем. Она лишила жизни нашего ребенка.

Моего ребенка.

Я не понимаю, как она могла совершить такое.

Я не знаю почему… Боже мой, я не знаю почему…

Но я это выясню.

СЕЙЧАС

Я пытался от этого отвертеться — правда пытался.

К сожалению, существует не так много красочных оправданий, которые можно придумать, чтобы не выглядеть так, будто я просто не хочу идти на этот дурацкий званый ужин.

У меня пищевое отравление.

Меня укусил комар, и это может быть смертельно.

Я думаю о своей золотой рыбке, которая умерла, когда мне было семь, и я нахожусь не в том психическом состоянии.

Я могу проткнуть твоего мужа термометром для мяса.

Ладно, последнее — единственное уважительное оправдание, но, к сожалению, именно его я не могу озвучить. Вместо этого я вынужден снова напялить свои чертовы модные брюки, приклеить фальшивую улыбку и провести весь вечер, любезничая с Грантами.

С Бенджамином. Блядь. Грантом.

Боже, помоги мне.

По крайней мере, Саммер в восторге. Сегодня она нарядилась в темно-синее платье с блестящей фатиновой юбкой. Я пытался завить ей волосы, но она стала похожа на Медузу Горгону, и ушло почти тридцать минут, чтобы смыть огромное количество лака для волос и начать все сначала.

Теперь ее волосы собраны в хвост. Она больше не подпустила меня к себе с плойкой.

Джози открывает дверь в маленьком черном платье, и я впервые вижу ее за полторы недели. Наши взгляды на мгновение встречаются, и между нами снова пробегает искра, но затем Джози с широкой улыбкой поворачивается к Саммер.

— Ты выглядишь чудесно, Саммер. Это новое платье? — спрашивает она, наклоняясь вперед и упираясь руками в колени.

Я заставляю себя отвести взгляд от соблазнительного декольте, но уже представляю ее полуголой в прачечной.

Саммер качает головой, ее хвостик качается из стороны в сторону.

— Это мое единственное платье. Я вроде как пацанка, — пожимает она плечами.

Смех Джози вибрирует во мне.

— Что ж, мне оно очень нравится. Оливия тоже нарядилась. Она в своей комнате, если хочешь поздороваться.

Не оставляй меня. Пожалуйста, не оставляй меня.

— Да! — Саммер подпрыгивает на месте, а затем проносится мимо Джози и бежит вверх по лестнице.

Она меня бросила.

Джози прочищает горло и открывает дверь шире, чтобы я мог войти.

— Привет, Эван. Бен будет дома с минуты на минуту. Ему пришлось заскочить в офис, чтобы кое-что закончить. — Она улыбается, но едва заметно, и я понятия не имею, о чем она думает или как действовать дальше.

Я протягиваю ей бутылку дешевого вина из «Алди». По дороге сюда меня охватила паника, и я не знал, что еще взять. Я не хожу на званые ужины, но чувствовал, что не должен приходить с пустыми руками.

— Я пришел с дарами, — говорю я, помахивая бутылкой и улыбаясь. Джози улыбается в ответ, на этот раз шире, и я немного расслабляюсь. — Оно не такое хорошее, как с фермерского рынка, но со своей задачей справится.

Я замечаю, как она вздрагивает при упоминании фермерского рынка. Ее взгляд скользит ко мне, затем в сторону. Теперь я знаю, о чем она думает, но не считаю нужным заводить об этом разговор. Я не хочу зацикливаться на этом… не хочу давать этому жизнь.

Неловкое напряжение витает между нами.

Джози проводит ладонями по ткани платья, затем заламывает руки, опустив голову.

— Спасибо, что пришел сегодня. Мой муж просто горит желанием покопаться в твоих писательских мозгах.

Ладно, это хуже неловкости.

Я почесываю заднюю часть шеи, проходя дальше в фойе, чтобы Джози могла закрыть дверь.

— Да, конечно. Саммер была в восторге.

Джози моргает, забирая вино из моих рук и изучая меня, ее глаза скользят по моему лицу.

— Не твоя тусовка, да?

Дело не в самой тусовке. Дело в твоем муже. Дело в том, что мне хочется его убить, когда он оказывается в поле моего зрения.

— Прости, я не это имел в виду. Я благодарен, что вы нас пригласили, — оправдываюсь я.

Губы Джози дергаются, словно она хочет улыбнуться, но не делает этого. Она идет впереди, направляясь на кухню. То, что она готовит, пахнет чертовски вкусно, и мой желудок урчит в ответ на аромат свежего розмарина и чеснока. Я смотрю, как Джози открывает бутылку малинового вина, ее взгляд смягчается, когда она смотрит на меня, и наливает вино в два бокала. Она пододвигает один бокал ко мне, и я усаживаюсь на один из табуретов.

Прежде чем сделать глоток, я перевожу взгляд на противоположный конец столешницы и не верю своим глазам.

Моя книга.

Она лежит там с закладкой, оставленной примерно на трех четвертях текста. Я смотрю на Джози, которая уже наполовину осушила свой бокал.

— Ты читаешь мою книгу? — Я указываю головой влево. В моем вопросе больше воодушевления, чем я хотел показать, но я ничего не могу с собой поделать — меня переполняет легкая гордость.

И еще я ничего не могу поделать с надеждой, что она ей нравится.

Обычно мне все равно — я стараюсь не обращать внимания на отзывы. Я люблю своих поклонников и читателей и не думаю ни о ком другом. Я знаю, что не всем придусь по душе.

Но… почему-то мне очень хочется, чтобы мой вкус понравился Джози.

Она отставляет бокал, застенчивая улыбка растягивается на ее лице, словно она не хотела, чтобы я это увидел.

— О… эм, да. Я знаю, у тебя вышло несколько книг, но на эту было больше всего отзывов, и концепция показалась очень интересной.

— Это моя самая популярная книга, — говорю я ей. — По сути, именно она и оплатила мой «Мустанг».

В ее глазах появляется блеск.

— Что ж, пока это великолепно. — Джози делает еще глоток вина, ее кожа уже покрылась румянцем от алкоголя. — В смысле, это действительно великолепно. Ты невероятно талантлив, Эван.

Меня не должно волновать, что Джози Грант понравилась моя книга, но это так, и когда она встречается со мной взглядом поверх бокала, клянусь, у меня в животе порхают бабочки.

Летите домой, бабочки. Вы пьяны.

Я делаю несколько огромных глотков вина, надеясь вымыть этих ублюдков. С трудом сглотнув, я киваю в знак благодарности.

— Я это ценю. Я не был уверен, что тебе понравится такая мрачная история. Я написал ее сразу после развода, так что был в своего рода «черной дыре».

Кончик ее языка появляется между губами, пока она обдумывает это.

— Я понимаю. Я совсем не ожидала такого поворота с серийным убийцей — это меня по-настоящему шокировало. Вообще-то я собираюсь закончить ужин пораньше, чтобы запереться в своей комнате и дочитать. Мне не терпится узнать, чем все закончится. — Джози проводит пальцами по краю столешницы, шутливо сморщив нос. — Надеюсь, ты не рассчитывал на десерт.

Я не могу сдержать смех, и вот так, в мгновение ока, наше общение снова становится таким же игривым и непринужденным, как раньше.

В этот момент входная дверь открывается, и я слышу из прихожей раскатистый голос Бенджамина Гранта. Волоски на моих руках встают дыбом, по телу пробегает дрожь. Меня охватывает напряжение, каждый мускул в моем теле сжимается.

— Джоз?

— На кухне, — отвечает Джози, допивая вино и наливая себе еще бокал. Она отходит от острова и направляется к плите, и я не могу не заметить, что ее реакция на появление мужа какая-то… странная. Словно ей некомфортно.

Я встаю с табурета, заставляя себя быть вежливым и умоляя язык не сболтнуть лишнего, а затем поворачиваюсь лицом к своему врагу, когда он выходит из-за угла. Я скриплю зубами так сильно, что, наверное, мог бы перекусить стекло.

Бенджамин на мгновение замирает, его ботинки со скрипом шаркают по деревянному полу. Он смотрит на меня почти бесстрастно, прежде чем на его губах появляется улыбка, и он тянется к моей руке.

— Эван, — приветствует он. — Рад тебя видеть. Спасибо, что пришел.

Он накрывает наши соединенные руки второй ладонью, пожимая мою руку двумя руками и демонстрируя жест «я тут главный». Я внутренне содрогаюсь от ощущения его ладоней на своих.

— Спасибо за приглашение. — Мой голос звучит ровно, и я пытаюсь компенсировать это, растягивая губы в улыбке.

Кивнув, он отпускает мою руку и направляется на кухню, где Джози стоит к нему спиной. Она что-то помешивает на плите, когда он подходит к ней сзади, обнимает за талию и наклоняется, чтобы поцеловать в шею. Мои глаза сужаются, как будто, проявляя привязанность к своей жене, он совершает один из семи смертных грехов. Джози, кажется, застывает в его объятиях, но не сдерживает смеха, когда он осыпает поцелуями ее плечо.

— Щекотно, — говорит она, отстраняя его локтем.

Мне хочется блевать.

Бенджамин отходит назад, ослабляет галстук и открывает холодильник. Он достает холодное пиво и открывает его магнитом для бутылок, прикрепленным к дверце холодильника.

— Пиво? — спрашивает он меня.

— Конечно. Спасибо. — Он открывает бутылку для меня и пускает ее скользить по кухонному острову. Я внимательно наблюдаю за ним, за его манерами, движениями, за тем, как он словно заполняет собой все пространство, но при этом не кажется полностью… присутствующим.

Не могу понять, что Катрина нашла в нем, что заставило ее по уши влюбиться в этого мужчину.

Интересно, чем он был лучше меня.

Он немного выше меня, ростом около метра девяноста. Широкоплечий, но в худшей форме, чем я — хотя и без лишнего веса. Он выглядит так, словно выпил на одну бутылку пива больше, чем следовало бы. У него каштановые волосы с рыжеватым отливом, а легкая щетина на подбородке того же оттенка, что и волосы. Бенджамин Грант не уродлив, но я никогда не пойму, что в нем нашла Катрина. В его взгляде есть какая-то отстраненность. Что-то… холодное.

Может, это и притянуло ее. В конце концов, некоторых женщин необъяснимо тянет к самодовольным мудакам. Может быть, она не смогла устоять перед этой его отстраненностью, перед ощущением, что он чуть важнее всех остальных в этой комнате.

Я мысленно закатываю глаза, не в силах это понять. Я был добр к ней. Я полная, блядь, противоположность этому мудаку, и да, возможно, мое положение скромнее, но я искренне верю, что компенсировал это вниманием, любовью и…

Я останавливаюсь на полуглотке пива, оно становится кислым. Может быть, именно в этом я и ошибся.

Может быть, я любил ее слишком сильно.

Голос Бенджамина прорывается сквозь мои горькие мысли, сквозь бесконечную череду «а что, если».

— Я пойду приведу себя в порядок, дорогая. Спущусь минут через десять. — Он наклоняется для еще одного поцелуя, перебирая пальцами волосы Джози. — Ужин пахнет просто фантастически.

Проходя мимо, он подмигивает мне и, насвистывая, идет по коридору и поднимается по лестнице. Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не разболтать свои секреты, и она уже начинает болеть. Когда он скрывается из виду, я немного расслабляюсь.

Но он вернется…

Я уже сомневаюсь, что смогу продержаться весь вечер — да что там, я даже пять минут не выстою. Мои актерские способности растягиваются, как дешевая резинка на нижнем белье из масс-маркета, и я не уверен, что они выдержат. Может, стоит признать поражение, притвориться больным и сбежать, пока я не ляпнул что-нибудь не то и не испортил весь план.

Я ставлю бутылку на столешницу, в голове крутятся оправдания.

Блядь, я не могу здесь находиться.

Джози поворачивается ко мне и нежно улыбается.

— Он тебе понравится. Наверное, у вас двоих больше общего, чем ты думаешь.

Я деревенею, когда по моим венам пробегает лед. Я даже не могу выдавить из себя фальшивую улыбку на данном этапе, поэтому я хватаю свое пиво, подношу к замерзшим губам и запрокидываю голову, чтобы допить его до дна.

Ты даже не представляешь, Джози Грант.

15<image l:href="#3"/>

Прекрати на нее смотреть, Эван.

Я сижу за столом напротив Джози, стараясь не смотреть, как она облизывает зубцы вилки.

Не выходит.

Бенджамин сидит во главе стола, как и подобает этому напыщенному придурку. Его нож скребет по тарелке, когда он разрезает свою корнуэльскую курицу, и я вздрагиваю, вонзая вилку в свой кусок мяса с большей силой, чем нужно.

— Вы, девчонки, здорово поладили, да? — говорит Бенджамин Саммер и Оливии, которые закидывают картофельное пюре в рот так, словно за это дадут главный приз. Вилка Бенджамина скользит по зубам, когда он откусывает кусочек, и я готов поклясться, что меня передергивает каждые пять секунд этого гребаного, выматывающего ужина.

Я ненавижу в нем все.

Саммер подпрыгивает на стуле, а Оливия широко улыбается — обе девочки делают паузу в своем соревновании по поеданию пюре, чтобы перевести дух. Саммер болтает ногами под столом, попутно пиная меня.

— Мы почти как сестры, — заявляет Саммер. — У меня еще никогда не было такой лучшей подруги, как она.

Оливия кивает в знак согласия.

— Мы можем удочерить Саммер?

Джози смеется, не выпуская прибор изо рта, и переводит на меня взгляд, в котором читается веселье.

— Не думаешь, что папа Саммер будет по ней скучать? — парирует она.

Я пожимаю плечами, проглатывая еду и подмигивая дочери.

— Она бы скучала по мне куда больше.

— Еще чего! — протестует Саммер сквозь улыбку. — Ты водишь слишком быстро и слушаешь ужасную музыку.

Мы смеемся, пока я взъерошиваю ее волосы, а она в ответ отмахивается от меня.

— Итак, Эван, — продолжает Бенджамин, делая приличный глоток вина и прочищая горло. — Моя жена все уши мне прожужжала о твоей книге. Сам я не из творческих людей, но всегда восхищался теми, в ком есть этот драйв. Что заставило тебя стать писателем?

Что-то внутри меня противится этому вопросу. Я не хочу ничего ему давать — пусть у него не будет ничего общего со мной.

Он и так забрал слишком много.

Я кручу бокал с вином между пальцами, наблюдая, как жидкость плещется и кружится, гипнотизируя меня на мгновение. Когда я поднимаю взгляд, Джози смотрит на меня, ее глаза блестят, пока она потягивает уже третий бокал. Очевидно, ей не терпится услышать мой ответ.

Я отвечаю для нее. Только для нее.

— В детстве я прочитал книгу Стивена Кинга, и она запала мне в душу на всю жизнь. Я хотел написать что-то подобное, что-то такое, что будет преследовать читателя, что-то, что останется с ним надолго после того, как он дочитает последнюю страницу. — Я отвечаю Бенджамину, но смотрю на Джози. — Думаю, у всех нас есть способность оставить свой след в мире уникальным образом, и мой — это слова.

— Хм. — Бенджамин делает глоток вина, затем проводит языком по зубам, обдумывая мой ответ. — Мне это нравится, — отвечает он. Затем он издает глубокий баритональный смешок и откидывается на спинку стула. — Я адвокат защиты. Не уверен, что мой след столь же достоин восхищения, как твой, Эван. Я тебя уважаю.

Я без особого аппетита смотрю на свою еду. Мне не нужно уважение этого человека.

Мне нужна только его жена.

— Однако моя карьера, безусловно, обеспечивает финансовую безопасность моей семье. Я благодарен за то, что моя жена и дочь ни в чем не нуждаются. Это же чего-то стоит, верно?

Мое воображение рисует картину, как я перегибаюсь через обеденный стол и душу́ этого человека, пока все остальные безучастно за этим наблюдают. Это единственный способ пережить остаток вечера и не заорать. Мои губы изгибаются в самой убедительной улыбке, на которую я способен.

Бенджамин протягивает свой бокал, словно хочет выпить за то, что зарабатывает больше меня. Или, возможно, он хочет напомнить своей жене, как же хорошо она устроилась. Джози кивает и приподнимает бокал с натянутой улыбкой.

— Я думаю, то, что ты делаешь — поразительно, Эван, — добавляет Джози, ее улыбка расцветает, когда она смотрит на меня с другого конца стола. — Мне нравится идея оставлять свой след в людях. Думаю, именно поэтому мне так нравится заниматься музыкой и писать песни. Это как будто ты отдаешь частичку себя другим — осязаемую часть своей души, которую они могут носить с собой столько, сколько захотят.

Я не могу удержаться и задерживаю на ней взгляд на мгновение дольше, чем это необходимо, учитывая, что ее муж находится всего в нескольких сантиметрах от нас, но затем заставляю себя оторваться и отвлечься, делая вулкан из картофельного пюре и подливки.

— Я чувствую то же самое, — наконец говорю я, мой голос слегка срывается, почти выдавая меня. — Это хорошее чувство.

Бенджамин закусывает губу, издавая шипящий звук, и внимательно смотрит на меня. Он не изучает меня и не смотрит на меня с каким-то благоговением. Он просто анализирует. У меня такое чувство, что он всегда так делает. Он оценивает людей. А потом решает, что с ними делать.

Склонив голову в сторону Джози, Бенджамин говорит покровительственным тоном:

— Это отличное хобби, Джоз.

Хобби.

Он произносит это так, словно это ничего не значит — просто что-то, чтобы убить время. Я только недавно познакомился с этой женщиной, но даже я вижу, что музыка зажигает ее душу точно так же, как писательство зажигает мою. Ее муж тянет ее назад, заставляет чувствовать себя незначительной, заставляет ее чувствовать себя глупо из-за своих мечтаний и стремлений. Меня охватывает внезапная потребность защитить это.

— Я думаю, тебе стоит превратить это во что-то большее, чем хобби, — выпаливаю я, повторяя то, что сказал, когда впервые услышал, как она играет. — Тебе стоит где-нибудь выступить. Пусть люди услышат тебя. — Все мое внимание сосредоточено на Джози, на том, как ее глаза вспыхивают от самой этой перспективы.

— Ну, раньше я… — начинает она. Но затем переводит взгляд на Бенджамина, который вскинул бровь, словно я только что предложил его жене воскресить Бетховена из мертвых и отправиться в турне. Она смыкает губы, и я смотрю, как она сдувается прямо на моих глазах, искра тускнеет, улыбка исчезает с ее лица.

— Ну, это немного чересчур, тебе не кажется? — возражает Бенджамин, проводя пальцами по слегка покрытому щетиной подбородку. — Она просто развлекается.

Мой голос звучит твердо, непоколебимо.

— Я думаю, все мы способны на великие дела. Я думаю, то, чего мы действительно хотим от жизни, всегда рядом, всегда ждет нас… ждет, когда мы станем достаточно смелыми, чтобы взять это.

Глаза Джози словно стекленеют — то ли от вина, то ли от моих слов, а может, и от того, и от другого, и она пытается скрыть улыбка, поднося бокал к губам.

— Интересная точка зрения, — говорит Бенджамин, отправляя в рот вилку с едой. — Теперь я понимаю, почему ты так нравишься моей жене.

Он подмигивает мне, продолжая жевать, и я не могу понять, то ли это снисходительность, то ли поддразнивание, но меня охватывает неприятное чувство, и я крепче сжимаю вилку. Джози откидывается на спинку стула, на ее щеках проступает румянец, и она начинает гонять еду по тарелке.

Ужин тянется бесконечно, пока Бенджамин вливает в себя шестой бокал вина, его голос становится все более напористым, его истории — все более запутанными после каждого бокала. Девочки бросили свои наполовину съеденные порции и удалились в комнату Оливии, а Джози начала убирать со стола. Итак, я сижу здесь с мудаком, который разрушил мою жизнь, вынужденный играть роль хорошего парня, потому что игра в долгую кажется лучшим способом разрушить его жизнь в ответ.

Это один из самых мучительных вечеров, которые мне когда-либо приходилось выносить.

— Выйдем, пропустим по бокальчику, — заявляет Бенджамин, вставая с места. Его движения неуверенны, а речь невнятна. — Ты любишь виски?

Я хочу солгать и сказать, что презираю его, но вместо этого киваю.

— Прекрасно. Значит, «Блю Лейбл».

Через несколько минут я уже сижу во внутреннем дворике с мужчиной, которого ненавижу. Он уже изрядно пьян и вертит в пальцах бокал с виски. Он почесывает грубую щетину на подбородке, и его обручальное кольцо звякает о край бокала. От этих звуков я вздрагиваю и прикусываю язык.

— Моя жена… она хорошо готовит, не так ли?

Боже, последнее, чего я хочу — это вести светские беседы с этим ублюдком, но, по крайней мере, кулинарные способности Джози — одна из наименее болезненных тем, которые приходят мне в голову.

— Это так, — соглашаюсь я. — Ужин был восхитительным.

Он делает глоток виски, умудряясь при этом невероятно громко сглотнуть.

— Она — хорошая женщина.

Рад за тебя, ублюдок. У тебя есть своя хорошая женщина, и все же тебе понадобилось забрать мою.

В голове крутятся мысли о Катрине и о том, что она сделала. О ее предательстве. Когда-то я считал ее хорошим человеком… неужели все изменилось, когда она встретила Бенджамина? Он ее развратил? Или в ней всегда была другая сторона, о которой я не знал?

Неужели я был так ослеплен любовью?

— Я рад, что нашел ее тогда. — Бенджамин врывается в мои мысли. — Ее ситуация была тяжелой, бедная девочка.

Я дезориентирован, потерян в собственной голове, и сначала мне кажется, что он говорит о Катрине. Я резко смотрю на него, но он не обращает внимания, и как раз перед тем, как я готов выбросить свой план в окно ради того, чтобы избить его до полусмерти, он продолжает.

— Я знаю, что не был идеальным мужем, но, по крайней мере, я смог помочь ей, когда она в этом нуждалась.

Что? О… Джози. Конечно, он говорит о Джози. Он взбалтывает свой напиток, делая еще один громкий глоток, когда до меня доходит смысл его слов: «Бедная девочка… по крайней мере, я смог помочь ей». Ну что ж, как это, блядь, по-рыцарски с его стороны. Интересно, считал ли он мою жену «бедной девочкой» тоже. Объектом благотворительности.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки так сильно, что там наверняка останется рана, и почти озвучиваю свои мысли, умудряясь запить их еще одним глотком алкоголя. Мои следующие слова граничат с сарказмом, но Бенджамин слишком увлечен своим виски, чтобы заметить это.

— Значит, ты был ее спасителем?

— Нет, я не это имел в виду, — говорит он, снова звякая своим кольцо о чертов бокал. — Она рассказывала тебе о своем первом муже?

Муже..? Я на краткий миг вздрагиваю, но не показываю ему этого. Джози вскользь говорила об отце Оливии в день катастрофы со смузи, но не упоминала, что была замужем. Честно говоря, я особо не задумывался о деталях. Хм. Я делаю глоток своего дорогущего виски, подбирая слова.

— Да, рассказывала, — это то, на чем я останавливаюсь.

Бенджамин смотрит в сторону заднего двора, где в ухоженных клумбах высажены разноцветные кусты роз.

— Они поженились всего за месяц до рождения Оливии… ей было два месяца, когда с ним произошел несчастный случай. — Он с сожалением качает головой. — Джози овдовела после трех месяцев брака. Осталась одна с младенцем на руках всего в двадцать один год. Можешь себе представить?

Пиздец. Я знал, что это была ужасная ситуация, но представить себе Джози, едва вышедшую из подросткового возраста, только-только создавщую семью… а затем лишившуюся всего этого вот так…

В груди ноет, сердце разрывается от боли за другого человека, чего со мной уже давно не случалось. Я вдруг осознаю, как долго был полностью поглощен собственной болью. У меня перехватывает дыхание, я не нахожу слов.

Но с Бенджамином Грантом такого не бывает, ему всегда есть что сказать.

— Когда я встретил ее, она и Оливия жили в дерьмовой двухкомнатной квартире, которую она едва могла оплачивать. Джози и ее муж были, по сути, еще детьми, так что никакой страховки жизни не было… как и семьи, чтобы помочь ей.

Мое горло сжимается.

— Это ужасно, — говорю я, и мой голос звучит так же натянуто.

Он кивает.

— Эта девочка рвала задницу, пытаясь обеспечить их обеих.

Бенджамин снова наполняет свой бокал и протягивает мне бутылку. Подняв руку в знак отказа, я смотрю через плечо на окно кухни, где Джози наводит порядок.

— Никогда бы не подумала, что она через все это прошла, — произношу я с восхищением. Это предназначается только ей, даже если она не может меня услышать.

— Ммм, — мычит он. — Она хорошо это скрывала, даже тогда. В этом она упряма. Я узнал через друга, что ей едва хватало денег на еду, что объясняло, почему она была худой, как щепка. — Он взбалтывает виски, затем снова чешет подбородок. Блядь, почему все, что он делает, такое… громкое? — Итак, я выяснил, где она живет, и привез ей продукты.

Он оставляет это предложение висеть в воздухе, словно я должен поздравить его или типа того. Словно он не пытался залезть к ней в трусы. Мудак. Я выливаю последние капли виски себе в рот.

— Значит, ты все-таки пришел ей на выручку, — выдавливаю я. — Бьюсь об заклад, она была благодарна.

Проклятье, здесь нет такого количества алкоголя, чтобы я мог вежливо выдержать этот разговор, а мне еще нужно ехать домой на машине.

Его скрипучий смех заставляет меня вздрогнуть.

— Вряд ли. Она не была заинтересована в моей благотворительности. Не хотела иметь со мной ничего общего. К тому же, она думала, что я пытаюсь залезть к ней в трусы.

Умная девочка. Я смотрю на него краем глаза, приподняв бровь. Он замечает, что мой бокал пуст, и снова предлагает бутылку, но, как бы мне ни хотелось прикончить всю эту чертову дрянь, я ставлю бокал на столик, чтобы избавиться от искушения.

— То есть я бы не отказался, если бы мне сделали такое предложение, — усмехается он. — Но мои намерения были в основном чисты. Однако она на это не купилась. Потребовалось много усилий, чтобы убедить ее в обратном. — Он вытаскивает розу из вазы на столике, шипы срезаны, и вертит стебель в пальцах. — Я просто не мог выбросить ее из головы. Она была похожа на сломанного ангела.

Как, блядь, мило. Я отказываюсь отвечать ему — меня не интересует его прекрасная история любви, учитывая, что у меня была своя собственная, пока не появился он.

Но он и не ждет ответа. Этому человеку просто нравится слушать самого себя. Он продолжает крутить розу, постукивать по бокалу, прочищать горло. Кажется, все его действия направлены на то, чтобы вывести меня из себя.

— Я узнал, что розы для нее — символ любви, — говорит он, указывая цветком в руке на кусты. — Поэтому я оставлял по одной под ее дверью каждый день на протяжении месяцев. В конце концов, я убедил ее позволить мне отвести ее на ужин. — Бенджамин опускает глаза на свой бокал, словно изучая его содержимое. — В центре, рядом с моим офисом, есть маленькая мексиканская кантина. Ей очень понравилось это место.

Я сжимаю подлокотники кресла, чувствуя, как меня захлестывает новая волна ярости. Я, блядь, знаю это место…

И теперь мне нужно решить, что делать: быстро уйти или совершить тяжкое преступление с применением насилия. Я прочищаю горло, упираюсь руками в колени и начинаю подниматься.

— Что ж, Бенджамин, мне пора…

— Мы сильно изменились за последние несколько лет… Наверное, так бывает. Но я бы отдал что угодно, чтобы вернуть те первые дни, до того, как… — Он выдыхает, оставляя свое признание незавершенным. Я замираю, внимательно изучая его, пока он тоскливо смотрит через окно на Джози, его глаза затуманены алкоголем и меланхолией. Я сажусь обратно. Как бы мне ни хотелось разбить эту бутылку виски о его голову, он намекает на вещи, которые могут пойти на пользу моему делу.

На вещи, которые я хочу услышать.

— Что изменилось? — Я пытаюсь контролировать свой тон, сохраняя его нейтральным, но для моих собственных ушей он звучит слишком нетерпеливо.

— О, знаешь… жизнь. — Он поворачивается обратно, отмахиваясь от вопроса, словно это не имеет значения. — Я был занят работой. Она хотела еще детей… с этим не вышло. Может быть, у нас с самого начала было не так уж много общего. Не знаю. — Бенджамин наливает себе еще выпить и залпом опрокидывает бокал, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Это все я, честно… это все я. Я не очень хорош в браке. Я все испортил.

Ты испортил и мой брак тоже, чертов сукин сын.

Я хочу, чтобы этот ублюдок сказал это, мне нужно, чтобы он, блядь, признался в этом вслух — но что тогда? Я наклоняюсь к нему, отбросив притворство, но он слишком пьян, чтобы это заметить.

— Что ты сделал?

Ты изменил ей, ублюдок. Ты разрушил жизни.

Он поворачивается ко мне с пьяным и мученическим выражением лица. Когда его рот открывается, бокал выскальзывает из его пальцев и разбивается вдребезги о пол. Он моргает, глядя на него.

Французские двери открываются, и я удивлен, когда наружу высовывается не голова Джози, а мужчина. Я узнаю его.

Эмметт. Тот самый распускающий руки ублюдок с вечеринки.

Эмметт щурится, глядя на меня, словно пытается вспомнить, где меня видел.

— Прошу прощения, что прерываю, — говорит он, переводя взгляд с меня на Бенджамина. — Мне нужно кое-что обсудить по одному делу. Это важно.

Бенджамин, пошатываясь, поднимается на ноги.

— Да. Хорошо. Встретимся в моем кабинете. — Он едва ли в состоянии связно произносить слова, не говоря уже о том, чтобы обсуждать дела, но я благодарен за его уход.

Эмметт смотрит на меня еще минуту, и я уверен, что теперь он меня вспомнил. Он прищуривается, глядя в мою сторону, и в его взгляде мелькает неприязнь.

Я отвечаю ему тем же.

Когда двое мужчин исчезают внутри, Джози на мгновение задерживается в дверях, и я встаю со своего места. Кажется, она собирается вернуться в дом, но не делает этого. Она выходит ко мне во внутренний дворик и обхватывает себя руками, спасаясь от пронизывающего ветра, от которого ее волосы разлетаются в разные стороны.

— Держи. — Я снимаю свою кожаную куртку и протягиваю ей. Сначала она колеблется, смотрит на куртку, как на букет цветов, но, когда поднимается новый порыв ветра, она принимает предложение.

— Спасибо, — говорит она.

Я киваю, наступая на битое стекло. Джози опускает взгляд, когда я открываю рот, чтобы объяснить.

— Бен? — говорит она с едва заметным изгибом губ. Когда я снова киваю, она пожимает плечами. — Да… такое бывает.

Она кутается в мою куртку, которая ей слишком велика. Мой взгляд скользит по ее миниатюрной фигуре, и меня обдает жаром. Она делает шаг вперед и садится на то же кресло, на котором до этого сидел ее муж.

Я сажусь обратно и кладу руки на колени.

— Спасибо за ужин. Было здорово.

На самом деле я хотел сказать: «Что произошло между нами на фермерском рынке? Что это было?»

Увы, светская беседа дается легче, поэтому я держу рот на замке.

Только… Джози, кажется, не заинтересована в светской беседе. Она опускает взгляд на мою куртку, ее выражение лица задумчиво, пока она проводит рукой по коже.

— Ты напоминаешь мне его.

Наши колени почти соприкасаются, пока мы сидим бок о бок. Я вглядываюсь в ее лицо, пытаясь понять, что она чувствует, пытаясь разобраться в ее словах. Лучше бы она не говорила, что я напоминаю ей ее придурка-мужа. Черта с два — я совсем на него не похож.

Джози чешет грудь, которая теперь покраснела до самых ключиц.

— Отца Оливии, — заканчивает она. — Адама.

Я не совсем понимаю, что сказать, поэтому отвечаю: — О.

— Знаю, это странно, — говорит она, наклоняя голову и убирая непослушную прядь волос, застрявшую между губами. — Может быть, дело в татуировке… и твоих манерах иногда, и просто в том, как ты словно… — Она на мгновение замолкает, подбирая нужное слово. — Свободен.

— Свободен?

Она кивает.

— Словно ты отбросил запреты и притворство, я думаю. Ты просто… тот, кто ты есть. — Ее взгляд блуждает, скользя по деревьям, пока октябрьский бриз шелестит в листьях, срывая некоторые из них, чтобы они кружились вокруг нас. — Он был таким же.

Я предпочитаю проигнорировать ее оценку относительно притворства, включая тот факт, что она даже не знает моего настоящего имени, и вместо этого сосредотачиваюсь на том, какого черта она замужем за Бенджамином Грантом. Он определенно не производит впечатления такого типа людей.

Может быть, она действительно была в отчаянии. У него были деньги; он вытащил ее из плохой ситуации. Не похоже, что она из тех женщин, которыми движет подобное… но родитель-одиночка пойдет на множество исключений, когда дело касается заботы о своем ребенке. А она была такой молодой, совершенно одна.

Я смахиваю лист со своих штанов, размышляя об их отношениях дольше, чем мне бы хотелось. Интересно, счастлива ли она, запертая в этом доме, как блестящий трофей, чьи таланты — не более чем хобби. Интересно, понимает ли она, что за человек ее муж на самом деле… как много она знает…

Как сильно она сожалеет.

Но я не могу об этом спросить. Мне не следует.

Когда я поднимаю взгляд, ее внимание снова обращено ко мне. Она вдыхает через нос и шумно выдыхает.

— Я знаю, что мы с тобой стали… ближе за последние полтора месяца. Возможно, ближе, чем считалось бы приличным.

Джози смотрит мне в глаза, ожидая моей реакции, но я сохраняю невозмутимость и жду, что она скажет дальше.

— Возможно.

Она моргает, затем закусывает нижнюю губу, словно нервничает или тревожится.

— В любом случае, я не хочу, чтобы у тебя сложилось неверное впечатление. Я просто хотела, чтобы ты это знал.

— Что я напоминаю тебе… Адама.

Она отводит взгляд, прижимая к себе мою куртку, а затем наконец шепчет:

— Да.

Я честно не знаю, как относиться к ее признанию. Я не хочу, чтобы она сравнивала меня со своим мертвым бывшим мужем. Я не хочу, чтобы она сравнивала меня с кем бы то ни было. Но в то же время мне приятно, что я напоминаю ей о ком-то, кого она любила.

Это одно очко в мою пользу… может быть, два.

Я придвигаюсь к ней, пока наши колени не соприкасаются, и вижу, как ее взгляд скользит вниз от этого прикосновения… но она не отстраняется. На самом деле, клянусь, она придвигается еще чуть ближе. Нас обдувает легкий ветерок, и в компании Джози Грант становится заметно теплее.

Может, дело в том, как воздух покалывает мою кожу, а может, в алкоголе, который растекается по моим венам, но мне хочется пошалить, и я задаю ей вопрос.

— Если бы ничто тебя не сдерживало, что бы ты делала прямо сейчас?

Джози поворачивается ко мне, ее карамельные глаза наполнены неким очарованием. Я вижу, как крутятся шестеренки в ее голове, пока она обдумывает свой ответ, ее волосы развеваются по лицу.

— Думаю, я бы сидела где-нибудь на пляже со своей гитарой и играла музыку для звезд.

Я могу это представить. Я могу представить ее там, как ее голос разносится над волнами, подобно песне сирены, в то время как звезды мерцают и танцуют в ответ.

— Так что же тебя сдерживает?

Она задумчиво хмурит брови, словно не до конца уверена.

— Я… не могу. Оливия. И Бен слишком много выпил, так что… — Она прижимает подбородок к груди и откидывает волосы назад, издавая легкий смешок. — А что бы делал ты?

Легко: трахал тебя.

— Я бы перенесся в прошлое, на пять лет назад, когда был безумно влюблен в свою верную жену, а Саммер была еще такой маленькой и познавала мир, и я только начал писать книги. Жизнь тогда была чертовски хороша. — Я не собирался вываливать на нее все это, но в моих словах нет ничего плохого, и я не мог сказать ничего другого. Я вздыхаю и придвигаюсь чуть ближе, так что мое колено касается ее бедра, нежно, но намеренно. — Но поскольку законы физики, кажется, сдерживают меня… я счастлив там, где я сейчас.

Она морщит нос, ставя под сомнение мой ответ.

— Сидишь на моем заднем дворе, жутко мерзнешь и наступаешь на битое стекло?

Мой взгляд прикован к ней, когда я отвечаю: — Мне не на что жаловаться. — Я вижу, как медленно приоткрываются ее губы, и мой взгляд скользит к ее рту. Интересно, какая она на вкус? Малиновое вино? Гардения? Что-то свежее и сладкое, вроде мяты? Меня определенно влечет к ней, и я уверен, что это чувство взаимно.

Месть стучит мне по виску, напоминая о гребаной миссии. Я здесь не ради чувств. Однако влечение — это нормально. Это приятный бонус. Просто нужно держать его под контролем.

Да, именно это и происходит. Это все, что случилось на фермерском рынке… влечение. Джози красива, у нас больше общего, чем я ожидал, и мы проводим так много времени вместе. Это естественное развитие событий. И это хорошее развитие. Это развитие по лучшему сценарию.

Я говорю себе это, пока наши взгляды переплетаются, и между нами пробегает знакомая искра. Затем, поскольку вопрос больше не кажется слишком запретным, я спрашиваю ее: — Ты счастлива?

Джози несколько раз моргает, обдумывая мой вопрос. Это простой вопрос, на который можно ответить только «да» или «нет», но мы обе знаем, что за ним кроется нечто большее. Это неоднозначный вопрос, который нельзя свести к одному слову. Она смотрит на меня, размышляя, перебирая в голове возможные ответы. Из-за ее промедления я начинаю сомневаться, что она счастлива. На первый взгляд у нее есть все: деньги, уверенность в завтрашнем дне, успешный муж, большой дом, широкий круг общения, но это все поверхностно, а если я что-то и узнала о Джози Грант за последние шесть недель, так это то, что она не поверхностный человек. Она — нечто большее, чем роскошные коктейльные вечеринки и престижные книжные клубы.

Она — нечто большее, чем то, что видит ее муж.

Ненавижу себя за то, что хочу копнуть глубже.

Я так и не получаю от нее ответа, потому что Бенджамин, пошатываясь, появляется в дверях, указывая на Джози очередным бокалом, дрожащим в его руке — на этот раз бокалом для вина.

— Джоз, детка, мне нужно съездить в офис. Эмметт меня подвезет. Буду дома через час. — Он поворачивается ко мне и машет рукой. — Отлично поболтали, Эван. Надо будет как-нибудь повторить.

Колоноскопия звучит более привлекательно, но я выдавливаю из себя улыбку.

— Обязательно.

Джози бросает на меня взгляд, снимает с себя куртку, вешает ее на спинку кресла, затем встает и идет в дом, к своему мужу. Оставшийся без ответа вопрос повисает в прохладном воздухе, и, возможно, я всегда буду задаваться вопросом, каким был бы ее ответ. Я с шумом выдыхаю морозный воздух и смотрю вниз на осколки бокала, все еще лежащие под моими ногами. Я наклоняюсь, чтобы собрать их, и складываю острые кусочки в ладонь. Затем сжимаю кулак. Не так сильно, чтобы пошла кровь, но достаточно сильно, чтобы было больно. Я поворачиваю голову к стеклянной двери и заглядываю внутрь, наблюдая, как Бенджамин целует Джози в щеку, надевая пиджак. Эмметт стоит в стороне и с вожделением смотрит на Джози, пока она натянуто улыбается мужу и поправляет воротник его рубашки.

Я снова смотрю на стекло в своей руке.

Счастлив ли я?

Похоже, на этот вопрос у меня тоже нет быстрого ответа. Я мог бы быть счастливее, и, возможно, так и будет — возможно, я наконец-то стану безгранично счастлив в тот момент, когда отомщу Бенджамину Гранту, и он, и Джози навсегда исчезнут из моей жизни.

Может быть, тогда я смогу с уверенностью сказать: «Да, я счастлив».

Уже немного за полночь, когда я укладываю Саммер в постель, накрываю одеялом ее плечи и глажу ее по волосам. Ее веки трепещут, когда я встаю на колени рядом с ней и целую ее в щеку. Затем я шепчу ей на ухо: — Бомба правды?

Саммер наполовину спит, но открывает глаза, чтобы полностью сосредоточиться на мне.

— Всегда. — Ее голос хриплый и сонный, но она внимательно смотрит на меня, пока я провожу большим пальцем по ее щеке.

— Ты — лучшее, что есть в моей жизни, зайка. Ты — мое счастье.

Она улыбается, зарываясь глубже в одеяло, ее глаза закрываются.

— Я люблю тебя, пап.

— И я тебя люблю.

Я еще раз целую ее, встаю и иду в спальню. Устроившись под одеялом, я тянусь за телефоном, чтобы отключить звук, и тут замечаю пропущенное сообщение от Джози. Я открываю его и вижу, что это еще одно видео. Я нажимаю на кнопку воспроизведения.

У меня замирает сердце, когда я наблюдаю за происходящим. Джози сидит на песке, скорее всего, на берегу местного озера, а Оливия прижалась к ней, положив голову на плечо матери. Джози играет на гитаре, и ее голос сливается с осенним ветерком, словно они единое целое. Я не узнаю песню, поэтому предполагаю, что она написала ее сама, и это еще больше затягивает меня. Я прибавляю громкость и откидываюсь на изголовье кровати. Большую часть времени Джози поет с закрытыми глазами, но иногда на ее губах появляется улыбка, и тогда я тоже улыбаюсь, растворяясь в моменте вместе с ней. Оливия чертит пальцем по песку, а Джози смотрит в небо с такой широкой и трогательной улыбкой, что мне кажется, будто она вот-вот заплачет.

Она поет для звезд.

Мелодии проникают в меня и наполняют чем-то, что я не могу до конца объяснить. Когда ее пальцы берут последний аккорд, она заметно вздыхает, не сводя глаз с неба. Затем Джози откладывает гитару и поворачивается к камере, улыбаясь в объектив и завершая видео.

Я замечаю последнее пришедшее сообщение, поэтому прокручиваю немного вниз и читаю слова, от которых мое дыхание застревает в горле.

ДЖОЗИ: Не сдерживаюсь.

16<image l:href="#3"/>

Наступили выходные перед Хэллоуином.

У нас с Логаном и Эмбер всегда была традиция наряжаться и ходить по местным барам. Ночь Хэллоуина я посвящаю своей дочери, пока она не станет слишком взрослой, чтобы ходить по домам и выпрашивать сладости. Когда этот день настанет, я буду тем странным одиноким мужчиной в нелепом костюме, который будет раздавать конфеты, возможно, пьяный, и вспоминать старые добрые времена, когда моя дочь была одета как балерина.

Но выходные перед Хэллоуином — для веселья и друзей.

И, надеюсь, для женщин, потому что, блядь… мне нужно перепихнуться.

Логан и Эмбер чокаются бокалами, произнося тост за что-то совершенно случайное, как они обычно и делают. Сегодня это — саганаки.

— За восхитительный, дымный аромат горящего сыра.

— За саганаки. Лучшую закуску.

— Единственную закуску.

Я качаю головой, глядя на них. Они нарядились Франкенштейном и его невестой-металлисткой. Немного клише, но вполне уместно, учитывая их недавнюю помолвку. В этом году я позволил Саммер выбрать мне костюм на Хэллоуин, и она решила, что я буду шеф-поваром. Она даже сделала мне бейджик с надписью: «Всемирно известный создатель спагетти». Я поискал в «Гугл» мужские костюмы поваров и до сих пор не оправился от результатов поиска, так что на мне буквально просто черный фартук поверх повседневной одежды, а в руках — деревянная ложка. Лучше бы я ее не брал, потому что Логан постоянно ее ворует, чтобы шлепать Эмбер по заднице, и на наш столик уже начинают коситься.

Я потягиваю свой виски с колой из бокала, когда Логан поднимает тему Джози Грант. Я знал, что этого не избежать. Я тяжело вздыхаю, не выпуская трубочку изо рта.

— И что у тебя с той дамочкой с фермерского рынка? — спрашивает он, обнимая Эмбер за плечи. — Я тогда был немного занят, но вы двое смотрелись очень даже мило.

— Мы просто друзья, — отвечаю я без особых эмоций.

Эмбер подается вперед на стуле, наваливаясь на стол и прищуриваясь.

— Ой, да ладно тебе, — говорит она, не купившись на мои заявления. — Это замужняя женщина, которую ты не мог перестать трахать взглядом. Я чертовски сильно люблю тебя, Кэмпбелл, но ты играешь с огнем, и я без колебаний надеру тебе задницу, если ты хоть пальцем к ней притронешься.

Эмбер многозначительно тычет в меня пальцем с черным ногтем, и делает это так сильно, что становится даже больно.

— Господи, детка, успокойся, — говорит Логан, усаживая невесту обратно на место.

Эмбер делает глоток из своего бокала.

— Я спокойна. Тебе ли не знать разницу.

Я слегка раздражен, но знаю Эмбер достаточно хорошо, чтобы понимать — ее угрозы исходят исключительно из любви ко мне. Она опекает меня с тех самых пор, как Катрина разбила мое сердце вдребезги.

— Все совсем не так. Наши дочери дружат, и мы тоже. У нас есть кое-что общее, вот мы и поладили.

— Ни на секунду в это не верю, — говорит Эмбер, мотая головой из стороны в сторону и откидываясь на спинку стула. — Если кто и может читать по лицам, так это я, и совершенно очевидно, что она тебе нравится. И она явно без ума от тебя, потому что только посмотри на себя, Эван.

Ее палец обводит мое лицо так, будто это — восьмое чудо света.

— Оставь ее в покое, хорошо? Иначе тебе снова разобьют сердце.

— Ты так говоришь, будто оно как-то склеилось обратно.

Я не хочу быть самым унылым придурком в компании — на самом деле я изо всех сил стараюсь избегать разговоров о Катрине и ее отвратительном предательстве. Но раз уж мы об этом заговорили, то черт с ним. Я еще не пришел в себя и не знаю, когда это произойдет.

Эмбер смягчается, помешивая трубочкой кубики льда в бокале.

— Слушай, я понимаю, в чем ее привлекательность. Она горячая. Если бы я не была помолвлена с этим идиотом, то, наверное, тоже попыталась бы переспать с ней.

Логан шлепает ее под столом, и Эмбер хихикает в ответ.

— Но серьезно, она — не выход. Вокруг полно незамужних женщин. Взять хотя бы Хану. Что вообще случилось с Ханой?

Логан вмешивается:

— Она прилипала пятой стадии.

— Твердая тройка, — поправляю я его. — Движется к четверке… но пятая стадия казалась неизбежной, так что я вроде как перестал отвечать на ее сообщения.

— Плохо, — говорит Эмбер, сдувая прядь волос со лба. — Она была милой. Тебе нужна хорошая девушка, Эван. Хорошая, одинокая девушка.

Я откидываюсь на спинку стула, мои плечи опускаются, а хмель быстро выветривается. Ненавижу то, что Эмбер права. Ненавижу, что она видит меня насквозь. И в данном случае я ненавижу правду, потому что думаю о Джози Грант гораздо чаще, чем готов признать.

И думаю я совсем не о том, о чем должен — например, о том, что я почувствую, когда ее муж узнает, что я трахал его жену, или о чувстве победы и облегчения, которое я испытаю, когда он узнает, кто я на самом деле.

Я даже не думаю о ней так, как думал в ту ночь, когда она ушла из моего дома… в ду́ше. Снедаемый похотью и чертовой кучей злости.

Нет, я думаю о всякой нелепой ерунде, например о том, как звучит ее голос, когда она поет, о необычном цвете ее глаз, о запахе цветов в ее волосах. Я думаю о видео, которое она мне прислала, и о том, что за те несколько раз, что мы виделись после той ночи, мы ни разу не заговорили об этом, но воспоминание о том видео сильное и осязаемое, оно связывает нас так, что у меня сжимается сердце. Я ловлю себя на том, что в те дни, когда мы видимся, я пишу больше. Я ловлю себя на том, что с нетерпением жду этих дней.

Я веду себя как школьник, который, блядь, втрескался по уши.

Это чертовски неприятно и выбивает из колеи, и бывают моменты, когда мне хочется отказаться от всего своего плана, лишь бы больше никогда ее не видеть. А бывают моменты, когда мне хочется выломать дверь в ее дом, ворваться внутрь, схватить ее и прижать к стене. Я хочу трахать ее до тех пор, пока Джози не выветрится из моей головы, и тогда, может быть, — всего лишь может быть, — все вернется на круги своя, и я перестану думать о том, как она сидит на пляже, залитая лунным светом, и со слезами на глазах смотрит на звезды.

Блядь.

Я крепче сжимаю бокал и допиваю остатки коктейля.

— О, помяни дьявола… Буквально…

Я прослеживаю за взглядом Эмбер, пока он не останавливается на Хане Пак, которая сидит за барной стойкой с подругой, одетая в костюм дьяволицы. Наши взгляды встречаются, и она оживляется, машет мне и улыбается через весь зал.

Эмбер снова подается вперед, ощутимо ударяя меня в плечо.

— Это знак от самого Сатаны, — говорит она, широко улыбаясь. — Иди возьми ее, Шеф.

Я усмехаюсь Хане, крутя бокал в пальцах. Может, это все, что мне нужно — отвлечься. Чертово очищение. К дьяволу третью стадию прилипалы.

Недолго думая, я встаю со своего места, подхожу к Хане и прислоняюсь бедром к барной стойке.

— Можно угостить тебя выпивкой?

Я сползаю с Ханы, чувствуя себя куда менее удовлетворенным, чем ожидал.

Не поймите меня неправильно — секс хорош. Хана веселая, игривая и открытая к экспериментам. Она также очень милая, из-за чего я, вероятно, и не оборвал с ней связи окончательно. Но сегодня чего-то не хватает. Физически я чувствую себя отлично, но мысленно, эмоционально… чего-то просто нет.

Возникла какая-то пропасть.

Я лежу на спине, закинув руку за голову и уставившись в потолок, и наблюдаю за тем, как быстро вращается вентилятор. Я стараюсь сосредоточиться на одной лопасти, слежу за ней взглядом, пока у меня не начинает болеть голова, и тогда я поворачиваюсь к Хане. Она лежит лицом ко мне, подперев голову рукой, и пытается понять, о чем я думаю.

— Ты кажешься другим, — произносит она немного робким голосом, словно боясь меня обидеть. — То есть, все было супер. Все всегда супер. — Хана кокетливо улыбается мне, но улыбка быстро исчезает. — Ты просто кажешься… отстраненным, наверное.

Я моргаю, обдумывая ее слова, и внутри меня нарастает напряжение. Это звучит правдоподобно, и мне неприятно, что она это заметила.

— Я в порядке.

Хана натягивает одеяло до подбородка, сжимая его в кулаке. Она смотрит на меня с добротой, может быть, даже с пониманием.

— Кто она?

Я стискиваю зубы, отвожу взгляд, а затем снова смотрю на нее.

— Что?

— Это не Катрина… та тебя злила, — отмечает она. — А мне нравился злой Эван.

Хана дразняще морщит нос, придвигаясь чуть ближе ко мне на кровати.

Я не двигаюсь навстречу, чтобы обнять ее или прикоснуться, и она этого не ждет. Я не из тех мужчин.

То есть… я такой, но только с подходящей женщиной. Это другой вид близости, который я приберегаю для той, с кем у меня больше, чем просто физическая связь. Пока что я испытывал такое только с Катриной. С тех пор не было ни одной женщины, которую мне бы захотелось обнять или разделить блаженное утро после проведенной вместе ночи.

До меня наконец доходит смысл слов Ханы, и я провожу рукой по лицу, снова сосредотачиваясь на вентиляторе.

— Я допоздна засиделся за рукописью, так что, наверное, просто устал.

Она мне не верит, как не верила Эмбер, и я задаюсь вопросом, когда это я стал таким предсказуемым.

Хана тихо вздыхает, обдумывая мой ответ.

— Могу я дать тебе один совет?

Лучше не надо.

— Да, конечно.

Она опускает голову на подушку и смотрит на меня в полумраке комнаты. Мне почти страшно на нее смотреть, страшно от того, что она может сказать, но я перевожу взгляд на нее и жду.

— Есть такая корейская пословица: «За трудностями приходит счастье». Мой отец всегда говорил мне это, когда я переживала тяжелые времена. — Хана теребит одеяло, покусывая губу. — Я ждала и ждала, когда же придет счастье. Иногда оно приходило быстро. Иногда казалось, что я жду целую вечность. Но я всегда знала, когда оно придет, потому что чувствовала это нутром, каким-то внутренним чутьем, и понимала, что это знак: я преодолела трудности. Это был свет в конце темного пути.

Я сглатываю, не сводя с нее глаз, и, возможно, впервые по-настоящему рассматриваю ее лицо.

— Ты мне нравишься, Эван, — продолжает Хана. — Я надеялась, что, может быть, я и есть то самое счастье для тебя — твой свет после всего, через что тебе пришлось пройти. — В ее улыбке сквозит грусть. — Не думаю, что это так, но ничего страшного. Я знаю, что твое счастье где-то рядом, и оно ближе, чем ты думаешь. Ты почти у цели.

Меня поражают ее слова, и я чувствую, как уношусь мыслями куда-то далеко, представляя, как Джози Грант сидит на том пляже. Я слышу, как она поет. Я отвлекаюсь лишь на мгновение, всего на несколько секунд, а потом возвращаюсь в реальность, когда Хана протягивает руку и гладит меня по щеке.

— Где бы ты сейчас ни летал, о ком бы ты сейчас ни думал… это — твое счастье, — шепчет она. — Не сдерживай себя.

17<image l:href="#3"/>

— Счастливого Хэллоуина!

Мы с Саммер стоим на подъездной дорожке, когда Джози и Оливия подъезжают и присоединяются к нам. Мы решили пойти за конфетами в наш район, потому что Оливия заявила, что здесь «жутче», и она была права. Это старый район с высокими, раскидистыми деревьями и без тротуаров. В нем есть определенный шарм, особенно в это время года, когда с этих деревьев сыплются хрустящие листья, усеивая тихую улицу.

Оливия также сказала, что ее соседи обычно раздают зубные щетки и карандаши, так что к черту это. Мы получим гигантские шоколадки от нашей соседки Лорны Гибсон и столько шоколадных батончиков с арахисовой пастой, что я смогу незаметно стащить их у своего ребенка.

Джози и Оливия подходят к нам, пока я оцениваю их костюмы. Оливия явно ведьма: у нее седой парик с торчащими во все стороны прядями и ярко-зеленое лицо. Над губой у нее нарисована черная родинка, а длинное фиолетовое платье касается щиколоток. Джози, напротив, выглядит как… Джози. Только не совсем. Рубашка у нее надета наизнанку, густые волосы собраны в самый растрепанный пучок, который я когда-либо видел, под глазами размазалась тушь, а на легинсах какие-то непонятные пятна. В одной руке у нее стаканчик из «Старбакса», а в другой — бутылка вина.

Я не могу сдержать улыбку.

— Тяжелый день? — дразню я ее, окидывая взглядом с ног до головы.

Ее улыбка сияет, когда она поднимает оба своих напитка, пожимая плечами.

— Я мамаша-катастрофа, — заявляет она, отпивая кофе. Затем она прикрывает рот рукой от Оливии и шепчет мне: — Уровень стресса: максимальный. Степень похуизма: абсолютная.

Я смеюсь, думая о том, что она выглядит на удивление сексуально в образе неряшливой матери, и в то же время впечатлен тем, что она действительно постаралась над своим костюмом. Катрина всегда наряжалась шаловливой медсестрой.

Каждый. Чертов. Год.

Джози осматривает нас обоих, с улыбкой одобряя выбор наших нарядов. Саммер — спагетти. Это показалось уместным, учитывая, что я — «Всемирно известный создатель спагетти», и я, в конце концов, ее создал. Она машет рукой Оливии и Джози, укутанная с ног до головы в белую пряжу, напоминающую лапшу. Мы приклеили к ней вырезанные из картона фрикадельки, и она таскает с собой дуршлаг для сбора конфет.

Саммер заставила меня купить поварской колпак, потому что, по ее словам, в одном фартуке я выглядел слишком скучно. Джози подходит ко мне, когда колпак сползает на лоб, и поправляет его. Наши взгляды задерживаются на мгновение, мы улыбаемся друг другу, а затем она отстраняется.

— Вы двое просто очаровательны. Хотела бы я заставить Бена нарядиться, — с грустью вздыхает Джози.

Бен слишком занят тем, что ведет себя как мудак и трахается с замужними женщинами, чтобы думать о Хэллоуине.

— Очень жаль. Он многое теряет, — выбираю я такой вариант ответа.

— Мы готовы идти? — спрашивает Саммер, подпрыгивая от нетерпения. — Эта фальшивая паста уже вызывает у меня зуд.

Наша первая остановка — старушка, которая живет по соседству. Ее зовут Лорна, она овдовела несколько лет назад. Она добрая женщина — до тех пор, пока не считает кого-то морально неприемлемым. Помоги вам Бог, если это произойдет, но пока что я вне подозрений. Раз в неделю я стригу ее газон, а она в ответ щиплет меня за щеки, обнимает и оставляет на пороге домашнее печенье.

— Сладость или гадость! — кричат девочки, сияя от уха до уха.

Лорна открывает дверь в ночной рубашке и свитере, на носу у нее очки для чтения. Она прижимает руки к груди, радуясь приходу девочек, и бросает в их ведерки пригоршню шоколадных батончиков. Она смотрит на меня и Джози, склонив голову набок и загадочно улыбаясь.

— Боже мой, Эван, я так за тебя рада. Я знала, что ты снова найдешь себе хорошую девушку.

Ох. Как неловко.

Саммер и Оливия качают головами, явно заскучав, и идут к следующему дому, оставляя нас с Джози одних. Я уже собираюсь поправить Лорну, но чувствую, как Джози обнимает меня за талию и притягивает к себе.

Она прочищает горло.

— Он настоящее сокровище, — заявляет она бодрым и чересчур восторженным тоном. Затем забирает у меня деревянную ложку и поднимает ее вверх для пущей убедительности. — Я просто не могла не прибрать его к рукам.

Что. Происходит?

Я поворачиваю голову к Джози, медленно моргая. Она смотрит прямо на меня, широко улыбаясь.

Лорна выглядит очарованной, наблюдая за нами.

— Я знала, что Эван найдет прекрасную девушку. Он слишком красив, чтобы оставаться в одиночестве. Я просто не могла поверить в то, что случилось… — Лорна крестится. — Порочная женщина.

Боже, нам нужно уходить. Прямо сейчас.

Джози театрально качает головой и цокает языком.

— Позор. Что ж, могу вас заверить, я далека от порочности. Я о нем хорошо позабочусь. — Она легонько сжимает меня.

— Вы ходите в церковь, дорогая?

Джози наклоняется к Лорне, ее тон становится очень серьезным.

— Каждый день. — Она выделяет каждое слово. — Иногда дважды в день.

Соседка ахает от радости.

— Ох, Эван, она идеальна!

С нас абсолютно точно хватит. Я делаю шаг назад, кивая в знак благодарности Лорне.

— Счастливого Хэллоуина, миссис Гибсон. Мне нужно идти… искать мои спагетти.

Я срываюсь с места и шагаю по тротуару, пока Джози догоняет меня, хихикая рядом.

— Ты просто ужасна, — говорю я ей, и у меня вырывается смешок.

— Порочная, не иначе.

Следующие несколько часов наполнены тем, чего я не испытывал уже очень давно: умиротворением. Меня не мучают горькие мысли о Катрине или планы мести Бенджамину Гранту. Я не теряюсь в своей прошлой жизни, полной раскаяния, и не сражаюсь с армией своих демонов. Я всецело в настоящем моменте. Сейчас я смеюсь больше, чем за все прошедшие полтора года. Я счастлив и доволен, и жизнь кажется… легкой.

Единственное, что меня сейчас тяготит, — этот чертов поварской колпак.

Девочки собирают последний улов, и мы возвращаемся домой, чтобы рассортировать и обменяться конфетами. Я быстро заглядываю в запасной пакет, куда Саммер ссыпала содержимое своего дуршлага, выискивая заветные оранжевые обертки, когда она указывает на соседский дом, в окнах которого не было света, когда мы только отправились в путь.

— Эй, они теперь дома… пошли!

Саммер хватает развевающийся рукав Оливии, тащит ее через дорогу и запрыгивает на ступеньки крыльца как раз в тот момент, когда другая небольшая группа детей оттуда спускается.

Я смотрю на Джози и киваю в сторону трехэтажного дома, к которому направились наши дочери.

— Пошли, тебе понравится эта парочка, — говорю я ей, переходя на бег, чтобы догнать детей. Поднявшись на крыльцо, я останавливаюсь, чтобы Джози меня догнала, и любуюсь коллекцией тыквенных фонарей с замысловатой резьбой, которые стоят по обе стороны лестницы.

— Вау… это впечатляет, — произносит Джози с явным восхищением на лице.

Я не могу не согласиться.

— Они художники, — говорю я ей, пока мы поднимаемся по ступенькам, чтобы присоединиться к девочкам. Саммер и Оливия уже уплетают рисовые криспи, которые им предлагает моя соседка — милая блондинка в очках с кошачьими глазами, одетая в костюм супергероя.

— Эван, я вижу, ты принес спагетти. Выглядит восхитительно. — Сидни протягивает тарелку нам с Джози. — Ты скрывал это от меня. А я-то думала, ты просто писатель, и вот теперь узнаю, что ты еще и всемирно известный создатель спагетти?

— Привет, Сид, — здороваюсь я, беря два квадратика с тарелки и передавая один Джози. — Спасибо. Я стараюсь оставаться скромным. Большинство людей даже не догадываются.

Она смеется.

— Оливер здесь? — спрашивает Саммер с набитым липким ртом. У нее слабость к жениху Сидни, который иногда сидит с ней. Думаю, это потому, что он относится к ней как к равной, несмотря на то, что ей всего девять. Оливер со всеми так обращается… ему и в голову не пришло бы поступать иначе.

Сидни накручивает лапшу из пряжи на палец.

— Он только что побежал наверх за очередной пачкой карандашей. — Она поджимает губы, сдерживая смех. — Я пыталась сказать ему, что никому не нужна эта хер… эти вещи, — поправляется она, посылая извиняющуюся гримасу поверх голов девочек. — Но он настаивает, что все ценят предметы первой необходимости. Ну, ты понимаешь.

Саммер хихикает, наклоняясь, чтобы почесать рыжего кота, трущегося об их ноги, пока Джози косится на меня с любопытством. Может быть, когда-нибудь я расскажу ей об увлекательной личности моего эксцентричного соседа.

— Так что, сделай мне одолжение, — продолжает Сидни, понижая голос до заговорщицкого шепота, когда мы слышим шаги на лестнице. — Просто кивай, улыбайся и притворяйся, что это самые полезные вещи, которые тебе когда-либо дарили.

— Эван, рад тебя видеть.

Оливер в знак приветствия приподнимает свое ведерко с карандашами, когда спускается к основанию короткой лестницы.

Оливия визжит, замечая существо, которое он баюкает в другой руке. Оливер одет в свой собственный костюм супергероя, почти идентичный костюму Сидни. У них обоих есть плащи и маски, закрывающие глаза, и мое внутреннее альтер-эго, Искатель Мести, оживляется от зависти. Животное, которое держит Оливер, тоже в маске, но в естественной.

— Ох… — Джози бросает на меня взгляд, полный легкого шока. — У него енот.

— Именно так, — говорю я, пока Оливер с гордостью протягивает ведерко с сомнительно полезными хэллоуинскими сувенирами. — Это Афина.

Афина пользуется моментом, чтобы перепрыгнуть с Оливера на Сидни, выхватывая рисовый квадратик с тарелки. Она скатывается по ноге Сидни и скрывается в доме, не обращая внимания на расстроенные замечания хозяйки.

Все на крыльце хихикают, а Оливер лишь приподнимает бровь.

— Пожалуй, мне следовало это предвидеть, — заявляет он, пока Сидни трет лоб, разражаясь запоздалым смехом.

Внимание Оливера переключается на девочек.

— Рад тебя видеть, Саммер. Кто твоя подруга?

— Это моя лучшая подруга, Оливия, — с гордостью говорит Саммер, беря Оливию за руку и представляя.

— Рад знакомству, Оливия, — кивает он младшей девочке. — Нас обеих назвали в честь одного из видов средиземноморских деревьев.

Оливия открывает рот, затем закрывает, не зная, как ответить, поэтому просто моргает. Но Оливер не ждет ответа. Вместо этого он смотрит на меня.

— Ты придешь на нашу свадьбу, Эван? Мы планируем на весну.

Вмешивается Сидни:

— О да, это будет неформальная вечеринка — скорее, просто посиделки, если я все устрою по-своему, но ты, конечно, приглашен. Я обязательно сообщу тебе дату и все подробности, когда будет ближе к делу. Я не из тех, кто рассылает официальные приглашения.

— Конечно, — отвечаю я им. — Спасибо. Я бы с удовольствием пришел.

— Отлично, — кивает Оливер. — Ты непременно должен быть. Лорна Гибсон тоже будет присутствовать.

Сидни пожимает плечами и тихо смеется. Она находит время, чтобы восхититься креативностью костюма Джози «Мамаша-катастрофа», в то время как Оливер добродушно замечает, что он похож на повседневный наряд Сидни. Зная Оливера, это просто констатация факта, а не оскорбление.

После того как мы съедаем еще по одному липкому квадратику и каждый получает по два карандаша, мы благодарим Оливера за самый полезный подарок на Хэллоуин, который нам когда-либо дарили, машем ему на прощание и отправляемся домой.

Джози наклоняется ко мне, пока мы спускаемся по лестнице.

— Они мне нравятся, — говорит она. — Кажутся очень интересными людьми.

Подтолкнув ее плечом, я улыбаюсь.

— О, ты даже не представляешь. Я постоянно говорю им, что из их истории получилась бы отличная книга.

Наконец мы возвращаемся домой, уставшие после многочасовой прогулки по окрестностям, но слишком взбудораженные, чтобы заканчивать вечер. Это идеальная ночь для костра, так что я беру пакет с маршмэллоу и иду на задний двор за дровами и жидкостью для розжига. Я заказываю несколько пицц, потому что это традиция на Хэллоуин, а потом ставлю четыре садовых стула вокруг кострища. Джози выходит ко мне, обхватив себя руками, чтобы защититься от холодного воздуха, и мы садимся рядом. Из-за сквозняка дым относит в сторону Джози, и она начинает кашлять, поэтому придвигает свой стул ближе к моему. Мы улыбаемся друг другу. У меня болят щеки от того, как сильно я улыбаюсь.

— Сегодня ты выглядел особенно счастливым, — говорит Джози, скрестив ноги и опираясь подбородком на руку.

Я смотрю, как языки пламени пляшут на ее лице, окутывая его оранжевым сиянием.

— Да, я люблю Хэллоуин. — Я преуменьшаю свои истинные чувства, потому что не знаю, как признаться ей в них.

Джози по-прежнему улыбается, когда протягивает руку и берет мою ладонь в свои. Сначала я вздрагиваю, смущенный этим жестом, и не могу понять, от чего мне так жарко — от огня или от ее прикосновения. Она мечтательно смотрит на мою татуировку.

— Когда ты ее сделал? — спрашивает она.

Я слежу за ее взглядом, вспоминая тот день, как будто это было вчера.

— На свой восемнадцатый день рождения. Я сделал ее, чтобы позлить родителей.

Джози смеется, отпуская мою руку.

— Мне было двадцать. Это было прямо перед тем, как я забеременела Оливией. — Она на мгновение отворачивается, глядя на танцующее пламя. — Мы с Адамом выбрали морскую звезду с компасом. Это должно было символизировать то, что если мы когда-нибудь потеряемся, то всегда найдем дорогу назад друг к другу.

Ветер завывает, и я вижу, как в ее глазах мелькают воспоминания, прежде чем она опускает голову.

Саммер высовывает голову из двери, ведущей во внутренний дворик, избавляя меня от необходимости придумывать ответ.

— Пап! Все мои батончики с арахисовой пастой и карамелью пропали.

Я откидываюсь на спинку стула, стараясь не показывать, что чувствую себя виноватым.

— Как странно. Может, в этом году их не раздавали?

Саммер стонет и закатывает глаза, но возвращается в дом, не утруждая себя спорами. Я достаю из кармана горсть конфет и протягиваю одну Джози.

— Твой секрет умрет вместе со мной, — хихикает она, разворачивая обертку.

— Подожди. Тебе нужно сделать сэндвич с маршмэллоу.

— Что? — Джози морщит нос, глядя на меня.

— Нужно поджарить два маршмэллоу и положить между ними батончик с арахисовой пастой. Это как божественный липкий сэндвич с тягучей начинкой.

— Сделаю вид, что ты не произнес слово «липкий», — посмеивается Джози, запуская руку в пакет с маршмэллоу и доставая четыре штуки. Она протягивает мне две. — Как это я никогда не слышала об этом раньше?

— Потому что ты по-настоящему не жила, — отвечаю я ей. — Помнишь, я спрашивал, счастлива ли ты?

Джози кивает, ее глаза блестят.

— Так вот, тогда ответ был «нет». Но уверяю тебя — скоро ответ будет «черт возьми, да». Просто подожди.

Мы насаживаем маршмэллоу на палочки и поджариваем их на открытом огне. Когда они покрываются идеальной хрустящей корочкой, мы зажимаем между ними батончики с арахисовой пастой и смотрим, как шоколад начинает таять.

— Секрет в том, чтобы есть его прямо тогда, когда он начинает плавиться, — объясняю я. — Вот тогда это идеально.

Я наблюдаю, как Джози откусывает кусочек липкими пальцами, смеясь и стараясь не испачкаться. Но это невозможно. Избежать беспорядка не получится.

В конце концов, в этом беспорядке — половина удовольствия. Вторая половина — это маршмэллоу и батончики с арахисовой пастой.

Джози все еще хихикает, восторженно кивая, прикрывая рот рукой и говоря: — Это очень вкусно.

Мы оба смеемся, потому что у нее так набит рот, что слова превращаются в непонятный звук, приглушенный лакомством, которое она пытается прожевать.

И тут я кое-что замечаю.

«Но я всегда знала, когда оно придет, потому что чувствовала это нутром, каким-то внутренним чутьем, и понимала, что это знак: я преодолела трудности. Это был свет в конце темного пути».

Я чувствую это нутром. Внутренним чутьем. Это чувство назревало весь вечер и достигло своего пика именно в этот момент, когда я смотрю на Джози Грант, запихивающую в рот маршмэллоу и пытающуюся не подавиться собственным смехом.

Я резко втягиваю воздух, отчасти потрясенный, отчасти завороженный. Ветер снова завывает, и звучит это так, словно он говорит со мной, шепчет слова мне на ухо. Меня вырывает из этого момента, когда Саммер и Оливия выбегают на улицу с криками: — Пицца!

Джози встает со стула, пряча фантики от конфет в карман.

— Она никогда не узнает, — улыбается Джози.

На ее верхней губе осталась капля шоколада, но она отворачивается прежде, чем я успеваю ее стереть. Я смотрю ей вслед, слегка ошеломленный, и чувствую себя так, словно получил удар под дых. Голова кружится.

Мне… хорошо.

И это меня чертовски пугает.

Ветер снова заговаривает со мной, пока я сижу и слушаю, как потрескивают и шипят языки пламени, словно зловещий саундтрек к моему прозрению. Это лучше, чем низкое рычание Мести, с которым я так долго жил.

«За трудностями приходит счастье».

18<image l:href="#3"/>

К моему дивану прислонена новая гитара.

Я купил ее импульсивно на следующий день после Хэллоуина, и до сих пор не осознавал, как сильно мне ее не хватало. Когда Катрина ушла, все стало серым. Было трудно находить проблески надежды и участки света, когда мой мир погрузился во мрак. Вещи, в которых я привык растворяться, заставляли меня чувствовать себя… потерянным. Хобби и увлечения, приносившие мне радость, превратились в обузу — смутное напоминание о моем черном сердце. Было трудно разглядеть хоть что-то сквозь темноту без света. Было тяжело ориентироваться в бурных волнах без якоря. Было трудно находить что-то хорошее, когда не было даже намека на надежду.

Но теперь все по-другому. Буря утихает, небо проясняется. Сквозь серые тучи, которые так долго нависали надо мной, пробивается луч света.

Я неделями твердил себе, что дело не в Джози. Не в самой Джози… дело в осознании того, что жизнь не закончилась на Катрине. Я все еще могу смеяться, чувствовать и ценить маленькие удовольствия. Островки подлинного счастья. Надежду.

Но… дело не в Джози.

Дело не может быть в ней.

Мои пальцы скользят по знакомым струнам, словно я заново открываю для себя старую любовницу. Однако игра на гитаре — это не езда на велосипеде; это искусство, требующее постоянной практики. Так что я немного небрежен, немного не в форме, но каждая фальшивая нота, которую я беру, — это ненавязчивое напоминание о том, как низко я пал.

От этого мне еще сильнее хочется выбраться из этой ямы.

Джози сидит на моем диване со своей собственной гитарой, лицом ко мне, пока я сижу напротив нее на пуфике. Улыбка не сходит с ее лица с тех пор, как она появилась на пороге моего дома после того, как я отправил ей фотографию своего нового инструмента. Девочки в школе, и это первый раз, когда мы проводим время наедине без них. Но у нас не было времени на неловкость и смущение, потому что Джози с радостным волнением вбежала в дом и принялась рассматривать мою гитару. Я завороженно наблюдал, как она провела кончиками пальцев по черному корпусу, перекинула ремень гитары через плечо и плюхнулась на диван, как у себя дома.

Она смотрит, как я настраиваю гитару, слегка касаясь струн большим пальцем, и широко улыбается.

— Я ни с кем не играла уже почти восемь лет, — говорит Джози с грустной ноткой в голосе.

Я не позволяю себе слишком глубоко задумываться о том, что она имеет в виду, но полагаю, что любая связь, которую она проводит между мной и мужчиной, которого она вспоминает, играет мне на руку.

Я сжимаю гриф, расставляя пальцы по местам и поглядывая на нее, пока сосредотачиваюсь.

— А я вообще ни с кем не играл, — признаюсь я. — Самым близким к этому было то, когда Саммер била в свои игрушечные бонго и очаровательно фальшиво пела, пока я репетировал.

Улыбка Джози становится каким-то образом еще шире. Не знаю, видел ли я ее когда-нибудь такой… умиротворенной. Я проклинаю свое сердце за то, что оно пропускает удар.

— Что умеешь? — Джози выпрямляется на диване и смотрит на свой инструмент, ее волосы падают на лицо, как занавес. Она небрежно берет аккорд ля минор, прежде чем снова перевести взгляд на меня. — «Пинк Флойд»? «Роллинг Стоунз»? «Битлз»?

Я на мгновение отвлекаюсь на то, как ее волосы гармонируют с глазами, и не знаю, как долго я на нее пялюсь, прежде чем спохватываюсь и отвожу взгляд.

— «Флитвуд Мак»?

Джози выглядит удивленной моим предложением.

— Я могу сыграть весь их альбом «Руморс» во сне.

— Впечатляет.

Я улыбаюсь, мои пальцы начинают перебирать струны, с каждым разом становясь все увереннее. Я играю первые несколько аккордов песни «Dreams», Джози подхватывает, и когда мы находим нужный ритм, это становится динамичным моментом… почти родственным. Я позволяю ей петь, потому что и так разрываюсь между попытками играть и не сводить глаз с Джози.

Пару раз я сбиваюсь, но она лишь улыбается сквозь слова песни, словно мои ошибки обладают каким-то шармом. Когда я с ней, нет никакой скованности. Есть только немного смеха, немного зрительного контакта, немного игривого напряжения. Когда песня заканчивается, наши взгляды сразу же встречаются, и я смотрю, как Джози глубоко вдыхает и выдыхает, словно отходя от какого-то кайфа.

И меня снова поражает… это ее стихия.

— Это было весело, — говорит она хриплым шепотом.

Это было не просто весело — это было чертовски похоже на… исцеление. Противоядие от моей боли. Я чувствую, как трещины в моей душе затягиваются, словно у меня появился шанс снова стать собой.

Может быть, когда-нибудь.

Но я не знаю, как выразить свои мысли словами, и не уверен, что хочу это делать. Поэтому я просто киваю, а затем начинаю играть другую песню «Флитвуд Мак» под названием «Little Lies». Это акустическая кавер-версия в исполнении мужского вокала, которую я когда-то слышал.

Я думаю, что Джози вот-вот вступит, но она медлит и кладет гитару на колени. Не знаю, то ли она не знает, как играть эту песню, то ли просто хочет посмотреть, как играю я.

Я продолжаю.

Наверное, мне следовало бы нервничать, поскольку я не могу вспомнить ни одного другого случая, когда позволял себе быть настолько уязвимым перед кем-то… но я на удивление спокоен. Даже расслаблен. Я пою эту песню сам, и хотя моя игра на гитаре оставляет желать лучшего, мой голос не дрожит. Я хорошо знаю эту песню. Я часто пел ее после того, как Катрина ушла. Это была последняя песня, которую я сыграл перед тем, как продать свою гитару. Однажды, после того как я сыграл ее несколько раз подряд, с каждым разом все больше ожесточаясь, я просто… сдался.

В тот день я вырезал еще один кусок своей души. Это был день, когда я полностью посвятил себя плану.

Теперь, когда свет начинает просачиваться сквозь некоторые трещины, я все больше понимаю, что потерял не только Катрину; я потерял самого себя. И мне стало комфортно в этом состоянии, в одиночестве и гневе. Я успокоился в своем горе. Я был разрушен до такой степени, что ад стал казаться мне домом, и не думаю, что я вообще планировал его покидать.

Но он уже таким не кажется.

И я хочу выбраться.

Поэтому я закрываю глаза и пою эту песню так, словно все возвращается на круги своя — как будто пою ее в последний раз. Возможно, так оно и есть.

Возможно, я вырезаю еще один кусок своей души, но это та часть, которая сгнила. Она была темной и горькой, и на этот раз это необходимо было сделать. Это освобождение — очищение. Я пою со страстью, которая слишком долго дремала. И когда последняя нота растворяется в воздухе, замыкая круг, я позволяю себе насладиться моментом. В моей душе воцаряется тишина.

Наступает покой.

Мои эмоции, должно быть, очевидны, потому что, когда я открываю глаза, по лицу Джози текут слезы. От этого зрелища у меня перехватывает дыхание, и я опускаю гитару.

И теряю дар речи.

Джози выдавливает смешок, стирая влагу тыльной стороной запястья.

— Извини. Я такая сентиментальная.

Я вспоминаю то, что она сказала за ужином несколько недель назад: «Это как будто ты отдаешь частичку себя другим — осязаемую часть своей души, которую они могут носить с собой столько, сколько захотят».

Я не могу не задаться вопросом, не отдал ли я только что часть себя Джози Грант. Интересно, как долго она будет носить меня в себе…

И когда она пожалеет, что вообще это сделала.

Я прижимаю вспотевшие ладони к обтянутым джинсовой тканью коленям, чувствуя себя потрясенным. Я не знаю, что сказать и как реагировать прямо сейчас — я разрываюсь между желанием утешить ее и отшутиться, чтобы разрядить обстановку. Часть меня хочет сказать ей, чтобы она ушла, оставила меня в покое, дала мне вздохнуть полной грудью, потому что воздуха сейчас чертовски мало, а другая часть хочет обнять ее и вытереть слезы с ее раскрасневшихся щек.

Я в замешательстве, потому что хочу уйти… но в то же время хочу ее поцеловать.

Я хочу ее поцеловать.

И поцелуй с ней — это часть плана, да, вот только…

Я делаю это не из злости. Не ради мести.

Я просто хочу.

Блядь.

Я встаю с пуфика, бросив на него гитару, и скрываюсь на кухне. Я отчаянно нуждаюсь в передышке. Мне нужно подышать, взять себя в руки. Но Джози не знает, что я пытаюсь от нее сбежать, поэтому следует за мной. Я вижу дорожки от слез, которые все еще блестят на ее скулах в свете кухонной лампы. Я отворачиваюсь, вцепляюсь в столешницу, наклоняюсь вперед и закрываю глаза. Закрываюсь от нее. Гнев, который я только что выплеснул, снова закипает во мне, и хотя это уже другой гнев, он мне знаком. Я цепляюсь за него.

Мне нужно ненавидеть Джози. Ничего не сработает, если я не буду ее ненавидеть.

Всего несколько минут назад свет заливал темные пустоты, и я хотел этого. Но теперь… Блядь, мне нужно вернуть это назад. Мне нужна темнота. Я не могу сделать этого без этой чертовой темноты… поэтому я позволяю ей снова заползти внутрь.

Я принимаю ее.

Я вызываю в памяти образ ее мужа. Я представляю себе тот самый момент, когда узнал о предательстве Катрины. Вспоминаю, что я чувствовал, как истекало кровью мое сердце, как мое будущее рухнуло к моим ногам пеплом. Я думаю о Бенджамине Гранте и о том, как его руки обвивали талию моей жены, как он прижимал ее к себе и целовал во все те места, куда целовал ее я.

Джози, должно быть, заметила, что напряжение между нами переросло в нечто более серьезное. Она осторожно подходит ко мне и кладет руку мне на плечо, чтобы смягчить то, что, по ее мнению, я чувствую. На какое-то время это срабатывает. Мое тело расслабляется от прикосновения, почти инстинктивно. Как будто так и должно быть.

Словно она — противоядие от моей боли.

Но логическая часть меня снова включается, и я знаю, что это не так. Джози Грант — часть моей проблемы. Она часть моей боли. Ради всего святого, она носит его фамилию.

Она — способ причинить ему боль.

Я отступаю, не обращая внимания на холодок, пробежавший по телу, когда она убрала руку.

— Тебе, наверное, пора идти.

У меня нет никакой веской причины, чтобы объяснить ей, почему ей пора идти. Девочки будут в школе еще несколько часов, ее муж на работе, а у меня уж точно не намечается ничего грандиозного.

Джози это знает, поэтому в ее глазах я вижу вопрос. Она прочищает горло и опускает взгляд на кремовую плитку на моей кухне.

— Я тебя чем-то расстроила?

Боже, она говорит так, будто я только что пнул ее щенка. А может, она и есть щенок. Я стискиваю зубы так сильно, что они скрипят. Я не могу выплеснуть на нее свой гнев. Я не могу разрушить связь, которую выстраивал последние два месяца.

Я пока не могу взяться за кувалду.

Поэтому я направляю свою ярость в другое русло. Поворачиваюсь к Джози и пристально смотрю на нее. Мой взгляд скользит по ней так яростно, так нарочито, что мои намерения не вызывают сомнений. Ее щеки вспыхивают еще ярче. Она находится на другой стороне кухни, но я чувствую ее жар через всю комнату. Я наблюдаю за тем, как вздымается ее грудь, как учащается дыхание, как приоткрываются ее губы, пока она смотрит, как я визуально ее раздеваю. Ее реакция на меня физическая — Джози влечет ко мне, хочет она того или нет.

Правильно это или неправильно.

Поддастся ли она… или нет.

Она поддастся.

Я двигаюсь к ней, как охотник, оценивая ее реакцию.

Ее глаза едва заметно расширяются. Она напугана. Но не думаю, что она боится меня… думаю, она боится саму себя.

Не думаю, что она доверяет самой себе.

Хорошо.

Я настолько чувствую ее, что почти слышу биение ее сердца, когда приближаюсь к ней и останавливаюсь, когда наши ноги соприкасаются. Джози не отстраняется, что меня немного удивляет. Она стоит неподвижно и ждет. Она ждет, что я что-то скажу или сделаю, что даст ей повод убежать.

Чувство вины заставляет меня умолять ее бежать — кричать, трясти ее, оттолкнуть.

Беги и не оглядывайся, Джози Грант.

Месть велит мне молчать. И я молчу.

Это не конец.

Я еще не закончил с тобой, Джози Грант.

Джози опускает взгляд и смотрит на свои ноги. Мой взгляд слишком откровенный, моя близость чересчур давит. Она делает неуверенный вдох, все еще ожидая… вечно ожидая.

Она по-прежнему не отодвигается.

— Джози… — Мой голос звучит тихо, хрипло и чертовски напоминает предупреждение. — Тебе, наверное, пора идти, — повторяю я.

На этот раз мы оба знаем, почему ей, наверное, пора идти.

Джози сглатывает, затем приподнимает подбородок ко мне. Наши взгляды встречаются. Мы так близко, что я чувствую ее теплое дыхание на своих губах. Я чувствую запах гардений. Я почти могу ощутить вкус ее поцелуя. Я представляю, как она склоняется над моим кухонным столом, как я вдалбливаюсь в нее и с каждым толчком посылаю Бенджамина Гранта к черту.

А потом я бы насладился своей победой.

Я, блядь, выиграл.

Наконец Джози говорит:

— Ты прекрасно поешь.

На ее губах появляется легкая улыбка, она делает два шага назад, задерживает на мне взгляд, затем разворачивается и идет в гостиную. Я хмурюсь, глядя, как она берет гитару и сумочку и выходит из дома.

Дверь за ней закрывается, а я стою на месте.

Я стою на месте, глядя на нее.

А затем… я ломаюсь.

Я взрываюсь.

Меня разрывает.

Я швыряю посуду, срываю картины со стен. Я бью кулаками по столу и пинаю стулья. Я кричу, ругаюсь и тяну себя за волосы, пока не становится больно.

Это больно.

Это чертовски больно.

Блядь.

Я врываюсь в гостиную и смотрю на гитару, лежащую на пуфике.

Тянусь к ней…

А потом разбиваю ее.

Бью ею об пол — бью до тех пор, пока она не раскалывается, пока не ломается, пока от нее не остаются только зазубренные края и болтающиеся струны. Разбитая в щепки.

Теперь она почти так же сломана, как и я.

Я в оцепенении бреду обратно на кухню, глядя на учиненный мной беспорядок. Я швырнул вазу с розами, которые Саммер срезала у Джози, на пол, и теперь они лежат среди осколков, как напоминание о былой красоте. Я в оцепенении наклоняюсь, чтобы поднять одну розу, и кладу ее на ладонь, чтобы рассмотреть.

Я сжимаю стебель в кулаке так сильно, что шипы впиваются в кожу и из руки сочится кровь.

Вот тогда я что-то чувствую… но это не боль.

Я чувствую ее.

Я чувствую, как она стоит позади меня, сверлит взглядом мою спину, и почти могу представить выражение шока и ужаса на ее лице.

Я поворачиваюсь.

Джози смотрит на меня, да, но на ее лице нет ужаса.

Она не в шоке и не напугана.

Нет. То, что я вижу на ее лице, это сострадание.

Я вижу сострадание и сочувствие. Я вижу нежность.

Блядскую нежность.

Это ранит меня глубже, чем могли бы ранить эти шипы.

Время тянется бесконечно, пока мы смотрим друг на друга, безмолвные и неуверенные. Рука начинает пульсировать, и я разжимаю пальцы. Я отвожу взгляд от Джози, смотрю, как роза падает на пол, и меня пронзает воспоминание. Фотография на стене в ее спальне.

Розы опадают.

Я смотрю на свою ладонь. На струйки крови, сочащиеся из проколотой кожи. На отпечатки, оставшиеся от шипов.

— Разве шипы делают розу менее прекрасной? — спрашиваю я. Я не знаю, почему спрашиваю это. Не знаю, какого ответа жду.

Но Джози и так это знает, потому что не отвечает. Она просто идет ко мне.

Она идет ко мне со слезами на глазах и нежностью на лице, обнимает меня и прижимает к себе.

Она держит меня крепко. Она не отпускает меня.

Я чувствую, как напрягаюсь. Я в замешательстве, я… в смятении.

Я разорван в клочья.

Разорван в клочья изнутри.

А потом мои колени становятся ватными. Ноги больше не могут держать меня, и они подкашиваются.

Я оседаю на пол.

Джози оседает вместе со мной, и мы приземляемся среди растоптанных роз, рассыпанного стекла и остатков моего срыва.

Она продолжает цепляться за меня, удерживая на месте, словно я могу разбиться, как стекло, окружающее нас, и, по правде говоря, я уже разбился.

Мы остаемся в таком положении. Я даже не знаю, сколько времени прошло, но она крепко прижимает меня к себе, не ослабляя хватки.

Я не плачу. Я отказываюсь плакать. Но позволяю своей голове упасть на ее голову, пока злость покидает меня. Я опираюсь на нее, дышу, и позволяю злости сгореть дотла.

Я понимаю, что меня никогда раньше так не обнимали — после Катрины. Я пережил худшее, что когда-либо случалось со мной, и сделал это совершенно один. Саммер, конечно, была рядом, но я никогда не позволял ей видеть мои самые темные моменты. Я ограждал ее от своих демонов.

Не было никого, кто взял бы меня за руку, поддержал, прошел бы со мной сквозь огонь.

Я был совсем один… до этого момента.

Теперь есть Джози.

Пелена наконец рассеивается, и мне становится неловко, стыдно. Злость вонзила в меня свои клыки, и я ей это позволил. Я позволил ей взять верх, позволил поглотить меня. Я хочу объясниться, извиниться, хочу сказать хоть что-то, но сказать нечего. Правда кроется в осколках стекла, разбитой гитаре и моей кровоточащей руке.

Джози все понимает и отвечает мне молчанием на молчание. Мы медленно встаем, и она перевязывает мне руку бинтом из аптечки, лежащей под раковиной, промывает рану и накладывает марлевую повязку, время от времени сочувственно поглядывая на меня. Мы вместе убираем на кухне, сметаем мусор в совок и ставим розы в новую вазу. Мы не разговариваем. Наш разговор — в том, как мы смотрим друг на друга, как двигаемся, в том, чего мы не говорим.

Когда жизнь возвращается в привычное русло и мой дом выглядит прилично к возвращению Саммер из школы, Джози снова берет сумочку и направляется к двери. Она оглядывается на меня через плечо и широко улыбается.

— Вы с Саммер должны присоединиться к нам на День благодарения.

Это все, что она говорит перед уходом.

Она не ненавидит меня. Она не боится меня. Она не считает меня монстром.

Она не видит меня таким, какой я есть на самом деле.

Через час Саммер вбегает в дом и спрашивает, что у меня с рукой. Я отвечаю, что порезался о вазу с розами. Это не совсем ложь, и она не сомневается в моих словах.

У нас завтрак на ужин.

В этот раз я не сжег бекон.

Мы болтаем о школе, жизни и друзьях, и все снова в порядке.

Все в порядке… пока.

На следующий день я сижу за ноутбуком, работаю над рукописью, которая уже близится к завершению, как вдруг раздается звонок в дверь.

Это доставка. Большая, довольно тяжелая коробка.

Я заношу ее внутрь и открываю, заинтригованный и немного сбитый с толку. Я ничего не заказывал.

Когда я разрываю картонную упаковку и вижу содержимое, у меня перехватывает дыхание. Я чуть не задыхаюсь.

Это новая гитара.

Я тянусь к прикрепленной записке, с шумом втягивая воздух:

Пожалуйста, будь с ней поласковее.

— Джози.

19<image l:href="#3"/>ТОГДА

Апрель

Пахнет дождем.

Резкий запах сырости ударяет мне в нос, пока я стою на оживленном тротуаре, засунув руки в карманы и настороженно оглядываясь по сторонам. Весенний субботний вечер, и центр Либертивилла полон смеха, болтовни и возможностей. Еще недавно я был бы в самой гуще событий. Мы с Катриной устроили бы романтическое свидание во внутреннем дворике нашей любимой мексиканской закусочной с коктейлями в руках и разговорами на губах. Мы бы улыбались, флиртовали и предвкушали продолжение свидания дома, в постели, пока Саммер ночует у Рейны. Мы бы опьянели от «Маргариты», объелись бы энчиладами и растворились бы друг в друге. Это был бы хороший вечер.

Но этот вечер не такой.

Мне не по себе. Живот скрутило в узел, а сердце колотится так, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Меня уже три дня не покидает чувство глубокого, всепоглощающего страха — с тех пор, как дочь спросила, почему мама говорит об аборте.

Я не обсуждал это с Катриной. Я еще не был готов.

Вместо этого я наблюдал.

Я смотрел на нее новыми глазами, пока мы жили в нашей новой нормальности из молчания и избегания. Я изучал каждое ее движение, каждое моргание, каждую вымученную улыбку и скрытное текстовое сообщение. Она стала чаще грызть ногти, что я поначалу списывал на депрессию и раздражительность, но теперь понимаю, что это из-за того, что она нервничает. Она что-то скрывает. И она скрывает нечто большее, чем просто наш нерожденный ребенок.

Она скрывает то, почему она избавилась от нашего ребенка.

Если это вообще был наш ребенок.

Мой ребенок.

От этой мысли у меня перехватывает дыхание, и я закрываю глаза, собираясь и тяжело вздыхая.

Катрина сказала, что сегодня работает в две смены, но это была ложь. Я звонил в ресторан, и ее даже не было в графике. Ее, блядь, не было в графике всю неделю.

Мне пришлось за ней проследить. Я устроил Саммер ночевку у подруги и проследовал за женой в город, где наблюдал, как она проходит прямо мимо своего ресторана и заходит в соседнее здание: «Бенджамин Грант. Адвокат».

Адвокат. Это на мгновение сбивает меня с толку, и я задаюсь вопросом, не планирует ли она втихаря развод… но нет, я пока не буду ничего предполагать. Я подожду.

Именно это я и делаю — жду. Я жду на другой стороне улицы, наблюдаю. У меня ком в горле. Меня трясет, тошнит, и я начеку. Я боюсь, что развод — это меньшая из моих проблем. Я боюсь, что знаю, что именно я сейчас обнаружу… я чувствую это нутром, но не понимаю, как это переварить. Не знаю, как это принять.

Не знаю, смогу ли я когда-нибудь это принять.

Но пока я жду.

Я смотрю на надвигающиеся грозовые тучи, закрывающие то, что осталось от заходящего солнца. Зловещий фон для такой ночи. Вполне подходящий. Идеальное обрамление для того момента, когда я узнаю, что у моей жены роман на стороне после стольких счастливых лет совместной жизни. После восьми лет брака, рождения прекрасной дочери и будущего, в котором я был абсолютно уверен.

Когда мой взгляд возвращается к зданию через дорогу, дверь открывается, и Катрина выходит на тротуар. Она одна. На мгновение я задумываюсь, не поспешил ли я с выводами — может, я все понял неправильно. Может, Саммер ослышалась, может, есть какое-то объяснение, может, я все-таки смогу спасти нас…

Может быть, моя жена все еще любит меня.

На мгновение будущее еще существует. На мгновение еще есть надежда.

И тут на улицу выходит он.

Он запирает дверь, а затем поворачивается к ней.

К Катрине.

Моей жене.

Он берет ее за руку.

За ту руку, которую брал я, делая предложение.

Он сжимает ее.

Ту руку, которую я сжимал, когда Саммер появлялась на свет.

Он наклоняется и целует ее в губы.

Те губы, которые я целовал каждый вечер последние четырнадцать лет.

Он разворачивает ее, прижимает к кирпичной стене, обхватывает пальцами ее бедра и осыпает поцелуями шею. Я слышу, как с улицы доносится хихиканье Катрины — хихиканье, которое раньше предназначалось мне. Оно проникает в мои уши, просачивается в поры, как смертельный яд. Оно обжигает меня. Оно жалит меня.

Оно меня, блядь, уничтожает.

Мои ноги больше не держат меня. Мое тело не создано для того, чтобы вынести тяжесть того, что я пытаюсь переварить. Скамья в двух шагах позади меня, и я, спотыкаясь, отступаю назад и падаю на нее, не в силах оторваться от кошмара, разворачивающегося передо мной. Кто-то останавливается, чтобы узнать, все ли со мной в порядке, и я понимаю, что, должно быть, выгляжу таким же испуганным, каким себя чувствую.

Я не отвечаю. Я не могу ответить. Ничто не работает должным образом — ни мой язык, ни мозг, ни сердце, ни легкие.

Я онемел.

Мой взгляд следует за моей женой и мужчиной, пока они идут вразвалочку по шумному тротуару, рука об руку, их смех все еще звучит в пределах слышимости. Они входят в нашу любимую мексиканскую кантину. Вскоре в их руках будут коктейли, а на губах — разговоры. Они будут улыбаться, флиртовать и с нетерпением ждать продолжения своего свидания у него дома, в его постели, пока я буду совершенно один в своей, гадая, где же я свернул не туда. Они будут пьяны от «Маргариты», объедаться энчиладами и греться в объятиях друг друга. Это будет хороший вечер.

У них будет хороший вечер.

А я буду медленно истекать кровью.

Я смотрю, как они скрываются внутри ресторана, и тяжесть того, чему я стал свидетелем, начинает доходить до меня. Я чувствую, как гнев заставляет мою кровь кипеть. Я тону в нем. Я позволяю ему взять верх.

Позволяю ему поглотить меня.

Это единственный выход. Это единственный способ пережить все это.

Глубоко внутри меня что-то шевелится. Пробуждается. Это не более осязаемо, чем клубящаяся тень, просачивающаяся сквозь трещины моей души, но я чувствую это.

Я слышу, как оно шепчет.

Я встаю со скамейки как раз в тот момент, когда начинает идти дождь.

СЕЙЧАС

Мы присоединяемся к Грантам на ужине в честь Дня благодарения.

Обычно мы проводим его с Эмбер и Логаном, но вчера они уехали в Сиэтл, чтобы сообщить родителям Эмбер о своей помолвке. Так что нам оставалось либо провести праздник дома вдвоем, пока Саммер дулась бы из-за того, что Оливия только об этом и говорит, либо провести его с женщиной, которая видела меня в худшем состоянии, и ее мужем, который все это спровоцировал.

Я обдумывал третий вариант: спонтанный побег в Стамбул.

В это время года там довольно хорошая погода, и отличный чай. А еще у них есть пахлава. Я люблю пахлаву. Кроме того, ужин на День благодарения переоценен. Никому не нравится, когда от индейки клонит в сон, а сладкий картофель сбивает с толку — это гарнир? Десерт? Он полезен? Почему там иногда бывает маршмэллоу? Не говоря уже о том, что сам смысл Дня благодарения какой-то нездоровый и извращенный.

Но, увы, я хочу, чтобы моя дочь по-прежнему меня любила, так что мы здесь.

Мы стоим в фойе, пока Джози смотрит на меня снизу вверх: ее волосы завиты и уложены, на щеках лиловые румяна, губы блестят. На ней длинное платье с цветочным узором на тонких бретельках, а вырез низкий — очень низкий — и я изо всех сил стараюсь не смотреть, но я выше ее, и это, черт возьми, сложно.

Я вдруг очень четко осознаю, как близко она стоит ко мне.

И теперь я не могу перестать думать о прачечной.

Блядь.

Джози здоровается с Саммер, затем поднимается на цыпочки, чтобы обвить руками мою шею и притянуть к себе для объятий.

— Как ты? — шепчет она мне на ухо.

Это нормальный вопрос. В нем нет ничего необычного или примечательного. Стандартное приветствие друга к другу.

Вот только… это не так. Это личное, интимное и значит гораздо больше, чем просто вопрос. Это предназначено для меня, только для меня, и я вздрагиваю от ее слов, а также от ощущения ее тела, полностью прижатого к моему.

— Я в порядке.

Нормальный ответ на нормальный вопрос.

Джози отстраняется и улыбается мне в ответ на все то, что я не произнес.

— Здесь очень вкусно пахнет, миссис Грант, — подает голос Саммер, кружась в своем темно-синем платье. Своем единственном платье.

Джози переключает внимание на мою дочь, приседая и поправляя прядь волос, выбившуюся из заколки Саммер.

— Спасибо. Ужин на День благодарения — мой любимый.

— И мой тоже! В прошлом году папа приготовил тушеную говядину с капустой, потому что хотел выпендриться. Это было ужасно.

— Спаси индейку, съешь корову, — пожимаю я плечами, вспоминая свой девиз с прошлого Дня благодарения.

Правда в том, что я не мог выносить запах запеченной индейки и тыквенного пирога — это было любимое блюдо Катрины. Это было слишком больно.

Джози бросает на меня быстрый взгляд и улыбается еще шире.

— Проходите. Я хочу познакомить вас со своей сестрой.

Кэрри. Я вспоминаю наш разговор на кухне прямо перед катастрофой со смузи.

Прямо перед тем, как я увидел ее голой.

В прачечной.

Голую Джози.

Ругая себя, я качаю головой.

Ради всего святого, Эван, возьми себя в руки.

Я полностью погружен в свои грязные мысли, когда мы заворачиваем за угол, и меня встречают более низкая и светловолосая версия Джози, ее муж и двое мальчиков-близнецов, играющих на полу в гостиной с Оливией. Кэрри и ее муж встают с дивана при виде меня, а затем подходят поздороваться.

— Кэрри, Кайл… это Эван, — говорит Джози, беря сестру под руку и подталкивая ее поближе ко мне. — Это мой друг-писатель, о котором я вам рассказывала. Наши дочери неразлучны.

Я пожимаю им обоим руки, пока Кэрри лучезарно улыбается мне.

— Джози рассказывала о тебе много хорошего, — говорит она мне.

Правда? Она рассказывает сестре о мужчине, к которому тайно испытывает влечение и который не является ее мужем?

Что ж, это замечательно. Я согласен.

Я улыбаюсь и киваю, глядя на Саммер, которая присоединилась к Оливии и малышам на ковре.

— Девочкам очень весело. Они действительно поладили.

Кэрри прослеживает за моим взглядом, устремленным на детей.

— Это Джейс и Джуд. Близнецы. Им только что исполнилось два года.

— Двойной террор, — добавляет Кайл.

Мы смеемся. Мой взгляд задерживается на мальчиках, пока я представляю, как бы выглядел мой ребенок сейчас. Мы еще не знали пол, но я думаю, что это был бы мальчик. Кажется, я хотел назвать его Финн.

Ему был бы год.

Потом я вспоминаю, что не знаю, был ли ребенок, которого носила Катрина, вообще моим. Она так и не сказала мне. Может, она и сама не знала. Может, она слишком боялась узнать это.

В этот момент к нам присоединяется Бенджамин, он хлопает меня по спине сильнее, чем необходимо, и поправляет галстук.

— Эван, старина. Рад снова тебя видеть.

Я напрягаюсь, морщась от боли в спине в том месте, куда он меня ударил, и замираю всем телом от его близости. Я выдавливаю из себя приветливую улыбку и поворачиваюсь к нему, надеясь, что она выглядит убедительнее, чем я себя чувствую, потому что я больше не уверен в своих чертовых актерских способностях.

— Спасибо, что пригласили.

Джози подходит к мужу, берет его за локоть и наклоняется к нему.

— Бен, не мог бы ты проверить индейку?

Он хмурится, что-то бормочет себе под нос и уходит на кухню. Через несколько секунд, открыв духовку, он кричит через плечо: — Она определенно мертва.

Кэрри и Кайл посмеиваются, а Джози вздыхает, направляясь к плите.

Чертовски смешно, Бен. Ты настоящий комедийный гений.

Я подхожу к коврику и сажусь рядом с Саммер, откинувшись назад и опираясь на руки, и наблюдаю, как девочки играют с малышами в кубики.

Саммер смотрит на меня и широко улыбается.

— Они напоминают мне Мейсона, — говорит она, вкладывая красный кубик в одну из пухлых ручек мальчиков.

Мейсон. Так зовут сына парня Катрины. Саммер много говорила о нем после того, как вернулась домой из поездки в Теннесси. Это наполняло меня сожалением от того, что я так и не смог подарить ей брата или сестру.

И горечью.

Привкус во рту вторит этому чувству, и мне приходится сглотнуть его, прежде чем ответить.

— Ты была бы отличной старшей сестрой, зайка, — говорю я ей.

Саммер кивает, ее улыбка становится такой же грустной, как и глаза, а затем она продолжает играть с мальчиками.

Это разрывает меня на части.

Взрослые объелись и захмелели от вина.

Девочки наверху играют в комнате Оливии, а Джейс и Джуд бегают кругами вокруг кухонного острова с индюшачьими костями, которые они вытащили из мусорного ведра. Кэрри вскакивает со стула, как только это замечает. Джейс швыряет свою через всю комнату, когда видит бегущую к нему мать, а Джуд засовывает кость в рот. Я добираюсь до него первым и вынимаю опасный предмет, провоцируя истерику всех истерик.

— Моя кососька идейки! — дуется Джуд, топая маленькой ножкой и заливаясь слезами.

Кэрри бросает на меня взгляд, который читается как одновременное «спасибо» и «спаси меня», подхватывает кричащего малыша на руки и уносит его из кухни. Джейс начинает плакать, когда видит, что его мать уходит с Джудом, и я не совсем уверен, стоит ли мне вмешиваться или нет, поэтому просто беспомощно разглядываю его, что заставляет его плакать еще сильнее. К счастью, Джози подбегает к нам, закрыв посудомоечную машину, подхватывает Джейса, сажает его на бедро и широко улыбается. Она кружит его, танцуя на месте, пока его слезы не превращаются в хихиканье, и я не могу не наблюдать за этим, чувствуя, как меня накрывает странное чувство. Это не плохое чувство, но оно не дает мне покоя, поэтому я заставляю себя отвести взгляд.

— Когда мне можно будет тебя одолжить?

Я резко поворачиваю голову в сторону Джози; у нее озадаченное выражение лица, пока она подбрасывает радующегося малыша, но ее глаза устремлены на меня, тая́ в себе нечто более глубокое.

Я ничего не могу с собой поделать, и мои мысли тут же возвращаются к пошлостям. Я представляю себе все способы, которыми она может меня «одолжить», и уверен, что каждый из них заставил бы ее покраснеть. Я прочищаю горло и вместо этого выбираю шутливый путь.

— Если тебе нужно, чтобы я потусовался с твоим мужем и послушал, как он болтает на судебном и адвокатском жаргоне, то мне нужно кое-куда… — Я смотрю на свои невидимые часы. — Пять минут назад.

Смех Джози вызывает улыбку на моем лице.

— Засчитано, — шутит она. Затем опускает Джейса на пол, и он убегает в гостиную, где Бенджамин что-то рассказывает Кайлу о деле, требующем позитивной защиты, пока Кэрри меняет Джуду подгузник на диване. Джози смотрит на меня, ее улыбка слегка меркнет. — Я просто хотела поговорить. Наедине.

Я знаю, о чем она хочет поговорить, но это не мешает пошлым мыслям возвращаться с новой силой. Не знаю, в чем, черт возьми, моя проблема — нужно взять себя в руки.

Но когда наши взгляды встречаются, я не могу этого сделать, и между нами вспыхивает знакомый жар. Джози опускает голову, чтобы разрядить обстановку.

— Встретимся у входа. — Мой голос звучит тише, чем я ожидал. Он слегка дрожит. Я отхожу от двери, направляюсь к выходу и беру с вешалки свою кожаную куртку.

Через пару мгновений Джози присоединяется ко мне на крыльце, закутавшись в черное полупальто. Как только мы оказываемся рядом, холод отступает.

Забавно, как это всегда происходит. Неважно, насколько холодно на улице, неважно, насколько холодно мне — неважно, насколько замерзшим кажется мое сердце — я всегда таю, когда я с ней. Я всегда чувствую тепло.

Я ненавижу и люблю это одновременно.

Достав из кармана пачку сигарет, я протягиваю ее Джози. Она смотрит на них, закусив губу, но в конце концов отрицательно качает головой. Я закуриваю и медленно выпускаю дым в ноябрьскую ночь, а потом поворачиваюсь к Джози. Мы оба опираемся на перила крыльца, свесив руки вниз.

— Мне очень жаль.

Это то, что я должен был сказать в тот момент, когда обернулся на кухне и увидел Джози, стоящую позади меня. Сердце бешено колотилось, из руки на кафельный пол капала кровь. Капли падали на осколки стекла, создавая жуткую картину, которая отлично подошла бы для одной из моих книг.

Но это было по-настоящему. Я не был персонажем.

Я был больше собой, чем когда-либо за последние полтора года, и думаю, именно это пугает меня больше всего.

Но это, похоже, не пугает Джози, и я не уверен почему. Она смотрит на меня исключительно с доброжелательностью.

— Эван, тебе не нужно извиняться. Я не поэтому хотела поговорить.

— Нет, нужно, — настаиваю я.

— Нет.

Джози поворачивается ко мне полностью, словно хочет, чтобы я посмотрел на нее. Посмотрел на нее по-настоящему.

Я так и делаю.

— Я была на твоем месте, — продолжает она. — У меня был такой момент. Тот мучительный, ослепительно болезненный момент слабости и саморазрушения. Я ходила как зомби целый год после смерти Адама, отгородившись от мира, от своего ребенка, от самой себя. Я чувствовала себя мошенницей, говоря друзьям и семье, что в порядке, только потому, что не могла больше их обременять… чтобы они не жалели меня. Я лгала себе день за днем, подавляя все это. Это было утомительно, но это было проще, чем неизбежный срыв, который я бы пережила, если бы столкнулась со своей болью лицом к лицу.

Я задерживаю дыхание… Слушаю… Я знаю.

Джози протягивает руку, чтобы коснуться моей руки, совсем как тогда на кухне, прежде чем я сломался. Инстинктивное спокойствие возвращается.

— Однажды утром я ехала на работу, и по радио заиграла песня. Это не была какая-то особенная песня, это не была наша песня — кажется, она играла в тот день, когда мы ехали в кинотеатр, и по какой-то причине это воспоминание засело у меня в голове. Вот тогда это и случилось… мой триггер. Моя точка надлома. — Джози опускает взгляд на перила крыльца. — Я сорвалась, — говорит она, ковыряя краску ногтем. — Разрыдалась. Я въехала на машине в дерево.

Ее признание ошеломляет меня. Я делаю глубокий вдох и чуть не давлюсь дымом.

— Ноль звезд. Не рекомендую. — Джози слабо улыбается, пытаясь разрядить обстановку, ее глаза поднимаются к моим. — Я отделалась сотрясением мозга и ужасным шрамом на ребрах. Но я также поняла, что была на волосок от гибели. Я чуть не позволила горю, гневу и страху уничтожить меня. Я чуть не оставила свою дочь совсем одну.

Я хочу увидеть ее шрам. Я хочу прикоснуться к нему, почувствовать его, провести пальцами по физическому доказательству ее травмы. Вместо этого я смотрю на свою руку, раскрывая ладонь и растопыривая пальцы. Мои порезы заживают. Они не оставят шрамов.

Не знаю, благодарен ли я за это, или разочарован.

Джози берет мою руку в свою, наши взгляды встречаются.

— Я не знаю, что именно спровоцировало тебя в тот день. Может быть, песня, которую ты играл, может быть, что-то другое. Но я хочу, чтобы ты знал… если ты когда-нибудь снова почувствуешь себя так, если тебе когда-нибудь понадобится выплеснуть эмоции, не делай этого в одиночку. Я рядом, и я понимаю. Я помогу тебе.

Это была ты, Джози Грант. Ты была моим триггером.

Я проглатываю эти слова и сжимаю ее руку, снова переводя взгляд на тихую лужайку перед домом.

— Мы были вместе четырнадцать лет, — шепчу я. Меня переполняет желание вывернуть перед ней душу. Я хочу, чтобы она знала, что довело меня до того момента. Я хочу, чтобы она почувствовала мою боль так же, как я чувствую ее. — Мы были типичными возлюбленными со старшей школы. Любовь с первого взгляда. Сказочный роман. — При воспоминании об этом хочется улыбнуться, но я сжимаю челюсти, чтобы этого не сделать. Нечему улыбаться. Больше нечему. — Я никогда ни на кого не смотрел так, как смотрел на нее… она была моим миром. У нас были такие отношения, которым люди завидовали — мы постоянно прикасались друг к другу, целовались, флиртовали. — Я тяжело вздыхаю. — Не знаю, как я мог не заметить тревожных звоночков, предупреждающих сигналов.

— Иногда мы видим только то, что хотим видеть.

Я киваю, и мой взгляд скользит по лицу Джози. Он опускается на ее губы, прежде чем я отвожу глаза.

— У нее был роман в течение полугода, прежде чем я узнал об этом. Она забеременела, и я не знаю, был ли это мой ребенок, или… его. Я никогда этого не узнаю. — Я закрываю глаза, чувствуя, как внутри закипает гнев. Он вот-вот вырвется наружу. Он хочет меня сжечь. — Она сделала аборт.

Я слышу, как Джози ахает, поэтому поворачиваюсь к ней. Ее глаза затуманены и наполнены слезами сочувствия ко мне.

— Эван, мне так жаль.

Я ненавижу это гнетущее чувство в животе.

Я чертовски его ненавижу — этот тихий голос, говорящий мне, что я ничуть не лучше своей предательницы-бывшей жены. Я молча предаю женщину рядом со мной, которая проявляла ко мне только доброту и сострадание. Я причиняю ей боль, а она даже не догадывается об этом. Ей меня жаль, а не должно быть. Она должна меня ненавидеть.

Она возненавидит меня.

И это чертовски больно.

И я ненавижу то, что это чертовски больно, потому что это значит, что я начинаю о ней заботиться.

Блядь.

Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от внутренней борьбы. Делаю судорожный вдох и медленно выдыхаю.

— У того парня были деньги. Он был успешен. Моя жена хотела от жизни большего, чем брак с писателем, который едва сводил концы с концами и с трудом мог позволить себе наши свидания раз в месяц. Она хотела роскошных подарков, отпусков на тропических островах и яркой, захватывающей жизни, которую я не мог ей дать. — Я смотрю на Джози. — А все, чего хотел я — это она. У меня уже было все, что мне могло когда-либо понадобиться.

Я прикусываю язык, борясь с потребностью выложить все остальное.

С желанием сказать Джози, с кем именно Катрина меня предала.

Из глаза Джози скатывается слеза, и пока я смотрю, как она стекает по ее щеке, Джози переплетает наши пальцы. Я поражен этим жестом. Я смотрю на наши переплетенные руки, и мое сердце начинает биться быстрее, а в голове становится туманно…

Это не то, что делают друзья.

Это то, что делают любовники.

Я поворачиваюсь к Джози. Она смотрит в ответ с таким выражением глаз, которое говорит мне, что она сомневается в себе. Может быть, ей не следовало этого делать. Может быть, она зашла слишком далеко.

Но она не отпускает.

— Ты всегда будешь достаточным для правильного человека, — тихо говорит она, ни на секунду не отводя от меня взгляда.

Я провожу большим пальцем по ее руке и, клянусь, она прижимается ко мне чуть сильнее, чуть ближе, растворяясь во мне, а я продолжаю растворяться в ней. Я снова смотрю на ее губы, потом поднимаю взгляд к ее глазам и вижу, как расширяются ее зрачки.

Я сгораю от желания поцеловать ее.

Вместо этого я спрашиваю:

— Ты его любишь?

Джози замирает, наморщив лоб, ее блестящие губы приоткрываются, и она делает едва заметный вдох.

— Что?

Блядь. Я не знаю, почему спросил ее об этом, но, наверное, не следовало. Может, мне стоило просто поцеловать ее.

Может, мне уйти.

Может, мне никогда не возвращаться.

Может, мне следует поцеловать ее.

— Джози?..

Мы так быстро отдергиваем руки, что Джози ударяется костяшками пальцев о соседний столб и баюкает ушибленную руку в другой руке. Мы замечаем, что позади нас стоит Кэрри и, нахмурившись, выглядывает из входной двери.

Сестра Джози видела нас вместе, плечом к плечу, со сплетенными, как у любовников, руками.

— Мы просто вышли подышать свежим воздухом, — дрожащим голосом говорит Джози. Она отступает, не оглядываясь на меня, и сбегает в дом.

Кэрри стоит там еще мгновение, ее взгляд на секунду задерживается на мне, затем она опускает глаза на крыльцо. Она едва заметно кивает головой, и я не уверен, что это значит или на что она намекает, но она закрывает дверь и скрывается внутри.

Я резко выдыхаю, пытаясь собраться с мыслями. Сигарета прожгла бумагу и обжигает мне пальцы. Я бросаю ее на бетон, про себя ругаясь, и тушу ботинком. Тлеющие угольки гаснут, но огонь, бушующий внутри меня, не утихает. Он разгорается все сильнее. Кровь вот-вот закипит, но на этот раз не от гнева.

Я поднимаю руку к лицу и изучаю ее. Она все еще покалывает. Я все еще чувствую руку Джози в своей, как она сжимает меня, утешает, согревает.

Вздохнув, я наклоняюсь вперед, опираясь на перила, и смотрю на звезды. Те самые звезды, которым Джози пела той ночью на пляже. Пока они мерцают, я задаюсь вопросом, не знают ли они чего-то такого, чего не знаю я… не пытаются ли они мне что-то сказать.

Я прислушиваюсь. Напрягаю слух. Я даже не дышу.

Но все, что я слышу — это звук моего собственного сердца, бьющегося в груди.

Может быть, мне следовало поцеловать ее.

20<image l:href="#3"/>

Я еще никогда не был так рад видеть Делайлу.

Она появилась к десерту, и это стало идеальным отвлечением от напряжения, повисшего в воздухе. Ну… по крайней мере, повисшего между Джози и мной. И еще Кэрри. Ее улыбка остается приятной, но она не сводит с меня глаз.

С нас.

— Извини, что опоздала, — говорит Делайла, заходя в гостиную и удивленно глядя на меня. Она улыбается, бросает сумочку на барный стул, поправляет волосы и поворачивается к Джози, которая раскладывает карточки для игры «Крокодил». — Мой отец разразился политической тирадой, и я еле вырвалась оттуда. Я не пропустила игры?

Джози качает головой, ее взгляд рассеян.

— Мы только начинаем.

— Так странно в этом году без Райана. Он в Висконсине. Кажется, он трахает подругу своей сестры, — вздыхает Делайла, плюхаясь на диван рядом со мной — ближе, чем я ожидал. — Ублюдок.

— Угу, — отвечает Джози, не отрываясь от своего занятия. Кажется, она даже не слышит Делайлу.

Делайла бросает на меня настороженный взгляд, затем снова смотрит на Джози.

— Ты в порядке?

На этот раз Джози точно ее не слышит.

Бенджамин подходит и обнимает Джози сзади, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в плечо.

— Играем, да? Ты же знаешь, я совсем не умею рисовать.

— Поэтому ты не в моей команде, — невозмутимо отвечает Джози. Она залпом допивает свое вино и наливает себе еще один бокал.

Я откидываюсь на спинку дивана, сцепив руки на коленях. Кэрри извиняется и уходит к Кайлу в другую комнату, где он играет с мальчиками, а Саммер и Оливия все еще наверху.

Делайла придвигается ко мне, наклоняя голову, чтобы привлечь мое внимание.

— Что с ней? Бен снова чудит?

Ее сестра застукала нас, когда мы держались за руки и смотрели друг другу в глаза, в то время как ее муж находился всего в нескольких шагах от нас. Я едва не поцеловал ее. Я все еще хочу ее поцеловать.

Я прикусываю язык и пытаюсь подобрать более уместный ответ.

— Наверное, просто пищевая кома после индейки.

— Алкоголь — идеальное средство от этого, — подмигивает Делайла, вставая с дивана и направляясь на кухню, чтобы налить себе бокал вина. — Будешь?

— Давай.

Алкоголь — именно то, что мне сейчас нужно, когда моя сила воли висит на волоске. Мой взгляд снова возвращается к Джози, которая погружена в игру. Мы не разговаривали с момента нашей встречи на ее крыльце. Джози и Кэрри скрылись наверху, чтобы поговорить, и с тех пор между нами были лишь тяжелые взгляды и неловкое молчание. Я хочу остаться с ней наедине. Я хочу снова «одолжить» ее.

Я хочу знать, что она сказала своей сестре.

Я достаю телефон и отправляю ей сообщение, наблюдая, как она тянется к своему мобильному, который только что завибрировал на столике.

Я: Когда я смогу одолжить тебя?

Похоже, Джози перечитывает вопрос несколько раз, затем медленно поднимает на меня глаза. Она выглядит растерянной, поэтому я улыбаюсь ей, чтобы разрядить обстановку. Снова взглянув на телефон, она прикусывает губу, обдумывая ответ, затем набирает короткое сообщение.

ДЖОЗИ: Это не лучшая идея.

Я: Почему?

ДЖОЗИ: Ты сам знаешь почему.

На самом деле, я не знаю почему. Не знаю, то ли она боится, что сестра увидит нас наедине и заподозрит неладное, то ли боится, что я ее поцелую.

Возможно, она боится, что ответит на мой поцелуй.

Я вздыхаю, обдумывая ответ, мой взгляд перебегает с телефона на Джози и обратно.

Я: Что ты сказала своей сестре?

Взгляд в мою сторону. Сглатывание. Дрожащий вздох.

ДЖОЗИ: Я сказала ей правду. У нас обоих было тяжелое прошлое, и я помогаю тебе справиться с твоим. Она застала нас в особенно напряженный момент.

Мы встречаемся взглядами после того, как я читаю ее ответ. Между нами проскальзывает что-то невысказанное, потому что, думаю, мы оба знаем, что это не вся правда, но я решаю оставить все как есть. Я киваю и убираю телефон в карман как раз в тот момент, когда возвращается Делайла с полным до краев бокалом вина.

— Тебя не бесит, когда в ресторанах наливают только полбокала вина? Что за бред?

Она хихикает, пока я осторожно принимаю вино. Делайла снова садится близко ко мне, наши бедра соприкасаются, и я не могу не заметить, как взгляд Джози скользит по этой границе. Она моргает и встает, проводя рукой по волосам, затем присоединяется к мужу на кухне, пока тот наливает виски в бокал со льдом.

Мы играем в ассоциации.

Парни против девушек.

Мы с треском проигрываем, потому что Бенджамин ни хрена не умеет рисовать. К тому же, он пьян и все время пытался нарисовать слона, но при этом говорил «мяу», и это было очень странно.

Джози тихая, замкнутая, рассеянная.

Делайла навеселе и становится все смелее, флиртуя со мной. Джози то и дело поглядывает в нашу сторону, и я гадаю, что творится у нее в голове. Я не могу избавиться от ощущения, что каждый раз, когда Делайла наклоняется и шепчет мне что-то на ухо, проводит рукой по моему бедру или прижимается лбом к моему плечу, смеясь над моими словами, в ней вспыхивает ревность. Чувства, которые бурлят у меня внутри, сбивают с толку, потому что я должен быть в восторге. Делайла красива, готова на все и так же одинока, как и я. И все же я чувствую себя… незаинтересованным.

Блядь. Мне нужно покурить.

Я встаю с дивана и иду к входной двери, надеваю куртку и вдыхаю свежий воздух. Когда я тянусь за сигаретами, слышу, как позади меня открывается дверь, и оборачиваюсь, ожидая увидеть Джози. Улыбка сползает с моего лица, когда я понимаю, что ко мне присоединилась Делайла. Она плотнее запахивает куртку, и ее темные волосы развеваются на сквозняке.

— Будешь? — Я предлагаю ей сигарету, прежде чем прикурить.

Она качает головой.

— Я тоже, — пожимаю я плечами.

Делайла прислоняется спиной к перилам, с большим интересом наблюдая за мной, когда моя зажигалка вспыхивает, и огонек загорается в сумерках.

— Какова твоя история, Эван? Ты такой задумчивый и загадочный. Но в то же время веселый и обаятельный. Я пытаюсь понять, почему ты одинок, но пока не могу.

Я усмехаюсь потоку комплиментов, опускаю голову и делаю глубокую затяжку.

— Ты ведь гей, да?

Я снова смеюсь.

— Я не гей. Я… — Я пытаюсь подобрать правильное слово. — Восстанавливаюсь.

Делайла моргает, пытаясь осмыслить мой ответ.

— Алкоголь? Наркотики?

— Разбитое сердце.

В ее глазах мелькает грусть, которая мне так знакома. Она понимает. Она тоже восстанавливается.

— Это еще хуже, — говорит она едва слышным шепотом.

Я медленно киваю, принимая такую же позу у перил, и смотрю себе под ноги.

— Да.

Между нами повисает уютная тишина; мы оба размышляем о собственной боли. О собственных битвах. О собственном пути к исцелению. Интересно, справляется ли она с этим лучше меня, и если да, то как. Есть ли вообще более легкий, более здоровый способ пережить темные времена.

Я бросаю сигарету на бетон и тушу ее носком ботинка, посматривая на Делайлу. Она смотрит на меня с озорным огоньком в глазах.

— Тебе нужен кто-то, чтобы переключиться?

Улыбка появляется на моих губах, когда я смотрю на нее.

— Я девятнадцать месяцев в завязке. Я уже переключался. Много раз.

Она опускает голову, почти застенчиво.

— А у меня еще никого не было. Но говорят, это помогает.

— Не помогает. Поверь мне.

Делайла снова поднимает на меня глаза, наши взгляды встречаются, и я задаюсь вопросом: возможно, это именно то, что мне сейчас нужно. Возможно, мне и правда нужно переключиться… но уже не с Катрины.

А с Джози.

С того, что бы это ни было, от этих чертовых чувств.

Я сказал Делайле правду — это не поможет. Но это даст временный покой, передышку.

Отвлечение.

Я наклоняюсь ровно настолько, чтобы увидеть, что она будет делать — пойдет ли она мне навстречу. Делайла резко втягивает воздух, не отрывая взгляда от моих губ. Она не отстраняется. Вино ударило мне в голову; я чувствую это как теплую, уютную дымку, и я медлю в считанных сантиметрах от ее лица.

— Ты не против?

Она один раз кивает, а затем сокращает дистанцию.

Когда ее губы касаются моих, я чувствую облегчение. Приятную близость. Никакой неловкости, никаких сложных чувств, никакой внутренней борьбы. Это легко. Это освобождает.

Я могу дышать.

Я поднимаю руку, чтобы коснуться ее щеки, углубляю поцелуй, проникая языком внутрь, и чувствую, как она прижимается ко мне и тихо стонет. Я запускаю пальцы в ее медовые волосы, а она цепляется за мою рубашку, чтобы не упасть.

Погодите.

Каштановые волосы.

У Делайлы каштановые волосы.

Мои пальцы сжимаются в этих каштановых волосах, и она всхлипывает.

Каштановые, каштановые, каштановые.

Я отшатываюсь и пытаюсь отдышаться, закрывая глаза, пока видения Джози Грант проносятся в моем сознании. Я стискиваю зубы и сглатываю, чувствуя себя оскверненным — чувствуя, что меня изнасиловали.

Проклятье.

— Ты в порядке?

Делайла смотрит на меня встревоженно и растерянно, но не настолько, как я сам.

Я отвечаю тем, что целую ее снова, на этот раз жестче, словно пытаюсь очиститься. Смыть Джози. Вытравить ее из своего костного мозга.

Мне кажется, мне нужен экзорцизм.

Я притягиваю Делайлу ближе, и она удивленно взвизгивает, обхватывая меня за плечи. Наш поцелуй яростный, отчаянный, но я заставляю себя сосредоточиться.

Смыть ее.

— У меня есть свободная спальня, если вам нужно.

Мы отстраняемся друг от друга, услышав голос Джози, и я оборачиваюсь. Она стоит в дверях. Ее взгляд прикован ко мне, жесткий и пристальный, и теперь я уверен, что в нем сквозит ревность. Я сглатываю и отступаю от Делайлы на шаг, как будто в чем-то виноват… и я виноват, виноват, виноват…

Но не в этом.

Делайла, кажется, не чувствует напряжения, когда хихикает в ответ, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Прости, — говорит она, улыбаясь.

Джози прочищает горло, заправляет золотистую прядь волос за ухо и переводит взгляд на подругу.

— Не нужно извиняться, Дел. Вы оба свободны. Развлекайтесь.

Я разглядываю свои ботинки, потому что не могу посмотреть в глаза Джози.

Я не могу смириться с тем фактом, что хотел бы целовать ее.

Джози шагает обратно в дом и закрывает дверь.

Воздух со свистом покидает мои легкие.

Я зашел слишком далеко.

Мне уже давно пора уходить, пока не случилось что-то еще. После поцелуя с неудачным финалом я извинился перед Делайлой, сказав, что нам пора домой. Теперь я ищу Саммер по всему дому, изо всех сил стараясь избежать Джози на пути к выходу.

Я не вынесу, если снова увижу это выражение на ее лице.

Не успеваю я подняться по лестнице и заглянуть в комнату Оливии, как чья-то рука ложится мне на плечо.

И это точно не Джози.

— Эван! Я как раз смотрел на тот виски, который мы распечатали несколько недель назад. — Бенджамин сжимает мое плечо. Я знаю, что он сейчас попытается уговорить меня выпить, и мне это неинтересно. — Что скажешь, может, прикончим бутылку? У меня пунктик насчет моего «Блю Лейбл» — если я его открыл, то должен допить с тем же человеком.

Ладно, это просто странно. К тому же, он уже изрядно пьян, и вообще… нет, спасибо.

— Думаю, на сегодня мне хватит, но спасибо. Я просто заберу свою дочь, если смогу найти ее в твоем огромном особняке… — Я натягиваю улыбку. — Может, Кайл заменит меня?

— Нет. Это должен быть ты. — Он не обращает внимания на мои протесты и ведет меня на кухню, все еще держа руку у меня на плече. Он спотыкается о собственный ботинок и слегка пошатывается, и я думаю, что только благодаря мне он еще держится на ногах. Может, если я быстро отойду в сторону, он упадет лицом вниз и вырубится…

Я все еще обдумываю этот вариант, когда мы добираемся до кухни. Бенджамин опирается на столешницу, наливает нам напитки, протягивает мне бокал, а затем выходит через стеклянные двери, ведущие во внутренний дворик. В одной руке он держит полупустую бутылку виски, в другой — бокал, в котором плещется напиток.

Я еще раз осматриваюсь в поисках Саммер, прежде чем сдаться.

Блядь, видимо, мне предстоит пережить еще один раунд с Бенджамином Грантом.

Мы садимся в те же кресла, на которых сидели в первый раз, когда меня втянули в распитие спиртного на его патио. Сегодня он кажется тихим, задумчивым, возможно… или просто невероятно пьяным. Он чешет свой колючий подбородок, и я вспоминаю, как сильно меня бесит каждая мелочь, которую делает этот мужчина.

Он смотрит на сад, который даже в конце ноября выглядит идеально. И как только я начинаю наслаждаться отсутствием болтовни, он заговаривает.

— День благодарения… — Бенджамин тяжело выдыхает. — Он всегда настраивает меня на философский лад.

О, прекрасно, мы заводим светскую беседу о праздниках.

— Я знаю, что смысл в том, чтобы оглянуться на то, за что ты благодарен, — продолжает он. — И вроде как нужно приберечь список того, что ты хочешь изменить в себе, для новогодних обещаний… но, наверное, я из тех людей, которые не могут думать о хорошем, не вспоминая о том, что могло бы быть лучше.

— И что могло бы быть лучше? — спрашиваю я ровным монотонным голосом. Мне, конечно, плевать, но я заметил, что он делает глоток виски каждый раз, когда говорит, и на данный момент я надеюсь, что если я буду поддерживать разговор, он напьется до беспамятства.

— Я думаю… — Бенджамин делает глоток и слишком громко сглатывает, — я думаю, если бы я мог вернуться в прошлое, я был бы лучшим мужем.

Опять двадцать пять. Почему мне кажется, что этот мудак пытается мне что-то сказать? Я уверен, что он не знает, кто я, но начинаю думать, что он перепутал меня со священником или вроде того.

Месть усмехается самой этой мысли.

— Я не хочу использовать тебя как исповедника, мой друг, — говорит он, не осознавая иронии. — Но ты мне нравишься. Ты отличный слушатель, и, похоже, у тебя все под контролем. Наверное, это твой писательский мозг. — Он наклоняется под опасным углом, просто чтобы хлопнуть меня по колену. — Неудивительно, что моей жене нравится твое общество.

Я прикусываю язык так сильно, что вкус крови смешивается с виски, который я едва пригубливаю. Если я открою рот, я рискую рассказать этому мудаку, насколько в точности его жене нравится мое общество.

Он снова замолкает, изучая меня, и на его лице появляется задумчивое выражение.

— Ты когда-нибудь делал что-то, о чем глубоко сожалеешь, Эван? Что-то, что преследует тебя вечно?

Откуда, блядь, это взялось?

Это застает меня врасплох. Я не выходил сюда в ожидании глубоких или философских размышлений от пьяного Бенджамина Гранта, но раз уж он заговорил об этом… я не могу не задуматься.

Сожаление. Это разрушительное слово. Оно может разорвать человека на части, вывернуть наизнанку и разбить на столько разрозненных осколков, что они, возможно, никогда больше не станут целым. Это опасное чувство, потому что от сожаления нет лекарства. Никто не может вернуться в прошлое и изменить свои поступки, стереть свои обидные слова или переделать свое прошлое во что-то… лучшее.

Сожаление может сожрать нас заживо, если мы позволим.

— Нет.

Ну и что, если это неправда? Он не заслуживает моей правды.

Я даже не уверен, о чем я сожалею, а о чем нет.

Блядь, я даже не уверен, что из этого правда, а что — вымысел, созданный моим собственным разумом…

Бенджамин устало вздыхает.

— Ты счастливый человек. У меня слишком много таких моментов.

Я думаю о том, что этот человек разрушил… и о том, что он все еще имеет, несмотря ни на что. Некоторые люди не делают ничего плохого и все равно теряют то, что им дорого, в то время как другие берут все, что хотят, и получают еще больше.

— Ты тоже счастливчик. — Эти слова срываются с моих губ едва слышным шепотом, и я быстро бросаю взгляд на Бенджамина, чтобы понять, уловил ли он безудержные эмоции в моем голосе.

Он слишком пьян, чтобы что-то заметить.

— Да, — бормочет он, его дыхание пропитано алкоголем, а тон соответствует моему. — Да… но я облажался. — Он проводит рукой по подбородку, рту, глазам. — Боже, я так жестко облажался, — шепчет он.

Он уже во второй раз упоминает о своих косяках, и я понимаю, к чему все идет. Я застываю на стуле, мое тело напрягается, все чувства на пределе.

— Ты упоминал об этом. — Я осторожен в своих словах, не спрашивая прямо, но это не имеет значения… Бенджамин Грант потерян в алкоголе и собственных внутренних демонах.

Очевидно, я тот самый счастливчик, которого он выбрал для своей исповеди.

— Я хотел бы забрать это назад, — заплетающимся языком говорит он. — Боже, я был таким идиотом. Я мог потерять все, потому что был глуп и слаб. Я поддался искушению, и сожаление съедает меня изнутри каждый день, Эван… каждый гребаный день. — Он поворачивается ко мне, в его взгляде пылает непреклонная решимость. Затем он наклоняется так сильно, что едва не падает с кресла, и тянется, чтобы сжать мою ногу. Все мое тело сжимается от этого физического контакта, но я не двигаюсь. — Тебе нужно бороться за нее, мой друг.

— Что? — Я опешил. Я не понимаю, о чем он говорит.

— Твоя жена. Тебе нужно бороться за свою жену, черт возьми.

Я чуть не давлюсь собственным воздухом. Собственным горем. Своей собственной чертовой яростью. Бенджамин Грант даже не представляет, насколько близко к цели бьют его пьяные заявления.

— У меня нет жены, — выдавливаю я сквозь зубы.

— Ты понимаешь, о чем я. — Он взмахивает рукой, и виски выплескивается из бокала, а другой рукой энергично трясет мою ногу. — Тогда твоя бывшая. Когда-то вы любили друг друга. Я верю, что это никогда по-настоящему не умирает.

Я отдергиваю от него ногу, испытывая отвращение к его бессмысленной воодушевляющей речи; мой желудок сжимается в узел, моя кровь, блядь, кипит.

— Для этого уже слишком поздно. Моей жены больше нет, — огрызаюсь я. — Кто-то украл ее у меня, и я больше не хочу ее возвращать. Я предпочел бы бороться за то, за что стоит бороться.

Например, за то, чтобы уничтожить тебя.

Бенджамин машет пальцем перед моим лицом, медленно и целенаправленно, словно отчаянно пытаясь достучаться до меня. Отчаянно пытаясь исправить то, что, как он даже не подозревает, он сам и сломал.

— Любовь, Эван. За любовь стоит бороться.

Мой голос звучит низко, опасно.

— Тех, кого любят, не предают.

Слова повисают в воздухе, встреченные молчанием.

В глазах Бенджамина вспыхивает специфическая печаль — печаль, за которую он несет ответственность.

Сожаление.

Бенджамин Грант сожалеет о том, что изменял своей жене. Он сожалеет, что предал ее. Он сожалеет о том, что сделал с моей чертовой женой.

Но уже слишком поздно.

Уже, блядь, слишком поздно.

Ущерб нанесен, и он заплатит за это.

Месть ревет в моей голове.

Он заплатит, и у меня не будет сожаления.

Никакого. Чертового. Сожаления.

Бенджамин откидывается на спинку кресла и обмякает, склонив голову набок.

— Вот дерьмо, — бормочет он, сдавливая переносицу. — Хотел бы я знать тебя… тогда…

Бокал выскальзывает из моих пальцев. Стекло разлетается по брусчатке, виски просачивается в трещины, точно так же, как его слова только что въелись мне под кожу, словно яд.

На меня накатывает дежавю, пока я тупо смотрю на разбитое стекло. Пока я наблюдаю, как впитываются остатки алкоголя.

Ты знал меня, Бенджамин. Ты знал, что она замужем. Ты знал, что дома ее ждет муж, который любит ее, доверяет ей. Ты знал, что я существую, и тебе было абсолютно все равно, эгоистичный ты сукин сын.

Я поднимаю глаза, кипя от ярости, больше не уверенный в том, что сказать или сделать.

Но Бенджамин Грант наконец-то отрубился.

Я расхаживаю по комнате уже по меньшей мере полчаса — с тех пор как встал с того кресла, оставив Бенджамина в его пьяном забытьи, не сказав никому ни слова. На этот раз я не стал убирать чертово стекло.

К черту.

К черту все это.

— Саммер… — говорю я в пятнадцатый раз.

— Еще пять минут, пап.

Саммер и Оливия продолжают просить «еще пять минут», пока заканчивают свою бесконечную игру в «Монополию».

Знаете что? К черту «Монополию».

Кто вообще придумал такую скучную, затянутую, нудную игру? Тот, кто ненавидит веселье, вот кто. Идиотские фальшивые деньги, идиотские железные дороги, идиотские крошечные домики. А как насчет того надменного маленького человечка с усами на обложке коробки?

Что за мудак.

Может, это он изобрел «Монополию».

Я прячусь в комнате Оливии вместе с девочками, играя в телефоне и отсчитывая минуты до того момента, когда мы сможем уйти. Я киплю от злости, измотанный и раздраженный. Я знаю это, потому что сегодня ненавижу «Монополию» гораздо сильнее, чем обычно.

— Обещаю, еще всего пять минут, — снова настаивает Саммер, перемещая свою фишку по доске и забирая двести долларов.

Я стону.

— Может, тебе стоит просто разрешить мне остаться на ночевку, и тогда ты сможешь уйти прямо сейчас.

— Да! — соглашается Оливия.

Я встаю и потягиваюсь.

— Не сегодня, зайка. Сегодня праздник. Но твои навыки ведения переговоров становятся впечатляющими. — Саммер показывает мне большой палец, и я смеюсь, делая шаг к ней. Похоже, мне просто придется оттащить свою дочь от этой ужасной игры. — Нам и правда пора идти. Скоро устроим вам еще одну встречу.

Саммер театрально фыркает, словно я худший отец в мире.

— Ладно.

Она обнимает Оливию и решительно шагает впереди меня, заставляя меня не на шутку бояться грядущих подростковых лет. Когда мы спускаемся вниз, чтобы попрощаться, Кэрри дружелюбно обнимает меня, несмотря на обстоятельства, а Кайл жмет мне руку, в то время как близнецы дергают меня за штанины. Я треплю их по волосам, пока мои глаза ищут Джози. Бенджамин уже в отключке на диване, а Делайла на заднем дворе разговаривает с какой-то женщиной, которую я никогда раньше не видел.

— А где Джози? — интересуюсь я, переводя взгляд на Кэрри.

Кэрри прочищает горло и прикусывает губу в той же манере, что и Джози.

— Она вышла на улицу покурить, но этот секрет умрет здесь. — Она слабо улыбается. — Возможно, она разговаривает с Эмметтом. Он вышел за ней пару минут назад.

Волосы у меня на затылке встает дыбом.

— Эмметт здесь?

— Да, он заявился около двадцати минут назад со своей девушкой. — Кэрри кивает в сторону дверей на задний двор, давая понять, что незнакомка на улице — это девушка Эмметта.

Я беру Саммер за руку, пока она машет на прощание, и склоняю голову.

— Было приятно познакомиться, — говорю я, а затем веду дочь к входной двери.

Когда мы выходим на улицу, я почти сразу слышу голос Джози. Она за углом, у гаража, где мы с ней были в тот вечер, когда она устраивала вечеринку. Затем я слышу голос этого куска дерьма, Эмметта. Я не могу разобрать ее ответ, но тон напряженный. Я вытягиваю руку, останавливая Саммер, чтобы прислушаться.

— Тебе нужно прекратить это. Меня тошнит от необходимости прятаться от тебя каждый раз, когда ты приходишь, — говорит Джози. — Я замужем, Эмметт. За твоим деловым партнером.

— Раньше тебя это не останавливало.

Кровь стынет в моих жилах, когда до меня доходит смысл ответа Эмметта.

Какого черта?

Саммер смотрит на меня, подпрыгивая на мысках своих ботинок.

— Что такое, пап? Холодно.

Голос Джози становится громче.

— Убери от меня руки.

Я реагирую быстро, направляя дочь обратно в дом.

— Иди внутрь, зайка. Мы уйдем через минуту. — Раздражение Саммер сменяется тревогой, ее глаза расширяются. — Закончи партию в «Монополию», — мягко приказываю я. Она подчиняется и убегает в дом.

— Боже, Эмметт. Отпусти меня, — кричит Джози.

Я иду по дорожке, сжимая кулаки так, что белеют костяшки пальцев. Когда я сворачиваю на подъездную дорожку, Эмметт прижимает Джози к гаражным воротам, а она пытается вырваться.

Перед глазами вспыхивает красная пелена. Кроваво-красная.

Я хватаю Эмметта за воротник, разворачиваю и швыряю на капот «Лексуса» Джози. Моя рука смыкается на его горле, пока я удерживаю его на машине.

— Если ты еще раз притронешься к ней, я, блядь, убью тебя, — цежу я сквозь зубы, мой голос низок, а лицо находится в считанных сантиметрах от его. Эмметт пытается оттолкнуть меня, но я держу крепко. — Ты меня понял?

Он кивает, его светлые кудрявые волосы прилипли ко лбу. Его глаза остекленели, и я клянусь, что вижу в них страх. Хорошо. Он должен быть в ужасе.

Я разжимаю хватку, выпрямляюсь, не сводя глаз с его самодовольного лица. Эмметт переводит взгляд на Джози, стоящую за моей спиной, и я делаю шаг вправо, чтобы загородить ему обзор.

— Даже не смотри на нее. Забирай свою девчонку и уходи.

Эмметт плюет рядом с моими ботинками, испепеляя меня взглядом, а затем проносится мимо, задевая мое плечо, и скрывается в доме.

Я поворачиваюсь к Джози. Она выглядит потрясенной, но я не уверен, из-за моей реакции или потому что Эмметт действительно напугал ее. Она крепко обхватила себя руками, и воздух с ее приоткрытых губ вырывается маленькими струйками, похожими на дымок. Ее глаза огромны, янтарные радужки ярко блестят в свете гаражных фонарей. Инстинкт тянет меня прямо к ней; я подхожу ближе и обхватываю ладонями ее лицо, осматривая на предмет повреждений.

— Он сделал тебе больно?

Она быстро качает головой и сглатывает, резко втягивая воздух, когда я провожу большими пальцами по ее щекам. Может, я перегибаю палку, но мне чертовски хочется ее защитить, и я должен знать, что с ней все в порядке. Я вглядываюсь в ее лицо, а ее волосы щекочут мои пальцы.

Джози поднимает руки и мягко сжимает мои запястья, затем медленно вдыхает.

— Я в порядке, Эван.

Ее голос срывается, и я знаю, что она лжет. Ее глаза прикованы к центру моей рубашки, не выше, словно она избегает моего взгляда. Я приподнимаю ее подбородок, заставляя посмотреть на меня.

— Ты уверена? — Слова вырываются из меня, как дуновение ветра, такие тихие, хриплые и грубые, и я не понимаю, почему эмоции берут надо мной верх. Я пытаюсь подавить их, но они не утихают.

Джози смотрит на меня снизу вверх с миллионом вопросов в глазах — вопросов, на которые у меня нет ответов, потому что у меня есть те же самые чертовы вопросы. Она сжимает мои запястья, и я чувствую, как она сдается, как она тает, и мы оба таем сейчас, когда она прислоняется ко мне с бешено колотящимся сердцем. Я чувствую, как оно бьется о мое, словно наши сердца танцуют вместе, неуклюже и неуверенно, но не в силах оторваться друг от друга.

Я думаю, что собираюсь поцеловать ее.

Я думаю, она ответит на поцелуй.

Но я этого не делаю, и она не делает, потому что входная дверь захлопывается, и я слышу, как Эмметт и его девушка решительно направляются к нам.

Я отступаю от Джози, и она возвращается в прежнее положение, скрестив руки на груди, чтобы защититься от ледяного воздуха. Эмметт похотливо смотрит на Джози, проходя мимо, а затем испепеляет меня взглядом, пока его девушка ковыляет на высоких каблуках, чтобы догнать его.

Я смотрю на подъездную дорожку, ожидая, пока они скроются из виду. Когда шум двигателя затихает вдали, я оборачиваюсь к Джози, стиснув зубы. Я знаю, что это не мое дело, но слова Эмметта не выходят у меня из головы.

— Ты спала с этим парнем? Будучи замужем?

Она поднимает голову и хмурится. По ее взгляду я понимаю, что обидел ее, и мне хочется взять свои слова обратно, но уже поздно.

— Что? — спрашивает она уязвленным тоном.

Я почесываю заднюю часть шеи.

— Я слышал… как он намекал на кое-что.

Джози обхватывает себя руками за плечи, обдумывая мои слова, опускает голову и отводит взгляд влево.

— Несколько лет назад мы с Беном разъехались примерно на месяц. У нас были проблемы с зачатием, и это сильно сказалось на нашем браке, поэтому он на четыре недели переехал в отель. — Она выглядит неловко, когда шаркает ботинком по рассыпанному гравию на дорожке. — Однажды ночью я очень, очень сильно напилась, и мы с Эмметтом поцеловались. Я сразу же пожалела об этом, но с тех пор он одержим той ночью и твердит, что между нами что-то есть.

— А это есть? — Слова вырываются прежде, чем я успеваю себя остановить.

Она снова смотрит на меня с обидой.

— Нет. Боже… нет, Эван. Разве это было похоже на то, что я не против?

Я быстро и уверенно качаю головой.

— Нет. Извини, я не хотел… — Я не знаю, что я хотел. Очевидно, что Джози не испытывает никакого интереса к этому мудаку. Это была всего лишь мелкая вспышка ревности.

Ревность к мужчине, который проявляет интерес к женщине, состоящей в браке с другим мужчиной.

Блядь. Мне нужно уходить.

Как только эта мысль приходит мне в голову, Саммер выглядывает из-за угла в поисках меня.

— Пап? Ты в порядке?

— Зайка. — Я бросаюсь к ней, прижимаю к себе и глажу по голове. — Я в порядке. Я как раз шел за тобой.

— Ладно. Я обыграла Оливию в «Монополию» и подумала, что ты расстроишься, если мы начнем новую партию.

Тихо посмеиваясь, я провожу пальцами по ее волосам.

— Ты слишком хорошо меня знаешь.

Я веду ее к краю подъездной дорожки, по пути бросая на Джози мимолетный взгляд и слегка улыбаясь.

Джози останавливает меня, когда мы доходим до тротуара.

— Эй.

Мы поворачиваемся, и, прежде чем я снова смотрю на Джози, мой взгляд останавливается на заднем бампере ее «Лексуса». Черная царапина от моего «Мустанга» все еще там, все так же бросается в глаза. Она так и не отполировала его. Это жестокое напоминание о том хаосе, который я сотворил, о моей лжи и моем обмане. Это нож в сердце, удар под дых, обжигающий комок в горле.

Это физическое воплощение моей вины.

Я смотрю на Джози. Она улыбается.

Она, блядь, улыбается, и я чуть не давлюсь этой виной.

Она переводит взгляд с Саммер на меня и тихо шепчет, ее голос сливается с порывом холодного ветра:

— Счастливого Дня благодарения.

21<image l:href="#3"/>

Это первый снег в этом сезоне.

В честь этого я забрасываю дочь снежками быстрее, чем она успевает прийти в себя.

— Папа! Ты жульничаешь!

Саммер все пытается слепить из своей кучи снега ровный шар, но я продолжаю швырять снежки в ее огромную зимнюю куртку, один за другим, и теперь она начинает злиться.

Наверное, мне не должно быть так смешно, но я ничего не могу с собой поделать.

— В игре в снежки нет такого понятия, как жульничество. У тебя либо есть все необходимое для выживания, либо нет.

Саммер уворачивается от трех ледяных снарядов, и я даже немного впечатлен.

А затем она делает неверное движение в самый неподходящий момент и получает удар прямо в щеку.

Черт. Теперь мне не по себе.

— Ты в порядке, зай? — спрашиваю я, подходя к ней, пока она стоит согнувшись и спрятав голову.

Кажется, я слышу всхлипывания, и у меня обрывается сердце. Она плачет?

Она плачет.

Чувство вины заставляет меня преодолеть оставшееся расстояние, и я беру ее лицо в свои ладони. Ее щека покраснела там, куда я попал. Я чувствую себя почти таким же виноватым, как в тот раз, когда от недосыпа случайно налил в ее детскую бутылочку эгг-ног, и она потом целую неделю какала с запахом мускатного ореха.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь притянуть ее к себе и обнять, крокодиловы слезы Саммер сменяются злобной ухмылкой, и она швыряет мне в лицо горсть снега, а остатки высыпает за воротник куртки.

Я ее хорошо воспитал.

Я выплевываю снег и стряхиваю хлопья с волос и куртки, наблюдая, как моя дочь сгибается пополам от смеха.

— Попался, — хихикает она, делая театральный реверанс.

Снег тает и стекает по моей груди к пупку, я морщусь и прищуриваю глаза.

— Рождество отменяется.

— Нет, не отменяется, — вздыхает она.

— Отменяется. Санта видел твое вопиющее предательство, и теперь в твоем носке будет только мясной рулет. — Я достаю мобильный, полный решимости выиграть эту войну. — Я пишу ему прямо сейчас, чтобы он приготовил больше рулета, чем могут увезти одни сани.

На свете нет ничего, что Саммер ненавидела бы больше мясного рулета.

— Санта не любит мясной рулет. Он бы так не поступил.

— Санта обожает мясной рулет.

Саммер пытается сохранить серьезное лицо, но с треском проваливается. Она упирается кулаками в свои бока.

— Ладно. А я подарю тебе кетчуп.

У меня рвотный рефлекс. В этом мире есть буквально две вещи, которые вызывают у меня тошноту — клопы и кетчуп.

Я опускаю взгляд на телефон, делая вид, что пишу сообщение, и замечаю непрочитанное сообщение от Джози. Меня бесит, что при виде ее имени у меня в животе все сжимается. Ну, по крайней мере, от имени, которое она сама вбила. Она навсегда останется в моей памяти как «Стерва из спортзала».

Мы не виделись две недели. Она написала мне на следующее утро после Дня благодарения, чтобы сказать спасибо за то, что я вмешался в ситуацию с Эмметтом. Я ответил, что благодарить не за что, и предложил поскорее устроить девочкам встречу. Она согласилась.

И на этом все.

И, черт возьми, я безумно по ней скучаю.

Я открываю сообщение с куда большим нетерпением, чем следовало бы, и читаю его.

ДЖОЗИ: Встреча девочек? Оливия уже все уши мне прожужжала.

Может быть, Джози тоже скучает по мне.

Я: Приходите сегодня на ужин. Я готовлю спагетти.

ДЖОЗИ: Не буду врать — я немного соскучилась по твоим спагетти.

Я: Я знаю:)

Повисает долгая пауза, и я задаюсь вопросом, почему она медлит.

ДЖОЗИ: Я не уверена, Эван…

Я поднимаю глаза на Саммер, которая создает целый арсенал снежков, готовясь к битве. Умная девочка. На моих губах играет ухмылка, пока я обдумываю ответ, проводя языком по зубам.

Я: Эмбер и Логан тоже будут. Игры, спагетти и напитки для взрослых. К тому же мы сможем всю ночь неловко наблюдать, как Эмбер и Логан целуются и распускают руки.

Я ее убедил? Я ведь ее убедил?

Я нажимаю «Отправить» и почти вижу ее улыбку отсюда.

ДЖОЗИ: Даже страшно, как легко ты меня уговорил. Будем в 6.

Я засовываю телефон в задний карман, не в силах сдержать улыбку. Подняв глаза, я вижу, что мне прямо в лицо летит снежок.

— Поверить не могу, что у нас двойное свидание с тобой и замужней цыпочкой. — Эмбер забрасывает в рот горсть картофельных чипсов, пока мы ждем приезда Джози и Оливии.

— Это не свидание. Я же сказал, мы просто друзья, — огрызаюсь я.

— А я сказала, что ты лжец.

Она показывает мне средний палец, а я закатываю глаза.

В этот момент раздается звонок в дверь.

Эмбер бросает неодобрительный взгляд на входную дверь, а затем стремительно удаляется, присоединяясь к Логану за кухонным столом.

— Да начнется прелюбодеяние.

Открывая дверь, я испытываю странную нервозность. Ладони потеют, а сердце бьется быстрее, чем хотелось бы. Я продолжаю твердить себе, что это всего лишь Джози, но в каком-то смысле это уже не так. Это больше не просто Джози, жена моего заклятого врага Бенджамина Гранта. Это больше не просто Джози, одинокая домохозяйка, которую я намерен соблазнить. Это больше не просто Джози, женщина в самом центре моего плана мести.

Это Джози, которая поет в расческу и присылает мне дурацкие видео. Это Джози, которая танцует со мной на фермерском рынке и играет мне на гитаре песни «Флитвуд Мак». Это Джози, которая держала меня в своих объятиях на полу моей кухни в один из самых мрачных моментов моей жизни.

Сейчас она — та самая Джози, стоящая на моем посыпанном солью крыльце в пушистых наушниках и со снежинками в волосах. Она улыбается, когда наши взгляды встречаются, и я таю быстрее, чем куски льда перед моей дверью.

Оливия машет рукой, и я, стряхнув с себя оцепенение, прочищаю горло, чтобы впустить их.

— Привет, — здороваюсь я, ловя взгляд Джози, когда она проходит мимо меня и стряхивает снег со своей куртки. У меня нет нормальной прихожей — по сути, это просто коврик у двери и вешалка для верхней одежды. Девочки снимают сапоги и вешают куртки, а я стараюсь не пялиться на Джози, пока она старается не пялиться на меня. — Похоже, погода портится.

Погода. Всегда выручает, когда нужно начать бессмысленный разговор.

Джози кивает, выглядывая в окно.

— К полуночи обещают больше тридцати сантиметров снега.

Наверное, тогда тебе стоит просто остаться на ночь.

У меня возникает соблазн предложить это, но я понимаю, что ночевка Джози у меня дома куда опаснее, чем поездка домой в метель, и я уверен, что она тоже это понимает.

Саммер мчится по коридору как раз в тот момент, когда Логан и Эмбер неспешно выходят из кухни.

— Оливия! — визжит Саммер. — Мне нужно показать тебе, что я сделала в «Роблоксе».

Я до сих пор не понимаю, что такое «Роблокс».

Когда девочки исчезают в спальне Саммер, Эмбер подходит к Джози, берет ее за руку и тащит на кухню.

— Выпей со мной, — умоляет Эмбер. — Я не умею заводить новых друзей, потому что все думают, что я конченая стерва, но на самом деле я просто офигенная.

Джози бросает на меня взгляд через плечо, в ее глазах пляшут смешинки. Мои губы растягиваются в улыбке, и я засовываю руки в карманы, провожая ее взглядом, пока она не скрывается из виду.

Логан выразительно покашливает, поэтому я перевожу взгляд на него.

— Что? — спрашиваю я, уже зная, что он собирается сказать.

Он неторопливо шагает ко мне, почесывая макушку.

— Значит, просто друзья, да?

— Очевидно же. Она замужем.

Логан кивает, но это не согласный кивок. Этот кивок вторит заявлению Эмбер: «Ты лжец».

— Что? — повторяю я.

— Слушай, чувак. Ты мой лучший друг, так что я знаю тебя чертовски хорошо. — Он останавливается передо мной и понижает голос, чтобы женщины в соседней комнате его не услышали. — Последние пару месяцев ты был другим. Более счастливым. Более… улыбчивым и все такое. — Он водит пальцем вокруг моего рта, подчеркивая свои слова. — Единственное, что появилось в твоей жизни нового, — это она. Это не совпадение.

— И что в этом плохого? — Я скрещиваю руки на груди, занимая оборонительную позицию. — Она классная. Нам весело вместе.

— Она замужем.

— Я, блядь, знаю, что она замужем, Логан. — Мой голос звучит тихо, превращаясь в резкий шепот. — Между нами ничего такого.

— Хватит врать самому себе. Все именно так, и ты вот-вот поставишь ее мужа в очень дерьмовое положение.

Я замираю, сжимая кулаки.

Мой гнев взлетает от нуля до сотни при одном упоминании Бенджамина Гранта. Мысль о том, что я должен испытывать хоть каплю сочувствия к человеку, который поставил меня в самое дерьмовое положение в моей жизни, заставляет мое давление подскочить, а Месть нашептывает мне на ухо всякие мерзости. Но даже когда кровавая пелена застилает глаза, я должен подавить это. Взять себя в руки. Логан понятия не имеет, кем на самом деле является Джози, и я знаю, как он отреагировал бы на эту новость, поэтому действую осторожно и меняю тактику.

— Может быть, он этого заслуживает, — предполагаю я. — Может, он ужасный муж.

Логан на это не ведется.

— Может и так, но это не твоя забота. А ее. И пока документы о разводе не подписаны и она не стала свободной женщиной, я настоятельно рекомендую тебе держать свой член в штанах. — Он бросает на меня последний умоляющий взгляд и уходит, присоединяясь к Джози и Эмбер на кухне. — Вы пьете без меня? — интересуется он с притворным ужасом, обнимая свою невесту за плечи.

Я смотрю, как они втроем смеются, пока Эмбер наливает по второй рюмке. Джози смотрит на свою рюмку, широко улыбаясь и крутя ее в пальцах, и я не могу отделаться от мысли, что она так идеально вписалась бы в мою жизнь. На краткий миг, на одну заставляющую сердце биться чаще секунду, я ловлю себя на желании, чтобы она была…

Моей.

И в этот момент я презираю Бенджамина Гранта куда сильнее, чем когда-либо мог себе представить.

Мы играем в «Табу» — игру в ассоциации, — и обстановка накаляется. Логан и Эмбер против нас с Джози, и сейчас очередь Эмбер. С каждым раундом она становится все агрессивнее, так что я держу зуммер перед собой, скорее в целях самообороны.

— Лодыжка. Колено. Кудахтанье. — Логан просто смотрит на нее, качая головой. — Пернатая тибия![4] — Эмбер вскакивает со стула, все больше распаляясь и размахивая руками. — Гребаная птичья конечность!

Я нажимаю на кнопку.

— Нельзя говорить «птичья».

— Пошел на хуй, Эван!

Я снова жму на зуммер.

— Следи за языком, тут дети.

Я думаю, она сейчас и правда меня ударит, но тут звенит таймер, и вместо этого она швыряет карточку через стол.

«Куриная ножка».

— «Пернатая тибия» — это было весьма креативно, — признаю я.

Логан вскидывает руки.

— Откуда мне, черт возьми, знать, что такое тибия? Я думал, это место в Китае.

— Это Тибет, придурок. — Эмбер свирепо смотрит на него, садясь обратно и наливая всем по рюмке. — Мне нужно еще выпить. Это дерьмо меня так заводит.

Логан хватает одну из рюмок и поднимает ее, предлагая свой случайный тост:

— За каждый фильм с Дайан Лейн.

— Шикарная женщина, — соглашается Эмбер, чокаясь с ним, и они одновременно опрокидывают рюмки.

Я бросаю взгляд на Джози, которая наклонилась вперед, опершись на локти, и пытается сдержать смех. Ее щеки раскраснелись от алкоголя, а взгляд прикован ко мне. Смех стихает, когда в наших взглядах появляется нечто большее, чем просто веселье, поэтому она закусывает губу и переключает внимание на игру.

— Наша очередь, — говорит она, откашливаясь. — Готов?

Я передаю зуммер Логану, и Джози вытягивает карточку из стопки, когда запускается таймер.

— Черт, ладно, эм… известны на весь мир.

— Спагетти.

Она ухмыляется и берет новую карточку.

— Один из напитков из моего костюма на Хэллоуин.

— Вино.

— Второй.

— Кофе.

Снова ухмылка.

Мне даже нравится отвечать правильно только ради того, чтобы видеть, как светится ее лицо.

— Ох, эм… — Она задумчиво смотрит на карточку, переводя взгляд на меня. — То, что мы делали на фермерском рынке.

Миллион вещей проносится у меня в голове, некоторые из них не совсем прилично озвучивать вслух… но выделяется только одно.

— Танцевали, — тихо произношу я.

Мы все еще танцуем, Джози.

Она берет следующую карточку. Колеблется, а затем ее губы растягиваются в улыбке.

— Я хочу знать, что такое любовь. Я хочу, чтобы ты показал мне.

Наши взгляды встречаются, и я знаю ответ, но к горлу подступает нелепый комок, на мгновение лишая меня дара речи.

Эмбер пинает меня под столом. Сильно.

— «Форенер»[5], — наконец говорю я.

Логан начинает раздражающе жать на кнопку, размахивая зуммером между мной и Джози.

— Жулики. Вы оба жулики. Игра окончена. — Он бросает зуммер на стол и встает со стула.

— Наше время даже не вышло, — возражаю я, с раздражением откидываясь на спинку стула.

— Ваше время должно выйти. — Он бросает на меня многозначительный взгляд. — А мне нужно в туалет.

Эмбер опрокидывает свою рюмку и морщится, проглатывая обжигающую жидкость.

— Пойду проверю, не нужна ли ему с этим помощь, — ухмыляется она, поиграв бровями, и скрывается в коридоре вслед за Логаном.

Джози морщит нос, глядя им вслед.

— Они ведь собираются заняться этим в твоей ванной, да?

— Боже. Лучше бы им этого не делать. Ванная расположена рядом с комнатой Саммер. — Я поворачиваюсь на стуле и кричу через плечо. — Ведите себя прилично!

Эмбер подмигивает мне, скрываясь в ванной вместе с Логаном, и захлопывает за собой дверь.

Я качаю головой, снова поворачиваясь к Джози. На ее губах играет легкая улыбка, которая становится задумчивой, когда наши взгляды встречаются. На этот раз она не отводит глаза, и мне интересно, не потому ли это, что алкоголь сделал ее смелее.

— Я пойду покурю, — говорю я приглушено. Я вглядываюсь в ее лицо, пытаясь понять, что она чувствует. — Составишь мне компанию?

Джози кивает без колебаний.

— Конечно.

Мы выходим на задний двор, с трудом пробираясь сквозь двадцать сантиметров снега, который укрыл мой внутренний дворик белым покрывалом. Вся уличная мебель накрыта, поэтому я прислоняюсь к стене дома под навесом, который хоть немного защищает от непогоды. Джози следует моему примеру и встает рядом.

— Здесь так красиво, — говорит она, скидывая капюшон с задумчивым выражением лица. — В свежевыпавшем снеге есть что-то волшебное.

Я следую за ее взглядом туда, где фонари на крыльце освещают крупные хлопья снега, падающие с неба. Не могу отрицать, что это красиво.

— Зима всегда кажется такой суровой и безжалостной, — размышляю я. Я затягиваюсь сигаретой и выдыхаю дым, краем глаза поглядывая на Джози. — Но отсюда она кажется такой умиротворяющей.

Ее улыбка расцветает, и она кивает.

— Так тихо. Ни машин, ни животных, ни людей.

Джози медленно выдыхает, и это единственный звук, который мы слышим в глухой ночи.

Мы стоим так некоторое время в молчании, прислушиваясь лишь к звуку нашего дыхания, биению сердец и редкому завыванию ветра. Я бросаю сигарету в снег и смотрю, как она гаснет. Подняв голову, я чувствую на себе взгляд Джози и поворачиваюсь к ней, замечая покраснение от ветра на ее носу. К ней вернулась задумчивая улыбка, и мне нужно знать, о чем она думает.

— Скажи это, — шепчу я, замечая, как ее глаза стекленеют от моей просьбы.

Она сглатывает, опуская взгляд на свои руки в перчатках. Затем сцепляет их, переплетая пальцы, и вздыхает.

— Между нами все как-то иначе.

Я изучаю ее. Я впитываю ее слова, пытаясь понять, что в них изменилось и когда все это произошло. Может быть, это случилось, когда Джози увидела мою сломленную, уродливую сторону, когда мы рухнули на осколки стекла и она обняла меня, не давая развалиться на части. Может быть, это случилось, когда она взяла меня за руку, и это показалось мне самым естественным на свете. Может быть, это случилось, когда я чуть не поцеловал ее. Может быть, это случилось, когда я чуть не поцеловал ее во второй раз.

Как бы то ни было… я понимаю. Я точно знаю, что она чувствует, и это пугающе и неправильно, но это реально. И я ненавижу это. Я, блядь, ненавижу то, что чувствую это, но в то же время не могу просто уйти.

Я не уверен, как ответить, и уж точно не могу отрицать ее слова, поэтому делаю тяжелый вдох и выдыхаю.

— И это плохо? — спрашиваю я, и мои слова почти заглушает резкий порыв ветра. — Что все иначе?

Джози моргает, покусывая губу.

— Я не уверена.

Я тоже.

Мы снова молчим, и нам по-прежнему комфортно, но я знаю, что мы оба думаем об одном и том же и испытываем одни и те же чувства.

Когда она наконец заговаривает, ее голос срывается.

— Ты спросил меня, люблю ли я его, — говорит Джози, глядя прямо перед собой, не в силах посмотреть мне в глаза. Она замолкает на мгновение, потом еще на одно, и я задаюсь вопросом, собирается ли она вообще продолжать. Наконец она бросает взгляд в мою сторону. — В этом я тоже не уверена.

Тихий мир кажется еще тише теперь, когда ее слова достигают моих ушей. Мне кажется, что звуков вообще больше не существует. Безмолвные снежинки продолжают падать с беззвучного неба, и даже биение моего сердца кажется приглушенным. Джози всматривается в мое лицо, ожидая реакции, но я на мгновение отвлекся, пораженный ее словами и ранимым выражением ее глаз.

Я понимаю, что отключился, ушел в себя, и знаю, что будет дальше. Я вижу, как приоткрываются ее губы, и знаю слова, которые она собирается произнести.

Мне следовало бы быть более готовым.

Но это не так.

— Скажи это, — выдыхает Джози. В конце она делает легкий вдох, услышав свои слова вслух — словно она напугана, словно она не хочет этого знать.

Потому что она уже знает.

И я даже не колеблюсь.

Я протягиваю руки, обхватываю ее лицо ладонями и притягиваю к себе, чтобы поцеловать.

Ее губы холодны как лед, но из них вырывается легкий вздох, который согревает меня, размораживая изнутри. Ее губы, ее дыхание, ее тело — само ее существование — плавит меня. Сжигает меня дотла.

Она слегка напрягается, но этот поцелуй — он неизбежен. Он всегда был неизбежен, и чем дольше ее губы прижаты к моим, тем мягче они становятся. Тем больше мы растворяемся друг в друге.

И затем эти мягкие, податливые губы… они приоткрываются, впуская меня, и я точно знаю, что звуки действительно существуют, потому что я никогда, никогда не забуду тот звук, который Джози издает, когда мой язык касается ее языка. Когда я впервые пробую ее на вкус. Это самый тихий звук, едва уловимый стон, но это все, что я слышу, все, что я осознаю. Этот звук, и эти губы, и мой первый вкус этой женщины… той женщины… она растапливает лед. Она будоражит мою кровь. Она…

Блядь... от нее у меня встает.

Вся до последней капли моя разгоряченная, бурлящая, кипящая кровь устремляется вниз. Прямо в пах. Мне жарко, тело покалывает, меня захлестывает от ощущения ее, ее запаха, ее вкуса. Но этого мало. Этого, блядь, недостаточно, и все, о чем я могу думать: еще, еще…

Мне нужно еще.

И я беру это. Я ныряю с головой. Наши рты открываются навстречу друг другу, и мой язык проникает глубоко, лаская ее язык, смакуя все, что она мне дает. Джози цепляется за мои запястья, чтобы удержать равновесие, ее тело выгибается навстречу мне, словно подношение.

И я принимаю этот дар. Я пожираю ее.

Я вкладываю все, что чувствую, в этот поцелуй. Целую ее страстно и нежно, и всеми другими возможными способами, постанывая ей в рот, пока она стонет мне в ответ. Наши языки сплетаются в танце, и я чувствую нетерпение, острое желание, словно этот момент мимолетен…

Словно это не продлится долго.

Это не может длиться долго.

Но это самое искреннее, что со мной случалось… и я возьму все, что смогу.

Я прижимаюсь бедрами к ней, нуждаясь в том, чтобы она знала, что делает со мной. С моим разумом, с моими эмоциями, с моим телом. Мне нужно, чтобы Джози знала, что натворила.

Она судорожно вдыхает воздух прямо из моих легких, инстинктивно и без раздумий прижимаясь к моей эрекции.

Стон, вырывающийся из моей груди, вмещает в себя каждую противоречивую эмоцию, которой я одержим.

Это не может длиться долго.

Мои руки скользят по ее челюсти, останавливаясь на мягком изгибе шеи. Я замедляю движения, сначала отодвигая бедра, игнорируя свой пульсирующий член. Затем, с неохотой, отстраняюсь от тепла ее рта, запечатлев последний поцелуй на ее губах, прежде чем отстраниться настолько, чтобы прижаться своим лбом к ее лбу. Ее глаза закрыты, руки сжимают мои запястья так, будто она упадет, если отпустит.

Но затем Джози открывает глаза и встречается со мной взглядом.

Я наблюдаю за ней, пока до нее доходит суровая реальность. Я смотрю на нее, зная, что будет дальше.

Она в панике.

Ее глаза расширяются, она отталкивает мои руки, и, спотыкаясь, отступает в сугроб. Ее грудь тяжело вздымается от сбившегося дыхания, взгляд дикий, она подносит пальцы к распухшим губам. Я сглатываю, в груди у меня тяжесть, на сердце еще тяжелее, и я наблюдаю, как на ее лице, словно в кино, сменяются эмоции.

Я не уверен, что хочу знать, чем закончится этот фильм.

Рука, прижатая ко рту, дрожит, глаза по-прежнему широко раскрыты, и, кажется, последней эмоцией, которая в них осталась, является ужас. Она смотрит.

Все, что я могу сделать, — это наблюдать за ней.

Наконец Джози делает вдох, который больше похож на всхлип, и опускает взгляд на снег у своих ног. Она убирает руку от губ и проводит ею по подбородку, шее, груди, пока не кладет ладонь на сердце. Ее пальцы слегка сжимаются, как будто она может удержать его, успокоить. Как будто оно причиняет ей боль. Затем ее рука безвольно падает. Ладонь опускается на бок.

Когда она наконец сдвигается с места, то не смотрит на меня. Не произносит ни слова. Она просто проходит мимо меня в дом в полном молчании.

Дверь со щелчком закрывается, и мир снова погружается в тишину.

Блядь.

Я провожу рукой по волосам, ловя мокрые снежинки между пальцами, и оглядываю зимнюю сказку вокруг. Смотрю, как падает снег. Падает, падает…

А падаю, оказывается, я.

Я не могу не задаваться вопросом, когда все изменилось.

Я пытаюсь определить тот самый момент, тот самый взгляд, прикосновение, смех, улыбку… я пытаюсь понять, когда именно все это перестало быть местью.

Я пытаюсь понять, когда я начал влюбляться.

22<image l:href="#3"/>ТОГДА

Май

Семнадцать дней.

Семнадцать дней тянулись бесконечно долго, пока я молча переваривал едкие осколки своей правды. Я чувствую, будто гнию изнутри, будто распадаюсь на части изо дня в день, с каждой минутой. Мое сердце разрушено. Моя идеальная жизнь рассыпалась в прах.

Я потерян, блуждаю во тьме, ничего не чувствую.

Я нестабилен, жажду мести… и взбешен.

Я чувствую все, и не чувствую ничего.

А прямо сейчас?

Прямо сейчас я жду.

Я жду, когда распахнется задняя дверь. Я жду, когда Катрина зайдет на кухню после своего «долгого рабочего дня» и обнаружит главный сюрприз в своей жизни. Я жду того момента, которого ждал с тех пор, как сидел на той скамейке в парке, с расколотой душой и рушащимся с каждым безжалостным ударом сердца миром.

Я барабаню пальцами по кухонному столу, не сводя глаз с латунной дверной ручки. Саммер ночует у Рейны, так что на этом сюрпризе ее не будет. Этот сюрприз предназначен не для нее.

Ничто из этого не предназначено для нее.

Я резко втягиваю воздух, когда ручка поворачивается и дверь открывается, являя моему взору Катрину с непроницаемым лицом. Теперь она всегда так выглядит — безэмоциональной и отстраненной. Вероятно, это ее способ справляться со своей ложью и обманом. Она просто отгораживается от этого. От меня. Она каждый день надевает маску, прячась от меня, скрывая свое истинное лицо.

Она и не подозревает, что я тоже ношу маску.

Катрина вздрагивает, заметив, что я сижу в темной кухне с выключенным светом, и виден лишь мой смутный силуэт.

— Эван?

Я натягиваю на лицо широкую улыбку, но не думаю, что она ее видит. Зато я вижу Катрину — она частично освещена светом фонаря за дверью.

— С днем рождения, детка.

Сегодня день рождения Катрины. Ей исполняется тридцать лет. В прошлом году мы отмечали его, отвезя Саммер на Женевское озеро, катались на лодке, гуляли по бутикам в центре, смеялись, обнимались и ели мороженое до тех пор, пока у нас не начало ломить виски от холода.

В этом году праздник будет совсем другим.

Этот праздник — для меня.

Катрина недоуменно хмурится, пытаясь нащупать выключатель.

— Почему ты сидишь в тем… — Она включает свет и громко ахает.

— Сюрприз!

Ах да, позади меня комната, полная людей.

Катрина прижимает руки к груди, обводя взглядом знакомые лица. Я привез ее мать из Теннесси. Я пригласил ее лучших друзей, случайных знакомых, несколько мамочек из нашего района, ее коллег и даже ее начальника. Они все здесь. Все, кто ей дорог, здесь, кроме нашей дочери.

Это предназначено не для нее.

Я смотрю, как ее взгляд переходит на меня, и широко улыбаюсь, вставая со стула и шепча: — Сюрприз. — Я вижу, как на ее лице отражается внутренняя борьба. Она сглатывает комок в горле — огромный, мучительный комок вины. Катрина почесывает грудь, затем теребит волосы. За последний месяц она немного прибавила в весе, вероятно, из-за всех этих тайных ужинов с Бенджамином Грантом, поэтому на ней мешковатый свитер, который свободно висит на ее фигуре, пока она переминается с ноги на ногу.

— Ты сделал это для меня? — Катрина выдавливает улыбку, мельком взглянув на меня, а затем переводит взгляд на море своих близких.

Люди хлопают в ладоши, дудят в праздничные свистульки и поют «С днем рождения». Я киваю, моя улыбка остается неизменной.

— Конечно. Ты это заслужила. В последнее время тебе через многое пришлось пройти. — Мои шаги размеренны, я подхожу к ней и целую в лоб. — Ты заслуживаешь всего этого и даже большего.

Я отпускаю ее, чтобы повернуться лицом к гостям позади нас. Обняв Катрину за талию, я крепко прижимаю ее к себе, а затем откашливаюсь.

Время произнести речь.

— Прежде чем мы начнем праздновать, я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы здесь. Я пригласил вас сегодня не просто так, а потому, что вы очень много значите для Катрины.

Все улыбаются, в комнате воцаряется тишина, и их внимание приковано ко мне.

Я продолжаю: — Я хочу немного рассказать вам о моей жене. Она всегда была моей опорой. Она самая верная женщина, которую я когда-либо знал. — Катрина напрягается в моих объятиях, но я притягиваю ее еще ближе, с улыбкой глядя на нее. — Как многие из вас знают, мы познакомились в предпоследнем классе школы на уроке мистера Конрада, и с тех пор мы были безумно влюблены и неразлучны. У нас была тайная комната на ее чердаке, где мы прятались целыми днями, строили планы на будущее, целовались, смеялись и писали друг другу глупые любовные письма.

Мать Катрины тепло улыбается. Гости посмеиваются.

— На самом деле, у меня сохранилось несколько писем, которые написала Катрина, — говорю я, доставая из заднего кармана листок бумаги.

— Эван… — Улыбка Катрины натянутая, в глазах мольба. Она качает головой. — Им ни к чему слушать о наших подростковых фантазиях, — говорит она, выдавливая из себя смешок.

Моя улыбка становится еще шире.

— Еще как к чему. — Я разворачиваю письмо и начинаю читать: — «Мое сердце и душа, любовь всей моей жизни. Я вижу впереди столько прекрасных лет. Я вижу десятилетия любви и смеха. Я вижу, как дети играют во дворе, пока я пускаю мыльные пузыри и смотрю в окно, как ты готовишь ужин (потому что я готовить не умею)». — Все смеются, и я добавляю: — До сих пор чистая правда.

Снова смех.

Я продолжаю:

— «Эван, ты моя вторая половинка. Моя лучшая половинка. Я никогда тебя не оставлю, потому что, как я смогу выжить без половины своего сердца? Обещаю, что заставлю тебя гордиться мной и буду любить тебя вечно».

Сложив письмо, я кладу его на столешницу. Я читаю еще одно, оно похоже на предыдущее, оно такое же прекрасное, и раньше оно заставляло меня улыбаться сквозь слезы счастья. Я бросаю взгляд на Катрину и замечаю, как ее щеки заливает румянец, когда она опускает глаза на свои туфли. Толпа умиляется и аплодирует, пока я разворачиваю последний листок.

Я пробегаю глазами по бумаге в своей руке, на котором распечатаны сообщения из «Фейсбука», и на мгновение замираю, чуть не поперхнувшись, прежде чем их прочитать. Я делаю глубокий вдох.

Затем продолжаю.

— «Мне нужно чувствовать тебя внутри себя, Бенджамин. Я не могу перестать думать о тебе».

Я смотрю, как Катрина бледнеет на глазах, ее тело каменеет, глаза расширяются, стекленея от страха. В комнате повисает мертвая тишина, и все, что я слышу — это звук того, как мое сердце разбивается заново.

Но Месть здесь, она напоминает мне, что Катрина это заслужила.

Нашептывает.

Теперь я не могу остановиться.

— «Я уйду от него, обещаю. Жду не дождусь, когда мы начнем нашу новую жизнь вместе. Ты — все, о чем я могу думать, Бенджамин. Иногда, когда я лежу в постели с мужем, я фантазирую о тебе и хочу, чтобы именно ты занимался со мной любовью. Я мечтаю о том дне, когда ты подпишешь документы о разводе, а я подпишу свои, и мы наконец-то сможем построить жизнь, о которой говорили».

Тишина.

Оглушительная тишина.

Я не свожу глаз с Катрины, от моей улыбки не осталось и следа. По ее пунцовым щекам текут слезы. Ее заметно трясет, она качает головой из стороны в сторону, выдавливая из глаз новые слезы унижения.

Я обращаюсь к толпе, подмечая отвисшие челюсти и полные ужаса взгляды. Мать Катрины плачет, закрыв лицо руками.

— Бенджамин не смог прийти сегодня. Он был слишком занят дома со своей собственной женой, строя планы, как бы бросить ее ради моей. — Я подхожу к холодильнику, достаю оттуда праздничный торт и с силой бросаю его на кухонный стол, а затем достаю из ящика нож для резки.

Взгляд Катрины падает на торт, и она начинает рыдать.

На поверхности торта напечатано фото ее УЗИ. Она сделала ультразвуковое исследование на восьмой неделе, и мы увидели, как бьется сердце ее малыша.

Я сжимаю рукоятку ножа мертвой хваткой, а затем вонзаю его прямо в середину торта.

— Катрина была беременна. Она сказала мне, что у нее случился выкидыш, — объявляю я гостям. — Представьте мое удивление, когда наша семилетняя дочь спросила меня, почему мамочка обсуждает с кем-то аборт.

Снова вздохи ужаса. Снова крики. Снова рыдания.

— Я не знаю, был ли это мой ребенок или его. Я не знаю, что ранит сильнее — то, что моя жена носила под сердцем ребенка другого мужчины, или то, что она убила моего.

Вернувшись к столешнице, я достаю из-за микроволновки конверт из плотной бумаги. Я подхожу к Катрине и жду, пока она посмотрит на меня. Она вздергивает подбородок, прищуривает налитые кровью глаза и сжимает руки в кулаки.

— Я ненавижу тебя, — говорит она с тихой злостью, какой я никогда раньше в ней не замечал, глядя мне прямо в глаза.

Я не могу лгать. Ее слова пронзили меня, как острый нож, потому что я знаю: как бы сильно я ни ненавидел, я люблю еще сильнее. Но Катрина меня больше не любит. Из каждой ее по́ры, из каждой морщинки, из каждой открытой раны сочится ненависть.

Все кончено.

— С днем рождения, — цежу я сквозь зубы.

Я впихиваю ей в руки документы о разводе и выхожу из дома.

23<image l:href="#3"/>СЕЙЧАС

Технически я был приглашен.

Джози пригласила меня на свою ежегодную праздничную вечеринку незадолго до того, как наши губы слились воедино, и мой мир рухнул вокруг меня быстрее, чем ледяные хлопья снега.

Это было неделю назад, и с тех пор я с ней не разговаривал, но технически она меня пригласила.

Так что вот он я.

Приглашение принято.

Я не задержусь надолго. Я здесь только по одной причине, и эта причина сейчас стоит у кухонного островка в изумрудно-зеленом платье спиной ко мне. Ее смех окутывает меня, пока она смешивает коктейль из «Румчаты» и украшает его леденцом-тростью. Она выглядит счастливой и общительной, пока гости толпятся вокруг нее, обмениваясь историями, делая комплименты ее волосам, платью и впечатляющему дому. Я не вижу ее лица, но знаю, что она сияет. Светится. Живет.

И я знаю: в тот момент, когда она увидит меня, ее свет потускнеет.

Чувство вины сожрет ее заживо.

Одной этой мысли достаточно, чтобы я захотел развернуться и уйти. Я не вынесу этого измученного, полного сожаления взгляда. Я не могу представить, что снова увижу этот ужас.

К сожалению, далеко мне уйти не удается, потому что Бенджамин появляется из-за угла, когда я еще не успеваю дойти до входной двери.

— Эван, старина, — говорит он, и я ненавижу его за то, что он искренне рад меня видеть. — Ты пришел. Джоз сказала, что ты не смог найти няню.

Меня коробит от его слов. Она решила, что я не приду.

Она не хотела, чтобы я здесь был.

Я переминаюсь с ноги на ногу и тру ладонью заднюю сторону шеи.

— Один человек меня выручил, — бормочу я.

Бенджамин хлопает меня по плечу, в другой руке у него расплескивается напиток из бокала.

— Отлично. Ну, чувствуй себя как дома. Моя жена — хорошая хозяйка, так что выпивки и еды полно. Она даже испекла рисовые криспи в форме рождественских елочек. — Затем он многозначительно подмигивает мне, напоследок сжимая мое плечо. — Делайла должна заскочить попозже.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, как он идет по коридору к гостям, и в этот момент вижу ее.

Джози стоит и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, почти не вздрогнув, когда муж, проходя мимо, целует ее в макушку.

Мое дыхание на мгновение перехватывает, когда я смотрю на нее. Она прекрасна. Алые губы, длинные золотистые локоны, глаза цвета бурбона, подернутые мерцанием шампанского. Нефритовые пайетки на ее платье сверкают, как крошечные угольки в свете люстры.

Когда ее муж скрывается из виду, она осторожно приближается ко мне, скрестив руки на груди, словно ей нужно защититься.

— Что ты здесь делаешь, Эван? — Она пытается быть сильной, но сорвавшийся голос выдает ее. Она сжимает губы в ожидании моего ответа.

Я цепляюсь большими пальцами за шлевки ремня, не отводя от нее взгляда.

— Ты меня пригласила.

— Это было до… — Голос Джози обрывается, и она опускает глаза, впиваясь своими алыми ногтями в предплечья. — Тебя не должно здесь быть.

— Нам нужно поговорить.

Она резко вскидывает голову.

— Здесь? Сейчас? В моем доме, где полно моих друзей, и рядом мой муж?

— Ты не ответила на мое сообщение.

— Я знаю. Пойми же намек, Эван.

Джози морщится от собственных слов. Она закрывает глаза, ее губы приоткрываются, и я почти вижу, как с них готово сорваться извинение.

Я медленно киваю, прикусывая щеку изнутри, смиряясь с неизбежным.

— Намек понял. — Я круто разворачиваюсь и иду обратно к входной двери, стараясь не показать, как мне, блядь, больно.

Робкий голос Джози останавливает меня, прежде чем я успеваю уйти слишком далеко.

— Подожди.

Я замираю и чувствую, как она подходит ко мне сзади. Чувствую ее тепло. Вдыхаю ее цветочный парфюм.

— Прости, — тихо говорит она. — Я не могу… Я не… — Она трет виски́, покорно вздыхая, прежде чем собраться с мыслями. — Я просто… пытаюсь все это осмыслить. И у меня не очень-то получается.

Бросив взгляд через плечо, я остаюсь стоять к ней спиной, мои мышцы каменеют.

— Все в порядке. Я понимаю.

Нет, не в порядке.

Это отвратительно. Это просто ужасно.

Но я действительно понимаю.

Я продолжаю свой путь к двери, когда чувствую ее руку на своем предплечье.

И в тот же миг из меня словно выкачивают весь воздух.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, в ее глаза, в которых бушует столько противоречий и раскаяния, что мое сердце просто не выдержит этого, и я судорожно вздыхаю.

— Джози, ты права. Мне не следовало приходить.

Наши взгляды сплетаются, пока она пытается понять, что сказать, что ей следует сделать, и почему она никак не может позволить мне просто выйти за эту дверь. Она ничего не говорит. Она кивает в сторону лестницы и делает шаг, ожидая, что я последую за ней.

Полагаю, мы все-таки поговорим.

Джози проводит меня в свою спальню и закрывает дверь. Я не могу отделаться от мысли, что это наихудшее место для разговора, потому что единственное, о чем я буду думать — это о том, как бы побыстрее стянуть с нее это платье и затащить под одеяло. Она не сразу поднимает на меня взгляд, нервно постукивая пальцем по руке. Я не знаю, стоит ли мне заговорить первым и что вообще сказать, поэтому просто наблюдаю за ней, засунув руки в карманы и прислонившись спиной к двери.

Джози наконец поднимает на меня глаза и покусывает губу.

— Я думаю, нам больше не стоит видеться.

Блядь. Я надеялся услышать от нее совсем не это.

Я стараюсь сохранять невозмутимое выражение лица, хотя сердце бешено колотится в груди.

— А как же Саммер и Оливия?

Они тоже важны. Их дружба важна.

Похоже, Джози уже все обдумала, потому что она не колеблется.

— Это жертва, на которую я пошла, когда решила побыть эгоисткой.

Я делаю глубокий вдох и внимательно смотрю на нее. По тому, как дрожит ее подбородок и блестят глаза, видно, что ее решимость висит на волоске.

Она непреклонно качает головой, когда я делаю осторожный шаг вперед.

— Не пытайся переубедить меня, Эван. Пожалуйста.

Я замираю на месте и выдыхаю.

— Джози, мы можем подойти к этому по-взрослому. Мы можем позволить девочкам видеться, чтобы… это не мешало. — Я перевожу палец с нее на себя, показывая, о чем речь.

Она продолжает качать головой из стороны в сторону, и мне интересно, кого она пытается убедить — себя или меня.

— Нет… это всегда будет мешать. Все зайдет слишком далеко. В конце концов я возненавижу себя еще больше, чем сейчас. — На последних словах у нее перехватывает дыхание, ее плечи начинают дрожать. Лицо искажается от муки. — Прости, Эван. Прости, но я не могу.

Слезы текут из ее глаз, оставляя дорожки на идеальном макияже. Я чувствую ее разбитое сердце в каждом слове. Ее желание. Ее внутренний конфликт. Она ломается прямо у меня на глазах.

Ломается.

Я не могу удержаться и подхожу к ней. Меня охватывает отчаянное желание утешить ее, прижать к себе и успокоить. Я чувствую облегчение, когда Джози на этот раз не останавливает меня. Она наклоняется ко мне, и я обхватываю ее голову руками, прижимаясь щекой к ее волосам. Она начинает всхлипывать, и я успокаиваю ее, пока она плачет, уткнувшись в мою рубашку. Я прижимаю ее к себе и целую в макушку. Впитываю ее слезы. Ее чувство вины. Ее горе.

Блядь… это я с ней сделал.

— Боже, прости меня, — говорю я, и я действительно так чувствую. Я чувствую это сильнее, чем когда-либо мог себе представить. — Мне жаль, что я позволил этому случиться. Мне так жаль.

Это я ее так сломал.

Мои руки крепче сжимают ее, и я чувствую, как она расслабляется, напряжение покидает ее тело, пока я шепчу извинения. Свои сожаления.

Это моя вина.

Джози даже не представляет, насколько это правда. Насколько искренни мои извинения. Это не дает мне покоя.

Джози начинает успокаиваться, она со вздохом утыкается лицом мне в грудь. Ее дыхание меняется, становится более размеренным. Более тяжелым. Я чувствую, как ее пальцы впиваются мне в бока, пока мои руки обнимают ее за спину, прижимая к себе. Она поднимает лицо, и ее теплая щека прижимается к моей шее. Все, на чем я могу сосредоточиться — это ее кожа, прижатая к моей, жар ее дыхания, согревающий мою челюсть. Мои глаза закрываются, когда знакомый заряд начинает нарастать и пульсировать между нами. Это притяжение, электричество, сила природы… мы перед ним бессильны.

Я бессилен.

Мне нужно остановить это, пока мы не зашли слишком далеко.

Она этого не хочет. Она этого не хочет.

Я повторяю это снова и снова. Это то, что Джози сказала… что она не может… не хочет… но…

То, как она прижимается ко мне, вдыхая мой запах, издавая тихие вздохи, пока я пропускаю ее волосы сквозь пальцы… блядь.

Ее пальцы впиваются мне в бока, словно ей недостаточно просто быть рядом. Ее губы касаются моей шеи.

Она действительно этого хочет. Просто не хочет хотеть этого.

Мое тело реагирует. Я не могу это остановить. Я не могу остановить этот мчащийся на всех парах поезд, в котором мы оказались. Мы прижимаемся друг к другу, и это отрицать невозможно.

Мы оба так сильно этого хотим.

— Что мы делаем? — слабо спрашивает Джози, и ее голос приглушен моим горлом и комком страха в ее горле.

Влюбляемся.

Эта мысль бьет под дых, и я резко втягиваю воздух.

Нет, черт возьми.

Нет, нет, нет… это совсем не так.

Это исключительно сексуальное влечение. Животное. Физическое. Я хочу ее, потому что она мне недоступна. Я хочу ее, потому что слишком увлекся своим планом. Я зарылся глубже, чем следовало, и начал верить в собственную ложь. Это плотское, это психологическое — вот что это такое. Это наука.

Черта с два я влюблюсь в жену Бенджамина Гранта.

Ни. За. Что. Блядь.

Я стискиваю зубы и издаю звук, похожий на рычание. Между нами пробегает запретная искра, когда я запускаю пальцы в ее волосы, слегка оттягивая их, и прижимаю ее бедрами к изножью кровати. Джози смотрит на меня, наполовину оцепеневшая, наполовину опьяненная желанием.

Я предпочитаю сосредоточиться на последнем. Это все, что я вижу, когда наклоняюсь, чтобы коснуться губами ее лба, а затем щеки.

Ее желание манит меня, как зов сирены.

А потом наши губы встречаются, и я целую ее.

Она вторит моему полному нужды рычанию своим собственным — это смесь писка, вздоха, крика и стона.

Это сводит меня с ума.

Я теряю контроль. Окончательно. Мои руки в ее волосах, мое тело прижато к ее телу, и я полностью отдаюсь этому порыву, этой жажде. Обратного пути не будет, пока я не получу больше.

Больше. Мне нужно больше.

Она открывает рот, приглашая меня внутрь, и я проскальзываю языком. Я беру, я поглощаю, я ласкаю. Я целую ее.

И целую ее.

И целую ее…

Я целую ее так, словно это может быть в последний раз, потому что это действительно может быть в последний раз.

Дверь не заперта, и кто угодно может войти, но мне плевать. Мне, блядь, абсолютно все равно, и наступает тот восхитительный миг, когда Джози тоже становится все равно. Я знаю, что этот момент мимолетен — он хрупок, как крылья бабочки, — но не существует ничего, кроме нее, нас и этого момента, когда мы возьмем то, что можем, на случай, если это действительно в самый последний раз.

Когда я отстраняюсь, ее глаза затуманены похотью и дерзостью, губы припухли, щеки покрылись румянцем.

Мои руки все еще зарыты в ее медовые волосы, когда я наклоняюсь близко к ее уху, едва удерживая равновесие.

— Джози, — шепчу я, низко и мягко, словно это мой самый сокровенный секрет. — Я хочу быть внутри тебя… Я хочу тебя трахнуть.

Это отчаянная мольба, и я чувствую, как ее тело инстинктивно выгибается навстречу мне, прижимаясь к моему твердому члену, ее ногти впиваются мне в талию так сильно, что я задаюсь вопросом, не оставят ли они следов. Я надеюсь, что оставят. Я бы больше всего на свете хотел носить ее отметины на каждом сантиметре своего тела.

Из ее горла вырывается хриплый стон. Я знаю, что она хочет меня — хочет, чтобы я вошел в нее, так же сильно, как и я.

Я просто не уверен, хватит ли у нее духу довести это до конца.

Я медленно сгибаю колени, опускаясь ниже. Мои губы скользят от ее уха вниз по линии подбородка к нежной шее, где я останавливаюсь, чтобы легонько поцеловать ямочку. Затем, охваченный желанием попробовать ее кожу на вкус, я провожу языком по опасно низкому вырезу ее платья. Руки Джози скользят по моим плечам и шее, пока я опускаюсь ниже. Она вздрагивает, когда мой язык касается ложбинки между ее грудей, и запускает пальцы мне в волосы, а я хватаюсь за подол ее платья. Я поднимаюсь обратно тем же путем, по мере движения задирая ее платье все выше по бедрам, и слышу, как у нее перехватывает дыхание, когда мои руки скользят по ее спине и ложатся на ягодицы. Когда я впиваюсь пальцами в ее идеальную плоть, она не отталкивает меня — нет, она все еще со мной, все еще теплая и податливая в моих объятиях, прижимается ко мне еще крепче.

Боже, как я хочу ее. Я никогда ничего не хотел сильнее. В этом мире прямо сейчас нет никого, кроме Джози. И это… Блядь. Это все.

Я выпрямляюсь, снова глядя на нее сверху вниз. Она прижимается лбом к моей груди, обхватив руками мои плечи, словно боится упасть к моим ногам, если не будет держаться изо всех сил. Я откидываю ее голову назад, намотав волосы на одну руку, пока она удивленно не вскрикивает, приоткрыв рот, и я расцениваю это как приглашение. Мои губы жестко накрывают ее губы. Когда наши языки сталкиваются, я уже не могу отличить ее стон от своего собственного.

Ее платье задрано до талии, обнажив шелковистую кожу бедра, я провожу по ней пальцами, дразня, чувствуя, как от моего прикосновения она покрывается мурашками. Джози извивается, вжимаясь бедрами в меня, и блядь… от нее у меня встает так, что сводит яйца. Теперь это твердое доказательство плотно прижато к ней, пульсируя в такт биению моего сердца. Я отчаянно жажду трения; отчаянно хочу погрузиться в нее.

Прижимаясь к ней, я чувствую, как теряю равновесие. Мне стоит огромных усилий не швырнуть ее на кровать, но я не хочу ее спугнуть — не хочу переходить черту, чтобы она сбежала. Не прерывая поцелуя, я разворачиваю нас, заставляя ее пятиться, пока она не оказывается прижатой спиной к стене. Мои пальцы скользят по внутренней стороне ее бедра, поднимаются выше и оказываются между ее ног. Изумрудное кружево — это единственное, что разделяет меня и тепло ее киски, и я слегка прохожусь по нему ногтями. Джози отрывается от моих губ со вздохом, ее глаза затуманены, зрачки расширены.

Она не отталкивает меня.

Не просит остановиться.

Прислонившись своим лбом к ее лбу, я сдвигаю полоску ткани в сторону. Наши взгляды встречаются — мы оба дрожим от такой чертовски сильной потребности, утопая в этом возбуждении. Я не могу ждать ни секунды больше, чтобы прикоснуться к ней, и когда я провожу пальцем по ее влажному лону, я не могу не застонать вслух, зная, что это я довел ее до такого состояния. Она стонет, и боже, это просто опьяняет. Я делаю это снова, собирая еще больше влаги. На этот раз она издает хриплый стон, выгибая спину, ища большего, ее отчаяние очевидно.

Я готов взорваться, я опьянен ее стонами, этими жалкими звуками… и все, о чем я могу думать, — это «еще».

Мне нужно больше.

Я ввожу палец в ее тугое лоно, наслаждаясь ее вздохом, но этого недостаточно, этого никогда не будет достаточно, поэтому я убираю палец и ввожу два. Джози вскрикивает, прижимается ко мне и прикусывает мое плечо, чтобы не шуметь.

Но есть способы получше заставить ее замолчать, поэтому я приподнимаю ее подбородок и накрываю ее рот своим. Мои пальцы проникают глубоко в нее, слегка сгибаясь, прежде чем почти полностью выйти и войти снова. Ее мышцы обхватывают меня, и я знаю, что ей нужно больше, поэтому я нахожу ее клитор большим пальцем, продолжая двигаться. Мой член пульсирует в том же ритме, изнывая от моей нужды в ней.

Рот Джози широко открыт, она вскрикивает в мои губы, и я проталкиваю язык внутрь, скользя по ее языку в том же ритме, что и мои пальцы.

Она поднимает одну ногу вдоль моего бедра, закидывая ее мне на задницу, чтобы дать лучший доступ. Ее дыхание становится частым и хриплым, и я чувствую, как сжимаются ее внутренние мышцы. Я двигаю пальцами быстрее, отчаянно желая услышать звук, который она издаст, когда я доведу ее до пика.

Наш поцелуй становится небрежным; трудно сосредоточить усилия на чем-то еще, кроме моих двигающихся пальцев, кружащего большого пальца и пульсирующего члена. Мы прижимаемся открытыми ртами друг к другу, тяжело дыша, пока она не начинает хрипло шептать мое имя: «Эван, Эван, Эван», — словно ей нужно услышать его вслух. Словно ей нужно знать, что это я.

И когда она сжимается еще сильнее, отвечая на мои толчки своими, ее ноги начинают бесконтрольно дрожать, а стоны превращаются в нечто похожее на скулеж, я снова заглушаю этот звук поцелуем.

Все ее тело резко напрягается, когда она дарит мне свой оргазм. Она вскрикивает мне в рот, почти рыдая, в то время как ее мышцы дрожат, а внутренние стенки пульсируют. Я удерживаю ее, крепко обхватив одной рукой, когда она обмякает и наваливается на меня, роняя лоб мне на плечо.

Мне так нужно кончить, но я не совсем уверен, как она отреагирует, когда спустится с этих небес на землю… поэтому я просто держу ее.

И жду.

Ей требуется несколько секунд, чтобы отдышаться, и я целую ее в волосы, пока она прижимается ко мне, постепенно успокаиваясь. Я неохотно вынимаю из нее пальцы, мечтая заменить их своим членом. Я уже скучаю по ее теплу.

Джози наконец поворачивает голову на моем плече и медленно отстраняется. Я убираю руки, и она высвобождается из моих объятий. Она ссутулилась, опустив глаза, и я не знаю, то ли она в шоке, то ли просто боится поднять взгляд, но сердце у меня сжимается от предчувствия того, что сейчас произойдет.

Я просто знаю.

Этот момент и без того был таким хрупким, и теперь, когда наваливается реальность, я чувствую, как он рвется по швам… чувствую, как он ускользает.

Но я не буду тем, кто начнет.

Поэтому я стою и жду, а в голове проносятся миллионы чертовых аргументов. Мне хочется схватить ее за плечи и встряхнуть, умолять: «Не смей жалеть об этом, Джози. Не смей стыдиться». Мне хочется рассказать ей, что сделал с ней ее муж, что он это заслужил и что она заслуживает быть с тем, кого сможет полюбить. Но сейчас она не готова это услышать. Она не готова, и я это знаю. Как знаю и то, что мои аргументы не будут услышаны или только усугубят ситуацию.

Поэтому я жду.

Я наблюдаю за ней, пока она смотрит в пол, понемногу стягивая юбку обратно вниз. И пока я целую вечность жду, чтобы она пришла в себя, я говорю себе, что все в порядке. По крайней мере, у нас было это — по крайней мере, я смог прикоснуться к ней, смог почувствовать, как она кончает на моих пальцах. Я смог заставить ее потерять голову, и я никогда этого не забуду.

Она тоже этого не забудет, и однажды я ее уговорю.

Это еще не конец. Что бы она ни собиралась сказать… мы не вернемся в самое начало. Эта история так не заканчивается.

Джози закрывает глаза, делает глубокий вдох через нос и разглаживает руками юбку. Когда она наконец поднимает на меня взгляд, в ее глазах стоят слезы, в них — печаль, тоска и что-то очень похожее на скорбь.

«Все кончено, — говорят ее глаза. — Больше никогда».

Она открывает рот…

— Не говори этого, — шепчу я.

Она закрывает рот, не отрывая от меня взгляда.

Наконец Джози опускает подбородок.

А затем… она проходит мимо меня и выходит за дверь, закрывая ее за собой.

Теперь моя очередь стоять здесь целую вечность, уставившись в пол. Я изо всех сил стараюсь не сорваться, не потерять самообладание прямо здесь, в спальне Джози. В спальне Бенджамина, мать его, Гранта, где я только что довел его жену до оргазма. Но я чувствую не только боль от того, что Джози разрывается между двумя мужчинами, — я все еще чертовски возбужден. Яйца болят, член требует разрядки, а все тело сковывает глубокое разочарование. Я не уверен, что смогу спуститься по этой гребаной лестнице, не кончив прямо в штаны.

Мой взгляд падает на дверь в хозяйскую ванную, и я, не успев даже подумать, захожу внутрь и закрываю за собой дверь. Комнату освещает маленький ночник, и я не утруждаю себя поисками выключателя. Я вожусь с пуговицей и молнией, а затем одним резким движением расстегиваю брюки и обхватываю рукой пульсирующий, ноющий член.

Блядь, блядь, блядь.

Мой член дергается в руке, пока я дрочу, одной рукой упершись в столешницу и вцепившись в край. Я всем телом подаюсь вперед, пытаясь поймать нужный ритм. Я представляю, что Джози здесь, что она не выходила из комнаты, что эта рука, обхватившая меня, меньше… твердая, но нежная. Она теплая и мягкая, и все это принадлежит мне.

Джози.

Мои бедра толкаются в мою руку — в ее руку:

— Аах… блядь, — шепчу я в тишину.

Рука, сжимающая меня, двигается быстрее. Я подаюсь навстречу, но этого недостаточно — мне нужно трахнуть то тугое местечко, в котором только что были мои пальцы, и я говорю ей об этом. Я громко стону в ее ванной, вдыхая аромат гардений:

— Мне нужна эта киска, мне нужно выебать тебя… мне нужно… — За закрытыми веками я вижу, как она опускается на колени, вижу ее макушку, когда она берет меня в свой теплый влажный рот: — Аах, блядь. Блядь…

Моя спина выгибается; я запрокидываю голову назад, движения становятся быстрее, жестче, когда я толкаюсь бедрами в ее рот… когда мой член обволакивает ее жар.

Кажется, я слышу шорох в спальне, но мне все равно. Я не запер дверь, и на это мне тоже плевать.

Пусть откроет дверь. Пусть войдет. Пусть посмотрит на меня.

Пусть встанет на колени у моих ног.

Мой ритм становится хаотичным. Я вцепляюсь в столешницу так, что край врезается в ладонь. Глаза зажмурены так крепко, что я вижу пятна. Голова идет кругом. Задница сжимается, яйца сводит… я сейчас кончу.

Аах… я, блядь, сейчас кончу.

Блядь, Джози… блядь.

Я стискиваю зубы, пытаясь удержать звук в горле, но он вырывается наружу — сдавленный, отчаянный стон. Напряжение почти невыносимо.

А затем я взрываюсь.

Мои яйца сжимаются, содрогаются и расслабляются. Я изливаюсь на руку, на пол, мои движения резкие и беспорядочные… и, черт возьми, это так приятно. С последними толчками я замедляюсь и с облегчением выдыхаю.

Я тяжело дышу в тишине комнаты, мои мышцы расслабляются.

Она так и не открыла дверь… если вообще была там.

Слой пота начинает остывать на коже, пока проясняется разум. Мое лицо все еще горит, сердце все еще колотится, но я начинаю осознавать, что я натворил и где я это натворил.

В ванной Бенджамина Гранта. На его кафельном полу. Представляя его жену. С доказательством ее оргазма на моих пальцах.

Я не могу решить, что чувствую — триумф или ужас. И совершенно бессмысленно чувствовать последнее, учитывая план, за который я так долго цеплялся, как за спасательный круг. Но теперь все иначе — все кажется другим, — и осквернять то, чем Джози стала для меня, мыслями о ненависти и мести кажется… неправильным.

Мне нужно убираться из этого дома.

В слабом золотистом освещении я нахожу полотенце для рук. Я вытираю пол, не уверенный, чисто ли там на самом деле или нет, а затем бросаю полотенце в угол, оставляя улику. Все еще не придя в себя, я мою руки. Стены смыкаются вокруг меня. Мне нужно выбраться отсюда.

Я берусь за ручку и распахиваю дверь.

В дверях стоит тело.

— О, Эван! Ты меня напугал. Я думал, это моя жена.

Я стою лицом к лицу с Бенджамином Грантом. С Бенджамином, мать его, Грантом.

Мой заклятый враг. Человек, чью жену я только что трахнул пальцами, а потом оставил перемазанное спермой полотенце на полу в его ванной. Я резко втягиваю воздух и замечаю, что в комнате пахнет сексом.

Интересно, он заметил?

Его улыбка становится шире, когда он заглядывает за меня в затемненную ванную.

— Делайла там с тобой?

Блядь.

Я откашливаюсь, не понимая, что я вообще могу сказать.

— Эм, ванная в коридоре была занята. Все ванные были заняты. Мне жаль.

Ни черта мне не жаль.

Он хлопает меня по плечу и усмехается, когда я морщусь. Черт, почему он всегда так чертовски рад меня видеть? Меня это бесит. Я смотрю на его руку на своем плече, потом перевожу взгляд на Бенджамина. Он выглядит слегка одурманенным, и я замечаю в его руке остатки напитка. Он подносит бокал к губам, запрокидывает голову, чтобы допить последние капли, и глотает. Он пьян… и не соображает.

Какая удача.

— Что ж, полагаю, Джози ты не видел. Я ее искал.

Я слабо качаю головой, ничего не говоря.

Он поднимает пустой бокал с одобряющим кивком.

— Ладно, продолжай. Здесь есть пара свободных спален, если что. Можешь пользоваться. — Он подмигивает мне, разворачиваясь, чтобы уйти, затем останавливается и с усмешкой оглядывается через плечо: — Счастливого Рождества, друг мой. Надеюсь, тебе нравится вечеринка.

Я приваливаюсь к дверному косяку.

Пока он уходит, я чувствую, как сжимается грудь. Знакомый приступ гнева закипает в венах. Я слышу тихий смешок Мести.

Да пошел он.

Блядь.

Все это из-за этого ублюдка. До последней капли душевной боли. Он начал это. Бенджамин Грант — главная причина того, что я одинок. Он — причина, по которой тьма завладела моей жизнью, он — причина, по которой я обнаружил, что влюбляюсь в замужнюю женщину, и… блядь, нет… к черту эту последнюю мысль, потому что это запрещено.

Я не влюблен.

Нет.

Но, как бы то ни было, все это затеял Бенджамин Грант. Он предал Джози. Он превратил мою жену в изменщицу. Он…

Ох.

Ох, блядь.

Мои колени подкашиваются, когда меня осеняет, и я сползаю на пол, прижав руку ко рту.

Джози.

Джози хорошая… Джози была идеальной, а я…

Я только что превратил ее в то, что ненавижу больше всего на свете.

Я превратил ее в Катрину.

Я прихожу в себя так быстро, как только могу, поднимаюсь с пола и, пошатываясь, выхожу из спальни. Теперь мне действительно нужно поскорее убраться из этого дома.

Я сбегаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, надеясь, что не столкнусь с Джози до того, как сбегу. Я не вынесу ее взгляда прямо сейчас.

Не после того, что я натворил.

В холле никого нет — похоже, путь свободен, поэтому я распахиваю дверь и выбегаю на улицу, жадно вдыхая морозный воздух и спотыкаясь на дорожке. Я останавливаюсь перед гаражом и наклоняюсь вперед, уперев руки в колени. Я не могу в таком состоянии вести машину. Мне нужно отдышаться, прийти в себя… Я сейчас в полном раздрае.

Меня тянет в две разные стороны, я разрываюсь между желанием защитить сердце Джози… или свое собственное.

Во мне бушует конфликт. Я не могу разобраться во всех этих мыслях.

Я хочу ее… но не хочу.

Она мне нужна… но я не могу.

Я желаю ее… но не должен.

Я падаю, падаю, падаю… и мне чертовски страшно, что единственное, что остановит мое падение, — это дно.

Я уже был там. Черт возьми, я там был, и я никогда, ни за что не хочу туда возвращаться.

Я вспоминаю слова Джози на День благодарения: «Если ты когда-нибудь снова почувствуешь себя так, если тебе когда-нибудь понадобится выплеснуть эмоции, не делай этого в одиночку. Я рядом, и я понимаю. Я помогу тебе».

Я на грани… Господи, я на грани, и не знаю, смогу ли на этот раз взять себя в руки.

Но Джози Грант не может мне помочь.

Никто не поможет мне выкарабкаться из того дерьма, которое я сам же и заварил.

Я так жаждал мести, что буквально чувствовал ее вкус. Мне было плевать, кто или что стояло у меня на пути — это все было лишь сопутствующим ущербом. Ничто не имело значения, кроме моей мести. Моей ненависти к Бенджамину Гранту.

К самому себе.

Теперь я отнял лучшую подругу у своей дочери. Я погубил женщину, которая поддержала меня в трудную минуту, которая исцелила мое разбитое сердце и вдохнула в меня жизнь. Я превратил ее в то, что сам ненавидел все это время.

Я разрушил ее.

Я не могу не задаваться вопросом, не разрушил ли я в конечном итоге и Катрину тоже.

Я выпрямляюсь и закрываю глаза, осознавая, что вернулся к тому, с чего начал.

Мне грустно, горько и одиноко.

Дрожащей рукой я достаю сигареты и вздрагиваю, когда рядом раздаются шаги. Впервые за все время я надеюсь, что это не Джози, потому что не думаю, что смогу сейчас с ней встретиться.

Я поворачиваюсь направо и замираю.

Блядь, лучше бы это была Джози.

— Дать прикурить?

На меня смотрит самодовольное лицо Эмметта, на его губах играет ухмылка.

Я не отвечаю.

Он закуривает сигарету и вздыхает, глядя в холодную ночь. Даже его вздох звучит самодовольно.

— Я только что видел Джози внутри, — говорит он. — Она выглядела расстроенной. Ты ведь ничего об этом не знаешь, правда?

Я смотрю прямо перед собой, притворяясь, что его здесь нет.

Эмметт затягивается и шаркает ногой по тротуару, не переставая улыбаться.

— Она настоящая зажигалка, да? Выглядит как ангелочек, но внутри — тигрица, — усмехается он, выдыхая облако дыма. — Бен — везучий ублюдок. Я бы все отдал, чтобы снова почувствовать, как эти бедра обвиваются вокруг меня. — Он закусывает губу. — Черт.

Я сглатываю. Ноздри раздуваются, мышцы напрягаются. Когда я говорю, мой голос звучит низко. Опасно.

— Осторожнее, Эмметт.

Он бросает на меня взгляд, склонив голову набок.

— Решили включить защитника, да? — Он тихонько хихикает, словно сама мысль об этом смехотворна. — Ты же не веришь, что такая женщина, как Джози, когда-нибудь бросит мужа ради такого парня, как ты, правда?

— Я не понимаю, о чем ты.

Снова смех.

— Конечно, понимаешь. Я вижу, как ты на нее смотришь. Ты чуть не избил меня, защищая ее честь. Ты думаешь, что у тебя есть шанс, и это так мило.

Я резко разворачиваюсь и хватаю его за воротник уродливого рождественского свитера, прижимая к двери гаража. На этот раз в его глазах нет страха — только хитрая садистская ухмылка.

Будто он знает какую-то шутку, а я нет.

Как будто он что-то знает, но не говорит.

Эмметт поджимает губы с понимающей ухмылкой, хлопает меня по плечам и отталкивает. Я отступаю, потому что сегодня у меня нет сил на убийство. Я чертовски устал.

Он бросает сигарету на землю, одаривая меня напоследок удовлетворенным взглядом.

— Еще увидимся, Кэмпбелл. — Он небрежно отворачивается, засунув руки в карманы, и, насвистывая, неспешно возвращается в дом.

Я в раздражении качаю головой, снова нащупывая сигареты…

И тут замираю.

О… о нет.

Все начинает кружиться. В глазах темнеет, желудок сжимается, а сердце подкатывает к горлу, словно огромный камень страха.

Блядь, блядь, блядь.

Кэмпбелл. Он сказал «Кэмпбелл». Этот ублюдок знает мое имя… он знает мое настоящее имя.

Он знает мой секрет.

Он знает, кто я такой.

24<image l:href="#3"/>

Я бегу.

Я бегу изо всех сил, мои кроссовки стучат по заснеженной слякоти на дороге. Я бегу до тех пор, пока не начинает казаться, что легкие вот-вот откажут, тогда я наклоняюсь, чтобы отдышаться и дать сердцу возможность успокоиться. А потом я говорю: — Да пошло оно все, — и продолжаю бежать, потому что сейчас мне плевать на мое сердце. Оно заслуживает того, чтобы взорваться. Заслуживает того, чтобы сгореть.

Оно не имело никакого права влюбляться в нее.

Сейчас зимние каникулы, и Саммер в Теннесси. Прошло три дня с тех пор, как моя бывшая жена заехала на мою подъездную дорожку, и мне пришлось попрощаться со своей малышкой на следующие две с половиной недели. Катрина не подошла к двери — она не хочет видеть меня ровно так же, как и я не хочу видеть ее. Меня едва не убило, когда Саммер сжала меня в крепких объятиях и прошептала мне на ухо: — Бомба правды?

Я внимательно посмотрел на нее: — Всегда.

— Я бы хотела провести Рождество с тобой.

А затем она чмокнула меня в щеку и выскочила за дверь, чтобы провести праздники за тысячу километров отсюда.

И вот я здесь, одинокий и несчастный в канун Рождества.

Бегущий.

Бегущий по кругу, убегающий от своих проблем, бегущий, пока не лишусь сил.

От Джози не было ни слуху ни духу с тех пор, как на праздничной вечеринке я заставил ее ненавидеть себя еще больше, чем раньше. Я не связывался с ней, а она не связывалась со мной. Я говорю себе, что так будет лучше, потому что я чертовски хороший лжец, и это проще, чем смотреть правде в глаза.

Она не моя.

И никогда не будет моей.

Я не уверен, раскрыл ли Эмметт ей мое истинное лицо, но думаю, Джози дала бы о себе знать, если бы он это сделал. Я также понимаю, что если он сдаст меня, то сдаст и своего делового партнера, у которого был роман, и я рассчитываю на то, что такой шаг будет не в его интересах.

Как, черт возьми, он догадался?

Я бегу быстрее. Легкие горят, в груди пульсирует боль, но я продолжаю бежать.

Я думал о том, чтобы вывалить на нее всю правду. Я бы предпочел сказать ей сам, чем позволить этому плаксивому хорьку Эмметту исповедоваться в моих грехах ради попытки сблизиться с Джози. Но мысль о том, чтобы причинить ей еще больше боли и страданий, когда она и так сломлена, слишком невыносима, чтобы даже рассматривать такой вариант.

Все кончено. В этом нет смысла.

Я замедляю шаг, когда замечаю знакомое лицо, бегущее мне навстречу.

Мой сосед.

Оливер.

Погода не то чтобы идеальна для пробежки, поэтому мне интересно, не убегает ли он от чего-то, как и я. Холодный пот выступает по линии роста волос, когда мои кроссовки почти останавливаются на обочине дороги, а дыхание пытается выровняться по мере приближения Оливера. Я поднимаю руку в дружеском приветствии, затем наклоняюсь, упираясь ладонями в колени и пытаясь прийти в себя.

— Здравствуй, Эван. — Голос Оливера звучит сбивчиво, когда он подходит и останавливается рядом со мной. — Все в порядке? Ты выглядишь неважно.

Мои легкие сжимаются в молчаливом согласии.

Ну, знаешь, просто пытаюсь выбраться из этой бесконечной ямы неверных решений, включая, но не ограничиваясь, организацию гнусного плана мести, который вышел из-под контроля и погубил ни в чем не повинную женщину, оказавшуюся в его центре, в которую я, по иронии судьбы, влюбился.

Я также трахнул ее пальцами в ее спальне, когда ее муж был всего в паре метров от нас, а потом дрочил на одно из ее полотенец с вышивкой «Когда идет дождь, ищи радугу».

Решив не звучать как социопат, я чешу затылок и выпрямляюсь.

— Я пытаюсь написать книгу, — выбираю я этот вариант, и черт возьми, это не совсем ложь. Я делаю успехи. — Но постоянно застреваю. Бег обычно помогает.

Оливер нежно улыбается, скрестив руки на груди.

— Возможно, я могу помочь. Я люблю читать.

Я колеблюсь. Меня мучает желание излить душу этому едва знакомому парню — очиститься, признаться в своих грехах. Я хочу обрушить на него свои мрачные тайны, и не ради прощения, не ради сочувствия или утешения, а просто… чтобы освободиться.

Освободиться от оков Мести, скованных моими собственными руками.

Мои пальцы ерошат влажные волосы, слова вертятся на кончике языка, но я проглатываю правду, потому что у меня это действительно хорошо получается.

— У меня, эмм… есть один персонаж, — начинаю я, наблюдая, как Оливер терпеливо смотрит на меня, а в его глазах мерцает любопытство. — Он не очень хороший парень. То есть был таким, но… — Я сглатываю, мой взгляд скользит к слякоти под ногами. — Ему причинили боль… сильную боль. Предали. И вместо того чтобы попытаться исцелиться и двигаться дальше, он выбрал более темный путь. Путь мести, не особо заботясь о том, кто может пострадать на этом пути.

— Звучит захватывающе.

Я моргаю.

— Верно… да, абсолютно захватывающе. Вот только теперь он зашел слишком далеко, и я не могу придумать, как вытащить его из этого, не причинив еще больше боли.

Оливер кивает и ласково улыбается. Он кивает в сторону конца улицы, молчаливо приглашая следовать за ним. Мы идем бок о бок, свежий ветер ласкает нашу кожу, и наконец Оливер отвечает.

— Боли для твоего главного героя или боли для тех, кто его окружает?

Я замираю, когда до меня доходит смысл его вопроса, поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом.

Оливер принимает мое молчание за ответ и продолжает.

— Знаешь, я никогда особо не разбирался в человеческой природе. В эмоциях, чувствах, в том, что движет нами. Изоляция от людей на протяжении стольких лет повлияла на мою способность понимать эти вещи. Да, я был осведомлен в этом вопросе, но настоящее понимание — это совсем другое. — Он прячет руки в карманы, бросая взгляд в мою сторону. — Однако моя невеста весьма преуспела в этой области, ее эмоции всегда на виду. Я кое-чему научился.

Меня охватывает чувство вины, когда я думаю о том, через что пришлось пройти Оливеру и каким стойким он остался. Обнадеживающим и добрым. Он пережил гораздо худшее, чем я, но не поступился своими принципами. Своей честностью.

Ненависть к себе тычет в меня пальцем, верная спутница Мести. Она шепчет мне на ухо.

Смеется.

Прокашлявшись, я отвожу взгляд и сжимаю челюсти.

— Эмоции дают нам топливо, — говорю я ему. — Они заставляют нас двигаться дальше.

— Безусловно. Вопрос в том, чтобы найти правильные эмоции. Те, которые будут двигать нас вперед, делать нас лучше. Дадут нам цель, которой мы сможем гордиться. — Оливер замедляет шаг и поворачивается ко мне, когда мимо проезжает машина, обдавая нас грязным снегом. — Твой персонаж… возможно, ему нужна новая цель.

Я массирую затылок и киваю, лихорадочно соображая.

— Какая у тебя цель? — спрашиваю я.

Оливер улыбается. Он не колеблется.

— Любовь. Моя любовь к Сидни.

Любовь.

Ну конечно, это любовь.

— Меня движет ее счастье, — продолжает он. — Желание видеть ее абсолютно счастливой во всех возможных смыслах заставляет меня идти вперед. — Улыбка Оливера мягкая и задумчивая. В ней нет осуждения, нет нравоучений. Только правда. — Любовь — это мое топливо. Я бы пожертвовал всем ради нее, и я думаю… думаю, именно здесь ты найдешь свои ответы. Как только ты откроешь для себя цель, более мощную, чем месть, ты начнешь находить выход из этой ямы.

Лицо Джози вспыхивает в моем сознании.

Последние пару недель я пытался убедить себя, что мое влечение к Джози Грант носит чисто физический характер. И все же я знаю, я точно знаю, что отказался бы от шанса когда-либо переспать с ней только ради того, чтобы она сидела на диване в моей гостиной, играла «Флитвуд Мак» на гитаре, улыбалась, пела и смотрела на меня так, будто по-настоящему видит. Как будто она видит всего меня — лучшие стороны, уязвимые стороны, темные, пугающие и сломанные. И она принимает их все. Она обнимает их все.

Мои легкие горят, в груди гудит от откровения.

Я не думаю, что она это знает.

Джози могла бы провести остаток жизни, думая, что нужна мне только ради секса, что забраться к ней в трусики для меня важнее, чем завоевать ее сердце. И я хотел, чтобы она в это верила, потому что сам хотел в это верить.

Но я хочу гораздо большего.

Я хочу, чтобы мы с нашими девочками устраивали вечера со спагетти, шутками, понятными только нам двоим, и песнями. Я хочу пить с ней малиновое вино в машине. Я хочу слышать ее смех, видеть ее улыбку и осушать ее слезы. Я хочу заниматься с ней любовью, но еще больше я хочу того, что будет после. Я хочу обнимать ее, чувствовать ее в своих объятиях и просыпаться рядом с ней, переплетенными телами, на моих простынях, сияющей, идеальной и моей.

Я хочу делать все то, что, как мне казалось, я больше никогда не захочу делать.

Я тяжело дышу, и не потому, что устал или запыхался — нет. А потому, что мое сердце не поспевает за прозрениями, распространяющимися во мне со скоростью лесного пожара. Я знаю, что не могу получить все это, но я этого хочу. Я могу видеть дальше Катрины. Я вижу свет, надежду и будущее, и все это из-за нее.

В глазах Оливера мелькает понимание, и я делаю долгий, прерывистый вдох, стараясь не расклеиться. Стараясь не упасть прямо здесь, в снег.

— Спасибо, — бормочу я, сдерживая чувства, которые так и рвутся наружу. — Это было полезно.

Он коротко кивает.

— Рад слышать, что смог помочь, — говорит он, затем запинается. — На праздники я подумал, что будет блестящей идеей подарить Сид щенка. Как ты знаешь, у нас уже есть кот и енот… — Он прочищает горло. — Ну, втроем они умудрились уничтожить нашу елку, прогрызть два дивана и устроить небольшой пожар в кабинете. — Его взгляд становится отсутствующим, словно он вспоминает последствия этой очевидной неудачи. Он напряженно усмехается. — Я недооценил ситуацию. Боюсь, в этом вопросе я оказался совсем бесполезен, и мне еще многое предстоит узнать о поведении животных.

— Ну, будем считать, что мы в расчете, — смеюсь я, лениво задаваясь вопросом, не поэтому ли у Лорны Гибсон внезапно появился щенок.

— Береги себя, Эван, — говорит Оливер.

Наши взгляды встречаются, и я невольно задумчиво хмурюсь, когда в голове эхом отдаются его слова: «Ты начнешь находить выход из этой ямы».

Ты. Он знает, что я соврал.

Отступая назад, я киваю, многозначительно улыбаюсь ему и машу рукой на прощание.

— Еще раз спасибо, Оливер.

А потом… я бегу.

Бегу, бегу и бегу.

Я бегу всю дорогу до спортзала.

Волосы цвета меда. Глаза цвета бурбона.

Джози Грант.

Она именно там, где я и надеялся ее увидеть — быстро и уверенно крутит педали на своем привычном эллиптическом тренажере в конце ряда. Ее волосы, собранные в хвост, раскачиваются взад-вперед, глаза закрыты, тело напряжено и сосредоточено. Я наблюдаю за ней несколько минут, собираясь с мыслями и восстанавливая дыхание. Мне холодно, я весь взмок, мышцы словно ватные, но при этом я на удивление… спокоен. Меня переполняют уверенность и искренность, которых я не испытывал уже очень давно, и хотя это конец, это еще и начало.

Я подхожу к ней и останавливаюсь рядом с тренажером. Я любуюсь блеском ее кожи, изгибом губ, солнечными бликами в волосах. Ее глаза все еще закрыты, и мне интересно, где она сейчас. Интересно, куда она унеслась. Должно быть, она почувствовала мое присутствие, потому что ее веки вздрагивают и она поворачивает голову в мою сторону. Ее ноги тут же начинают двигаться медленнее, взгляд встречается с моим, и на ее милом лице мелькает целая гамма эмоций.

Шок. Облегчение. Замешательство.

Вина.

Я стараюсь не зацикливаться на последнем.

— Я врезался в твою машину на парковке.

Джози постепенно останавливается, тяжело дыша, в ее глазах мелькает недоумение.

Я прячу руки в карманы спортивных штанов и со вздохом опускаю голову.

— Я врезался в твою машину на парковке шестнадцать недель назад, и это полностью изменило мою жизнь.

Я медленно моргаю, затем осмеливаюсь снова посмотреть на нее, с трудом сглатывая.

Губы Джози приоткрываются, она делает резкий вдох, закрывая глаза. Она впитывает мои слова. Я вижу, как они текут сквозь нее, наполняют ее, заставляя пальцы крепче сжимать поручни тренажера.

Она не знает, что ответить, но это нормально — мне просто нужно, чтобы она выслушала.

— Я знаю, ты не хочешь меня видеть, но мне нужно кое-что сказать. А потом я оставлю тебя в покое. Я уйду навсегда.

Джози опускает голову, прикусив нижнюю губу.

— Эван…

— Ты сказала, что считала меня свободным, — продолжаю я. Я вижу, как она поднимает глаза и смотрит на меня, в ее взгляде читается внутреннее смятение. — Я не был свободен, Джози. Я застрял. Я был в ловушке. Я буксовал на месте, движимый ненавистью, преследуемый горем. Я презирал то, кем стал, но не думал, что есть другой путь. Ненависть стала моим способом выживания, потому что пока я ненавидел, я чувствовал… а если я чувствовал, значит, я жил.

Я вижу, как на ее глазах выступают слезы, когда напряжение спадает и она меняет позу. Джози делает едва заметный вдох, ожидая, что я продолжу.

— А потом появилась ты.

Ее глаза закрываются. Слезы текут по ее щекам.

Я делаю осторожный шаг к ней, но не собираюсь к ней тянуться. Если я прикоснусь к ней, моя решимость рухнет. Если я прикоснусь к ней, я не уверен, что когда-нибудь смогу перестать ее касаться.

— Ты дала мне свет, когда мой мир погрузился во тьму. И мне так жаль, если я украл твой свет, и я молюсь, чтобы ты вернула его, но я не мог уйти из твоей жизни, не дав тебе понять, какое влияние ты оказала на мою.

Джози беззвучно плачет, прерывисто дыша и вытирая слезы кончиками пальцев.

Я понижаю голос и наклоняюсь ближе.

— Ты спросила меня, что мы делаем, и я ответил, что хочу тебя трахнуть.

Она отворачивается, скрестив руки на груди.

— Но я не могу позволить тебе верить, что это все, чего я хотел. Я сказал так, потому что так было проще. Проще лгать и притворяться, что между нами только физика, только влечение. — Ее взгляд возвращается ко мне, а челюсть сжимается. — Меня тошнит от лжи, Джози. Я влюбляюсь в тебя, и это пугает… Но застрять в своей прошлой жизни, жить через ненависть, месть и горечь, так и не узнав, каково это — снова влюбиться — вот что пугает больше всего на свете.

Джози зажмуривается и опускает голову.

Боже, как же я хочу ее обнять.

— Это ты свободна, Джози Грант. — Я наклоняюсь еще ближе, так что ее волосы щекочут мою щеку, и глубоко вздыхаю, впитывая ее запах. Я шепчу тихо, но очень уверенно: — Никогда не сдерживайся. Никогда не переставай петь для звезд.

Я смотрю на нее, она смотрит на меня, и мне кажется, что мы оба перестаем дышать, время замирает, и, черт возьми… я хочу поцеловать ее, обнять и никогда не отпускать.

Но мне нужно ее отпустить.

Мне нужно уйти.

И я ухожу.

25<image l:href="#3"/>

— Я скучаю по тебе.

Я лежу в постели, прислонившись к изголовью, и держу телефон перед лицом. Я улыбаюсь, стараясь, чтобы улыбка была самой яркой и счастливой из всех, что я когда-либо изображал… но понимаю, что у меня не получается.

Это грустная улыбка. Очень грустная.

— Я тоже по тебе скучаю, зайка.

Саммер разговаривает со мной на ходу, и на заднем фоне я вижу рождественские гирлянды и суету. Она уходит с телефоном в место потише, возможно, в свою спальню, и садится на пол, прислонившись к массивной дубовой двери.

— Мама пыталась запечь ветчину, но все пошло не по плану. Вместо этого мы приготовили спагетти. Получилось даже близко не так вкусно, как у тебя. Соус был из банки. — Она строит подходящую к случаю гримасу ужаса.

Я снова улыбаюсь, и на этот раз улыбка искренняя.

— Не просто же так я всемирно известен. Ты это знаешь.

Саммер хихикает.

— Мне подарили «Нинтендо Свитч», — говорит она.

— И мясной рулет, да? Много мясного рулета?

Она качает головой, театрально закатывая глаза.

— Никакого рулета. А тебе подарили кетчуп?

— Нет. В этом году я не попал в список непослушных детей.

Это ложь. В этом году я определенно был в этом списке.

Прежде чем Саммер успевает ответить, позади нее раздается громкий стук. Она отодвигается от двери и поворачивается, чтобы открыть ее. На пороге появляется очаровательный светловолосый малыш. Он заходит в комнату, неуклюже переваливаясь, словно только что научился ходить, с игрушечным грузовиком в руках.

— Мейсон! — Саммер взвизгивает, в ее голосе слышится смех. — Ах ты, проказник. Иди поздоровайся с моим папой.

Я смотрю, как моя дочь усаживает ребенка к себе на колени и поднимает его ручку, чтобы он помахал мне.

— Привет, дружище, — говорю я. Меня поражает, как мило Саммер обращается с ним, так ласково и заботливо. Я стараюсь не позволять мыслям «а что, если бы» поглотить меня. — Приятно познакомиться.

Мейсон агукает и машет ручками. Грузовик выпадает из его ладони, а по подбородку стекает слюна.

— Ты хороший малыш, Мейсон, — заявляет Саммер, целуя мальчика в макушку.

Я наблюдаю за их общением и замечаю, что у Мейсона такие же голубые глаза, как у Саммер. Интересно, были бы у моего второго ребенка голубые глаза. У Катрины они голубые, а у меня — зеленовато-карие, или, как я всегда шутил, цвета тины. Я был так рад, когда у Саммер оказались глаза Катрины.

— Я пойду, пап, — говорит Саммер, ползя вслед за Мейсоном, который уже направляется в другой конец комнаты. — Можно я позвоню тебе завтра?

— Тебе никогда не нужно об этом спрашивать, зайка. Ты можешь звонить мне в любое время.

Она улыбается, затем машет в экран.

— С Рождеством.

Саммер завершает звонок, и все стихает.

Я один.

Совершенно один.

Прежде чем отшвырнуть телефон на другую сторону кровати, я замечаю непрочитанное сообщение в «Фейсбуке». Оно от Джози. Там написано лишь: «С Рождеством».

Интересно, сколько смелости ей потребовалось, чтобы отправить это. Интересно, сомневалась ли она перед тем, как нажать на кнопку отправки; интересно, думала ли написать что-то большее. Столько всего еще осталось невысказанным.

Занеся большой палец над уведомлением, я уже готов открыть его, желая прочитать и излить ей всю душу, но решаю проигнорировать. Я медленно выдыхаю и смахиваю уведомление, оставляя сообщение непрочитанным.

Так будет лучше.

Я провожу вечер так, словно это обычный день — словно я не в полном одиночестве на Рождество. Я пишу. Жарю себе стейк и выпиваю на две бутылки пива больше, чем следовало. Смотрю новый сериал на «Нетфликс», но на седьмой минуте понимаю, что отключился и понятия не имею, что происходит на экране. Выключаю телевизор и вместо этого играю на гитаре. Это заставляет меня думать о Джози, поэтому я перестаю играть. Звоню родителям, чтобы поздравить их с праздниками.

Мой звонок прерывается, когда звонят в дверь.

Какого черта кому-то понадобилось приходить ко мне в рождественскую ночь?

Может, это Призрак Нынешнего Рождества явился сказать, какой я мудак.

Я подхожу к входной двери и распахиваю ее, не веря своим глазам: на крыльце стоит не кто иной, как Бенджамин Грант. Меньше всего на свете мне хотелось бы снова его увидеть.

Очевидно, это Призрак Рождества Прошлого.

Я уверен, что мое недоумение бросается в глаза, пока я неподвижно и молча смотрю на него через москитную сетку. Я не совсем понимаю, что сказать, кроме: «Какого черта ты здесь делаешь?»

Но я этого не говорю, потому что он держит в руках что-то, завернутое в фольгу. Боже, неужели он принес мне чертов пирог или что-то в этом роде?

— Эван, старина, — сияет Бенджамин, протягивая мне свое подношение, укутанный в тяжелое зимнее пальто и шапку от «Берберри». — Джоз сказала, что ты сегодня можешь быть один. Она хотела, чтобы я принес тебе десерт.

Я сглатываю, слова по-прежнему ускользают от меня. Я не… стала бы она?.. А если и так, зачем присылать Бена?

В животе образуется черная дыра. Этот парень считает меня своим другом, и сейчас он стоит на моем пороге в Рождество — в день, когда я чувствую себя более одиноким, чем когда-либо, — и принес десерт.

Я ненавижу этого человека больше, чем кого-либо в своей жизни. Он виновен в том, что увел у меня жену. Он виновен в том, что разрушил мою жизнь. Без него все было бы по-другому.

Я не был бы так чертовски одинок.

Это он виноват.

Но почему-то я чувствую себя самым виноватым ублюдком на свете.

У меня нет выбора, кроме как открыть дверь и впустить его.

— Спасибо, — бормочу я, выбитый из колеи его присутствием.

Бенджамин переступает порог, стряхивая снег с ботинок на коврик у входной двери. Он ставит блюдо на столик в прихожей рядом с собой.

— Надеюсь, тебе понравится. Моя жена отлично печет, — говорит он.

Я провожу языком по зубам, бросая взгляд на завернутый в фольгу десерт. Я на мгновение отвлекаюсь, гадая, что внутри, гадая, почему она мне что-то приготовила.

Я настолько отвлечен, что даже не замечаю, как это происходит.

Два кулака хватают меня за воротник футболки, впечатывая в стену. Воздух вышибает из легких, как будто меня ударили исподтишка.

Рука Бенджамина жестко и крепко придавливает мое горло.

— Но в людях она разбирается отвратительно.

Он знает.

Я смотрю в его глаза и понимаю, что он знает.

Блядь.

Все кончено.

Мой спектакль окончен.

Но почему-то… мне кажется, что все закончилось задолго до этого момента.

Шок проходит, я собираюсь с силами и отталкиваю его. Он отшатывается. Его челюсть дергается, ноздри раздуваются. Неверие запечатлелось в каждой гневной морщинке на его лице, пока он качает головой.

— Очевидно, я такой же дурак, как и она.

Я тяжело дышу, часто и прерывисто. Адреналин бежит по моим венам, и я готов сражаться, готов покончить с этой войной раз и навсегда.

— Иди к черту, — огрызаюсь я. — Ты разрушил мою жизнь.

Бенджамин печально вздыхает и шмыгает носом, проводя рукой по гладко выбритому подбородку.

— Ты хорош, — говорит он, продолжая качать головой из стороны в сторону, смеясь… но в этом нет ни капли веселья. — Ты чертовски хорош. Ты полностью одурачил меня — вплоть до того момента, как Эмметт меня просветил.

Ну конечно. Ублюдок.

Мое сердце бьется так быстро, что, кажется, рикошетит от ребер. Я пристально смотрю на Бенджамина Гранта, на его пальто и ботинки по заоблачным ценам, на его надменную линию подбородка. В его глазах, помимо ярости, есть что-то еще — что-то похожее на боль. Я не знаю, что с этим делать. Раньше причинение ему боли было смыслом всей моей жизни. Он был в центре внимания. Все остальное не имело значения.

Теперь он просто путается под ногами.

— Да ладно тебе, ты не можешь быть настолько слепым. Все то время, что мы проводили вместе; то, как мы смотрели друг на друга. Ты адвокат защиты, где твои инстинкты?

Его взгляд полон ярости.

— Я знаю свою жену. Она предана мне, и я дал ей все. Все и даже больше. У нее не было причин изменять.

Я не могу избавиться от чувства вины, которое пронзает меня.

Я изменил ее. Превратил в кого-то другого.

— Знаешь, ты мог бы просто прийти ко мне в офис и разобраться со мной, — продолжает Бенджамин. — Тебе не нужно было проникать в мою семью. Притворяться нашим другом.

Мои глаза сужаются от этого предложения — бросить ему вызов в открытую никогда не было моей целью. Я хотел, чтобы он почувствовал; хотел, чтобы он узнал, что чувствовал я.

Сломленный. Растоптанный.

И тут до меня доходит смысл остальных его слов. Они выбивают из меня дух, словно меня снова впечатали в стену. Он сказал… «притворяться».

Но с Джози я не притворялся, по крайней мере, в конце.

Это было по-настоящему. То, что мы чувствуем друг к другу, — реально.

— Ты редкостный ублюдок, это уж точно, — говорит Бенджамин, все так же самодовольно качая головой. — Использовать свою невинную дочь, чтобы подобраться к нам.

Воу.

К горлу подступает желчь от одного лишь предположения.

— Полегче, Бен. Я никогда не использовал Саммер. Ее дружба с Оливией настоящая.

И даже когда я произношу это, я вспоминаю ту первую встречу у них дома, когда понял, что втянул ее в свой хаос… и, черт возьми, я уже не так уверен, что он ошибается.

Боже, меня тошнит.

— Ну да, — недоверчиво смеется он. — И что теперь будет с их дружбой? Кому от этого больно? Знаешь… я не биологический отец Оливии, но она стала мне дочерью, и я бы никогда не смог поступить так, как ты.

Гребанный лицемерный ублюдок.

— Оставь детей в покое. — Я уже почти кричу, крепко сжимая кулаки. — Дело не в них.

— Разве? Ты правда думал, что все это причинит боль только мне?

Блядь. Поначалу так и было, но… уже нет. Уже давно нет. Я все это время лгал самому себе, стараясь не замечать правды. Пытался двигаться дальше со своим планом мести, пока не получил бы конечный результат, который, как я был уверен, заполнит эту пустоту.

Но сейчас все еще хуже. Эта пустота…

Стало только хуже.

Я провожу рукой по лицу. Я не могу позволить ему увидеть, как на меня подействовали его слова.

Резко выдохнув, я спрашиваю о единственном, что меня сейчас волнует:

— Она знает?

Джози. Боже мой… что это с ней сделает.

Бенджамин замолкает, упираясь языком в щеку и отводя глаза.

— Нет.

Я стараюсь выдохнуть с облегчением медленно, чтобы он не заметил. Я в безопасности… по крайней мере, пока дело касается Джози, я в безопасности. В этом есть смысл. Если Джози узнает, кто я на самом деле, то узнает и кто на самом деле ее муж, а я не думаю, что он к этому готов.

— Не смотри так самодовольно, Эван… Ты правда думаешь, что я хочу, чтобы ей было так больно?

Я смеюсь в голос, но мне совсем не смешно.

— Серьезно, Бенджамин? Теперь ты переживаешь, что причинишь ей боль?

Его лицо искажается в презрительной усмешке, в голосе сквозит отвращение.

— Вау. Ты все еще думаешь, что лучше меня? У меня была интрижка. Да. Я это сделал. И ненавижу себя за это каждый день. Ты и так это знаешь, потому что я тебе рассказал, еще когда был полным идиотом и думал, что доверяюсь другу.

Я внутренне содрогаюсь и не знаю почему… Не знаю почему, ведь он заслуживает боль. Это то, чего я хотел. Он заслуживает этого за то, что сделал со мной.

«Он заслуживает этого», — вторит Месть.

Голос Бенджамина становится тихим и полным презрения, когда он продолжает.

— Я влюбился в другую женщину. Я изменил своей жене. Это случилось, и я этим не горжусь. Но только один из нас пошел на все эти ухищрения, потратил столько времени и сил только для того, чтобы причинить боль другим людям.

Блядь. Мне приходится бороться с желанием закрыть уши руками, как капризному ребенку.

Все должно было быть не так. Мне нужно, чтобы он ушел. Я не могу этого слушать, я больше так не могу.

— Спасибо за десерт, — цежу я сквозь стиснутые зубы. — А теперь убирайся из моего дома.

Он окидывает меня осуждающим взглядом с головы до ног.

— Надеюсь, ты не думал, что сможешь отнять ее у меня.

Ох… он, черт возьми, зашел слишком далеко.

Я знаю, что могу, сукин ты сын.

А потом я не могу удержаться и бью его по самому больному месту.

— Не думаю, что ты знаешь свою жену так хорошо, как тебе кажется.

Бенджамин снова бросается на меня, хватает за футболку и рывком притягивает к себе. Наши лица оказываются в считаных сантиметрах друг от друга, и он рычит:

— Пошел на хуй. Тебя было недостаточно для Катрины, и, блядь, уж точно будет недостаточно для Джози.

Он ошибается.

Ярость берет верх, и я вырываюсь, разворачиваю его и толкаю так, что он врезается в мой домашний кинотеатр. Рамки с фотографиями опрокидываются, книги соскальзывают вниз и падают к нашим ногам. На мгновение воцаряется жуткая тишина, а потом Бенджамин начинает смеяться. Это не настоящий смех — скорее, что-то, рожденное адреналином и горечью, но он все равно стоит и смеется. Смеется надо мной.

— Что смешного? — выплевываю я, скрипя зубами с такой силой, что, кажется, они сейчас треснут. Чем больше он смеется, тем сильнее закипает моя ярость, пока я едва сдерживаюсь, чтобы не заехать ему кулаком в лицо, просто чтобы заставить его замолчать. Я отпускаю его и отступаю, пытаясь взять себя в руки.

Мне нельзя в тюрьму. Я нужен Саммер.

— Вот дерьмо… — Его смех сменяется чистым презрением. — Ты бредишь. Ты и правда веришь, что твоя эгоманиакальная вендетта сработает? Что ты такой неотразимый только потому, что у тебя есть татуировки, быстрая тачка и ты пишешь провокационные книжки?

Единственное, чего я хочу, — это стереть эту самодовольную ухмылку с его лица, не доводя дело до статьи за нападение. Я даже не думаю, прежде чем сказать:

— Ох, даже не знаю, Бен. Все казалось весьма правдоподобным, когда мои пальцы были внутри нее, а мой язык в ее рту на вашей праздничной вечеринке. Она такая красивая, когда кончает, скажи же?

Воцаряется тишина.

Ох.

Ох… блядь.

Я мысленно со всей силы жму на кнопку удаления, вот только… это не мой ноутбук. Я не могу взять эти слова назад.

Презрительная улыбка исчезает. Бенджамин заметно бледнеет прямо у меня на глазах, на его лице появляется смятение.

— Что?

Я закрываю глаза, меня мгновенно охватывает сожаление.

— Ты лжешь. Джози бы так не поступила, — выдыхает он.

Я хотел сделать больно Бенджамину, но в процессе делаю больно Джози.

Я не хочу делать больно Джози.

Он снова качает головой, его черты искажаются от неверия.

— Нет, нет… она бы не стала.

На мгновение меня поражает его наглость. Он думает, что может предать свою жену, но с ним такого никогда не случится?

А затем он говорит:

— Это не похоже на Джози… Что ты с ней сделал? Что ты сделал? — На нем нет лица, взгляд безумный. Последние несколько слов звучат едва ли громче шепота.

Мне хочется блевать прямо здесь, на его ботинки.

Это та же самая чертова фраза, за которую я корю себя с тех самых пор, как реальность обрушилась на меня у входа в его главную ванную…

Что я с ней сделал? Что я сделал?

Бенджамин приходит в себя после пережитого ужаса, и я вижу, как его лицо искажается от гнева. Затем он проносится мимо меня к входной двери.

Меня пронизывает паника. Он сорвется на Джози.

Блядь… блядь.

— Стой, — говорю я, вставая перед ним, чтобы преградить путь.

— Уйди с дороги, сукин ты сын, — рычит он.

Но сейчас я не могу его отпустить. Не так.

— Просто подожди. Выслушай меня, хорошо?

— Ты хотел причинить мне боль? Что ж, поздравляю. С гребанным. Рождеством.

Он вскидывает руки, и на меня накатывает вспышка осознания, пока я готовлюсь к удару.

Но вместо этого он меня толкает — толкает с такой силой, что я отрываюсь от пола, лечу по воздуху и врезаюсь в стену, с глухим стуком ударяясь затылком. Я сползаю на пол, не в силах удержаться на ногах; я сижу там, ошеломленный, пока он возвышается надо мной.

— Как думаешь, что все это сделало с ней, а? — Слова Бенджамина, словно шипы, впиваются мне в душу, когда он озвучивает все, что меня преследовало. — Ты можешь причинять боль мне, и, возможно, я это заслужил, но… Джози хороший человек. И посмотри, что ты с ней сделал.

Я даже не могу сосредоточиться на извращенной правде того, что он говорит. На параллелях с Катриной.

Меня охватывает отчаяние, и я с трудом поднимаюсь на ноги. Он сейчас выскочит отсюда и скажет ей, какой идиоткой она была. Он расскажет ей, что я с ней сделал, и я не могу даже думать о том, как она будет страдать.

— Все кончено, — настаиваю я, с трудом удерживая равновесие и снова вставая перед ним. Пусть ударит меня. Мне все равно. — Тебе не нужно обо мне беспокоиться. Ты меня больше никогда не увидишь.

— Блядь, еще бы я тебя увидел.

Он пытается уйти, но я снова преграждаю ему путь. Последнее, что я когда-либо ожидал сделать, — это умолять Бенджамина Гранта о чем-либо, но вот мы здесь. Я буду умолять на коленях, если это спасет Джози от унизительных последствий моего проклятого эго.

— Пожалуйста. Просто оставь все как есть. Ты облажался, она облажалась, и теперь вы квиты. Это была моя вина. Не используй это, чтобы сделать ей еще больнее.

Это так искренне и по-настоящему, насколько я вообще способен. Дело больше не во мне. Мне уже плевать на мой проклятый крестовый поход по уничтожению Бенджамина Гранта.

Его глаза сужаются, пока он изучает мое лицо, читая меня как открытую книгу. Он медленно кивает, словно придя к какому-то грандиозному осознанию.

— Ты влюблен в нее. — Бенджамин, кажется, на мгновение задумывается, когда я не отрицаю этого, а затем недоверчиво усмехается. — Господи, какая прелесть. Ты пытаешься соблазнить мою жену, чтобы утолить свою жажду мести, но в процессе влюбляешься в нее. И теперь не можешь довести дело до конца, так ведь?

От меня не ускользает ирония ситуации.

— Это очень грустно. — Губы Бенджамина горько кривятся, когда он грозит пальцем перед моим лицом. — Тебе стоит написать об этом книгу, Эван. Это будет чертов бестселлер… нутром чую.

Когда он обходит меня и направляется к двери, я отпускаю его, глядя, как он берется за ручку. Он медлит, оборачивается и смотрит на меня через плечо. В его глазах читается вина — вина, печаль и что-то еще…

Сожаление.

— Я не собирался разрушать ваш брак, — говорит он, сжимая губы в тонкую линию. — То, что случилось с Катриной, просто… случилось. Я этого не планировал. Это не было преднамеренно. Я влюбился в нее, и это было неправильно. И когда все зашло слишком далеко, я все прекратил.

— Это уже ничего не исправит. Слишком поздно, — бормочу я ровным, лишенным эмоций тоном. Я ошеломлен, вымотан и настолько раздавлен этим эмоциональным грузом, что мне хочется просто рухнуть на пол.

— Да. — Бенджамин снова кивает, отворачивается и, опустив плечи, встает перед моей дверью. — Знаешь, нужно быть особенным человеком, чтобы придумать такой план. По дороге сюда я думал, не социопат ли ты какой-нибудь… но это не так, верно? Ты просто позволил гневу превратить тебя в это. Ты позволил ему победить. На самом деле это жалко… Мне почти жаль тебя. — Бенджамин бросает на меня последний взгляд, прежде чем открыть дверь. — Наслаждайся пирогом.

Дверь с грохотом захлопывается, и я смотрю на нее. Не знаю, сколько проходит минут.

Месть кружит вокруг меня.

Отпущенная с привязи. Победоносная.

Наконец-то она свободна.

А я опустошен.

Я опустошен и одинок, но ненадолго. К ее победной вечеринке присоединилась компаньонка.

Ненависть к себе здесь, чтобы заполнить зияющие раны, оставшиеся после моего гениального плана, и меня поражает реальность лжи, в которую я по глупости поверил.

Когда все это началось, я был зол и предан… а теперь?

Теперь… я стал кем-то гораздо худшим.

Следующей приходит Ярость, и вся эта ярость предназначена только мне.

Я закипаю. Я рычу, уткнувшись в ладони. Я рву на себе волосы.

Затем, в полном одиночестве в Рождество, в гостиной своего пустого дома, я кричу в тишину.

Я кричу, пока не сгибаюсь пополам, упираясь руками в колени.

Я кричу, пока не срываю голос, и это чудо, что соседи еще не выламывают мою дверь.

Я кричу до тех пор, пока горячие слезы не начинают жечь глаза, но они ничуть не исцеляют мою расколотую в щепки душу.

Я ругаюсь, и кричу, и воплю, и ненавижу себя все больше и больше с каждой мучительной секундой.

А затем…

Я замолкаю.

Все затихает.

Месть покинула меня. Она получила именно то, что хотела, и теперь двинулась дальше, стремясь заразить свою следующую жертву. Она оставила меня здесь одного с обломками моих постыдных решений.

Я один.

Сделав глубокий, болезненный вдох, я поднимаюсь на ноги.

Затем я хватаю блюдо с пирогом и швыряю его во входную дверь.

26<image l:href="#3"/>

«Конец».

Я печатаю свое любимое слово, затем нажимаю «сохранить».

Наслаждаясь моментом, я откидываюсь на спинку кресла, сцепляю руки за головой и поворачиваюсь из стороны в сторону, любуясь своей законченной рукописью — всеми 97 334 словами. На эту книгу у меня ушло целых восемь месяцев — больше, чем на любую другую.

Обычно я праздную завершение книги тем, что веду Саммер на мороженое, но сегодня она ночует у Рейны, так что мне остается праздновать в одиночестве. Естественно, это подразумевает алкоголь. Надеюсь, в обильных количествах.

Я достаю мобильный и пишу Логану.

Я: Закончил книгу, настроение праздничное. Выпьем в баре «У Томми»?

Я медлю, пробегаясь взглядом по контактам. «Стерва из спортзала» смотрит на меня в ответ, так как это имя находится прямо под контактом Логана. За последние десять недель я, наверное, с десяток раз подумывал удалить ее номер со своего телефона. Надо было это сделать. Я должен сделать это прямо сейчас.

Но не делаю.

И не уверен, что когда-нибудь смогу.

У меня нет никаких причин хранить номер Джози Грант в телефоне, ведь я знаю, что больше никогда с ней не свяжусь, но я физически не способен выполнить эту простую задачу. Всего два быстрых движения большим пальцем, и — пуф.

Все исчезнет.

Абра-мать-ее-кадабра.

От одной только мысли об этом меня мутит.

Я бросаю телефон на стол и тяжело вздыхаю. Я ничего не слышал о Джози с самого Рождества. Я ничего не слышал о ее муже с тех пор, как он заявился ко мне на порог с вишневым пирогом и ядом в венах.

Я пришел к выводу, что Бенджамин так и не рассказал ей ни обо мне — о том, кто я такой на самом деле, — ни о том, что я использовал ее лишь для того, чтобы ударить ее мужа по самому больному месту.

Он не рассказал ей о моем предательстве… потому что именно так это и ощущается.

Боже, именно этим оно и является.

Впрочем, на данном этапе я могу лишь предполагать, что она все еще пребывает в блаженном неведении относительно моей лжи и обмана, и я не знаю почему. Меня это сбивает с толку. Неделями я просыпался каждое утро, гадая, не станет ли этот день тем самым, когда Джози ворвется в мою дверь со слезами на глазах и вопросом «как ты мог?» на губах.

Я все еще жду, когда настанет этот день.

И возможно, буду ждать вечно.

Телефон вибрирует, оповещая о новом сообщении, и я беру его с комода. Это Логан.

ЛОГАН: Черт возьми, да, чувак. Встречаемся там в 9.

Вдогонку он присылает эмодзи с рокерским жестом, и я быстро печатаю ответ. Откинувшись на спинку кресла, я перевожу взгляд на последнее слово в моей рукописи.

«Конец».

Это конец моей книги. Конец этой истории. Но почему-то кажется, что это конец для чего-то гораздо большего. В воздухе витает ощущение завершенности, когда я провожу рукой по щетине на лице, которая, пожалуй, уже больше похожа на бороду.

Я закрываю ноутбук.

Не думаю, что это по-прежнему мое любимое слово.

Воздух в начале марта все еще обжигающе холодный. Резкий ветер бьет мне в лицо, от него перехватывает дыхание, пока я иду по городскому тротуару, засунув руки в карманы пальто. Когда я захожу в бар, меня ждет долгожданная передышка — тепло, друзья, знакомая обстановка…

Облегчение.

Логан и Эмбер уже сидят за высоким столиком. Ну, по крайней мере, там сидит Логан. Эмбер устроилась у него на коленях, обхватив руками за шею, пока они взасос целуются.

Я прерываю их.

— Вы двое вообще когда-нибудь устаете друг от друга?

Они отстраняются, и Эмбер радостно визжит, заметив меня.

— Какая она по счету? Книга номер семь? — Она широко улыбается, бросаясь в мои объятия и крепко прижимая к себе. — Я чертовски горжусь тобой, Эван.

Я перевожу взгляд на Логана и стукаюсь с ним кулаками через плечо Эмбер.

— Спасибо. Я в восторге от этой книги.

Эмбер отстраняется и начинает подпрыгивать на каблуках, изображая радостное возбуждение.

— Можно мне твой автограф, раз уж ты скоро станешь суперзнаменитым? Распишешься на моих сиськах?

Логан шлепает ее по заднице.

— Если он дотронется до твоих сисек, то лишится руки.

— Оу, какой собственник. Мне это нравится. — Она, покачивая бедрами, возвращается к Логану и забирается на него.

— И… они снова целуются. — Я громко вздыхаю в пустоту.

Самое время напиться.

Мы собираем рюмки и бокалы с коктейлями и рассаживаемся вокруг маленького столика, поднимая бокалы для тоста. Мне не терпится узнать, за что сегодня будут пить Логан и Эмбер — это всегда какая-то неожиданность.

— Выпьем за Эвана, который рвет всех на писательском поприще, — с улыбкой провозглашает Эмбер. — И за бородатых агам.

— Определенно за бородатых агам. К черту Эвана. — Логан подмигивает мне. — Но если серьезно, бородатые агамы до безумия крутые. Нам надо завести такую, детка.

Эмбер вся сияет от этого предложения.

— Для них даже делают миленькие наряды — шлейки с крыльями дракона. Я видела такие на «Этси».

— Срань господня, — говорит Логан, слегка опуская бокал, переваривая эту информацию. — Это нелепо. И как ни странно, интригующе.

— Правда же? Мы возьмем одну. Я назову ее Сью.

Логан снова поднимает бокал, выразительно кивая.

— За Сью, бородатую агаму, и ее крылья… и за Эвана, полагаю.

Я чокаюсь с ними, качая головой, уже совсем не понимая, что происходит. Я залпом выпиваю спиртное и чувствую, как оно согревает кровь, заполняя пустоту, которая за последние пару месяцев стала разрастаться. Спустя еще три рюмки я направляюсь в уборную.

И замираю как вкопанный, когда вижу знакомое лицо, выходящее из женского туалета.

— Эван?

Я смотрю на нее, затем приветственно улыбаюсь.

— Делайла. Рад тебя видеть.

Мы отходим от входа в уборные, пока она теребит прядь волос, выглядя немного нервной. Полагаю, я не могу ее винить — в последний раз мы общались, когда мой язык был в ее рту на крыльце дома Джози. Это создает некоторую неловкость.

Особенно если учесть, что все это время я представлял себе Джози.

— Как ты? — спрашивает она, разглаживая ткань своего горчичного платья-свитера. Ее глаза скользят по моему лицу, пока она продолжает ерзать. — Давно не виделись.

Я скрещиваю руки на груди, слегка покачиваясь на месте. Я немного навеселе. Не знаю, что ответить на ее вопрос, хотя он удивительно простой и по существу. Но я недостаточно хорошо знаю Делайлу, чтобы быть с ней откровенным, а если ответить стандартным «нормально» или «хорошо», то разговор на этом закончится, и мы почувствуем себя еще более неловко, чем сейчас… черт, я точно пьян. Мне хочется спросить, как дела у Джози.

Но мне не стоит этого делать.

Не стоит… И я не буду.

— Я взяла выпивку, Дел. У них как раз закончился гренадин, так что твой «Рам Раннер» превратился в чистый ром. Я немного сымпровизировала. Короче говоря, я взяла нам несколько рюмок, потому что зачем заморачиваться со всеми этими лишними калориями от сахара, когда… — Джози наконец поднимает взгляд, и один из шотов выскальзывает у нее из рук, когда она смотрит на меня. — Ох.

Да уж. Ох.

Посетители бросают взгляды на Джози, когда у ее ног раздается звон бьющегося стекла. Но мои глаза ни на секунду не отрываются от ее лица, а ее — от моего, и даже если бы здание вокруг нас начало рушиться, если бы здесь взорвалась бомба или начался пожар, мы бы этого не заметили.

— Эм, ты кое-что уронила. — Делайла подходит к Джози и щелкает пальцами у нее перед лицом. — Земля вызывает Джози Беннетт. Сколько ты выпила, подруга?

Беннетт?

Я перевожу взгляд с ее широко распахнутых глаз на руку, все еще сжимающую единственный шот, который уцелел после нашего неожиданного воссоединения. Я не могу оторвать взгляд от ее пальцев.

На ней нет обручального кольца.

Джози моргает, заставляя себя выйти из транса. Она прочищает горло и протягивает рюмку Делайле, опуская подбородок к груди.

— Привет, Эван.

На ней нет обручального кольца.

Я сглатываю, в то время как в голове проносится тысяча вопросов, желаний и надежд…

Почему ты не носишь кольцо?

Почему Делайла назвала тебя Джози Беннетт?

Ты ушла от него?

Мы можем быть вместе?

Почему ты мне не рассказала?

— Привет, — отзываюсь я.

Прежде чем мы успеваем продолжить нашу увлекательную беседу, справа от меня появляется Логан — он вероятно, решил проверить, не отключился ли я в туалете или не заблудился ли по пути. Он быстро обнаруживает причину моей задержки.

Он переводит взгляд на меня, потом снова на Джози. Я никогда не рассказывала Логану и Эмбер о том, что между нами произошло, потому что не смог бы вынести их комментариев в духе «я же тебе говорила» и «ты гребаный идиот», которых я, безусловно, заслуживал. Поэтому он искренне рад видеть, что Джози стоит перед нами, как олень в свете фар.

Невероятно сексуальный олень, одетый в черный топ на бретельках с опасно откровенным декольте и в обтягивающие джинсы.

Блядь.

— Джози, — приветствует он, подбегая к ней и неуклюже обнимая одной рукой. — Ты здесь, чтобы отпраздновать выход новой книги Эвана?

Она снова бросает на меня взгляд, и в ее глазах мелькает что-то похожее на гордость.

— Ох, эм, нет. Мы просто случайно столкнулись. Я здесь с подругой. Но… поздравляю, Эван.

Логан кивает Делайле.

— Давайте, присоединяйтесь к нам. Мы займем столик побольше.

— Логан… — пытаюсь я прервать его, но он обнимает за плечи и Джози, и Делайлу, и ведет их в другую часть бара. Я нехотя иду следом.

Эмбер набрасывается на Джози в ту же секунду, как только видит ее, словно они давно потерянные подруги. Словно она скучала по ней так же сильно, как и я.

Это невозможно.

— Подруга, ты выглядишь потрясающе, — говорит Эмбер, оглядывая Джози с ног до головы, от золотого колье на шее до сексуальных туфель на каблуках. — Твои сиськи стали больше?

Джози инстинктивно смотрит на меня, а я инстинктивно смотрю на грудь Джози. Она издает неловкий смешок.

— Не думаю.

Эмбер пожимает плечами и тянет ее на сиденье рядом с собой.

— Ну, ты выглядишь горячо. Твоему мужу повезло.

— На самом деле… — Джози снова бросает на меня взгляд. Я смотрю на нее в упор, провоцируя, умоляя закончить фразу. Она сглатывает. — Я… в процессе развода. Ну, сейчас мы разъехались, но… да.

За столом воцаряется тишина, Логан и Эмбер смотрят на меня так, будто я имею к этому какое-то отношение. Но я не могу ничего на это ответить. Джози не удосужилась рассказать мне об этом новом повороте событий, и я не знаю, почему меня это немного задевает. Полагаю, это не мое собачье дело… но все же задевает.

Я оскорблен и в какой-то мере взбешен. Если она больше не с Бенджамином…

Я стараюсь не развивать эту мысль. Мне не стоит лезть в эти дебри.

Почему она не со мной?

Я громко вздыхаю из-за своей неудачи и сажусь за стол напротив Джози, не сводя с нее глаз. Она съеживается под моим пристальным взглядом, закусывает губу и отводит глаза.

Делайла разряжает обстановку.

— Ага, она официально состоит со мной в клубе без пяти минут разведенок. Мы пришли сюда сегодня, чтобы найти утешение после разрыва. Я катастрофически отстаю от графика, — шутит она, подмигивая мне, что я осознаю лишь отчасти.

Найти утешение? Джози пришла сюда, чтобы трахнуться с каким-нибудь случайным незнакомцем?

Мой гнев вспыхивает с пяти до твердых одиннадцати баллов.

Я наблюдаю, как она закрывает глаза, а на ее щеках проступает румянец. Каждая мышца в моем теле напрягается, а челюсть каменеет, пока я неотрывно смотрю на нее. Я не могу оторвать от нее глаз. Алкоголь разливается по моему телу, согревая меня почти так же быстро, как пламя, вспыхнувшее между нами, когда Джози наконец смотрит на меня. Я откидываюсь на спинку стула, изображая безразличие.

— Сочувствую, Джози. Я и понятия не имел.

Интересно, она так же не верит в мое напускное безразличие, как и я сам?

На ее лице написано раскаяние. Она знает, о чем я думаю, я вижу это в ее глазах.

— Да, это было несколько неожиданно. Мы оформили все только в прошлом месяце. Мне нужно было время, чтобы все осмыслить. — Ее взгляд целенаправленно устремлен на меня. — Мы с Оливией живем у Делайлы, пока я не встану на ноги.

Я медленно киваю, переваривая ее ответ.

— М-м-м, — слышу я, как Делайла бормочет где-то на заднем плане, — я живу совсем одна в большом доме, так что…

Я встаю, отчаянно нуждаясь в глотке воздуха. Отчаянно нуждаясь в сигарете.

Отчаянно желая выкинуть из головы образ Джози, трахающейся с каким-то случайным мужчиной после того, как я, по сути, преподнес ей свое сердце на гребаном блюдечке, а затем ушел, чтобы защитить ее собственное.

Боже, это чертовски больно.

Мне также интересно, почему Бенджамин Грант не выдал ей мои секреты. Очевидно, что он этого не сделал. Но если они разъехались — если он уже потерял ее, — что еще ему оставалось терять?

В этом нет никакого смысла.

Ни в чем нет смысла.

Ножки моего стула скрипят по жесткому полу, когда я задвигаю его под стол.

— Мне нужно покурить. Я скоро вернусь.

Я не смотрю на нее. Я не могу позволить себе посмотреть на нее. Мое сердце не выдержит, если разобьется еще раз.

Поэтому я выхожу.

Джози находит меня через несколько минут прислонившимся к потрескавшейся кирпичной стене в соседнем переулке. Я глубокую затягиваюсь и делаю вид, что не замечаю ее, пока притворяться становится уже невозможно.

— Эван.

Мое имя слетает с ее губ, словно поцелуй, стих или прелюдия к песне. От дрожи в ее голосе я невольно перевожу взгляд на нее и рассматриваю ее в свете уличного фонаря. Я не могу притворяться, что она меня не волнует. Я не могу притворяться, что не таю, не погружаюсь, не падаю, не падаю, не падаю…

Я выдыхаю дым через нос и наслаждаюсь тем, как он обжигает.

— Как там Оливия?

Джози приближается ко мне робкими шагами, обхватив себя руками, чтобы согреться. Она выглядит слегка удивленной — вероятно, потому, что я первым делом спросил об Оливии.

— У нее все действительно хорошо. Лучше, чем у меня, — отвечает Джози с растерянным вздохом. Она смотрит на свои каблуки, хрустящие по гравию — сексуальные туфли, которые она надела не для меня. — Как Саммер? — спрашивает она, встречаясь со мной глазами. — Мы скучаем по ней.

— У нее все отлично. Она тоже по вам скучает.

И это еще слабо сказано. Не было ни дня, чтобы моя дочь не спросила о встрече с Оливией. Я моргаю, а затем сосредотачиваю взгляд на Джози, которая останавливается в паре шагов от меня. В этом свете я вижу, что ее волосы выглядят иначе… немного короче, немного светлее.

Но то, как ее глаза наполняются знакомой смесью желания и уязвимости, когда она смотрит на меня, не изменилось ни на йоту.

Почему ты мне не сказала?

Я сглатываю эти слова, но моя обида все равно просачивается наружу.

— Значит, ты пришла сюда сегодня, чтобы подцепить какого-то незнакомца? Пожалуйста, продолжай. Я не хотел мешать. — Горький подтекст сочится из каждого слова, слетающего с моих губ.

Джози сцепляет руки перед собой и поджимает губы.

— Делайла преувеличила. Может, она и пришла сюда за утешением, но я не ищу этого. Я просто… выбралась развеяться. Заново учусь быть одинокой, полагаю.

— Эй, я не собираюсь осуждать. Теперь ты свободная женщина. Можешь трахаться с кем хочешь.

Я знаю, что это звучит мелочно, но, черт возьми, я ничего не могу с собой поделать.

Она качает головой, устремив взгляд куда-то левее меня.

— Пожалуйста, не делай так, Эван. Я знаю, что не связывалась с тобой, но… между нами все слишком сложно, а я сейчас не готова к сложностям.

Сложно — потому что она влюбилась в меня, будучи замужем.

Сложно — из-за того, чем мы занимались в их спальне на ее рождественской вечеринке.

Теперь я запятнан.

Я — это сплошная сложность.

Я затягиваюсь сигаретой, медленно выпуская дым.

— Тебе не нужно ничего объяснять. Ты мне ничего не должна, Джози. Я высказал все, что хотел, в спортзале в канун Рождества, и на этом все. — Не глядя на нее, я бросаю сигарету на землю и тушу ее ногой. Глубоко вздохнув, я обхожу ее, но она протягивает руку и хватает меня за локоть, чтобы остановить. Я закрываю глаза, стараясь не обращать внимания на то, как мое тело реагирует на ее прикосновение. — Джози…

— Пожалуйста, не думай, что я преуменьшаю значимость всего этого, — тихо шепчет она. — Я думала о тебе каждый день на протяжении последних трех месяцев.

Я открываю глаза и поворачиваю голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Мы стоим неподвижно, наше дыхание смешивается с холодным воздухом, а тела согреваются от потоков, пронизывающих нашу кожу. У меня на языке вертится вопрос, и я не решаюсь его задать, но мне нужно знать.

— Я причина, по которой ты ушла от него?

Я не знаю, какой ответ хочу услышать. Это было моей конечной целью — стать причиной разрушения брака Бенджамина Гранта, — но сейчас… я не уверен, что хочу брать на себя такую ответственность. Это ощущается совсем не так приятно, как я думал.

Это ощущается как пустота.

Джози смотрит на меня широко раскрытыми выразительными глазами. Я вижу, что она хочет сказать, еще до того, как она произносит это в темноту ночи.

— Да, — выдыхает она. — Но… я ушла от него не ради тебя. Я ушла от него из-за тебя.

Я поворачиваюсь к ней всем корпусом и делаю шаг ближе, заставляя себя сжать руки в кулаки, чтобы они оставались опущенными.

— А есть разница?

Джози опускает подбородок и сглатывает.

— Настоящие причины моего ухода крылись во мне самой. Мне нужно было снова найти себя; заново открыть ту, кем мне суждено быть… — Она на мгновение отводит взгляд. — Я… я не всегда была уверена, что смогу сделать это в одиночку, но мне нужно попытаться, я должна попытаться.

Ее рука по-прежнему лежит на моем предплечье. Не уверен, осознает ли она это вообще, но я не отстраняюсь. Напротив, я придвигаюсь ближе.

— То, как все началось между нами, Эван… это было нездорово. Если бы я ушла от мужа и сразу бросилась к тебе, мы…

— Все в порядке, — обрываю я ее, накрывая ее ладонь своей.

Блядь, она даже не представляет, насколько нездорово все это было. Хоть я и разочарован, я это понимаю.

Я чертовски хорошо это понимаю.

Джози делает судорожный вдох, не разрывая зрительного контакта.

— Ты заставляешь меня подвергать все сомнению, но не в плохом смысле, а в необходимом. Я и не подозревала, от чего отказываюсь, потому что боялась следовать за своей мечтой. Боялась хотеть от жизни большего, чем то, на что соглашалась. — Она делает шаг ближе. — Когда я встретила тебя, я начала вспоминать, кем была раньше. Я начала чувствовать себя… смелой.

Ее глаза блестят, и она прикусывает губу, смахивая слезы и возвращая самообладание.

— Мой мир перевернулся с ног на голову, когда умер Адам. Я не справлялась одна; я боялась подвести Оливию и в конце концов просто… смирилась. Когда я вышла за Бена, то думала, что раз уж у меня успешный муж, большой дом и солидный счет в банке, то желать большего — эгоистично. — Джози поднимает руку и нежно прижимает ее к моей щеке. — Но на самом деле мне плевать на все эти вещи. Я просто хочу чувствовать себя живой. Я хочу играть на гитаре, путешествовать по миру и спать под звездами. Я хочу настоящей любви. Такой, ради которой хочется просыпаться каждое утро и быть лучше, чем ты был вчера. — Она делает вдох, тяжело сглатывая. — Ты открыл мне глаза, Эван. Я снова нашла настоящую себя, ту девушку, которую похоронила много лет назад… девушку, которую, как мне казалось, я потеряла навсегда.

Я наклоняюсь и прижимаюсь лбом к ее лбу, обнимаю ее за талию и крепко прижимаю к себе. От ее слов у меня кружится голова, сердце бешено колотится, кровь бурлит.

Джози улыбается сквозь слезы.

— С тобой мне хочется купаться голышом в полночь, танцевать под дождем, загадывать желания на падающие звезды и верить в жизнь, которая настолько пьянящая и раскрепощающая, что кажется почти осязаемой. — Она тает в моих объятиях и заканчивает: — И хотя это величайшее чувство в мире, оно в то же время самое пугающее, и я понятия не имею, что творю.

Я киваю, прижимаясь к ней.

— Я прекрасно знаю, что ты чувствуешь.

Ее слезы текут быстро, поэтому я стираю их большими пальцами, бережно держа ее лицо в ладонях. Я целую ее в лоб, затем в кончик носа, потом в щеку, и прежде чем я успеваю найти новое место для поцелуя, ее губы находят мои, и я пропадаю.

Джози всхлипывает, когда наши языки соприкасаются, и цепляется за мои руки, задыхаясь и издавая те самые тихие звуки, которые сводят меня с ума. Я толкаю ее назад, пока она не упирается спиной в кирпичную стену, и целую ее, целую глубоко и страстно, и мне хочется, чтобы это никогда не кончалось. Я отрываю губы от ее губ и провожу ими по ее подбородку, по изгибу шеи, прикусываю нежную кожу, и она снова издает этот звук. Джози обнимает меня за шею, прижимаясь к стене, и наклоняет голову, давая мне разрешение целовать ее дальше. Мои руки забираются под ее майку, и она удивленно взвизгивает, когда я накрываю ладонями ее грудь, прикрытую кружевом.

— Эван, — стонет она, прижимаясь ко мне так, словно ей нужно больше, чем я могу дать в этом грязном переулке. — Саммер дома?

Я продолжаю покрывать поцелуями ее шею, затем поднимаюсь губами к уху и покусываю мочку.

— Нет.

— Забудь то, что я говорила раньше, — выдыхает она, запуская пальцы в мои волосы и слегка оттягивая их. — Отвези меня к себе.

27<image l:href="#3"/>

Водитель «Убера» нас ненавидит.

Мы решили не садиться за руль, потому что оба выпили, и хотя я жил всего в полутора километрах от бара, идти пешком пришлось бы дольше, чем мы готовы были ждать. Поэтому за те три минуты, пока ехал «Убер», мы с Джози успели вернуться в бар с растрепанными волосами, раскрасневшейся кожей и заправленными невпопад рубашками. Мы выдали невероятно нелепую историю о том, почему нам нужно уйти — вместе, — в которую буквально никто не поверил.

— Мой дядя умирает… точнее, уже умер, — сказал я, засунув руки в карманы джинсов и с глубокой скорбью качая головой.

— Я помогу с организацией похорон и всем остальным, — добавила Джози.

Логан недоуменно изогнул бровь.

— Твой дядя Амос? Я думал, он умер лет семь назад.

— Другой… Дядя, э-э… — Я помахал рукой в воздухе, а мой мозг внезапно отключился, не сумев вспомнить ни одного чертова мужского имени из пяти миллионов существующего разнообразия. Я смотрел на Логана, и это было единственное имя, которое пришло мне в голову. — Дядя Логан.

— У тебя есть дядя с таким же именем, как у меня? — переспросил Логан, прищурившись. — Почему я об этом не знал?

— Он живет в Венесуэле.

Джози опустила голову и произнесла чересчур печальным голосом: — Жил, — поправила она, и это прозвучало настолько убедительно, что я едва сам не начал оплакивать вымышленного дядю Логана.

Все молча уставились на нас.

Мы ретировались.

Мы оба были пьяны от страсти и рома, и за те двенадцать секунд, что мы обсуждали все это, взбегая по ступенькам бара, все казалось гораздо лучше.

Теперь Джози сидит у меня на коленях на заднем сиденье такси этого бедолаги, а он то и дело откашливается, надеясь, что мы сможем взять себя в руки за эту до смешного короткую поездку до моего дома. Но я не могу оторваться от нее, и мой язык не покидает ее рта с тех пор, как она захлопнула дверь и забралась ко мне на колени. Она прижимается ко мне, и я изо всех сил стараюсь подавить стон, чтобы этот парень не возненавидел свою жизнь еще больше, чем, вероятно, уже ненавидит.

— Боже, что я с тобой сделаю… — шепчу я на ухо Джози, давая тихое обещание, и чувствую ее ответную реакцию — то, как она дрожит в моих руках, сильнее прижимаясь к моим бедрам. Я утыкаюсь лицом в ее шею, приглушая вырывающийся изо рта звук.

Спустя еще несколько секунд мы наконец заворачиваем на мою подъездную дорожку.

Слава богу.

Мы вылезаем из машины, бормоча извинения водителю, и я, схватив Джози за руку, тащу ее к входной двери. У меня дрожат руки, когда я перебираю ключи и роняю их на крыльцо. Мы оба начинаем смеяться, потому что чувствуем себя как возбужденные подростки, которым вот-вот предстоит лишиться девственности.

Дверь распахивается, и мы практически вваливаемся в дом, не отрываясь друг от друга и снова сливаясь в поцелуе. Я захлопываю дверь ногой и отступаю назад, пока мы не находим первый попавшийся предмет мебели — мой диван. Я падаю на него, увлекая за собой Джози.

В комнате темно, но я все еще могу различить ее лицо в лунном свете, проникающем в эркерное окно и окутывающем ее молочным сиянием. Черт, она прекрасна. Я замираю на мгновение и провожу руками по ее телу, запоминая изгиб ее талии, линию бедер, то, как мои пальцы скользят по внешней стороне ее ног. Она наклоняется вперед, пока наши лбы не соприкасаются, и мое дыхание прерывается от чувства, гораздо более глубокого, чем просто страсть. Джози совершенна во всем. Бенджамин ее не заслуживал.

Я сглатываю, крепко зажмурившись.

Я тоже ее не заслуживаю.

Алкогольный угар проходит. Но Джози, кажется, не замечает моей секундной нерешительности. Ее рука скользит между моих ног, а взгляд встречается с моим, в нем читается намек. Она начинает ласкать меня через джинсы, и это так чертовски приятно, что я не могу сдержать стон. В ответ на мою реакцию на ее губах расцветает лукавая улыбка. Опустившись передо мной на колени, она возится с пряжкой ремня, потом с молнией, и, черт возьми… Кажется, она собирается сделать мне минет.

Черт, черт, черт… Я безумно хочу почувствовать ее губы. Но меня гложет чувство вины.

— Подожди, Джози…

Она смотрит на меня снизу вверх, ее глаза затуманены похотью.

Да к черту. Она хочет меня так же сильно, как и я ее, и она теперь свободна, черт возьми. Одним быстрым движением я поднимаю ее с пола и меняюсь с ней местами на диване.

— Сначала я хочу попробовать на вкус тебя, — практически рычу я.

Звук, который она издает в ответ, похож на беспомощный стон, пока я расстегиваю ее джинсы и начинаю стягивать их с бедер. Это занимает целую вечность, и она выгибается на диване, хихикая и пытаясь помочь мне спустить джинсы по ее ногам.

— Извини, эти джинсы казались отличной идеей, пока не понадобилось снимать их так быстро.

Я смеюсь вместе с ней, глядя на ее трусики, и решаю не пытаться полностью освободить ее ноги. Ее хихиканье сменяется дрожащим вздохом, когда я наклоняюсь и прижимаюсь открытым ртом к тонкому материалу, обдавая горячим дыханием ее чувствительное местечко. Она вздрагивает, когда я провожу языком по кружеву.

Когда она виляет бедрами прямо перед моим лицом и тихо хнычет, умоляя о большем, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сорвать с нее белье… но мне до смерти хочется услышать, как она умоляет.

Умоляй меня, Джози.

— О боже, Эван… пожалуйста… пожалуйста. Хватит меня дразнить, — отчаянно выдыхает она, и я больше не в силах сдерживаться.

Я отодвигаю кружево в сторону и жадно припадаю к ней. Она идеальна, как я и предполагал. Короткие аккуратные волосы наверху и полная гладкость ниже, там, где когда-то были мои пальцы. Я касаюсь ее, проводя пальцем по влаге между нежных губ, и она пищит, извиваясь. Она беспомощна подо мной, ее колени зажаты узкими джинсами, так что она даже не может раздвинуть ноги. Но это неважно… мне доступно все, что нужно.

Мои руки забираются под ее майку и чашечки бюстгальтера, ощупывают мягкую грудь, пока я не чувствую, как твердеют ее соски. Я опускаюсь ниже. Ее стон — смесь облегчения и предвкушения, и, черт возьми, мой член так болезненно тверд, что я не могу удержаться и убираю одну руку, чтобы спустить ее вниз по штанам. Я прижимаю ладонь к паху, приказывая члену подождать, и еще больше возбуждаюсь. Член дергается и пульсирует, но я слишком занят между ног Джози, чтобы уделить ему внимание, которого он требует.

Джози прогибается мне навстречу, когда мой язык повторяет путь пальца — вверх, затем вниз, пока не останавливается у самого основания. Я подумываю о том, чтобы сделать паузу и освободить ее ноги, чтобы она могла закинуть их мне на плечи, но когда я возвращаюсь к ее клитору, чувствуя, как она вздрагивает и стонет, меня захлестывает желание обладать ею, и я полностью погружаюсь в процесс.

Я убираю руку с члена и раздвигаю ее губы пальцами, пока другая рука продолжает ласкать ее грудь. Джози ахает, когда я снова провожу языком снизу вверх, а когда начинаю кружить им там, где ей это нужно больше всего, она впивается ногтями мне в плечи. Я издаю стон, и она вздрагивает от вибрации, прижимаясь ко мне всем телом.

Она двигает бедрами в такт моему языку, помогая мне поймать нужный ритм, царапает мою шею и голову. Ее короткие вздохи тихие вздохи перемежаются тихими стонами, ноги под мной напрягаются, и она крепко прижимает мою голову к себе, так что мой рот сливается с ее телом, а язык яростно работает. Она издает протяжный стон, в котором слышится мое имя, затем громко вдыхает и откидывает голову на спинку дивана.

Ее бедра дико извиваются, пока она удерживает мою голову. Мой язык замирает, позволяя ей двигаться так, как ей нужно. Я упиваюсь ее вкусом, мне хочется погрузить в нее пальцы и почувствовать, как она сжимается вокруг меня, но это подождет. Я в такой же власти над ней, как и она надо мной, и хмель сменился другим ощущением. Когда она вжимается в меня, я теряю контроль. Мои бедра упираются в ее ноги, еще сильнее прижимая их, и я, не отрываясь от ее губ, поднимаю глаза и смотрю, как она резко втягивает воздух, а ее кожа розовеет.

Ногти Джози впиваются мне в кожу головы до боли, и я наслаждаюсь этим. Я опьянен ее возбуждением, облизываю ее, чтобы не сбавлять темп, пока она напрягается и замирает. Затем она достигает пика, кончает мне в рот, слегка подаваясь бедрами вперед, с криками экстаза на губах. Я опускаю руку и крепко сжимаю свой ноющий член, пока не чувствую, что вот-вот взорвусь, а затем отстраняюсь и смотрю на нее сверху вниз.

Она чертовски красива: кожа раскраснелась, грудь вздымается, глаза закрыты. Когда она открывает их, в них мерцают эндорфины и желание, а зрачки почти полностью поглощают янтарную радужку. На ее губах появляется улыбка, дыхание выравнивается, и я невольно улыбаюсь в ответ, надеясь, что она не заметит грусти в моих глазах.

Потому что чувство вины вернулось. И я знаю…

На этом нужно остановиться.

Черт… на этом нужно остановиться.

Джози приподнимается, садясь на диване, все еще застрявшая в своих джинсах. То, как она прикусывает губу, можно было бы принять за смущение, но кокетливая улыбка выдает ее с головой.

— Я хочу, чтобы ты был во мне, — выдыхает она, целуя меня в губы и пробуя на вкус саму себя.

Она тянется к моим штанам, но я подаюсь назад.

Она недоуменно морщит лоб.

— Я теперь пью таблетки, если ты переживаешь из-за…

— Дело не в… — Я замолкаю. Я оправдывал себя тем, что делаю это ради нее, но я был достаточно эгоистичен, и мысль о том, чтобы взять что-то еще, пока она не знает о моем обмане, не укладывается в рамки моей совести.

Она хмурится еще сильнее, когда я отодвигаюсь, но в этот момент она все еще пребывает в блаженном неведении, а мое сердце разрывается от тяжести правды, которую я собираюсь ей открыть.

Блядь, Джози, мне так жаль делать это с тобой. Мне так жаль.

— Черт… — шепчу я, ощущая, мои мышцы напрягаются. Я встаю, делаю два шага назад и тяжело вздыхаю. — Я не могу, Джози… Не могу… — Мои глаза закрываются, когда голос срывается, и я качаю головой. Я не могу заставить себя произнести эти слова вслух, но отступать поздно. Я уже начал, и она должна знать. Я обязан сказать ей…

Обязан.

— Эван, что..? — До нее что-то доходит, и ее глаза расширяются. — О боже, — говорит она тихим, сдавленным голосом. — Ты с кем-то встречаешься?

Блядь… Если бы все было так просто. Джози понятия не имеет, что я сейчас на нее обрушу.

— Уверяю тебя, я ни о ком не думал, кроме тебя, с самого… — тихо говорю я, неопределенно махая рукой назад.

— Тогда что? — Она с трудом поднимается на ноги, поправляя белье, но не пытаясь подтянуть или снять джинсы.

Я закрываю глаза и сцепляю пальцы на затылке. Мой напряженный выдох — результат месяцев внутренних терзаний.

«Скажи это, — твержу я себе снова и снова. — Просто скажи…»

— Скажи это, — шепчет она.

Я открываю глаза и встречаюсь с ее взглядом. Ее глаза мрачные и растерянные. Напуганные. Джози чувствует, что что-то надвигается, но никогда в жизни не смогла бы догадаться, что именно.

— Я въехал в твою машину специально.

Она смотрит на меня какое-то мгновение, и выражение ее лица невозможно прочесть.

А затем… она смеется.

Думаю, она меня не услышала или не захотела услышать.

— Ты шутишь.

Или она думает, что я шучу.

В этой правде нет никакого облегчения, и на секунду мне хочется забрать слова обратно; сказать, что она права, я просто пошутил. И я почти… Я почти так и делаю. Но это чертовски плохая идея. Я знаю, чем это закончится. И мой стремительно опадающий член говорит, что нам нужно трахаться прямо сейчас. Она хочет меня.

Но через минуту она меня возненавидеть.

И все потому, что она меня не знает. Не знает моей уродливой стороны. Не понимает, на что я способен. Не знает, что я сделал.

На ее лице мелькает тревога.

— Эван…

— Я не шучу, Джози. Я въехал в твою машину специально.

На ее лице появляется серьезное выражение. Беспокойство смешивается с легким страхом и сильным недоумением. Она колеблется.

— О чем ты говоришь?

Я делаю шаг вперед и тянусь к ее рукам, чувствуя непреодолимую потребность прикоснуться к ней в последний раз. Она позволяет, но это ненадолго. Я переплетаю наши пальцы, надеясь, что она сможет меня простить, молясь, чтобы она смогла понять, но зная, точно зная, что она не сможет. Не сумеет.

Честно говоря… и не должна.

Я сам себя простить не могу.

— Боже, Джози, я понятия не имел, во что ввязываюсь. Я никогда не думал, что все так обернется. Я не ожидал встретить тебя.

Я никогда не ожидал встретить ее.

Джози выдергивает свои руки из моих раньше, чем я был готов — потому что это в любом случае было бы слишком рано. Она делает неуверенный шаг назад.

— Что происходит, Эван? Ты меня пугаешь.

Я опускаю глаза в пол. Возможно, это делает меня трусом, но я не думаю, что смогу смотреть на нее, пока говорю это.

— Я знал, кто ты такая, когда пришел в тот день в зал. Я специально задел твою машину на парковке, чтобы у меня был повод заговорить с тобой. Чтобы найти способ проникнуть в твою жизнь.

— Что? — Она снова издает этот похожий на смех звук, но на этот раз это скорее резкий, пораженный выдох. Я открываю глаза, ненавидя себя за то выражение, которое вижу на ее лице. — Зачем… Зачем тебе это..? — Она замолкает, когда смысл моих слов доходит до нее. Она пытается сделать шаг назад, но путается в джинсах. Она выставляет руки перед собой, чтобы прикрыться, и смотрит на меня с внезапным недоверием и упреком. Она сглатывает. — Ты следил за мной?

— Боже, Джо… — Я хочу сказать «нет», но не могу. Это неправда… Все не совсем так, как она думает. — Все не так, как ты думаешь. — Я прижимаю кулак к губам и делаю вдох через нос. Когда я делаю шаг к ней, она качает головой, нагибается, не сводя с меня глаз, и натягивает джинсы обратно на бедра.

— Не подходи ко мне, — произносит она сдавленным голосом. В ее глазах мелькает паника, пока она пытается натянуть джинсы, и я с ужасом понимаю, что она думает, будто я собираюсь взять то, что она только что добровольно предлагала.

— Черт возьми, Джози, я не причиню тебе вреда. — Инстинкт толкает меня вперед, чтобы успокоить ее, но я замираю. Меня останавливает ее страх… Меня останавливает правда.

Блядь, какой же я лжец.

Я сказал, что не причиню ей вреда… хотя только этим и занимался.

Она наконец побеждает джинсы и, застегивая их, с опаской косится на мои штаны. Я быстро застегиваю свои, прежде чем продолжить. На этот раз я делаю шаг вперед, мне нужно, чтобы она услышала меня, чтобы выслушала.

Она отступает на два шага к двери.

Я останавливаюсь.

— Я никогда не хотел причинить тебе боль… — В груди тяжесть, и мне трудно дышать. — Дело было не в тебе, — тихо говорю я.

Фрустрация смешивается с ее тревогой, когда она замирает, сжав челюсти и кулаки. Ее голос дрожит:

— Эван, ты должен сказать мне, о чем, черт возьми, ты говоришь, прямо сейчас! — Слезы застилают ее глаза, хотя она еще понятия не имеет, что я сейчас скажу.

Я подбираю слова, пока меня накрывает лавина сожаления. Невероятного сожаления. Сожаления о том, что вообще ввязался в этот идиотский план мести. Сожаления о том, что не нашел другого пути. Сожаления о том, что втянул невиновного человека в ураган своего горя.

Сожаление.

Мне следовало бы сожалеть и о том, что я вообще встретил Джози.

Но я не могу.

Судорожно вздохнув, я говорю себе, что так будет лучше. Я не могу заниматься с ней сексом, обманывая ее. Мы не можем строить отношения на лжи.

В горле у меня встает колючий ком, когда я проглатываю горькую правду и выплевываю ее, как яд.

— Мужчина, с которым изменяла моя жена, был твоим мужем, Джози… Это был Бен.

У нее отвисает челюсть.

Я смотрю, как ее грудь вздымается, когда легкие наполняются удушливым воздухом. Затем она качает головой.

Она качает головой, но молчит.

Она качает головой, пока ее глаза затуманиваются.

Она качает головой, моргая сквозь слезы, которые начинают катиться по ее щекам. И затем, когда ее лицо искажается от муки, она обретает голос.

— Нет, — шепчет она.

Но она мне верит… Я вижу это.

Я закрываю глаза и киваю.

— Он трахал мою жену полгода, прежде чем я узнал. — Мои слова звучат как стон боли в моих собственных ушах, когда я наконец произношу это вслух.

Я так долго цеплялся за эти слова — держал их крепко, пока они не превратились в шипы в моей душе, кровоточащие, как раны от розы в тот день, когда я сорвался на кухне. Но в отличие от колючего стебля, на конце которого распускается прекрасный цветок… здесь есть только боль.

Боль, которую я сейчас причиняю ей, сообщая, что ее предал не один мужчина… а двое. Не только ее муж, но и человек, в которого она начала влюбляться. Человек, который намеренно обманул ее.

Я.

Я открываю глаза и вижу, что она прикрыла рот одной рукой, а другую прижала к сердцу. Ее глаза полны слез и ужаса, и это разрывает мне душу, но я должен продолжать. Она должна понять, что я никогда не хотел сделать ей больно.

— Бенджамин перевернул мой мир вверх дном, Джози. Он разрушил мою жизнь. Я ненавидел его.

Ее руки перебираются к пылающим щекам, закрывая уши, словно она пытается заглушить правду, которая продолжает литься из меня.

— Прекрати, Эван. Я не могу это слушать. Я не могу… Мне надо… мне надо уйти. — Она устремляется к двери.

Я делаю шаг и загораживаю ей выход. Я не могу отпустить ее вот так.

Еще нет.

Я не закончил.

— Подожди, — молю я, и голос звучит сдавленно. — Пожалуйста, дай мне договорить. Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, но просто дай мне закончить.

Слезы текут по ее щекам, и она смахивает их, все еще косясь на дверь, но остается на месте.

— Джози… Это прозвучит абсолютно ужасно, и я знаю, что тому, что я сделал, нет оправдания, но клянусь богом, все, что было между нами, было настоящим. Мне нужно, чтобы ты в это поверила.

Я перебираю в голове слова, пытаясь понять, как объяснить, но все звучит неправильно, все звучит совершенно неубедительно…

Потому что все это не так.

Все это не так, и я не могу поверить, что не видел этого раньше. Это настолько дерьмово, что от одной мысли о содеянном я чувствую себя монстром. И, возможно, так оно и есть…

Возможно, так и есть.

Нет способа подать это менее ужасно, поэтому я говорю прямо.

— Я поставил себе целью отомстить твоему мужу. Я хотел забрать у него то, что он забрал у меня. Жажда мести поглотила меня, сожрала целиком, заглушила весь здравый смысл. — Я провожу руками по лицу, замирая, чтобы перевести дыхание.

Замирая… потому что остальное сказать еще тяжелее.

Опустив руки, я заставляю себя посмотреть на нее. Беззвучные слезы льются по ее лицу, дыхание прерывается. Это почти за гранью моих сил, но я смотрю на нее; смотрю, потому что она заслуживает хотя бы этого.

— Моим планом мести была ты, — говорю я, давясь последним словом. — Я намеревался переспать с тобой, чтобы отомстить твоему мужу.

Я наконец замахиваюсь этой кувалдой, и она разносит нас обоих вдребезги.

Джози замирает в немом шоке, а затем из нее вырывается раздирающий душу всхлип, и она отворачивается от меня, прикрыв рот рукой и содрогаясь от немыслимости происходящего.

Я осторожно подхожу к ней. Настороженно. Я осмеливаюсь протянуть руку и коснуться ее плеча, чтобы подарить хотя бы подобие утешения.

— Джози, мне так…

Она резко разворачивается и со всей силы дает мне пощечину.

— Ублюдок.

Слезы текут по ее раскрасневшимся щекам, пока она качает головой от шока и недоверия. Ее взгляд ранит меня сильнее, чем ее слова. Сильнее, чем жжение от удара. Я заслужил каждое ядовитое оскорбление, слетающее с ее губ, каждую пощечину.

Я — самое последнее ничтожество. Ничего из того, что она могла бы со мной сделать, даже близко не сравнится с тем, чего я заслуживаю.

Она толкает меня в грудь. Один раз, другой. Я оступаюсь на шаг, но замираю, позволяя ей ударить меня снова. Я принимаю каждую каплю ее законной ярости, и неважно, что она со мной делает; мое тело онемело. Все, что я чувствую, — это боль в ее глазах. Предательство. Раны, которые нанес ей я.

— Пошел ты. Пошел ты, Эван. Как ты смел! — кричит она. — Как ты смел так со мной играть! — Она выплевывает слова сквозь зубы и, сжав кулаки, начинает колотить меня в грудь, словно я ее личная груша.

Я позволяю ей и это.

— Как ты мог так поступить со мной? — визжит она. — Я верила тебе! Ты был мне небезразличен! Я… — Она останавливается, чтобы перевести дух, едва справляясь с рваным дыханием. — Все это время… ты… — Она задыхается, едва не доходя до гипервентиляции. — Ты… обрабатывал меня?

Я вздрагиваю от этого слова.

— Боже, нет. Все не так. Я никогда этого не ожидал. Я думал, ты будешь… другой. Я думал, ты эдакая высокомерная трофейная жена, и все пройдет легко и безболезненно, и… — Ужас в ее глазах дает мне понять, что мои оправдания делают только хуже.

Ее пальцы ложатся на губы, пока она глотает воздух между судорожными вздохами.

— Меня тошнит от тебя, — шепчет она.

Я пытаюсь дать задний ход, но все бесполезно.

— Черт. Я хочу сказать… Я понятия не имел, что все зайдет так далеко. Это давно перестало быть местью, но я не мог сказать тебе тогда. Я не мог открыть правду, потому что знал, что это уничтожит тебя. Поэтому я ушел. Я ушел и думал, что все кончено, но сегодня увидел тебя, и…

Джози скрещивает руки на груди, и ярость окончательно вытесняет ужас.

— Да, Эван, пожалуйста, расскажи мне, как ты оправдал сегодняшнюю ночь после того как несколько месяцев назад так благородно ушел!

Я сглатываю. Мысли путаются, у меня нет достойного оправдания, но я продолжаю. Я должен продолжать.

— Я не знаю. Я думал, все будет нормально, если ты не узнаешь, с чего все началось, потому что настоящая правда — во всем, что произошло между нами потом. В том, что я чувствую к тебе. В том, как ты изменила меня изнутри. Я думал, возможно, то, к чему мы пришли, важнее того, с чего начали, но это не так… Это не так. — Прислонившись спиной к стене, я закрываю лицо руками, опускаю их к подбородку и прерывисто вздыхаю. — Я просто хотел сделать ему больно, Джози. Ничто не имело значения, пока не появилась ты. И когда ты увидела, как я ломаюсь на кухне в тот день, это было из-за тебя. Ты стала моим спусковым крючком. Я понял, что происходит, понял, что увяз слишком глубоко, и знал, что нет пути назад, чтобы не причинить тебе боль.

Джози смотрит на меня таким обиженным взглядом, что мне кажется, будто я вижу себя почти двухлетней давности. Я бы не пожелал такой душевной боли никому из тех, кто мне дорог. И вот он я, причина этой боли.

Я ничем не лучше Катрины.

Я ничем не лучше Бенджамина.

Я ничем не лучше своей ненависти, обиды и паршивой лжи.

— Мне следовало уйти в ту самую секунду, как я понял, что могу влюбиться в тебя. И я не знаю, когда именно был этот момент — может, когда я смотрел, как ты поешь в расческу вместе с девочками, а может, на фермерском рынке, или когда я впервые услышал, как ты играешь на гитаре, и почувствовал, как мои каменные стены рушатся у моих ног. Черт, да может, в самую первую секунду, как я тебя увидел.

Я отталкиваюсь от стены, наблюдая, как Джози отводит взгляд. Ее гнев, кажется, немного утихает, и я решаю продолжить.

— Когда ты так долго чувствуешь себя оцепеневшим и сломленным, отрешенным от всего, а потом эта искра возвращается… очень трудно уйти. Я так долго барахтался во мраке, и когда увидел этот свет, я возжелал его, Джози. Я возжелал тебя… быть рядом с тобой, видеть, как ты заставляешь меня смеяться и улыбаться, как ты заставляешь меня чувствовать себя живым…

Джози потирает руки, затем опускает их вдоль тела, выпрямляется и задирает подбородок. Ее глаза, темные и сузившиеся, прикованы к моим.

Я хочу протянуть к ней руку, но знаю, что не могу. Поэтому я делаю глубокий вдох и довольствуюсь единственным, что у меня осталось. Моим последним признанием.

— Я хочу, чтобы ты знала… Я влюбился в тебя. И мне так жаль, Джози. Мне так чертовски жаль.

Она по-прежнему молча смотрит на меня, ее плечи поднимаются и опускаются в такт дыханию.

Я опускаю голову и закрываю глаза.

— Я люблю тебя.

Она продолжает смотреть, не произнося ни слова.

— Но я тебя не заслуживаю, — заканчиваю я.

— Бинго. — Джози поднимает палец и ждет, пока я подниму на нее взгляд. Ее голос низкий, хриплый, балансирующий на грани опасного. — Вот это — единственная капля правды, слетевшая с твоих губ с тех пор, как ты выследил меня, кормил всякой чушью и использовал в своей извращенной вендетте.

От ее слов у меня перехватывает дыхание.

Сердце сжимается. Оно разбито. Оно просто уничтожено.

Джози закрывает глаза и медленно открывает их, в ее янтарных зрачках отражается смертельное спокойствие.

— Держись от меня подальше, Эван. Если тебя вообще так зовут.

Она разворачивается и уходит, подбирая сумочку. Ее каблуки чеканят ровный шаг по моему паркету.

— Ты любишь меня?

Я не знаю, зачем спрашиваю ее об этом. Это не имеет значения. Любой шанс для нас давно упущен. Ничего, блядь, не имеет значения.

Джози замирает на полушаге, слегка повернув голову через плечо, но не глядя на меня. Вдох. Выдох.

— Я любила ложь.

А затем… она уходит.

Когда дверь захлопывается, я падаю на пол.

Падаю, падаю, падаю…

Все кончено. Все, черт возьми, кончено.

Она — жертва, которую я принес, когда решил быть эгоистом.

28<image l:href="#3"/>

— Боже мой.

Логан сидит напротив меня с отвисшей челюстью и слегка посеревшим лицом. Он довольно невозмутимый человек, так что такая реакция с его стороны означает, что я крупно облажался. Я вожу кусочком картошки фри по тарелке, размазывая соус барбекю, а потом роняю его. Откидываюсь на спинку стула, не в силах смотреть на его потрясенное и разочарованное лицо.

Прошло три недели с тех пор, как Джози вышла из моей двери, заблокировала меня в «Фейсбуке» и добилась судебного запрета.

Я думал, что знаю, что такое боль, но я, оказывается, и понятия не имел.

Логан издает свист крайнего изумления, чешет затылок и проводит ладонью по лицу.

— Боже мой, — повторяет он.

Я поджимаю губы.

— Да.

— Что еще ты сделал? — спрашивает он, жуя картошку. — Я имею в виду, не пойми меня неправильно, это было мерзко, но Эмбер в свое время пришлось оформлять судебный запрет на бывшего, и я знаю, что их не раздают просто за обман.

— Она классифицировала это как преследование, — морщусь я, уставившись на тарелку, к которой не притронусь. — Полагаю, у замужества за адвокатом есть свои плюсы в виде связей, которые облегчают подобные вещи. Я почти уверен, что на их рождественской вечеринке был судья.

— Вау… Да уж. Теперь я понимаю, почему ты не хотел, чтобы Эмбер узнала. Она бы яйца тебе оторвала, чувак.

Я морщусь при этой мысли, понимая, насколько верно это утверждение.

— Ты ведь не скажешь ей?

— Не скажу, — отвечает Логан. — Но предупреди меня, если тебе покажется, что она может узнать, чтобы я убрал все острые предметы подальше от нее.

Напряженно выдохнув, я постукиваю ногой по полу закусочной. Моя лучшая подруга, наверное, считает меня психопатом, и я не знаю, что еще сказать.

— Я сам не верю, что говорю о… себе. Такое ощущение, будто я пересказываю историю — что-то, о чем я мог бы написать в одной из своих книг.

Вымысел. Не то, что я сделал бы на самом деле.

Не то, что я действительно сделал.

Логан откусывает сэндвич, затем бросает его на тарелку. Он смотрит на меня, жуя.

— Злость — это мощная сила, и ты имел полное право дать ей волю. Я не завидую тому, что с тобой случилось, приятель. Но ты выплеснул ее не в том направлении.

— Это было похоже на наркотик, — вздыхаю я, пытаясь объяснить свои запутанные чувства. Эликсир, который так долго отравлял мою кровь. — Я не знаю, с чем еще это сравнить. Это буквально управляло мной. Я был другим человеком.

Он пожимает плечами, проглатывая еду.

— Слушай, во всем этом есть и светлая сторона, — говорит он.

Я поднимаю на него глаза.

— Я, честно говоря, не могу представить, что бы это могло быть, но просвети меня.

— Хуже уже точно быть не может. Теперь путь только наверх, дружище. Поздравляю.

Я издаю сухой смешок, находя капли юмора в его словах.

— Ну и насколько же я, по-твоему, ужасный человек? — Я немного боюсь того, каков будет его ответ.

Логан разглядывает меня — долго и внимательно, так долго, что я понимаю: он пытается заставить меня понервничать. Он подается вперед, опираясь локтями о стол, и слегка наклоняет голову с ухмылкой.

— Я пытаюсь придумать что-то смешное и саркастичное, но вместо этого пойду более благородным путем. Этот твой взгляд, как у побитой собаки, разрывает мне сердце.

Будь он ближе, я бы его стукнул, но вместо этого я ворчу.

— Слушай, Кэмпбелл. Я знаю тебя больше десяти лет. Я знаю, что ты хороший парень. Я знаю, что ты классный отец, и Саммер — самый счастливый ребенок на планете, потому что у нее есть ты. — Логан делает глоток газировки с задумчивым видом. — Мы с Эмбер оба увидели в тебе перемены к лучшему в ту секунду, как эта девчонка появилась в твоей жизни, и пусть это произошло при дерьмовых обстоятельствах, глупо отрицать, что она сделала тебя лучше. Возьми это и двигайся дальше, Эван. Если ты снова скатишься к старым паттернам и начнешь копить новую злобу и горечь, то все это было абсолютно зря. Пусть это станет толчком к переменам. Соберись и начни все с чистого листа. — Он откидывается на спинку стула и отправляет в рот чипсы. — Не зацикливайся на дерьме. Ты не можешь изменить то, что сделал. Просто сосредоточься на той капле хорошего, что из этого вышло. Ты способен снова полюбить. Ты способен хотеть большего, чем то, с чем смирился. Продолжай писать. Продолжай быть классным отцом. Держи голову выше.

Напряжение спадает, нервы успокаиваются. Черт, а он хорош.

— Логан, думаю, ты выбрал не ту профессию.

— Бармен? Не-а. Идеально. Я практически освоил искусство воодушевляющих речей.

Моя улыбка слегка меркнет, когда я вспоминаю Джози и ее печальный взгляд. Я провожу рукой по затылку.

— Думаешь, ты смог бы произнести такую речь Джози, чтобы она, возможно, когда-нибудь меня простила?

Логан качает головой с сочувственным взглядом.

— Думаю, если у тебя и есть хоть какой-то шанс наладить с ней отношения, то единственное, что ты можешь сделать, — это подождать. Никакие мольбы, извинения или широкие жесты не исправят ситуацию прямо сейчас. Нужно только время.

Только время.

Я тяжело вздыхаю, понимая, что он прав. И, честно говоря, я знаю, что не заслуживаю эту женщину — наше с ней будущее закончилось в тот момент, когда я задел ее бампер на парковке у спортзала. Я не хочу разжигать былую страсть. Я не мечтаю о том дне, когда она упадет в мои объятия и признается в вечной любви.

Все, чего я хочу, — это чтобы она меня простила.

Даже не ради меня… Ради нее самой. Ради ее собственного сердца. Все, чего она хотела, — это быть свободной, а я взвалил на нее самую тяжелую ношу, какую только можно представить. Это убивает меня.

Но я буду ждать. Я буду ждать того дня, когда она отпустит всю ту боль, которой я ее наполнил, и, может быть, мы сможем встретиться и выпить кофе или малинового вина, и она расскажет мне о том, как она счастлива. Может, она будет влюблена. Может, у нее будут еще дети. Может, она будет путешествовать по миру со своей гитарой.

Я буду ждать этого момента, и когда он наступит, тогда, может быть — просто может быть, — я смогу наконец простить самого себя.

Я буду ждать вечно, Джози Беннетт.

Саммер умоляла меня накачать шины на наших велосипедах и съездить в парк. Стоит мягкое апрельское утро — последний день весенних каникул перед тем, как Саммер вернется в школу. Не успею я оглянуться, как придет лето, и я потеряю дочь на целых два месяца… Боже, как я этого боюсь. Она мой якорь. Мой лучик света. Мой лучший друг. Поэтому, пока этот день не настал, мы будем кататься на велосипедах, есть мороженое на завтрак и засиживаться далеко за ее время сна, пока она не отключится у меня на плече, пуская слюни и храпя, а я смогу беспощадно дразнить ее за это на следующий день.

— Скоро закончишь, пап? Нам нужно торопиться, — говорит Саммер, пристукивая ножкой рядом со мной в гараже.

Я кошусь на нее, заканчивая качать заднее колесо ее велосипеда.

— Куда нам торопиться? Всего девять утра.

— Дождь. Вы, взрослые, вообще проверяете погоду?

Я поднимаю взгляд к небу, отмечая, что оно абсолютно чистое. Ни облачка.

— Не думаю, что пойдет дождь, зайка.

— Пойдет. С востока надвигается буря.

Изогнув бровь, я усаживаюсь на сиденье и выезжаю из гаража.

— Не знаю, где ты берешь свои сводки погоды, но кто-то тебя обманул.

Саммер запрыгивает на свой велосипед и мчит впереди меня, торопясь опередить эту воображаемую бурю. Мы доезжаем до детской площадки и паркуем велосипеды у нашего привычного платана. Прежде чем я успеваю перевести дух, Саммер уже тянет меня за руку, увлекая вниз по холму сквозь древесную стружку.

— Саммер, да что происходит?

— Идем, пап, — это все, что она говорит.

Когда мы огибаем угол у горки, я понимаю, что именно только что провернула моя дочь.

Блядь.

Дыхание перехватывает, и я замираю на месте.

Она меня еще не видит — ее голова наклонена, а пальцы порхают по кнопкам телефона. Она заправляет за ухо прядь медовых волос, ее бежевое двубортное пальто распахнуто и развевается на ветру. Я собираюсь устроить Саммер взбучку и не выпускать из дома, пока она не уедет в Теннесси, но уже слишком поздно.

— Оливия! — кричит Саммер, бешено размахивая руками и подпрыгивая на месте.

Джози резко поднимает голову и замирает прямо в тот момент, когда Оливия мчится вперед, и две девочки бросаются друг другу в объятия, обнимаясь, кружась и хохоча от чистой радости.

Если бы я не был так потрясен видом стоящей передо мной Джози и не боялся до смерти, что могу отправиться в тюрьму из-за того, что она стоит прямо передо мной, я бы прослезился от трогательности этого воссоединения.

Мой взгляд скользит с девочек на Джози, и я сглатываю тяжелый ком в горле. Я качаю головой и отступаю на несколько шагов. На долю секунды в ее глазах мелькает знакомый тоскливый огонек — та поразительная уязвимость, которую я никак не могу выбросить из головы. Но ее стены возводятся так же быстро, пока она решительным шагом направляется к девочкам.

— Что происходит? — требовательно спрашивает она, убирая телефон в карман пальто. Ее холодный как лед взгляд скользит между мной и Оливией. — Это никуда не годится.

— Не сердись, мам. Мы не виделись целые месяцы, и это нечестно, — настаивает Оливия, устремив умоляющий взгляд на мать.

Саммер кивает в знак согласия:

— Мы скучали друг по другу. Это был единственный способ заставить вас снова гулять вместе.

Я сжимаю челюсти и закрываю глаза, когда прохладный ветерок обдувает мое лицо.

— У тебя даже нет телефона, зайка. Как вы связались?

Они обе в один голос отвечают:

— «Роблокс».

Мы с Джози смотрим друг на друга, и наши взгляды задерживаются чуть дольше, чем ей хотелось бы. Смутившись, она откидывает волосы в сторону и откашливается.

— Пошли, Оливия.

— Что? Нет, пожалуйста, мам, — просит Оливия.

— Мы будем вести себя хорошо, честно! — добавляет Саммер.

Мое сердце сжимается от особой грусти. От понимания того, что лучшую подругу моей дочери отобрали у нее из-за моих дерьмовых решений, а она думает, что виноваты они. Я преодолеваю короткое расстояние до дочери, несмотря на риск подойти ближе, опускаюсь на колени и разворачиваю Саммер к себе.

— Саммер. Зайка. Тебе нужно послушать меня, хорошо?

Она кивает, понимая, что я говорю серьезно.

— Это не имеет никакого отношения к тебе или Оливии. Происходят некоторые вещи, для понимания которых ты еще слишком мала. Я все объясню тебе однажды, но прямо сейчас тебе просто нужно знать, что ты не сделала ничего плохого.

Я чувствую на себе взгляд Джози, но она молчит.

Оливия подает голос:

— А мы можем поиграть?

Я поднимаюсь на ноги, почесывая затылок. Осмеливаюсь взглянуть на Джози и обращаюсь к ней:

— Я могу посидеть вон там. — Я указываю большим пальцем в сторону дерева, где стоят наши велосипеды. — Я не буду вам мешать.

Джози скрещивает руки на груди, ее взгляд скользит по траве под коричневыми сапогами. Она прикусывает губу, прежде чем ответить: — Хорошо.

— Ура! — кричат девочки и мчатся к рукоходу.

Я хочу спросить, как она, встала ли на ноги, стала ли ее душа хоть немного ближе к исцелению. Я хочу поговорить о девочках и пошутить о том, какими хитрыми они оказались, устроив эту встречу у нас за спиной. Я хочу обнять ее и сказать, что мне жаль, что я не могу произнести ничего из этого.

Я предпочитаю не злоупотреблять ее расположением и не делать ничего, что могло бы сорвать эту встречу, поэтому отступаю на несколько шагов назад, затем поворачиваюсь и иду к дереву. Сев на землю, я обхватываю колени руками, сжимая запястье противоположной ладонью. Я смотрю, как Джози занимает место на скамейке неподалеку — той самой скамейке, на которой мы сидели много месяцев назад, когда она вбивала свой номер в мой телефон и зарождалась наша дружба.

Я стараюсь не погружаться в мысли. Стараюсь не зацикливаться на том, что потерял, но одно лишь осознание того, что она здесь, заставляет мой мозг прокручивать воспоминания… все эти «что, если». В груди щемит от чувства, похожего на тоску.

Похожего на сожаление.

Джози несколько раз бросает на меня взгляды, и я каждый раз опускаю голову или отворачиваюсь. Я заметил, что обручального кольца все еще нет — похоже, наша ситуация не повлияла на ее решение расстаться с мужем. Конечно, то, что он ей изменял, вряд ли могло улучшить ситуацию. Я задумался о том, ходила ли она на свидания. Интересно, нашла ли она утешение в ком-то другом. Думала ли она обо мне.

Простила ли она меня.

Нет… Я уже знаю ответ. Я понял это по ее суровому взгляду.

Воздух начинает прогреваться, пока солнце поднимается выше и утро идет своим чередом. Около десяти утра я чувствую, что нам, вероятно, пора собираться. Мне бы хотелось, чтобы девочки играли вечно, но я знаю, что это, скорей всего, последний раз, когда они видят друг друга. Я медленно встаю, выдыхая через нос, и подхожу к ним, сидящим на качелях. Краем глаза я замечаю, как Джози напрягается при моем приближении и складывает руки на груди. Она насторожена. Не знаю, боится ли она меня, злится или ей просто неловко.

Боже, надеюсь, она меня не боится.

— Пора идти, Саммер, — говорю я, наблюдая, как девочки раскачиваются все выше и выше.

— Ну па-а-ап! — восклицает Саммер, а Оливия повторяет то же разочарованное выражение.

Джози поднимается со скамейки и делает несколько шагов ближе, все еще держась позади и сохраняя дистанцию. Девочки спрыгивают с качелей, обнимаются на прощание, машут друг другу и бегут к своим родителям. Я ерошу волосы Саммер, и она пихает меня локтем в бок с хихиканьем. Я бросаю взгляд на Джози перед тем, как уйти, и на ее губах играет едва заметная улыбка, пока она наблюдает за нами. В этой улыбке есть ностальгия.

Сожаление.

О том, что могло бы быть.

Затем она поднимает на меня взгляд, и улыбка тут же исчезает. На этот раз мы смотрим друг другу в глаза, и меня бросает в жар, сердце бьется быстрее, и между нами повисает множество невысказанных слов.

Джози первой отводит взгляд, обнимает Оливию за плечи и уводит ее с площадки. Я делаю то же самое с Саммер, но в противоположную сторону.

29<image l:href="#3"/>

Вечера спагетти уже не те.

Я нахожусь в еще большем ступоре, чем обычно, пока режу лук и обжариваю чеснок в сотейнике. Я все еще не отошел от нашего утреннего приключения в парке — я прокручиваю в голове сцены, гадая, должен ли был сказать что-то еще, или стоило ли мне схватить Саммер и сбежать в ту же секунду, как я увидел Джози.

Полагаю, все могло быть и хуже. Меня не пырнули ножом, не ударили и не покалечили, и она не вызвала на меня копов.

Хоть какой-то плюс.

Я особенно зациклен на том выражении ее глаз перед тем, как мы разошлись. Она меня еще не простила, но, возможно, когда-нибудь простит. Я буду цепляться за любую крошечную надежду.

Пока этого достаточно. Это все, что у меня есть.

Саммер заходит на кухню в наушниках и мешковатой аниме-футболке, которая болтается на ее миниатюрной фигурке. Я слышу, как из колонок гремит голос Мелани Мартинес, и, когда она произносит несколько ругательств, я выдергиваю у нее из ушей наушники и строго смотрю на нее.

— Следи за выражениями, — говорю я.

Она фыркает.

— Ты говоришь вещи и похуже.

Я моргаю, глядя на нее, а затем сдаюсь.

— Справедливо.

Я возвращаю ей наушник.

За ужином мы болтаем об Оливии и о том, как Саммер сегодня было весело, но в какой-то момент я вынужден сменить тему, потому что это уже чересчур. Так что мы говорим о школе, летних каникулах и обо всем, что она хочет сделать, когда снова поедет в Теннесси, а также о том, чем ей хотелось бы заняться здесь. Она помогает мне сполоснуть тарелки и загружает посудомоечную машину, пока я упаковываю и убираю остатки еды. Уже начало восьмого, когда она напоминает мне, что сегодня день вывоза мусора.

Солнце низко прячется за облаками, наступают сумерки. Легкий весенний ветерок скользит по лицу, пока я выхожу через заднюю дверь и спускаюсь по ступенькам, направляясь через широкий внутренний дворик, соединяющий дом с гаражом.

Я замираю как вкопанный, когда вижу его.

На качелях в моем дворике сидит мужчина — это застает меня врасплох настолько, что требуется мгновение, чтобы осознать, кто это. А затем воспоминания о нашей последней встрече обрушиваются на меня потоком, который я предпочел бы навсегда оставить в прошлом.

Бенджамин Грант.

Он вяло раскачивается на качелях взад-вперед, словно так и должно быть. Его взгляд устремлен прямо перед собой, он совершенно меня не замечает.

Какого черта?

Я заговариваю не сразу — в основном потому, что абсолютно сбит с толку его визитом, но еще и потому, что мне абсолютно нечего ему сказать. Он больше не часть жизни Джози. Я тоже больше не часть жизни Джози. У нас нет никаких причин видеться.

Так какого черта он здесь забыл?

Ладно, пожалуй, мне все-таки есть что ему сказать.

— Что ты здесь делаешь? — жестко спрашиваю я.

Бенджамин поворачивает ко мне голову, на его лице сияет фальшивая улыбка.

— Эван, — здоровается он, как будто только что заметил меня. Он снова переводит взгляд на улицу, его ноги приклеены к асфальту, толкая качели взад-вперед. Взад-вперед.

Это ни черта не отвечает на мой вопрос. На самом деле, теперь я запутался еще больше.

Я подхожу с подобием осторожности и огромной долей раздражения.

— Уходи.

Он усмехается, и когда я делаю пару шагов ближе, до меня доносится запах алкоголя, сочащийся прямо из его пор.

Он пьян. Какая неожиданность.

— Я просто хотел поговорить, старый друг, — с наигранной веселостью говорит Бенджамин. Каждый слог безошибочно выдает его заплетающийся язык. Мне становится не по себе — меньше всего мне хочется, чтобы моя дочь вышла и увидела, как отец ее лучшей подруги разговаривает со мной в таком состоянии.

— Я тебе не друг. Мы никогда не были друзьями. Пожалуйста, просто уйди.

— Ах да, — отвечает он, медленно кивая. — Ты только притворялся моим другом, чтобы трахнуть мою жену.

Это буквально последнее, чем я хочу сейчас заниматься.

Я бы лучше выпил бутылку кетчупа.

Я бы лучше позволил клопам залезть мне в трусы.

Я бы лучше сделал и то, и другое одновременно, чем стоял здесь, обмениваясь ядовитыми колкостями с пьяным и озлобленным Бенджамином Грантом.

— Проваливай с моей территории, — повторяю я, делая шаг ближе и сжимая руки в кулаки. — Нам не о чем разговаривать.

Поднявшись с качелей на нетвердых ногах, он раскачивается из стороны в сторону, пытаясь удержать равновесие. Затем проводит рукой по своим волнистым волосам, которые заметно отросли с тех пор, как я видел его в последний раз. На подбородке у него тоже отросла щетина, но не нарочно — скорее от того, что он запустил себя. Он выглядит ужасно.

— Эван, Эван, Эван… — напевает Бенджамин, пошатываясь шагая ко мне и протягивая руку для рукопожатия, на которое я не отвечаю. — Я пришел сюда, чтобы поздравить тебя. Она ушла от меня. Ты победил.

Я вздыхаю. Этот вздох выражает одновременно безысходность и раздражение.

— Я ничего не выиграл. Джози меня ненавидит.

Его смешок выходит сухим.

— Я бы предпочел, чтобы она меня ненавидела, чем видеть абсолютное равнодушие в ее глазах, когда она смотрит на меня.

Между нами повисает тяжелое молчание, и мне почти жаль этого человека.

Почти.

— Ты отнял ее у меня, Эван. Твой план сработал. Ты, блядь, преуспел. — Бенджамин начинает медленно хлопать в ладоши, подходя ближе. Он хлопает меня по плечу, крепко сжимая его. — Отличная работа.

От него разит спиртным, а от его близости по коже бегут мурашки. Я отталкиваю его руку, делая быстрый шаг назад, пока он покачивается, пытаясь удержать равновесие.

Бенджамин продолжает, расхаживая по моему дворику, зарывшись руками в волосы и дергая себя за пряди.

— Наверное, не стоит винить во всем тебя, Эван. Будет справедливо, если я тоже возьму на себя часть ответственности, понимаешь? Наш брак был прекрасен, пока Джози не захотела еще детей и не узнала, что я не могу их иметь. Вот тогда все и началось… Да, после этого мы отдалились друг от друга. А потом я еще больше отдалился из-за долгих часов на работе и… — Он бросает на меня взгляд, пожимает плечами, а затем снова смотрит на асфальт. — Катрины.

Я напрягаюсь при упоминании ее имени.

Бенджамин то ли смеется, то ли плачет, дико размахивая руками, пока бормочет: — Я был нужен своей жене, а я оттолкнул ее. Но я любил ее, Эван; я правда любил ее. И до сих пор люблю. И я должен был бороться изо всех сил, должен был поддерживать ее, но у меня в голове засела мысль, что она всегда будет рядом. Она была такой… она была преданной. А потом появился ты. — Он смотрит на меня с тяжелым вздохом. — Тебя я никак не ожидал.

Я пытаюсь придумать, что сказать, разрываясь между желанием поиграть в психотерапевта, чтобы он свалил отсюда, и желанием просто вырубить его, чтобы он проспался. Но прежде чем заговорить, я запинаюсь — я отматываю назад. Возвращаюсь к тому, что он сказал и что я почти пропустил мимо ушей. Я резко втягиваю воздух, когда в животе оседает осознание.

— Подожди, ты… ты не можешь иметь детей?

Осознание оседает еще глубже, когда я слышу, как произношу это вслух.

Он щурится, глядя на меня, его затуманенный алкоголем мозг с трудом соображает.

— Стерилен, как игла хирурга.

— Как давно? — Я ловлю себя на том, что делаю шаг вперед, словно, приблизившись к нему, смогу вытянуть больше ответов. Я не могу скрыть отчаяние в голосе. — Недавно? Всю жизнь?

Он снова пожимает плечами.

— Насколько мне известно, я таким родился.

И тогда мое сердце разбивается снова.

Бенджамин морщит губы. Ему требуется пара мгновений, чтобы сообразить, но затем на его лице расползается улыбка.

— А-а… ты про ребенка Катрины. — Он кивает. — Да. Сто процентов твой.

О боже.

Катрина убила моего ребенка?

Я всегда говорил, что не знаю, что из этого было бы хуже… но это хуже. Это намного хуже.

Желчь подступает к горлу, и я сглатываю ее.

— Господи, — выдыхаю я, сцепляя пальцы на затылке и отворачиваясь. — Поверить не могу, что она избавилась от нашего малыша.

Я варюсь в этом откровении, стоя спиной к Бенджамину, когда он произносит слова, от которых мои легкие наполняются льдом.

— Что? О-о, ты так и не догадался? — И тут он, черт возьми, смеется. — Катрина никогда не делала аборт.

Мое сердце останавливается.

Наверное, останавливается весь мир.

Что-то точно останавливается, потому что я не могу ни дышать, ни говорить, ни двигаться.

Я стою абсолютно неподвижно, кажется, целую вечность, прежде чем медленно, осторожно повернуться лицом к Бенджамину.

— О чем ты говоришь?

Он шмыгает носом, будто это самый непринужденный разговор в его жизни.

— Она планировала. Я даже сам отвез ее в клинику, но она не смогла довести дело до конца. Она собиралась сказать тебе, что у нее случился выкидыш, пока не наберется смелости. Не думаю, что она могла вынести, как ты радуешься ребенку, которого она не планировала оставлять. Правда, смелости она так и не набралась, конечно же… — Он пожимает плечами. — Полагаю, правду она тебе тоже так и не сказала. Хм.

Это не имеет смысла.

Это не имеет никакого смысла.

Я лихорадочно перебираю в памяти все, что только можно, и начинаю складывать кусочки головоломки. Она перестала пить алкоголь — Катрина всегда выпивала бокал вина перед сном. Мне это показалось странным, но я списал это на ее депрессию.

Она прибавила в весе.

Она носила только мешковатые свитеры и толстовки вплоть до самого отъезда в Теннесси. Даже в теплые дни. Мой мозг наконец складывает два и два и получает…

Мейсон?

Я вспоминаю его голубые глаза и то, как они были похожи на глаза Саммер. То, как он вообще на нее похож. И возраст совпадает.

Мейсон… мой?

Твою ж мать.

У Саммер есть брат.

У меня есть сын.

Бенджамин снова меряет шагами дворик, видимо, устав от этой дискуссии.

— Я всегда подозревал, что Катрина надеялась, что будет растить ребенка со мной… после того как я уйду от Джози. Но я не мог уйти от своей жены… Я не хотел уходить от нее. — Он крутится на пятках, едва не падая, и вскидывает палец в воздух. — Знаешь, может, я еще смогу ее вернуть. Может, я смогу все исправить. У нас было что-то особенное… Я знаю, что было. Мы можем вернуть эту искру, верно? Можем начать все сначала.

Его слова едва пробиваются сквозь мой колоссальный шок. Грудь сдавило, желудок сжался.

— У меня есть сын. — Это шепот, это чудо, это полностью меняет все. Я выдыхаю и повторяю с недоверчивым смехом: — У меня есть сын.

Бенджамин щурится, изучая, как я сгибаюсь пополам, уперев руки в колени, пока кожа покрывается испариной.

— Мои, блядь, поздравления. — Он тяжело шагает ко мне через дворик, переходя от уныния к ярости с каждым злобным шагом. — Может, тебе стоит связаться с Джози и все уладить? Она всегда хотела еще детей. Вы можете стать, блядь, счастливой семейкой, построенной на лжи и предательстве. Звучит справедливо.

Мой внезапный приступ эйфории спадает, когда я выпрямляюсь.

— Справедливо? Давай не забывать, кто заварил всю эту кашу с самого начала. Ты засунул свой член в мою жену. Ты разрушил нашу семью.

— Я не сую свой член куда попало, — огрызается он. — Она сама умоляла об этом.

В обычной ситуации мне хватило бы трех быстрых шагов, чтобы впечатать кулак ему между глаз, но его слова не достигают цели. Не поймите меня неправильно… я в бешенстве. Но я в бешенстве не за себя — я в бешенстве за Джози. Бенджамин пытается залезть мне под кожу, но все, что он делает — доказывает мне: если из моего позорного плана мести и вышло хоть что-то хорошее, так это то, что Джози бросила этот кусок дерьма, и однажды она найдет человека, который действительно ее заслуживает.

Хоть какой-то плюс.

Я смотрю на него, не дрогнув.

— И пока Катрина якобы умоляла тебя, твоя жена — которую, как ты утверждаешь, ты любишь, — сидела дома и умоляла своего мужа просто ее заметить.

В его глазах вспыхивает что-то почти пугающее.

— Я не отнимал твою жену, Бенджамин, — заканчиваю я. — Ты ее потерял. И потерял задолго до того, как на горизонте появился я.

Бенджамин смотрит на меня холодным, жестким взглядом, его челюсть дергается, а ноздри раздуваются от кипящей ярости. Единственное, что делает его менее враждебным — это тот факт, что он практически заваливается набок, покачиваясь в алкогольном угаре.

— Сукин ты сын. Ты по-прежнему думаешь, что лучше меня; продолжаешь твердить себе, что я злодей в твоей грустной истории. — Сквозь стиснутые зубы вырывается смешок. — А мне ведь и правда было тебя жаль. Я не рассказал Джози о твоем грязном маленьком секрете, потому что мне было тебя жаль. Мне было жаль тебя, ты, жалкий ублюдок. — Он тычет пальцем мне в грудь, чеканя каждое слово. — Мне. Было. Тебя. Жаль.

Я делаю шаг назад, прикусив щеку изнутри.

— Я не думаю, что я лучше тебя. Я смирился с этим некоторое время назад, и скажу тебе, это было больно. Но я знаю, что натворил. Предательство не бывает субъективным… от него всем одинаково больно.

— Нет, ты именно думаешь, что лучше меня. Я вижу это на твоем гребаном самодовольном лице. — Бенджамин снова тычет в меня пальцем, едва не споткнувшись. — Скажи это. Ты думаешь, что ты лучше меня.

Я молчу — напряженный и непреклонный, глядя ему в глаза.

— Скажи. Это. — Он практически брызжет слюной, находясь всего в паре сантиметров от меня. — Блядь, скажи это.

Я не моргаю, не вздрагиваю и не отступаю.

— Я не лучше тебя, Бенджамин. Но Джози, похоже, думала иначе, и именно это бесит тебя больше всего.

С безумным взглядом он снова хлопает себя по карману трясущимися руками, затем распахивает пальто и лезет внутрь. Я не уверен, что ожидаю там увидеть — может быть, фляжку. Или одну из тех миниатюрных бутылочек со спиртным. Бенджамина Гранта так бросает из крайности в крайность, что я никогда не знаю: то ли он собирается мне врезать, то ли пригласить выпить.

Я уж точно, блядь, не ожидал, что он вытащит пистолет.

Моя кровь стынет в жилах.

Я отшатываюсь на несколько шагов, затем замираю, когда направленный на меня пистолет подрагивает в его нетвердой хватке. Сердце гулко стучит в ушах, и я поднимаю руки вверх ладонями к нему, словно пытаюсь успокоить дикое животное. Я изучаю его — его кожа покрыта испариной, а по линии роста волос собираются капли пота.

Выражение чистого отчаяния искажает его лицо.

— Может, ты и прав, — говорит он. — Может, ты и лучше меня. — А затем он разворачивает пистолет и прижимает дуло к собственному лбу. — Может, мне стоит сделать всем в этом мире одолжение и убить себя.

— Бен… стой. Просто опусти пистолет, убери. Все не должно закончиться так. — Я стараюсь говорить спокойнее, чем чувствую себя на самом деле, но узнаю это выражение на его лице — оно как зеркало, отражающее мое прошлое. Возможно, у меня все было по-другому, но я был на его месте… и я узнаю дно, когда вижу его.

Просто мы с Бенджамином справлялись с этим по-разному.

— Она меня больше не хочет. — Он почти всхлипывает. — Она меня не хочет… а теперь мне еще и настоятельно порекомендовали держаться подальше от офиса, пока я не приведу свои дела в порядок. — Я вздрагиваю, когда он взмахивает пистолетом в воздухе, не целясь никуда конкретно. — Но как мне это сделать? Скажи мне, Эван, как ты приводишь жизнь в порядок, когда твой мир рушится?

Я думаю о своем собственном дне и о выборе, который сделал.

— Я не могу тебе этого сказать, — честно отвечаю я. — Я и сам не слишком-то с этим справился.

— Знаешь, а в этом есть смысл. — Он сухо смеется, и в мгновение ока пистолет снова направлен на меня. — Это все твоя вина.

— Боже, убери его. — Я не знаю, как образумить неадекватного пьяного человека, и на меня никогда раньше не наставляли пистолет, поэтому я понятия не имею, как выпутаться из этого дерьма. — Ты пьян, Бен. Ты не соображаешь, что делаешь.

Он переминается с ноги на ногу, шмыгая носом.

— О… Я думаю, я все прекрасно соображаю. Моя жизнь разваливается. Это твоя вина. — Он пожимает плечами. — И вот мы здесь.

Я делаю шаг назад, пытаясь подобраться ближе к дому. Я осознаю, насколько сильно меня трясет, только когда колени едва не подкашиваются.

— Значит, ты пришел сюда, чтобы застрелить меня?

— Тебя… меня… какая разница? — Пистолет качается от меня к нему, а затем снова возвращается ко мне.

— Неужели я стою того, чтобы рисковать провести остаток жизни в тюрьме?

— Ну вот, ты снова сводишь все к себе. Не льсти себе, Эван. Нельзя стать адвокатом защиты, не зная нескольких хитростей.

Я сглатываю. В этом он может быть прав. От отчаяния я хватаюсь за новую возможность.

— Оливия, — говорю я, мои нервы на пределе, а сердце бьется в бешеном крещендо. — Подумай об Оливии — ты ее отец. Это уничтожит ее.

Бенджамин сводит челюсти, обдумывая мои слова.

— Я был ее отцом только в браке. Мой брак закончен. Джози забрала и ее тоже.

— Ты все равно ее отец. Ты единственный отец, которого она когда-либо знала.

Он тяжело втягивает воздух, затем чешет голову рукояткой пистолета. Его глаза закрываются, черты лица заостряются.

— Ты не убийца, Бенджамин. Ты пьян и расстроен; не ставь под удар все свое будущее из-за временной слабости.

Бенджамин резко открывает глаза и сверлит меня взглядом.

— Думаешь, я слабак, Эван?

Я лихорадочно качаю головой.

— Я не это имел в виду.

Он смотрит на меня несколько пугающих, нерешительных мгновений, прежде чем развернуться и завопить в сумеречное небо.

— Блядь! — кричит он, тряся пистолетом и размахивая другим кулаком.

Я обдумываю свой следующий шаг.

Бежать? Продолжать заговаривать ему зубы? Попытаться набрать 911 из кармана? Броситься на него?

Бенджамин резко разворачивается, снова наставляя на меня оружие, а в моей голове продолжают лихорадочно проноситься вопросы и сценарии. И тут что-то вырывает меня из панического тумана.

Знакомое присутствие. Тонкий голосок.

— Пап?

Саммер.

Я не успеваю даже повернуться к ней, как раздается выстрел, оглушительный, пронзительный треск — тошнотворный хлопок, который будет преследовать меня до конца моих дней.

В ушах звенит, тело покалывает. Все вокруг мутное, и я моргаю сквозь этот туман. Мои ноги приросли к земле. Я слышу крик Бенджамина. Он бежит ко мне как в замедленной съемке, его губы шевелятся, изрыгая неразборчивый бред. Его глаза безумные. Дикие.

Он пробегает мимо меня.

Он застрелил меня?

Я делаю такой резкий вдох, что у меня перехватывает дыхание.

А затем реальность бьет меня с силой пули, которая в меня так и не попала.

Саммер.

Звуки возвращаются. Движения возвращаются. Все возвращается.

Я резко оборачиваюсь.

Моя дочь лежит на земле во дворике.

Моя дочь лежит на земле во дворике с дырой в груди.

Бенджамин стоит на коленях рядом с ней, лихорадочно нажимая кнопки на мобильном телефоне.

— Твою мать. Дерьмо. Я не хотел. Это вышло случайно. Он просто выстрелил. Ебаное дерьмо.

Я думал, что знаю, что такое боль.

Я и понятия не имел, что это такое.

Я бросаюсь к дочери. Колени с хрустом ударяются об асфальт, и в следующее мгновение она уже у меня на коленях. Ее глаза открыты, они ищут мои — испуганные и затуманенные.

— Пап? — шепчет она.

Я смотрю на свою дочь, потеряв дар речи, баюкая ее лицо в ладонях, не в силах осознать творящийся передо мной ужас. Это мой худший кошмар, воплотившийся в реальность.

Моя маленькая девочка.

— Зайка… зайка, послушай меня, хорошо?

Ее глаза стекленеют. Одинокая слеза скатывается по виску. Губы шевелятся, но не издают ни звука.

Я чувствую, как мои джинсы пропитываются чем-то влажным и горячим, и понимаю, что это ее кровь. Пятно на ее футболке становится все больше и ярче — все краснее, краснее и краснее.

Перед глазами все расплывается, лицо мокрое. Должно быть, я плачу… но мне нужно сохранять спокойствие. Нужно, блядь, оставаться спокойным.

— Посмотри на меня, Саммер. Посмотри на меня.

Ее веки трепещут, но она заставляет себя открыть глаза и встретиться со мной взглядом.

— Бомба правды? — произношу я, гладя ее волосы и щеки. Ее теплые слезы. Я прижимаю одну руку к ее груди, пытаясь остановить кровь.

Крови так много.

Ее ответ выходит рваным, едва слышным:

— Всегда. — Она изо всех сил пытается сфокусироваться на мне, но уплывает… уплывает.

Ох, блядь, мое сердце.

Мой голос срывается, когда я говорю.

— Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Самый храбрый. Ты моя забавная зайка, — говорю я, зарываясь пальцами в ее волосы. — Помнишь, что я сказал тебе, когда ты упала с рукохода и сломала руку? — Ее глаза закатываются, и я осторожно хлопаю ее по щеке. — Посмотри на меня, зай. Останься со мной. Что я тебе сказал?

— Будет… больно… лишь недолго, — шепчет она, прерывисто дыша.

Я киваю сквозь слезы, задыхаясь от горя и давясь каждым словом.

— Подумай о том, как хорошо будет, когда ты поправишься. Я буду готовить тебе спагетти каждый день, если захочешь. Мы будем есть мороженое с кусочками печенья на завтрак, и я буду включать свою потрясающую, ужасную музыку, чтобы мы танцевали вместе в гостиной.

Уголок ее губ дергается в попытке улыбнуться, но улыбка не выходит. Голова бессильно падает набок, и я ловлю ее на сгиб локтя, прижимая ближе к себе.

— Я люблю тебя, пап. — В ее маленьком голоске звучит неприкрытая мольба, но она старается. Боже, она так старается.

Пожалуйста… пожалуйста, пусть это будет не наяву.

Я осторожно трясу ее, стараясь не давать ей уснуть и не причиняя еще большей боли. Мне нужно, чтобы она оставалась в сознании, но она так быстро истекает кровью. Я ничего не могу сделать, кроме как наблюдать за тем, как ее жизнь лужей растекается по моим выцветшим синим джинсам.

Я укачиваю ее взад-вперед, уткнувшись лицом ей в шею. Вдалеке воют сирены. Бенджамин все еще здесь, рядом с нами; я слышу его истеричные извинения. Но все это лишь фоновый шум…

Единственное, что я по-настоящему слышу — это звук того, как мое сердце раскалывается надвое.

— Я люблю тебя, зайка.

А затем я ломаюсь.

Я ломаюсь от звука собственного голоса, произносящего эти слова.

Я ломаюсь, потому что мне страшно, что это последний раз, когда я смог сказать ей эти слова.

Борись ради меня, малышка.

Я рассыпаюсь на куски, обнимая обмякшее тело дочери, шепча слова борьбы ей на ухо, пока мои пальцы прижимаются к слабому пульсу на ее шее. Он нитевидный и едва бьется под ее бледной кожей, но это означает, что она все еще здесь, пытается держаться… пытается остаться со мной.

Это значит, есть надежда.

Останься со мной, зайка. Останься со мной.

Мир идет кругом, когда меня накрывает волна головокружения, и я замечаю, что забыл, как дышать. Я должен держать себя в руках, должен быть сильным ради Саммер, но, боже мой, это не может быть правдой…

Все кажется нереальным.

Пожалуйста, не забирайте мою маленькую девочку. Пожалуйста… пожалуйста.

Моя ладонь все еще прижата к ее груди. Сквозь слезы я смотрю вниз, на алую лужу, пачкающую нас обоих, и меня пронзает ужасное осознание… ее кровь на моих руках.

Вот то, что я сотворил.

Вот то, что я привел в действие.

Это цена мести.

30<image l:href="#3"/>ТОГДА

Май

Катрина стоит на подъездной дорожке.

Ее объемная толстовка свисает поверх шорт. Она сжимает ручки двух чемоданов, бросая на меня взгляд.

— Я вернусь к судебному слушанию в следующем месяце, — говорит она бесстрастно и сухо.

Я стою в паре шагов от нее на траве, скрестив руки на груди, а мое сердце бьется куда быстрее, чем я когда-либо позволил бы ей заметить.

— Хорошо.

Я отвечаю коротко. Отстраненно. Я не желаю показывать ей, как сильно ломаюсь изнутри.

Катрина уезжает в Теннесси к матери; возможно, временно, пока не встанет на ноги. А может, и навсегда. Здесь, в Иллинойсе, ее мало что держит. Моя бомба на дне рождения ударила с сокрушительной силой. От нее отвернулся весь круг общения, ведь все они были в числе приглашенных гостей, а со стороны коллег посыпалось столько осуждения и враждебности, что в итоге ее попросили уволиться и с работы.

Даже Бенджамин бросил ее. Он струсил, и у него не хватило духу уйти от жены.

Какая-то часть меня завидует его жене — она, вероятно, понятия не имеет о том, что он натворил. Она не знает этой боли, всепоглощающей душевной муки, выворачивающего наизнанку чувства предательства, которое проникает в кости и высасывает вас досуха. Она не знает той удушающей тьмы, что застилает разум и отравляет все светлое. Теперь я чувствую себя иначе. На мне осталось пятно. Шрам. Кровоточащая рана, которая никогда до конца не затянется.

Это изменило меня.

Я судорожно вдыхаю и напрягаюсь всем телом, наблюдая, как Катрина собирает волосы в небрежный пучок. Она выглядит так, как ощущается самое дно — как женщина, у которой отняли абсолютно все.

Но она сама запустила этот механизм. Ее выбор привел к этому.

Она загружает чемоданы в багажник, а затем, перед тем как сесть в машину, поворачивается ко мне.

— Пусть Саммер остается на связи. Может, купишь ей телефон или типа того.

Я совершенно точно не собираюсь покупать ей телефон.

Саммер остается со мной до тех пор, пока мы не уладим вопрос об опеке. Я считаю, что в интересах нашей дочери оставаться здесь, в своем доме, в своей школе, со своими друзьями. Она не заслуживает того, чтобы ее оторвали от всего знакомого из-за беспечных, жестоких решений ее матери. Она не заслуживает того, чтобы ее оторвали от меня.

Пока что Катрина согласилась на это лишь потому, что Саммер умоляла ее оставить.

Я видел, как это уничтожало Катрину — слушать, как наша дочь плачет и умоляет разрешить ей жить здесь со мной. Видеть, как на глаза Саммер наворачиваются слезы от одной лишь мысли о том, чтобы оставить меня и уехать в пугающую неизвестность.

Я вижу, как сильно это пожирает ее прямо сейчас, и не могу не находить в этом толику удовлетворения.

Это был твой гребаный выбор, Катрина. И вот результат. Ты получила то, что заслужила.

Я стискиваю зубы и медленно киваю.

— Да. Хорошо.

Катрина еще секунду смотрит на меня пустым взглядом, а затем тянется к ручке двери.

— Почему ты это сделала?

Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их сдержать, растворяясь в прохладном ветерке и падая к нашим ногам. Катрина замирает, обхватив ручку пальцами, и молчит. Я никогда раньше не задавал ей этого вопроса, но он терзал меня каждую минуту каждого дня с того самого момента, как я узнал ее ужасную правду.

Почему, почему, почему?

У нас была хорошая жизнь. У нее была хорошая жизнь. Да, с деньгами было туго, и нам обоим приходилось вкалывать, чтобы оплачивать счета, но мы любили друг друга. Я думал, мы по-настоящему любили друг друга.

Почему ей этого было мало?

Катрина осторожно поворачивается ко мне, все еще не сводя глаз со своих кроссовок. Она заправляет выбившуюся прядь волос за ухо, и я задаюсь вопросом: может, она ждала, когда я спрошу ее об этом? Может, ответ уже давно созрел в ее голове, лежал там на полке, ожидая своего часа? Катрина переминается с ноги на ногу и сглатывает.

— Какое-то время у нас все было хорошо, Эван. — Она бросает на меня взгляд, всего на секунду, а затем снова опускает глаза. — Просто я хотела большего.

От ее ответа я напрягаюсь. Позволяю ему проникнуть в меня, поглотить целиком, разжечь огонь под кожей.

Большего. Больше денег, больше времени, больше отпусков, больше красивых шмоток.

Больше, больше, больше.

Она никогда не поймет, что я отдавал ей все. Все, что мог.

Но меня было недостаточно.

Я ничего не отвечаю, поэтому Катрина дергает за ручку и садится в машину. Я морщусь, когда хлопает дверь. Вздрагиваю, когда с ревом оживает двигатель. Меня передергивает от визга шин, когда машина сдает назад.

Я смотрю, как вся моя жизнь съезжает с подъездной дорожки и исчезает на улице нашего района.

Затем я трясу головой, отгоняя эту мысль. Нет… не вся моя жизнь.

У меня все еще есть Саммер.

У меня всегда будет Саммер.

СЕЙЧАС

Я один.

На руке запеклась кровь, пока мобильный вибрирует в моей ладони. Я пытаюсь разобраться в цифрах и кнопках, но все расплывается, плывет перед глазами, смешивается в кучу. Я моргаю, прогоняя пелену, и возвращаюсь к своей задаче, но никак не могу вспомнить, как вообще работают телефоны.

В углу стоит пара человек, они наблюдают за мной. Я едва сдерживаюсь, чтобы не подойти к ним со своими окровавленными руками и еще более окровавленной одеждой и не попросить объяснить, как работает этот чертов аппарат.

Мне нужно позвонить Катрине.

Мне нужно сказать бывшей жене, что наша дочь умирает.

Она умирает.

Саммер умирает.

Я меряю шагами зал ожидания в больнице. Спустя несколько мучительных минут и поймав на себе еще кучу любопытных взглядов зевак, мне наконец удается совершить звонок. Идут гудки.

И гудки.

Катрина берет трубку.

— Привет, Саммер.

Услышав имя дочери, я едва не взрываюсь новыми рыданиями.

Она думает, что это Саммер. У нее нет причин полагать иначе, ведь я никогда ей не звоню. Я сглатываю слезы, восстанавливаю дыхание, собираю волю в кулак и отвечаю: — Это я.

Секунду она молчит. Она не ожидала услышать мой голос. Но когда до нее доходит, она понимает… она понимает, что-то произошло.

— Эван, что случилось?

Я не думаю. Я просто выпаливаю:

— В Саммер стреляли. Ей прострелили грудь, и сейчас она на операции. Они… они не знают, выживет ли она.

На том конце провода раздается сдавленный всхлип.

Мне нужно сохранять спокойствие. Нужно, блядь, оставаться спокойным.

Я стараюсь говорить спокойно, боясь, что если дам волю страху, то сломаюсь так сильно, так непоправимо, что уже никогда не смогу прийти в себя.

— Тебе нужно срочно приехать сюда. Она может… — Мой голос срывается, и я стискиваю зубы.

— О господи. О господи, — причитает Катрина.

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

— Обязательно возьми с собой моего сына.

Я завершаю звонок.

Я заставляю себя перестать ходить взад-вперед и прислоняюсь спиной к стене в комнате ожидания, глядя на свои окровавленные джинсы. Последние полчаса прошли как в тумане, и я понимаю, что нахожусь в шоковом состоянии. Я закрываюсь. Я защищаю себя от горя, тьмы и опустошения, которые поджидают меня в сторонке, готовые наброситься и вонзить зубы в мое виноватое сердце.

Бенджамина взяли под стражу. Он во всем признался, утверждая, что Саммер напугала его, и пистолет выстрелил случайно. Это была случайность. Ужасающая случайность.

И я знаю, что если когда-нибудь окажусь один на один в комнате с Бенджамином Грантом, произойдет еще одна случайность.

Я снова поднимаю телефон и смотрю на экран. На экране видны брызги крови, и я провожу пальцем по засохшим каплям, закрыв глаза.

«Если ты когда-нибудь снова почувствуешь себя так, если тебе когда-нибудь понадобится выплеснуть эмоции, не делай этого в одиночку. Я рядом, и я понимаю. Я помогу тебе».

Интересно, знает ли уже Джози? Известно ли ей о том, что натворил ее муж?

Прежде чем я осознаю, что делаю, телефон уже прижат к моему уху, и идут гудки.

И гудки.

Джози берет трубку, и сначала повисает пауза — она колеблется.

— Я очень надеюсь, что ты набрал меня случайно в кармане, Эван, — вздыхает она, и в ее тоне звучит предупреждение.

Но это не имеет значения. Ничто из этого не имеет значения.

Ее голосу удается пробить защитный барьер, который я выстраивал вокруг себя последние полчаса, и я почти давлюсь словами, выдыхая в динамик: — Это Саммер.

Я сползаю на пол, больно ударяясь о плитку, и именно там Джози находит меня десять минут спустя. Я вижу, как она стремительно влетает через вращающиеся двери, обезумевшая, ее взгляд мечется, прежде чем наконец останавливается на мне в противоположном конце зала. Она подносит руку ко рту, замирая на мгновение и глядя на меня; в ее глазах стоят слезы. Я пытаюсь встать. Я хочу встать. Но ноги не слушаются, ничего не работает, поэтому я просто остаюсь сидеть скрючившись на полу, прислонившись затылком к стене, и жду, когда Джози подойдет.

Она бежит.

Она бежит прямо ко мне, падает на колени рядом и прижимает мою голову к своей груди. Я чувствую ее слезы на своих волосах, ее теплое дыхание на своей коже, ее сердце, быстро бьющееся возле моего уха.

И тогда я ломаюсь.

Я окончательно разбиваюсь на куски, разрываюсь пополам, высвобождая всю ту боль, что держал внутри. Я выплескиваю все это, рыдая в грудь Джози, пока ее руки крепко обнимают меня.

— Боже, поверить не могу… — Ее голос срывается, дрожит. — Я не могу поверить, что Бен…

Я хватаюсь за ее запястья своими окровавленными руками, крепко сжимаю, цепляясь за единственный свет, который у меня остался. Она прижимается щекой к моей голове. Она тоже дрожит, тихо плача и шепча слова утешения. Ее пальцы гладят мои волосы, нежно и успокаивающе.

— Эван, мне так, так жаль, — шепчет она, омывая меня горячими слезами собственного раскаяния. — Я здесь. Я здесь…

Я продолжаю ломаться.

Я ломаюсь тяжело и безобразно, охваченный виной и невыносимыми угрызениями совести.

Но я ломаюсь не в одиночестве.

Я не один.

Медикаментозная кома.

Дренаж в груди.

Переливание крови.

Все эти слова звучат угрожающе, но единственное, что я слышу, это… она выжила.

Саммер пережила операцию.

Она длилась слишком долго, и все это время было непонятно, выживет она или нет, но врачи сотворили чудо. Саммер — настоящее чудо, и каким-то образом ей удалось остаться здесь.

Она не покинула меня.

Прошло несколько минут после шести утра. Я нахожусь в больнице уже более десяти часов, и прямо сейчас лежу рядом с дочерью на ее больничной койке, вслушиваясь в мерный писк, гудение приборов и звук биения ее драгоценного сердца, отдающийся в моих барабанных перепонках. Никогда в жизни я не слышал звука слаще.

Джози в зале ожидания, вместе с Эмбер и Логаном, а Катрина должна приехать с минуты на минуту. Я держал ее в курсе по смс, пока она ехала сюда вместе с Мейсоном и своей матерью.

Мейсон.

Всякий раз, когда тяжесть последних десяти часов становилась слишком невыносимой, я думал о Мейсоне. Я думал о том, как впервые возьму его на руки, загляну в его голубые глаза, увижу, как озарится радостью его маленькое личико. Осознавая, что он мой.

В самую худшую ночь в моей жизни у меня есть за что зацепиться. У меня есть хоть какой-то плюс.

Он мой. Мой малыш не умер.

Все внутри меня жаждет наброситься на Катрину в ту же секунду, как она ступит на порог этой палаты. Как она могла утаить его от меня? Как она могла прятать от меня моего сына? Как она могла лишить меня первых полутора лет его жизни? При всех моих недостатках, я хороший отец. Я, черт возьми, отличный папа.

Но я не могу срываться. Гнев порождает лишь еще больший гнев.

Теперь я вижу этот гнев таким, какой он есть. Пустым. Грязным, бессмысленным. Родственником мести.

Гнев приводит к тому, что я лежу рядом со своей находящейся без сознания дочерью на больничной койке, пока она борется за свою жизнь.

Эта маленькая девочка рядом со мной… вот что имеет значение. Не гнев, не чувство собственной правоты.

И не месть.

— Как она? О боже, как она?

Катрина врывается в палату, и я впервые вижу ее после нашего финального заседания суда почти два года назад. Она бросается к кровати, а я отодвигаюсь, сажусь, а затем встаю на ноги. Глаза Катрины красные и опухшие, ее светлые волосы спутались, а одета она в пижамные штаны и майку. Опустившись на колени рядом с нашей дочерью, она смотрит на меня снизу вверх, сжимая руку Саммер в своих ладонях.

— Ее состояние стабильно, — тихо говорю я. В горле все еще саднит после того, как я изливал свое горе в объятиях Джози. — Прогнозы пока не дают, но на данный момент она стабильна. Она восстанавливается. Эти первые двадцать четыре часа будут самыми критическими.

Катрина прижимается лбом к плечу Саммер, шепча ей на ухо утешения между всхлипами.

— Поверить не могу. Что случилось?

Я сажусь в кресло на противоположном конце палаты и складываю руки домиком, постукивая кончиками пальцев по подбородку. Я еще не рассказывал Катрине подробностей. Она продолжала спрашивать, но я отказался — я не хотел сообщать ужасающую правду по смс, пока она вела машину навстречу страшной неизвестности. Я сглатываю ком в горле, даже не подготавливая ее к бомбе, которую собираюсь сбросить.

— Бенджамин Грант выстрелил в нее.

Катрина издает судорожный вдох, вскидывает голову, и ее лицо белеет.

— Что? — хрипит она.

Она качает головой, в ужасе и неверии глядя на меня. Я вижу, как ее начинает бить крупная дрожь, пока она не сводит с меня потрясенного взгляда, а ее лицо с каждой секундой становится все бледнее.

— Эт-то не… — запинается она, затем сглатывает. — Он бы не стал… Я хочу сказать, как? Почему?

Наверное, она думает, что виновата во всем. Вот только… Бенджамин Грант даже не знал, кто я такой — кем была Саммер, — пока я сам не влез в его жизнь, лишь бы удовлетворить свою жажду мести.

Это сделал я. Эта мысль снова оседает во мне, когда я бросаю взгляд на свою маленькую девочку.

Это сделал я.

— Это моя вина, — бормочу я, опустив голову и уставившись в стерильный пол. Я стискиваю зубы, избегая ее взгляда. — Я влюбился в его жену и разрушил их брак. Он пришел, чтобы застрелить меня… или себя. Может, он просто пытался напугать меня… Я не знаю. Саммер испугала его. Он был пьян. Все произошло так быстро… — Я делаю прерывистый вдох и закрываю лицо руками.

— Господи, Эван, — шепчет Катрина надтреснутым и сухим голосом. Минуту она молчит. — Ты влюбился в Джози Грант?

Я удивленно поднимаю на нее глаза.

— Ты знаешь, как ее зовут?

— Конечно. Я месяцами следила за ней в «Фейсбуке». — Она прикрывает рот рукой, делая еще один судорожный вдох и отводя взгляд. Затем сжимает руку Саммер, пока по ее щекам текут слезы. — Какой кошмар, — произносит она сквозь пальцы.

— Это моя вина, — повторяю я, наблюдая, как Катрина, зажмурившись, качает головой.

— Не только твоя.

Ее глаза медленно открываются.

Впервые я вижу в них раскаяние и задаюсь вопросом: сожалела ли она хоть раз за эти два года о том, что сделала с нами? До нее дошло только сейчас… после этого? Или она правда жалеет?

А затем вспоминаю, что она держала в тайне от меня моего сына, так что вряд ли она так уж сильно убивалась из-за этого. Мой гнев вспыхивает с новой силой.

— Почему ты не сказала мне, что оставила ребенка? Как ты могла так со мной поступить?

На ее лице мелькают смешанные эмоции.

— Сейчас не время об этом говорить, — скованно отвечает она.

Я вскакиваю с кресла, выведенный из себя.

— А когда будет время? Когда он вырастет и уедет в колледж? Какого черта, Катрина? — Я тяжело шагаю к ней, замечая, как она виновато сжимается. — Я хотел этого ребенка больше всего на свете.

Она отворачивается, а слезы продолжают течь.

— Я знаю. Поэтому я так и поступила. — Она снова бросает на меня взгляд, и я не могу прочесть ее выражение лица — в нем слишком много всего намешано. — Я хотела сделать тебе больно, Эван. Хотела ранить тебя так же, как ты ранил меня.

— Как я тебя ранил? Ты вообще слышишь себя сейчас?

Катрина встает, поворачиваясь ко мне всем телом; ее щеки розовеют от ярости.

— Я потеряла работу, друзей, абсолютно все из-за тебя! Из-за той выходки, что ты устроил, — восклицает она. — Ты мог бы просто сказать мне, что узнал правду, мы бы с этим разобрались. Но ты решил унизить меня перед всеми. Я знаю, что облажалась, знаю, что совершила ошибку, но я влюбилась в него. — Ее голос срывается, и она останавливается, чтобы набрать в грудь воздуха, прежде чем обрушить на меня остальное. — Ты разрушил мою жизнь и отнял у меня дочь. Я вижу ее десять недель из всего чертового года! Поэтому я отняла у тебя твоего сына. — Ее грудь тяжело вздымается, когда она заканчивает: — Ты не заслуживал того, чтобы у тебя был еще и Мейсон.

Я издаю смешок, не веря своим ушам.

— Поверить не могу, что ты вешаешь все это на меня. Моя реакция была вызвана полным и абсолютным горем от разбитого сердца. Ты уничтожила меня, Катрина. Я так сильно тебя любил. Я был ошеломлен твоим предательством. — Я качаю головой, пораженный ее словами. — Я думал, его больше нет. Ты скрывала от меня моего сына, моего ребенка два гребаных года. Это просто безумие.

Катрина опускает глаза, закусывая губу и шаркая ботинком по полу.

— Да, ну, я собиралась рассказать тебе со временем, — тихо бормочет она. — Я долго тебя ненавидела. Я жила на чистом гневе и так и не смогла его по-настоящему преодолеть. Я могла думать только о мести.

Я открываю рот, чтобы ответить, возразить, швырнуть это дерьмовое оправдание ей в лицо. Но затем замираю. Ее слова звучат слишком знакомо. Слишком… понятно. В животе все скручивает, когда я осознаю, что ее жажда мести была ничуть не хуже моей.

«Предательство не субъективно. Оно всегда ранит одинаково».

Мои собственные слова преследуют меня, пока я смотрю на женщину, которую когда-то любил всем сердцем. Той любви давно нет, она разорвана ложью, гневом и обманом.

Но я и не ненавижу ее.

Я не знаю, когда перестал ненавидеть ее — черт, возможно, прямо в эту самую секунду, но все, что я вижу, глядя на нее, — это другую жизнь. Старого себя. Что-то, что я хочу оставить позади. Катрина всегда будет частью моей жизни, поскольку у нас двое общих детей, но моя эмоциональная привязанность, моя горечь, моя одержимость ее интрижкой… Я отпускаю это.

Я отпускаю ее.

Катрина снова садится, раздавленная и переполненная скорбью.

— Мне так жаль, малышка, — говорит она Саммер, прижимаясь лицом к ее щеке. — Какую же кашу я заварила.

Я стою у нее за спиной и наблюдаю, концентрируясь на том, как медленно вздымается и опускается грудь моей дочери. Я испускаю целительный вздох и закрываю глаза.

— Какую же кашу мы заварили.

Следующие несколько минут мы проводим в молчании, размышляя о том, что было и что есть, вслушиваясь в звуки палаты, прохаживаясь вокруг кровати Саммер. Наконец я делаю глубокий вдох и направляюсь к выходу.

— Пойду познакомлюсь с сыном, — говорю я, ловя полный раскаяния взгляд Катрины, прежде чем выйти за дверь.

Когда я вхожу в зал ожидания, Джози, Логан и Эмбер крепко спят каждый в своем кресле. Все они были здесь так же долго, как и я: ждали, переживали, поддерживали. Оливия сейчас с Делайлой — надеюсь, она скоро сможет приехать, чтобы увидеть Саммер.

Я надеюсь, что Саммер придет в себя, чтобы увидеть Оливию.

Мой взгляд останавливается на Джози и на том, как она свернулась калачиком в кресле, подтянув к себе ноги и подперев щеку рукой. Несколько прядей медовых волос выбились из общей массы и упали ей на губы, колыхаясь и подрагивая при каждом вдохе. Джози здесь. Она помогла мне, когда я сорвался, прямо как и обещала, несмотря на все, что произошло, несмотря на все, через что я заставил ее пройти; она здесь. Я не знаю, что это значит. Я не уверен, разойдутся ли снова наши пути, стала ли она хоть на шаг ближе к тому, чтобы простить меня, но я принимаю этот момент таким, какой он есть. Даже после всего, что я натворил, Джози здесь, спит в жестком больничном кресле. Она провела здесь почти одиннадцать часов.

Ради меня. Ради Саммер. Ради нас.

Это невероятно сильный момент, от которого у меня перехватывает дыхание, по коже бегут мурашки, а сердце замирает от нелепых надежд, о которых мне даже думать не стоит.

Я заставляю себя сдвинуться с места, сосредоточившись на том, что, как я знаю, является правдой.

Мой сын находится в противоположном конце этого зала ожидания, и я собираюсь впервые взять его на руки. Мать Катрины, Сандра, стоит ко мне спиной, но я узнаю ее по характерному седому каре и крошечной макушке, выглядывающей у нее из-за плеча. Мейсон набивает рот крекерами в виде рыбок, пытаясь вырваться из объятий бабушки. Он одет в нежно-голубой комбинезон и трет глазки, уставший и капризный. Я собираюсь с мыслями и начинаю подходить. Заметив меня, Сандра замирает, ее тело напрягается, а невидимые стены мгновенно возводятся.

Это справедливо. В последний раз, когда я видел эту женщину, я выставил ее дочь позорной изменщицей перед более чем тридцатью людьми.

— Сандра, — здороваюсь я, кивнув головой. Я не хочу заводить светские беседы. Я не хочу извиняться или оправдывать свои поступки. Я просто хочу своего сына. — Можно мне его подержать?

Мейсон высвобождается, и на этот раз Сандра позволяет ему это сделать. Он семенит в центр зала ожидания, удерживая равновесие куда увереннее, чем когда я видел его на рождественском видео Саммер. Он начинает рыться в стопке журналов, смахивая их с журнального столика и разрывая страницы своими неуклюжими ручками. Я делаю шаг вперед и приседаю рядом с ним на корточки, любуюсь его пухлыми щечками и замечаю, что его нос — точная копия моего.

— Привет, дружище.

Мейсон смотрит на меня, затем отворачивается. Он слишком увлечен журналом.

— Я твой папа, — шепчу я, и от этих слов я почти растекаюсь по липкому бордовому ковру под ногами.

Он издает звук, похожий на хихиканье, а затем указывает на что-то в журнале.

— Ма! — с энтузиазмом объявляет он, указывая на картинку в рекламе.

Это машина.

Быстрая машина — «Стингрей», если быть точным.

Мейсон выглядит невероятно довольным своим открытием, и теперь я без тени сомнения знаю, что он мой сын.

Я улыбаюсь, подхватываю его на руки и прижимаю к груди. Целую его светлые кудряшки, закрываю глаза и наслаждаюсь его запахом, ощущением его крошечного тельца в своих объятиях и непередаваемым чувством от того, что я впервые держу на руках своего ребенка.

Я снова целую его с глубоким вздохом, а когда открываю глаза, то встречаюсь взглядом с Джози на другом конце зала. Она уже проснулась, стоит и смотрит прямо на нас. Я не рассказывал ей о Мейсоне, поэтому в ее глазах читается вопрос, смешанный с нежностью. Я покачиваю Мейсона на бедре, наслаждаясь его визгами, не сводя глаз с Джози и с того, как ее волосы с одной стороны торчат от статического электричества. Это заставляет меня улыбнуться.

Я не ожидаю этого и уж точно к этому не готов, но она улыбается мне в ответ, и меня с ног до головы захлестывает чувство, которое я не могу выразить словами.

Надежда? Оптимизм? Ничто не подходит в полной мере. Это все вместе и даже больше. Это чувство, этот трепет, это знание того, что я выбрался на свет. Я прошел самое страшное.

Саммер поправится.

Я буду в порядке.

Мейсон тянется наверх и хватает меня за губы, хихикая, когда я опускаю на него взгляд.

Все, что по-настоящему имеет значение, будет в порядке.

31<image l:href="#3"/>

Мы с Катриной по очереди дежурим в палате Саммер.

Прошло два дня, а Саммер все еще восстанавливается, все еще дышит, все еще теплая и живая. Ее жизненные показатели в норме, и никаких осложнений не возникло. Я сижу рядом с ней на кровати, небрежно перекинув руку через ее живот, когда в дверь входит Катрина с двумя стаканчиками кофе в руках.

— Тебе стоит поехать домой и немного поспать сегодня. Я могу остаться здесь, — говорит она.

Я не сажусь, поэтому Катрина ставит кофе на столик поблизости. Я не был дома сорок восемь часов. Я выживал на дерьмовом кофе, сэндвичах из сувенирного магазина и примерно семи минутах сна.

— Я в порядке, — отвечаю я ей.

Один раз я задремал, лежа рядом с Саммер, и мне приснился очень реалистичный кошмар, что она не выжила, что она умерла на моих руках, и с тех пор я не позволял себе закрыть глаза. Не уверен, когда наберусь смелости сделать это снова.

Катрина пододвигает стул к противоположной стороне кровати, и его ножки со скрипом царапают пол. Она вздыхает.

— Днем я немного поспала в отеле. Сейчас там моя мама с Мейсоном. Я останусь с Саммер на ночь. — Она замечает нежелание на моем лице и качает головой. — Поезжай домой, Эван. Возвращайся утром… Я позвоню, если что-то изменится.

Я поднимаю взгляд на настенные часы — уже начало седьмого вечера. В последний раз, когда я смотрел на время, был полдень. Я пролежал здесь шесть часов, без сна, вслушиваясь в дыхание моей дочери.

Я чувствую чье-то присутствие в палате, поэтому вскидываю голову и замечаю Джози, стоящую в дверях со скрещенными перед собой руками. Ее взгляд мечется между мной и Катриной, а затем останавливается на мне.

— Извините, я не хотела прерывать. Я могу зайти позже, — говорит Джози, поворачиваясь, чтобы уйти.

Я сажусь.

— Нет, все нормально. — Я свешиваю ноги с кровати, и у меня кружится голова. Мне требуется мгновение, чтобы собраться с силами, прежде чем я встаю и подхожу к Джози, которая так и стоит, возле двери. — Думаю, я поеду домой ненадолго, чтобы принять душ и поспать. Катрина останется с Саммер на эту ночь.

Джози и Катрина переглядываются, и я замечаю, как между ними проскальзывает что-то невысказанное. Катрина тушуется, затем ее лицо каменеет, она откашливается и переводит взгляд на Саммер. Когда Джози снова поворачивается ко мне, я киваю на дверь — немая просьба поговорить снаружи. Мы выходим в коридор, Джози скрещивает руки на груди и поворачивается ко мне, устремив взгляд в пол.

— Я просто хотела узнать, как она, — говорит Джози, ковыряя носком балетки трещину в плитке. Она поднимает на меня глаза и добавляет: — Как вы оба.

На ней длинное, струящееся платье до щиколоток, усыпанное розовыми и фиолетовыми полевыми цветами, и, судя по ее наряду, на улице потеплело. Я моргаю, наконец осознав ее слова.

— О… да, мы держимся. Я очень ценю, что ты здесь. Я, э-э… — Я чешу затылок, отчаянно нуждаясь в ду́ше, и закусываю губу. — Не уверен, что пережил бы ту первую ночь без тебя.

Джози сильнее скрещивает руки, отводит взгляд, потом снова смотрит на меня. Она кивает, и на ее губах играет слабая улыбка.

— Конечно.

Какое-то время мы молчим, стоя друг напротив друга в плену вопросов и неопределенности, а когда собираемся заговорить, делаем это одновременно.

— Джози, я…

— Эван…

Мы тихо смеемся, опустив головы. Я засовываю руки в карманы и пробую снова.

— Не хочешь сходить куда-нибудь поужинать? Я почти ничего не ел, и мне не помешало бы отвлечься.

Это смелая просьба. Возможно, слишком смелая, судя по испуганному лицу Джози. Она немного отстраняется, теребя браслет на запястье, и отбрасывает волосы за спину.

И вот я, воспринимающий то, что Джози рядом со мной в трудную минуту, как знак того, что я прощен. Довольно дерьмовая карта для розыгрыша после всего, что я натворил, но я делаю это не специально — и я бы ни за что на свете не выбрал эту карту добровольно.

Она откашливается.

— Не думаю, что это хорошая идея. Прости, Эван.

Я вижу, что она действительно сожалеет. Она смотрит на меня, пытаясь понять мою реакцию, и в ее глазах читается противоречие и раскаяние.

Но Джози не за что извиняться.

Я снова улыбаюсь, давая понять, что понимаю. Я все понимаю.

— Я правда очень ценю, что ты пришла, — мягко произношу я, затем протягиваю руку и сжимаю ее ладонь — лишь на короткое мгновение. Только чтобы показать ей, насколько искренни мои слова. Отпустив ее, я опускаю голову, поджимаю губы и согласно киваю.

Затем я обхожу ее и направляюсь по длинному коридору. Я чувствую ее взгляд на себе, когда сворачиваю за угол и исчезаю из виду.

В воздухе пахнет приближающимся дождем.

Я пытался уснуть, правда пытался. Я принял душ, переоделся, съел остатки спагетти, стараясь не сорваться при воспоминании о том, как два дня назад ел эти же спагетти вместе с Саммер, а затем прилег примерно на одиннадцать минут. Но в голове роились мысли, на сердце было тяжело, и мне просто необходимо было выйти на пробежку и хоть ненадолго отвлечься.

Так что я бегу.

Дыхание вырывается из груди тяжело и быстро, в такт шлепкам кроссовок по асфальту. Набегают тучи, скрывая последние лучи заходящего солнца. Я нахожусь примерно в полукилометре от дома, когда чувствую предательские капли дождя, легко срывающиеся с серого неба и остужающие мою разгоряченную кожу. Во время бега я осознал, что сегодня ровно два года с того дня, как я узнал об измене Катрины. В тот день тоже шел дождь. С тех пор я ненавидел запах дождя, но сегодня… все иначе.

Сегодня все не так уж плохо.

Он освежает и успокаивает, почти приносит облегчение, и я избавляюсь от остатков враждебности, за которую цеплялся. Мне хочется одновременно смеяться и плакать, но я просто бегу быстрее, вдыхая землистый сырой запах, а дождь усиливается и хлещет по мне, пока я сворачиваю на улицу, ведущую к моему дому. Теперь уже идет ливень, и мне хочется бежать дальше, пробежать мимо дома и преодолеть еще несколько километров… но когда мой дом появляется в поле зрения, я замираю.

Мои ноги замедляют шаг. Сердце начинает биться быстрее.

На какое-то мгновение мне кажется, что из-за недосыпа у меня начались галлюцинации, и я быстро моргаю, продолжая замедляться.

Но она не галлюцинация. Она настоящая.

И она сидит на моем крыльце под навесом, обхватив колени руками.

Заметив меня, Джози встает. Она разглаживает ткань своего платья с полевыми цветами, слегка влажного от сырости и дождевой пыли. Я полностью останавливаюсь на тротуаре, стоя перед ступеньками, ведущими к моей входной двери.

Ведущими к ней.

Дождь продолжает хлестать меня, я промокаю до нитки и провожу рукой по мокрым волосам, прилипшим ко лбу. Мы молчим. Я слышу только стук собственного сердца, бьющегося о ребра, похожий на стук дождевых капель по металлическому навесу над головой Джози.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

Она здесь, она здесь, она здесь.

И иду к ней, хлюпая в мокрых кроссовках, а взгляд ни на секунду не отрывается от ее лица. Ее волосы растрепаны и слегка вьются от дождя, и я не могу до конца прочесть выражение ее лица, но глаза широко распахнуты — как будто она удивлена не меньше моего.

Я хочу знать, о чем она думает, почему она здесь, стоит на моем пороге под проливным дождем. Но пока я поднимаюсь по ступенькам и подхожу ближе, мне кажется, я уже знаю ответ. И когда я оказываюсь прямо перед ней, лицом к лицу, а она делает крошечный шаг назад, чтобы освободить мне место под козырьком… Я жду.

Мы смотрим друг на друга, не отрывая взгляда, не отводя глаз, и я просто жду.

Но недолго.

В мгновение ока она протягивает руки, обхватывает мое лицо ладонями и притягивает к себе. Наши губы сталкиваются с общим вздохом отчаяния и облегчения. Джози прижимается ко мне всем телом, ее руки скользят по моим влажным волосам. Мы мгновенно вспыхиваем, и я прижимаю ее к входной двери, наклоняя наши головы так, чтобы поцелуй был глубже. Наши языки сплетаются, зубы стучат, и когда наши страстные стоны достигают крещендо, которое может закончиться только одним способом, я протягиваю руку за ее плечо и хватаюсь за дверную ручку.

Не отрываясь от ее губ, я разворачиваю ее и, спотыкаясь, вваливаюсь в дом спиной вперед, увлекая ее за собой. Я вслепую толкаю дверь и слышу, как она с грохотом захлопывается. Мы сбрасываем обувь, и она разлетается по комнате, Джози цепляется за мои плечи, прижимаясь ко мне всем телом, и мы едва удерживаем равновесие. Мы натыкаемся на мой домашний кинотеатр, и рамки с фотографиями падают на пол. Я запускаю руки в ее волосы.

Я не могу перестать целовать ее.

Я вообще никогда не хочу переставать целовать ее.

Когда я чувствую, как ее руки задирают прилипшую к моей коже футболку, я немного отстраняюсь, позволяя ей стянуть ее через мою голову. Ее ладони скользят по моей груди почти с благоговением, словно она не может поверить, что наконец-то касается меня вот так, а затем опускаются ниже, и я стону, чувствуя, как ее ногти чертят линии на моем животе. Я наматываю ее волосы на кулак и откидываю ее голову назад, осыпая поцелуями шею. С ее губ срывается резкий вздох, а затем она тяжело дышит, стонет, дрожит в моих руках, пока ее ладони находят резинку моих беговых шорт, пальцы проникают под ткань. Джози одним рывком спускает мокрые шорты вместе с боксерами, позволяя им упасть к моим ногам, оставляя меня открытым воздуху… и ее блуждающим рукам.

Боже, она меня так заводит.

Джози тут же обхватывает меня рукой.

Господи.

Я шиплю, подаваясь бедрами вперед. Мои губы скользят по линии ее челюсти, и выдох возле ее уха звучит больше как стон. Она делает несколько движений рукой, и, черт возьми, мне нужно больше… но я не могу решить, чего именно мне нужно больше в первую очередь.

Всего.

Как же я скучал по всему, что связано с ней…

— Блядь, Джози… — Я подхватываю ее на руки, разворачивая нас так, что мы врезаемся в противоположную стену; я обнимаю ее за спину, принимая на себя всю силу удара. Затем медленно опускаю ее, пока ее ступни не касаются пола, кладу руки по обе стороны от ее головы, чтобы не упасть, и наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Ее бедра прижимаются ко мне, ища соприкосновения с моей эрекцией, в то время как ее руки скользят вверх и вниз по моему обнаженному телу. Когда они опускаются на мою задницу, ее пальцы впиваются в нее, притягивая меня вплотную к себе.

— Эван… больше. Мне нужно больше, — выдыхает она, и это слово эхом отдается в моей голове.

Больше, больше, больше.

В слепом исступлении я хватаю ее за бедра, чтобы получить больше, разочарованный преградой в виде ее платья. Я отчаянно хочу дотронуться до нее, почувствовать ее голую кожу. Потянувшись вниз, я сжимаю ткань, задирая ее до тех пор, пока не нахожу подол, а затем одним движением стягиваю платье через ее голову и отбрасываю через плечо. Наши губы снова находят друг друга, сливаясь воедино, пока мои руки скользят по ее обнаженным грудям, по изгибу талии, и на этот раз, когда я притягиваю ее бедра к себе, между нами остается лишь один тонкий слой ткани.

Джози запрокидывает голову, прислоняясь к стене, и всхлипывает, когда я прижимаюсь к ней, проводя членом по тонкой ткани между ее ног. Она приподнимается на цыпочки, а я сгибаю ноги в коленях, чтобы стянуть с нее нижнее белье. Оно падает к ее ногам, и Джози переступает через него. Ее теплая обнаженная кожа наконец прижимается к моей, когда она закидывает одну ногу мне на бедро.

Жар между ее ног сводит меня с ума, и я окончательно теряюсь…

Теряюсь в этой потребности.

Теряюсь в ней.

Я столько всего хочу с ней сделать, столько всего хочу с ней попробовать, но сейчас я должен быть внутри нее. Она со мной, податливая и готовая, поэтому я поднимаю ее, прислоняю к стене и раздвигаю ей ноги, пока не оказываюсь точно между ними. Я чувствую, как ее ногти впиваются мне в лопатки.

Наши губы размыкаются, мы смотрим друг другу в глаза, наслаждаясь остротой момента, и я опускаю ее на себя. Когда головка моего члена погружается в ее тугое лоно, я подаюсь вперед, наблюдая, как ее рот приоткрывается от удивления. Ее веки трепещут, я наклоняюсь и прижимаюсь лбом к ее лбу, продолжая двигаться внутри нее, упираясь одной рукой в стену, а другой поддерживая ее.

Во мне нарастает нетерпение, но я подавляю его, заставляя себя двигаться медленно. Я наслаждаюсь ощущением ее тела, тем, как ее внутренние мышцы сжимают мой член, когда я сантиметр за сантиметром спускаю ее по стене вниз, а затем снова толкаю вверх.

Там так тесно, так горячо, так чертовски влажно, и я чувствую, как дрожат ее ноги, когда она крепко обхватывает меня ими. Теперь Джози пытается подстроиться под мой ритм, ее тело побуждает меня двигаться быстрее, а из ее горла вырываются тихие, отчаянные стоны.

— Ах… пожалуйста, пожалуйста, — стонет она, и отчаяние в ее голосе ломает мою выдержку.

Я быстро и жестко целую ее в губы, прикусываю их, показывая, что ее ждет.

— Держись крепче, — произношу я голосом настолько низким и голодным, что он почти срывается на рык. Джози обвивает руки вокруг моей шеи, пока я фиксирую нас у стены…

И тут я срываюсь с цепи.

Она вскрикивает при каждом толчке, когда мы врезаемся в стену, а когда она выдыхает: «О, черт» и «Да… о, боже… да», у меня не остается выбора…

Я безжалостно вдалбливаюсь в нее.

Я дышу так, будто пробежал несколько километров, и потею так же, но мной движет инстинкт брать, давать и трахать, и когда ее зубы впиваются мне в плечо, звук, который вырывается из меня, похож на рев.

— Ох, Джози… Я… блядь.

Она так тесно сжимает меня, тесно повсюду — от рук на моей шее и ног на моей талии до пульсирующих тисков вокруг моего члена. Напряжение нарастает до головокружительного уровня, я уже на грани, и мне приходится упираться в стену, просто чтобы мы могли удержаться на ногах.

Но, черт возьми, мне нужно больше, мне нужно войти глубже, жестче, поэтому я разворачиваю ее и опускаю на ковер, не выходя из нее. Я вколачиваю ее в пол своей гостиной. Как гребаное животное. Джози отвечает на каждый толчок, на каждое рычание и стон, на каждый укус, щипок и царапину.

Это месяцы желаний, жажды, потребностей.

Это.

Всё.

Я тону в ней. Я отчаянно хочу чувствовать и заполнить каждый чертов миллиметр ее тела. Мои ладони сжимают ее щеки, пальцы зарываются в ее волосы, сжимают их в кулаки и тянут, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи. Наши тела скользкие от пота и дождя, они сплетаются, и Джози начинает напрягаться подо мной, крепче сжимая ноги и хватаясь за мой затылок. Я пытаюсь не закрывать глаза, потому что, черт возьми, она так прекрасна, когда кончает, но мой собственный оргазм накрывает меня с такой силой, что я могу только зажмуриться, прижаться лбом к ее лбу и отдаться ощущениям.

Это результат нашей невероятной химии, нашего подавленного желания, месяцев сдерживания, черт возьми… кульминацией которого стал взрыв, подобного которому я никогда не испытывал.

Джози со мной, она прямо здесь, со мной, и наши крики сливаются в гармонии, переходя в стоны, а затем в тяжелое, прерывистое дыхание… и по мере того, как наши мышцы расслабляются, а интенсивность спадает, я валюсь на нее, и мы оба лежим на полу в голой, потной куче удовлетворения.

— Черт возьми, — практически хриплю я.

Джози так запыхалась, что может лишь кивнуть в знак согласия, запрокинув голову; ее пальцы скользят по моим волосам, а затем вниз по спине.

Нас окутывает пьянящая тишина, пока мы приходим в себя, и отголоски оргазма начинают рассеиваться. Я выскальзываю из нее и перемещаю основную массу своего тела в сторону, но наши ноги остаются сплетенными, а моя рука надежно обнимает ее за талию. Я понятия не имею, что должно произойти дальше, и хочу спросить ее; хочу знать, был ли это просто секс — неизбежная кульминация нашего неразрешенного сексуального напряжения.

Но слова ускользают от меня, и я чувствую, как начинаю проваливаться в сон, лежа рядом с ней на ковре и ощущая, как ее тело поднимается и опускается в моих объятиях.

Последнее, что я помню — пальцы Джози в моих волосах, ее губы, прижатые к моему виску, ее тепло, которое окутывает меня и уносит прочь…

Наконец я засыпаю.

Тонкого лучика света, пробивающегося сквозь приоткрытые шторы, достаточно, чтобы пробудить меня ото сна. Я в своей спальне… но не могу вспомнить, как добрался до кровати.

Все еще окутанный сонной пеленой, я прижимаюсь ближе к теплому телу, свернувшемуся коконом на моей голой груди. Затем моргаю, отгоняя остатки сна, и замираю.

Джози.

Я отрываю голову от подушки и вижу нимб из медовых волос, рассыпавшихся рядом со мной, пока простыня низко сползла с ее бедра. На мгновение у меня перехватывает дыхание. Я чувствую себя невесомым и завороженным, упиваясь линией ее плеч, изгибом талии и цветочным ароматом ее кожи.

Блядь… она прекрасна.

И блядь еще раз… прошлой ночью мы занимались сексом.

Наконец-то.

Смутные воспоминания о том, как я брел в спальню, наполовину во сне, ведя Джози под руку, проносятся в голове; я выдыхаю и переворачиваюсь на спину, осторожно высвобождаясь из объятий ангела рядом со мной. Подвинувшись к противоположному краю кровати, где на тумбочке заряжается мобильный, и с замиранием сердца проверяю уведомления. Я проспал слишком долго, и мне нужно знать, что с Саммер все в порядке. Пролистывая сообщения, я делаю мысленную пометку ответить родителям, которые дежурили у телефона в ожидании новостей, и останавливаюсь на недавнем сообщении от Катрины.

КАТРИНА: Малышка все еще в норме. Надеюсь, тебе удалось поспать.

Следом идет фотография спокойно спящей Саммер.

Слава богу.

Успокоив нервы, я откидываюсь на кровать и пододвигаюсь к Джози. Обвив ее рукой, я кладу ладонь на ее живот, затем наклоняюсь и утыкаюсь лицом в изгиб ее шеи, глубоко вдыхая и нежно целуя. Почувствовав, что она просыпается, я веду руку вверх и накрываю ладонью ее грудь, наслаждаясь судорожным вдохом, который она издает, выгибаясь навстречу мне.

— Доброе утро, — шепчу я ей на ухо, а затем покусываю мочку, вызывая у нее тихий стон. Я чувствую, как внизу живота нарастает волна желания, побуждая меня прижаться бедрами к ее ягодицам, а мой член — затвердеть.

Джози переворачивается на спину и смотрит на меня снизу вверх блестящими глазами, приоткрыв губы.

— Доброе, — отвечает она хриплым со сна голосом. Это один из самых сексуальных звуков, которые я когда-либо слышал. — Который час?

— Половина седьмого, — говорю я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в кончик носа. — Мне нужно ехать в больницу.

Джози кивает, на ее губах мелькает тень улыбки.

— Я в панике проснулась посреди ночи и судорожно написала Делайле, что уснула в больнице. — Она натягивает простыню на лицо, словно пытаясь скрыть чувство вины. — Я самая худшая мать на свете?

Я стягиваю простыню обратно, широко улыбаясь.

— Определенно нет.

— Ей нужно быть на работе к девяти, так что мне, наверное, пора собираться.

В ее тоне звучит разочарование, возможно, немного грусти — и я тоже это чувствую, хотя мне тоже нужно спешить по делам. Я прижимаю два пальца к ее губам, затем веду ими по ее подбородку, шее, груди, увлекая за собой простыню. Мои пальцы спускаются вниз по ее телу, наслаждаясь шелковистостью кожи… но я останавливаюсь, когда натыкаюсь на участок кожи, который ощущается мягким и неровным. Я опускаю на него глаза; память подсказывает мне неровный шрам вдоль ее грудной клетки.

Шрам после аварии.

Джози пытается убрать мою руку, внезапно застеснявшись, но я нависаю над ней, устраиваясь между ее ног, и продвигаюсь ниже. Я останавливаюсь, когда мое лицо оказывается на уровне ее живота, и прижимаюсь губами к шраму, проводя языком по его выпуклым краям.

Джози вздыхает и ерзает подо мной, ее руки дотягиваются до моей головы и перебирают растрепанные волосы.

— Это непривлекательно, — тихо говорит она.

Я поднимаю на нее взгляд, хмурясь от этих слов.

— Все в тебе привлекательно… особенно твои шрамы. — Поднявшись выше, я останавливаюсь, когда мы оказываемся лицом к лицу, и опираюсь на руки, чтобы удержать ее взгляд. — Это означает, что ты пережила нечто ужасное. Это означает, что ты сильнее того, что пыталось тебя сломить.

У нее перехватывает дыхание, она обвивает руками мою шею, притягивая мои губы к своим. Я целую ее медленно и нежно, чувствуя, как ее ноги обвивают мою талию. Ее язык исследует мой рот, пока она извивается подо мной.

Она всхлипывает, когда я отстраняюсь, чтобы перевести дыхание, а на ее лице по-прежнему застыла маска меланхолии. В ее глазах мелькает отчаяние, когда она скользит взглядом по моему лицу, а ее брови опускаются.

— Джози, что мы… — Я собираюсь спросить ее, что все это значит, что мы делаем, но она рывком притягивает мое лицо обратно к себе и проникает языком в мой рот.

Блядь.

Но что-то по-прежнему не дает мне покоя, поэтому я собираюсь с силами, чтобы отстраниться, ловя на себе еще один полный мольбы, отчаянный взгляд. Я медленно выдыхаю.

— Джози, подожди.

Она сглатывает.

— Ты подала заявление на судебный запрет против меня, — произношу я мягко, но твердо. В моих словах нет враждебности. Нет обвинительных ноток. Только факты.

Но эти слова повисают между нами, как тяжелое напоминание о том, что мы пытаемся игнорировать. О том, что мы притворяемся, будто ничего не произошло, ради этого момента — ради проблеска «долго и счастливо», которого я даже не заслуживаю.

Джози отшатывается, словно от одной этой мысли ей становится физически плохо. Она отводит взгляд, в котором читается боль и сожаление, а потом снова смотрит на меня.

— Я знаю.

— Ты сделала это не просто так, и это было не так уж давно.

— Я знаю, — мягко вторит она.

Я наклоняюсь вперед, целую ее в кончик носа и глубоко вдыхаю. Я пытаюсь прочесть ее. Пытаюсь понять, чего она хочет, что ей от меня нужно.

— Много всего происходит. Эмоции зашкаливают, чувства никуда не делись, и теперь, когда мы ощутили, каково это может быть… остановиться будет сложно. Но я остановлюсь, если ты скажешь…

Она перебивает меня, хватается за мой затылок и качает головой из стороны в сторону.

— Судебный запрет снят. Я уже подала ходатайство об аннулировании.

Мое сердце трепещет от облегчения.

— Правда?

Она кивает.

— Да.

Я беру ее руку, которой она обнимает меня за шею, переплетаю наши пальцы и кладу их на подушку рядом с ее головой. Я смотрю на наши сцепленные руки, прекрасно осознавая, насколько они идеально подходят друг другу, насколько идеально мы подходим друг другу мы. Значит ли это..?

Я смотрю на нее сверху вниз, мои глаза, вероятно, полны мерцающей надежды.

— Ты хочешь сказать…

Джози снова затыкает меня поцелуем. Ее рука сжимает мою, язык проникает внутрь, а тело выгибается навстречу мне. Ее ноги инстинктивно раздвигаются, пока она целует меня с лихорадочной потребностью.

Мой член наливается до предела, касаясь горячей ложбинки между ее бедер; наши тела все еще обнажены. Все еще ноют и жаждут. У меня вырывается стон, когда она крепко хватает меня за волосы, а затем толкает на спину, переворачивая нас так, что оказывается сверху. Волосы Джози спадают сияющим плащом, щекоча мои щеки, и я цепляюсь за ее бедра, пока она смотрит на меня сверху вниз с непроницаемым выражением лица.

Но ее тело говорит само за себя. Я точно знаю, чего оно хочет, когда она трется о мой член, прикрывая глаза; на ее щеках вспыхивает румянец.

— Джози… — мычу я, меняя положение так, чтобы войти в нее.

Ее глаза медленно открываются, она закусывает губу и наклоняется, пока эти самые губы не шепчут мне на ухо:

— Расскажи мне секрет.

Я сжимаю ее бедра, кончики пальцев впиваются в ее мягкую плоть. Мой разум пытается придумать что-то забавное и случайное, что-то легкое, но в голове крутится только одна мысль, и она срывается с языка прежде, чем я успеваю себя остановить.

— Я влюблен в тебя.

Джози замирает, издавая мне в ухо едва слышный выдох, а затем приподнимается, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, изучая мое лицо. Я не уверен, стоит ли мне дать задний ход, взять слова обратно или просто начать трахать ее, но она судорожно вдыхает, сжимает мои плечи и наклоняется, чтобы наши губы соприкоснулись. Она сглатывает и шепчет мне в приоткрытый рот: — Это не секрет.

Прежде чем я успеваю ответить, она приподнимает бедра и насаживается на меня.

— Блядь… — стону я, закрывая глаза и усиливая хватку.

Мы погружаемся в великую неизвестность, в пугающую неопределенность, со сплетенными конечностями и колотящимися сердцами. Я не знаю, что это; не знаю, куда мы двинемся дальше. Все, что я знаю, — это то, что я тону в ней…

Я, блядь, тону.

Но пока Джози скачет на мне, царапая ногтями мою грудь, выгибая спину, а ее волосы подпрыгивают в такт движениям ее бедер, все остальное просто отходит на второй план.

Только время покажет, к чему приведет наша история…

И я могу подождать.

Я буду ждать вечно, Джози Беннетт.

32<image l:href="#3"/>

— Она очнулась!

Оливия, свернувшись калачиком рядом с Саммер на больничной койке, радостно сообщает нам эту новость.

Я отрываюсь от кроссворда, мое сердце пропускает как минимум десяток ударов, и я почти уверен, что от такого должен был бы уже умереть. Мой стул едва не опрокидывается, когда я вскакиваю и бросаюсь к кровати Саммер. Врачи заметили улучшение в ее состоянии и сочли безопасным вывести ее из медикаментозной комы, так что с тех пор, как они отменили препараты, мы ждали, затаив дыхание. Катрина подходит к нам с другого конца палаты, и мы оба склоняемся над нашей дочерью, беря ее за руки.

Оливия спрыгивает с кровати и встает рядом с Катриной, наблюдая, как ее лучшая подруга, моргая, возвращается в реальность.

Саммер сначала видит Катрину, ее глаза расширяются, растерянные и затуманенные.

— Мама?

Ее голос звучит хрипло и надломленно, едва слышно, но для меня это самый прекрасный звук на свете.

— Да, малышка. Я здесь. — Катрина всхлипывает, слезы капают на пушистое одеяло. — Мы оба здесь.

Саммер медленно поворачивает голову, пока не встречается со мной взглядом. Мои легкие сжимаются, грудь разрывается на части, и я чувствую, как останавливается сердце. Оно просто не выдерживает.

— Зайка, — шепчу я, и, блядь… теперь я тоже плачу.

Она улыбается, сжимая мою руку, на ее собственных глазах наворачиваются слезы.

— Что случилось?

Мы с Катриной переглядываемся, не зная, что сказать, сколько можно говорить и стоит ли вообще что-то рассказывать. Мне просто хочется не сводить глаз с Саммер, пока мое сердце не пропустит слишком много ударов и я не свалюсь замертво.

— Ты пострадала, зайка. — Я протягиваю руку и пропускаю ее волосы сквозь пальцы, решив обойтись простым ответом. Мы всегда сможем объяснить больше потом. — Но врачи очень хорошо о тебе заботятся, и скоро ты сможешь вернуться домой.

— Ты такая сильная, — добавляет Катрина со слезами на глазах, пытаясь улыбнуться.

Саммер смотрит на каждого из нас, хмуря брови в задумчивости.

— Это значит, что я могу не ходить в школу до конца года?

Мы все смеемся, и тут Саммер замечает Оливию, стоящую в стороне. Ее лицо озаряется, и, по-моему, она больше рада видеть подругу, чем родителей.

— Оливия!

Катрина отходит, и Оливия бросается вперед.

— Саммер, я так за тебя волновалась! Что тебе снилось?

Саммер обдумывает это, ее лицо искажается от глубоких размышлений.

— Мне снилось, что мы катались на американских горках, и вагончик застрял вверх ногами на одной из этих мертвых петель. Можно подумать, это было самое страшное, но потом заиграла та папина громкая, рычащая музыка и никак не выключалась, а затем появился Шигараки вместе с Ному, и он пытался нас съесть.

— Да ладно! — восклицает Оливия.

Мы с Катриной снова в замешательстве переглядываемся.

Саммер ловит наши озадаченные взгляды и ухмыляется.

— Аниме. Вы не поймете.

Моя девочка вернулась.

Следующие несколько минут сливаются в размытое пятно из медсестер, врачей, слез и глубокой благодарности. Я не могу перестать прикасаться к Саммер, держать ее за руку и смотреть в ее открытые глаза.

Она жива.

Когда смотрите в лицо трагедии, настоящей трагедии — из тех, от которых, скорее всего, никогда не оправитесь — любая другая несправедливость или сердечная боль, которую вы пережили, кажется долбаной прогулкой по пляжу. Все воспринимается в совершенно ином свете. Я чуть не потерял все, свое чертово сердце. Это открывает глаза и очищает душу, и это то самое чувство, когда вы больше никогда не захотите воспринимать что-либо как должное.

Это толчок, импульс. Повод стать лучше.

Я стану лучше.

Я иду в зал ожидания, горя желанием поделиться хорошими новостями. Эмбер и Логан снова здесь, вместе с Джози, Сандрой и Мейсоном. Даже мои родители прилетают завтра — их первый визит более чем за девять лет.

Видимо, ликование написано у меня на лице, потому что Эмбер тут же бросается мне на шею.

— Черт бы тебя побрал, Кэмпбелл, — говорит она, обвивая руками мою шею, пока мы покачиваемся на неустойчивых ногах. — Не пугай меня так больше.

Я широко улыбаюсь, с моих губ срывается хриплый вздох облегчения, и я стукаюсь кулаком с кулаком Логана поверх плеча Эмбер. Я ловлю взгляд Джози, когда она встает. В ее глазах светится сочувствие, она заламывает руки. Когда Эмбер отпускает меня, мы с Джози идем навстречу друг другу, и она заключает меня в свои теплые объятия, положив руку мне на затылок.

— Слава богу, — шепчет она мне в шею, крепко прижимая к себе.

Я отстраняюсь, все еще улыбаясь, и говорю:

— Я хочу кое с кем вас познакомить.

Я подхожу к Сандре и забираю Мейсона с ее колен, коротко кивнув ей, пока усаживаю его себе на бедро. Джози, Эмбер и Логан с любопытством наблюдают, как я возвращаюсь к ним.

Джози крепче сжимает ремешок сумочки на плече, ее взгляд прикован к малышу в моих руках. На минуту она замирает в недоумении. Затем переводит взгляд с его лица на мое и обратно. По ее лицу пробегает внезапное узнавание, и я готов поклясться, что слышу, как она ахает.

— Ох, боже мой… — Она снова смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Это..?

— Что? — спрашивает Эмбер, скрещивая руки на груди и выгибая бровь. Но вскоре и до нее доходит, она замечает поразительное сходство на маленьком личике Мейсона и подается вперед с куда более громким возгласом: — Ты, блядь, издеваешься?

Я оглядываю комнату и откашливаюсь, когда мы привлекаем нежелательное внимание.

— Это Мейсон. Мой сын, — объявляю я, вкладывая гордость в каждое слово. Мой сын. Эти слова звучат весомо и волнующе, и когда Мейсон кладет голову мне на плечо, словно стесняясь внезапного внимания, я даже не могу выразить, что этот жест делает со мной.

Логан подходит ближе, хлопает меня по плечу и задерживает руку, пока переводит взгляд с меня на робкого малыша.

— Черт, чувак. Ты же знаешь, я не любитель всякой сентиментальной ерунды, но сейчас мне чертовски тепло и приятно. — Он морщится от собственного заявления. — Никто этого не слышал. Я этого не говорил.

— Стерто из памяти, — шучу я, шлепая его по руке и отвечая на улыбку, которую он никак не может скрыть.

Я подхожу к Джози, которая выглядит сбитой с толку, радостной и ошеломленной этим открытием. Я легонько подбрасываю Мейсона, мой взгляд скользит по ее лицу.

— Я все объясню позже, — мягко произношу я. Она с пониманием кивает, и моя рука покалывает от прикосновения ее пальцев, когда она тянется ко мне и нежно сжимает мою ладонь.

Как бы мне ни хотелось рассказать Джози все, у меня есть более насущная проблема.

Саммер нужно официально познакомить с ее младшим братом.

Оливия проходит мимо меня в зал ожидания, когда я вхожу в палату Саммер. Мои шаги быстры и нетерпеливы, я подхожу к ее кровати, наблюдая, как на лице Саммер расцветает восторг при виде Мейсона в моих руках.

— Мейсон! — визжит она, осторожно принимая сидячее положение.

Катрина немного напрягается, словно нервничает, собираясь раскрыть правду нашей дочери. Она почесывает запястье и теребит выбившуюся прядь волос, падающую на плечо.

Я сажусь на кровать Саммер, а Мейсон вырывается из моих рук и бросается к ней в объятия. Я оттаскиваю его, пока он не наступил своей неуклюжей ногой на ее хрупкую грудь.

Саммер смеется, ничуть не пострадав от атаки малыша.

— Какой же ты глупыш, Мейсон, — говорит она, морща нос.

Я разглядываю лицо Саммер, немного бледное, с легким пепельным оттенком. Ее светлые волосы прилипают к подушке, когда она откидывается назад и обнимает Мейсона.

— Зайка, нам нужно кое-что тебе сказать, — мягко произношу я. Я замечаю, как приоткрывается рот Саммер, а в глазах вспыхивает любопытство.

Я опускаю голову, затем снова перевожу взгляд на дочь. Открываю рот… и вдруг понимаю, что совершенно не знаю, что сказать.

— Эм… Саммер, ну… — От Катрины помощи еще меньше.

Саммер переводит взгляд на мать, потом снова на меня, пока я смотрю то на одного своего ребенка, то на другого, собираясь с духом, чтобы попытаться еще раз.

Саммер целует макушку перед собой и снова смотрит на нас обоих.

— Вы пытаетесь сказать мне, что Мейсон — мой брат? — спрашивает она. — Потому что я уже догадалась.

Я слышу, как Катрина резко выдыхает рядом со мной, пока мы смотрим на наших дочь и сына. Вместе.

Саммер вскидывает брови, а затем опускает взгляд на Мейсона, который пытается дотянуться до трубки капельницы. Она снова крепко прижимает его к себе, улыбаясь так же широко, как и расползается ком радости в моем животе.

Я смотрю на Катрину, она — на меня, а затем мы оба снова переводим взгляд на Саммер.

— Ты знала?

Саммер кивает.

— Это было очевидно. У него мои глаза, и он ненавидит мясной рулет, прямо как я.

Комната наполняется смехом; я провожу ладонью по руке Саммер, нежно сжимая ее.

— Думаю, он ненавидит мясной рулет только потому, что его приготовила твоя мама.

Катрина переводит на меня взгляд, удивленная шуткой и пораженная тем, что в моей броне появилась брешь. Я смотрю ей в глаза и впервые за много лет по-настоящему вижу ее. Я вижу извинение на ее лице — смягчение и прощение, которые, несомненно, отражаются и в моих глазах. Мы не произносим эти слова вслух, но они повисают между нами, потрескивая, громче, чем когда-либо.

Прощение.

Ненавидеть — легко. Мстить — легко. Разрушать — легко.

Но в этом нет никакого развития.

Теперь я знаю, что покончил с легкими путями. Я больше не согласен на посредственное существование, когда способен на гораздо большее. Я способен дать своей дочери гораздо больше, научить ее гораздо большему. И теперь у меня есть сын, который заслуживает отца, готового сражаться, истекать кровью и отстаивать то, что правильно, как бы тяжело и больно это ни было. Я покончил со своим ленивым, легкомысленным отношением к жизненным трудностям.

Расти всегда некомфортно… но выход из зоны комфорта — единственный способ вырасти.

Я совершенно вымотан, когда тем вечером заезжаю на подъездную дорожку своего дома. Откинувшись на кожаное сиденье, я закрываю глаза и впитываю звуки мирной ночи через открытое окно. Прежде чем я успеваю выйти, телефон вибрирует — приходит сообщение от Джози.

ДЖОЗИ: Делайла согласилась немного посидеть с Оливией. Я тут вспомнила, что у меня дома есть кое-какие вещи для Саммер. Можно я завезу их? Мы могли бы поговорить:)

Я прикусываю губу, перечитывая сообщение несколько раз. Весь день я ломал голову над тем, было ли наше вчерашнее свидание лишь разовой акцией, но у нас не было подходящего момента, чтобы это обсудить. Наши отношения сложные — хрупкие, тонкие, висящие на невидимой нити.

Но черта с два я откажусь от того, чтобы Джози оказалась в моей постели этой ночью. По крайней мере, я надеюсь, что именно такой подтекст скрывается за фразой «мы могли бы поговорить» со смайликом в конце.

Я: Ты читаешь мои мысли. Только дай мне сначала принять душ. Заедешь через час?

ДЖОЗИ: Договорились. До скорого.

Я выдыхаю, испытывая волнение и растерянность. Я на взводе, меня переполняют противоречивые чувства и слишком много неизвестного. Столько всего происходит прямо сейчас. Моя дочь восстанавливается после травмы, которая угрожала ее жизни. У меня есть сын — у меня, черт возьми, есть сын, — и я понятия не имею, как и когда снова его увижу. Катрина в городе, и это странно и тревожно, но мы исцеляемся и прощаем друг друга, что тоже странно и тревожно.

И еще есть Джози.

Женщина, которую я предал. Женщина, чью жизнь, как мне казалось, я разрушил.

Похоже, она меня не ненавидит, и я не знаю, как это переварить.

Часть меня безумно рада такому повороту, но другая часть считает, что я не должен так легко отделаться.

Я открываю дверь машины и ступаю на асфальт, отмечая тупую боль в ногах и легкую неустойчивость. Я устал, чертовски устал, и мне не терпится забраться в душ и позволить горячим струям бить по телу, смывая осадок последних нескольких дней.

Пока я иду через внутренний дворик, меня охватывает чувство дежавю, когда я замечаю темный силуэт, сидящий на ступеньках черного хода. Сердце замирает, желудок скручивается.

Ох, ну уж нет.

Я вижу, что это мужчина, и в голове роятся мысли о Бенджамине Гранте и о том, что я был слишком поглощен всем остальным, поэтому у меня не было времени заняться его делом.

Он вышел под залог? Сумел отвертеться от обвинений? Как он сам сказал, адвокат защиты знает несколько хитростей. После того как в вас целились из пистолета, невозможно не испытывать хотя бы малую толику страха, что он вернулся, чтобы закончить начатое.

Блядь.

Я работаю над этим самым прощением, но Бенджамин чуть не убил мою дочь, и мне понадобится куда больше нескольких дней, чтобы отпустить это. В чем я абсолютно уверен, так это в том, что я не в состоянии разбираться с Бенджамином Грантом прямо сейчас, даже если он приполз на коленях молить о пощаде.

Может быть, когда-нибудь… но точно не сейчас.

Но я не могу позволить гневу разъедать меня изнутри. Только не снова. Я просто не могу.

Я смещаюсь вправо, не подходя ближе. С этой точки мне лучше видно незваного гостя. Он непринужденно сидит на ступеньке, свесив руки между колен. Когда зрение фокусируется, а глаза привыкают к свету во дворе, отражающемуся от фигуры, мой желудок скручивается от узнавания.

Эмметт.

Гребаный Эмметт.

Какого черта этому мудаку здесь понадобилось?

Он встает со ступенек, и я смутно различаю самодовольную улыбку на его губах. Стычка с Эмметтом кажется достойным завершением полного пиздеца последних нескольких дней. Будь я писателем, я бы вставил в эту сцену именно это. Немного интриги, немного тоски и, возможно, парочка ударов в горло.

Захватывающее дерьмо.

Я выстраиваю мысленную стену, приближаясь с равной долей осторожности и огромного раздражения.

— Какого черта ты здесь делаешь? — требую я ответа, подходя к нему с прищуренными глазами.

Эмметт хлопает в ладоши, потирая их, будто задумал какую-то пакость.

— Эван, — приветствует он, явно настроенный на беседу куда больше моего. — Я слышал о том, что случилось с твоим ребенком, поэтому хотел выразить свои соболезнования.

— Большинство людей просто присылает цветы.

— Ну, да… — Он пожимает плечами, демонстрируя пустые руки.

Я выпускаю дым из ноздрей. Вообще-то, это обычный кислород, но по ощущениям — чистый дым из-за пылающего пожара, разгорающегося под моей кожей. Он использует вопрос жизни и смерти моей дочери как повод поиздеваться надо мной.

Боюсь, удары в горло могут случиться немного раньше, чем я ожидал.

— Вали отсюда, — шиплю я, сжимая руки в кулаки.

Эмметт вскидывает руки ладонями вперед.

— Воу, я не драться пришел, ясно? Я правда просто хотел выразить сочувствие. Должно быть, тяжело смириться с тем фактом, что ты виноват в том, что твоя дочь чуть не умерла.

Я лечу.

Я пролетаю через дворик так быстро, что, думаю, Эмметт даже не понимает, что в него врезалось. Мои руки вцепляются в воротник его рубашки, и я с тошнотворным стуком швыряю его на стену своего дома. Эмметт издает стон, когда его голова ударяется о сайдинг, и пытается вырваться. Моя хватка безжалостна.

Эмметт тяжело дышит, полусмеясь, чтобы скрыть страх, мелькнувший в его глазах.

— Гнев — это то, что втянуло тебя в это дерьмо, Кэмпбелл. Осторожнее.

Мои пальцы разжимаются — только потому, что его слова задевают меня за живое, — и я нехотя делаю шаг назад. Он расслабленно встает на ноги, испуская вздох облегчения, который не в силах скрыть.

— Я же сказал, что пришел не драться, — настаивает он, растирая ладонью заднюю часть шеи. — Но если мои слова так сильно тебя раздражают, может, потому что это правда, и тебе проще выместить злость на мне, чем взять ответственность на себя.

Я свирепо смотрю на него.

— Не смей, блядь, давить на чувство вины. Проваливай с моей территории.

Эмметт выпрямляется, разглаживая ткань своего вычурного поло.

— Ты правда думаешь, что достоин Джози? Думаешь, сможешь дать ей хорошую жизнь после всего, через что ты заставил ее пройти? Не могу представить, чтобы отношения, построенные на лжи и обмане, выдержали испытание временем. — Он фальшиво усмехается. — Серьезно.

Я крепко зажмуриваюсь и стискиваю зубы. Мне приходится подавлять в себе желание обвинить его в том, что он вообще рассказал об этом Бенджамину. Потому что, если бы он не знал, Саммер бы не…

Я делаю еще один шаг назад, складываю ладони домиком перед ртом и пытаюсь дышать. О счете до восьми давно забыто, но я должен сохранять спокойствие. Я не могу перекладывать вину. Если бы я не принял те решения, мы бы вообще не оказались на этих американских горках.

Теперь я это знаю.

Я знаю это.

Есть только одна вещь, которая действительно не дает мне покоя…

— Как ты вообще узнал, кто я такой? — Вероятно, мне не стоило задавать этот вопрос, ведь я только вовлекаюсь в его игру. Провоцирую его.

Но это грызло меня с той самой ночи, когда он произнес мое настоящее имя на подъездной дорожке Джози. Из всех людей, кто мог меня раскусить, почему это оказался какой-то придурок, который работает с Бенджамином Грантом?

Эмметт склоняет свою самоуверенную голову набок и изучает меня, его серые глаза оценивающе скользят от моих взъерошенных волос до самых стоптанных кроссовок.

— Когда ты начал появляться у них дома, я понял, что твое лицо мне знакомо. Но я никак не мог вспомнить откуда, и это сводило меня с ума. — Он замолкает, словно это великое откровение.

Класс. Это идеально отвечает на мой вопрос.

Я моргаю, глядя на него и ожидая, пока из его тонких губ польются дальнейшие объяснения.

Эмметт прислоняется спиной к виниловому сайдингу, упирая руки в бока и поджимая пальцы.

— «Фиркин».

Я не до конца уверен, должно ли это быть загадкой, или он думает, что я читаю мысли, но пазл пока не складывается. Я щурюсь. «Фиркин» — это ресторан, где когда-то работала Катрина… но при чем тут это?

А он, блядь, просто стоит и ухмыляется мне.

— Ты не сфинкс, Эмметт. Объясняй.

— Твоя бывшая жена была там официанткой.

Ни хрена себе открытие.

— У них с Джози было кое-что общее, — продолжает он. — Помимо тебя и Бена.

Мой рот приоткрывается, но я не издаю ни звука. Уверен, я выгляжу совершенно сбитым с толку и в то же время немного злым от осознания того, как много у меня общего с Бенджамином Грантом.

Ухмылка на лице этого самодовольного ублюдка становится все шире.

— Я был постоянным клиентом «Фиркина» на протяжении восьми лет. Раньше заходил туда выпить после работы каждый четверг. Потом — по вторникам и четвергам. А потом — по вторникам, четвергам и пят…

— Твою мать, я понял… блядь.

— Так вот, — продолжает он. — Там была одна горячая блондиночка-официантка, из-за которой я возвращался снова и снова; никак не мог выбросить ее из головы. Даже сводил ее на пару свиданий. А потом в один прекрасный день мне пришла в голову потрясающая идея взять с собой моего друга Бена. К сожалению, моя маленькая блондинка ему тоже приглянулась.

Мои мысли путаются в попытках осмыслить то, что он говорит. Катрина проработала в «Фиркине» меньше года, прежде чем уехала из города. Она не была там восемь л…

Погодите, Эмметт хочет сказать, что у него тоже что-то было с Катриной? О чем он сейчас вообще говорит?

Я тру лоб.

— Черт возьми, просто скажи, что имеешь в виду, и проваливай уже.

— Вау, — невозмутимо произносит он. — С тобой не соскучишься. Джози работала в «Фиркине» после аварии своего первого мужа.

Джози? Я поднимаю голову и смотрю на него с отвисшей челюстью. Меньше всего мне хочется доставлять ему удовольствие видеть мое удивление, но…

— Что?

— О да… давным-давно. Задолго до того, как нога Катрины вообще ступила туда. Она была такой грустной малышкой, бедная девочка. Пыталась в одиночку тянуть новорожденного ребенка. Ни семьи. Ни денег. И такая же красотка, как и сейчас. Никогда не мог устоять перед таким типажом. — Его тон настолько снисходительный, блядь, несмотря на его заявления о непреодолимом влечении к ней. Мне приходится сжать кулаки, чтобы не вырубить его прямо здесь, на моем дворике. — Она была вся такая зацикленная на покойном муже, знаешь ли. Мне пришлось добиваться ее целую вечность, прежде чем она наконец согласилась пойти со мной на свидание. А потом я как-то привел с собой Бена, и он сразу же увел ее у меня.

— С чем ты так и не смирился, потому что заметил ее первым, — сухо констатирую я.

— Именно. — Он рассекает пальцем воздух. — Видишь, ты все понимаешь.

Вау, этот парень — тот еще кадр.

— Но я позаботился о том, чтобы оставаться в ее жизни. Не мог позволить ей забыть обо мне, на случай, если с Беном ничего не выйдет, сам понимаешь. А потом, несколько лет назад, удача улыбнулась мне в лице Катрины. — Он подмигивает мне, и я сжимаю кулаки еще сильнее. — Я видел, как Бен начал смотреть на нее, когда она нас обслуживала. Оказывается, у моего старого друга слабость к хорошеньким блондинкам-официанткам, недовольным своей жизнью. — Он замечает мой свирепый взгляд и усмехается. — Потом она тоже начала с ним заигрывать. Было очевидно, что она слегка запала на Бена, и я понял, что она станет моим билетом к возвращению Джози.

Матерь божья, этот парень — чертов социопат.

— Ты использовал мою жену, чтобы попытаться разрушить брак другого мужчины… потому что тебе нравилась его жена? — недоверчиво восклицаю я.

— Эй, нельзя винить парня за то, что он пользуется тем, что само идет в руки.

— Ты просто невероятен. — Я все еще в оцепенении смотрю на него; я даже не могу осмыслить подобную наглость.

— Я не сдаюсь без боя, — говорит он так, словно это добродетель.

— Она вышла за него замуж, Эмметт. Все было кончено. Она была недоступна.

Он опускает подбородок и свирепо смотрит в ответ, поднося руку к уху, изображая телефонную трубку.

— Эй, кто бы говорил.

От гнева у меня закипает кровь, и я качаю головой. Мне бы следовало быть умнее и вообще не вступать с ним в этот разговор, но по какой-то причине я продолжаю.

— Справедливости ради, — продолжает он, — я почти ничего не делал, кроме как узнавал, когда у Катрины смены, и следил за тем, чтобы мы садились за ее столики. Потом мне оставалось только откинуться на спинку стула и запастись терпением. Об остальном они позаботились сами.

Я сглатываю подступивший к горлу ком, он обжигает сильнее, чем мне бы хотелось. Мне нужно, чтобы этот мудак перешел к сути и убрался отсюда, пока он не вывел меня из себя окончательно.

— Это довольно странная история, Эмметт. Но какое, черт возьми, отношение все это имеет к тому, откуда ты меня знаешь?

— Ты частенько навещал Катрину в ресторане, — пожимает он плечами. — Я заметил это еще тогда, потому что глаз не спускал с нее и Бена. Знаешь, я чертовски наблюдательный парень, особенно когда ищу выгоду — это делает меня чертовски хорошим адвокатом — и я видел, как ты на нее смотрел, такой влюбленный. В твоих глазах разве что маленькие мультяшные сердечки не прыгали… — Эмметт вздыхает, пытаясь изобразить мечтательность, но выглядит при этом как кусок дерьма. — И я видел то, чего ты в упор не замечал — что она отшивала тебя, отстранялась, когда ты к ней прикасался, и не сводила глаз с Бена.

Мои глаза закрываются, когда желчь подступает к горлу.

Я покончил с этим. Я пережил это. Все в прошлом.

— Как бы то ни было, — язвительно бросает Эмметт, хлопая себя по бедрам. — Бен никогда тебя не замечал, потому что он самый невнимательный идиот на планете. — Эмметт жалко хихикает, а затем заканчивает: — Но флирт между ним и Катриной становился все откровеннее, и вскоре я заметил, что Бен стал ходить туда каждый день, когда она работала, независимо от того, шел я с ним или нет. И тогда я понял, что это лишь вопрос времени.

Мои губы нервно дергаются, но я ничего не говорю.

— Вскоре мое терпение окупилось, и стало очевидно, что там происходит нечто большее, чем просто флирт. — Он поводит плечом с самодовольной ухмылкой. — Поэтому я стал ждать, когда брак Бена развалится, рассудив, что Джози понадобится жилетка для слез, когда она узнает, что у ее мужа роман, а у меня как раз есть пара очень крепких плеч.

— Но этого не произошло, — заканчиваю я за него. — Он так и не ушел от нее.

— Можешь представить мое разочарование… — Эмметт театрально вздыхает. — Я был так близко, что почти чувствовал вкус победы. Но я решил, что в конце концов это все равно случится. Либо она узнает о Катрине, либо он найдет какую-нибудь другую милашку-блондинку из обслуги, чтобы потрахаться. Это в его стиле.

— Удивлен, что ты просто не рассказал Джози все сам.

— Я думал об этом, — говорит он, склонив голову. — Но стукачей никто не любит. К тому же Бен бы понял, что это я на него настучал, а мне совершенно не хотелось, чтобы он превратил мою жизнь в ад. Мне ведь еще работать с ним, сам понимаешь.

Вау. Я качаю головой из стороны в сторону, не веря своим ушам.

— То есть… ты хочешь сказать, что подстроил интрижку моей жены? Просто чтобы попытаться залезть к Джози под юбку? — Кровь стучит в висках быстро — слишком быстро. Я задумываюсь, не стоит ли мне начать беспокоиться.

— Это и есть твой главный вывод? — удивляется он, закатывая глаза, как подросток. — Нет, Кэмпбелл, я ничего не подстраивал. Я увидел свою выгоду, убедился, что все звезды сошлись как надо, а потом просто откинулся в кресле и наблюдал.

— Это, блядь, именно то, что я имею в ви… к черту, забудь. — Мне нужно перестать его поощрять.

— Скажу честно, поначалу я никак не мог сообразить, почему твое лицо мне знакомо, — произносит Эмметт, почесывая затылок. — А потом увидел тебя с дочкой на День благодарения, и пазл сложился. Раньше ты иногда брал ее с собой в ресторан. Ну, я и навел кое-какие справки, как и подобает хорошему адвокату. — Он одаривает меня лучезарной ухмылкой, словно я должен быть впечатлен.

Абсолютно.

— Знаешь, это какое-то изощренное дерьмо. Ты больной ублюдок.

Эмметт громко шмыгает носом и пожимает плечами.

— Рыбак рыбака видит издалека.

Я вздрагиваю. Смысл сказанного не ускользает от меня, и, думаю, именно это ранит больше всего. Неужели я правда ничем не лучше этого парня? Было ли мое больное, изощренное дерьмо хоть в чем-то лучше его? Сглотнув, я судорожно выдыхаю.

— Я действовал от боли. Из-за разбитого сердца. А ты сделал это просто потому, что захотел то, что принадлежало другому.

Это жалкое оправдание, я и сам это знаю, и он тут же ловит меня на слове.

Эмметт снова поднимает палец, грозя им мне в лицо.

— Не пытайся притворяться, что ты лучше меня, Кэмпбелл. И не пытайся скрыть тот факт, что тебе нравилось это делать. Преследовать Джози, соблазнять ее, мечтать о дне, когда ты отомстишь Бенджамину Гранту. — Он возмущенно фыркает. — Бьюсь об заклад, ты кончал от одной этой мысли.

— Все было совсем не так, — качаю я головой.

Он немного смягчается, надувая щеки и с шумом выпуская воздух.

— Слушай, приятель. Я пришел сюда не языком чесать, как бы сильно мне ни нравилось сближаться на почве наших общих интересов. — Эмметт подмигивает, прежде чем его лицо каменеет. — Я просто пришел сказать, что тебе нужно держаться подальше от Джози. Ты явно ей не пара.

Я стою тихо и неподвижно, мои ноги приросли к земле, словно подошвы кроссовок приклеили суперклеем. Я изо всех сил стараюсь не впускать в себя его слова, не давать им подпитки. Он просто пытается залезть мне под кожу, и я не могу позволить ему выиграть — и все же чувствую, как эти слова просачиваются в мои трещины и изъяны, пачкая медленно заживающие раны. Я чувствую, как они зарываются вглубь… потому что в глубине души я не считаю, что он неправ.

— Ой, да брось, — говорит он. — Не будь эгоистом. Ты и так уже заставил ее пройти через многое, она этого не заслуживает.

Я стискиваю зубы.

— И чего же она заслуживает? Тебя?

— Ха. — Эмметт проводит рукой по щеке, почесывая короткую щетину, отросшую к вечеру. — По крайней мере, кого-то лучше тебя. — Он замолкает, засовывает руки в карманы и, слегка усмехнувшись, наклоняется вперед. — Наверное, и лучше меня тоже. Но у тебя был свой шанс… и почему-то мне кажется, что ты из тех, кто предпочитает поступать благородно, да? Уйти, пока не сделал ей еще больнее.

Я остаюсь стоять на своем внутреннем дворике, не в силах вымолвить ни слова, разрываясь между желанием врезать ему и согласиться с ним, когда Эмметт разворачивается на каблуках и поворачивается ко мне спиной.

— Поступи правильно, Эван. — Затем добавляет, насвистывая на ходу: — В кои-то веки.

33<image l:href="#3"/>

Я на кухне, когда Джози стучит в дверь.

Я слышу, как она зовет меня по имени, и бегу к входной двери, чтобы открыть. Я оставил дверь незапертой и отправил ей сообщение с просьбой войти и найти меня в душе, если ей интересно, но я снова включил холодную воду, на этот раз чтобы немного остыть после визита Эмметта, и вышел через две минуты.

Потому что, к черту холодный душ.

Она едва успевает переступить порог кухни, как я набрасываюсь на нее. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но я не хочу разговаривать прямо сейчас. Я хочу показать ей, что именно я чувствую. Мои руки скользят по ее телу, и, прежде чем наши губы встречаются, я шепчу: — Это может подождать?

Она отвечает, сокращая расстояние между нами и впиваясь в меня поцелуем.

Слава, блядь, богу.

Вскоре ее руки уже под моей футболкой, скользят по мышцам на груди, но когда я пытаюсь расстегнуть ее джинсы, она накрывает мою руку своей.

— Эван, я… — Ее губы припухли от моих поцелуев, щеки раскраснелись; я уверен, что она хочет меня, но в ее глазах читается неуверенность. Это напоминает мне о ее сообщении, в котором говорилось, что нам нужно поговорить.

Не буду лгать, я очень надеялся, что это был скрытый намек.

Я наклоняюсь к ней и прикусываю мочку уха, просто чтобы услышать ее вздох.

— Я хочу тебя, — произношу я низким и тихим голосом. — Можно мне взять тебя? А потом мы поговорим.

Она издает какой-то звук — трудно разобрать, что именно, — но в нем слышится отчаяние. Ее глаза вспыхивают, она тянет меня за плечи, и я подаюсь. Джози пятится, целуя меня с каждым шагом, и, заметив краем глаза кухонный стол, я перехватываю инициативу. Она удивленно ахает, когда я разворачиваю ее. Не успевает она и глазом моргнуть, как я ставлю ее лицом к столу, прижимаю бедрами к краю, а своим пахом упираюсь в ее ягодицы.

Если бы я уже не сказал ей, что собираюсь взять ее, сейчас бы не осталось никаких сомнений. Я наматываю ее волосы на кулак, оттягивая ее голову назад, пока она не упирается мне в плечо.

— Да? — шепчу я, едва касаясь губами ее шеи.

Ее грудь вздымается, и она всхлипывает:

— Да.

Я даже не даю ей времени сделать вдох и тут же перехожу к делу.

Я расстегиваю пуговицу на ее джинсах одной рукой, а другую кладу ей между лопаток, прижимая ее грудью к столешнице. Она издает сдавленный стон и вцепляется пальцами в край стола, словно точно знает, что сейчас произойдет… словно готовится к тому, что ее будут жестко трахать.

Умная девочка.

Я наклоняюсь ровно настолько, чтобы стянуть с нее джинсы и трусики, радуясь, что она сняла обувь в прихожей, поэтому я могу полностью освободить ее от одежды и широко раздвинуть ее ноги.

— Черт, со спины ты просто прекрасна, — стону я, расстегивая молнию на своих брюках, чтобы освободить член.

— Только со спины? — Джози приподнимается ровно настолько, чтобы лукаво усмехнуться через плечо, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы с силой шлепнуть ее по заднице. Я наслаждаюсь ее визгом и тем, как ее кожа мгновенно розовеет, повторяя очертания моей ладони. Блядь, я мог бы к этому привыкнуть.

Я мог бы стать зависимым от этого.

— Ну-ну, — отчитываю я ее, уже мысленно подсчитывая, над сколькими предметами мебели в моем доме мне стоит ее нагнуть. — Я разве говорил, что тебе можно двигаться?

Она призывно виляет передо мной попкой. Я уже возбужден и готов, поэтому, проведя пальцами между ее ног и убедившись, что она вся мокрая, я не теряю времени. Направляя себя одной рукой, я провожу другой по ее спине, пока она не упирается в поясницу, и вхожу в нее.

— Ах, — стонем мы одновременно, и когда Джози добавляет мольбу: — Трахни… Трахни меня, Эван, — я, блядь, полностью теряю контроль и делаю так, как она велит.

Я срываюсь с цепи.

Положив руки ей на плечи, пока она все еще вцепляется в край стола, я нависаю над ней и вколачиваюсь в нее, жестко и быстро, словно мы мчимся к финишной черте…

И, полагаю, так оно и есть.

Она подается мне навстречу, подстраиваясь под мой ритм, наши хрипы, стоны и тяжелое дыхание наполняют кухню, пока все воспоминания в этой комнате не меркнут по сравнению с женщиной, кричащей от оргазма на моем кухонном столе.

Ее мышцы сжимают мой член, как тиски, а с губ срываются прерывистые звуки моего имени в такт моим толчкам. Я чувствую, как нарастает давление, ноющая потребность достичь пика, и я увеличиваю темп, пока мне не начинает казаться, что я бегу спринт, направляясь к краю обрыва, и падаю вслед за ней. Наши пальцы сплетаются, мы держимся друг за друга, а потом мы падаем, падаем…

…падаем.

Кажется, что каждая мышца в моем теле напрягается, когда я мелкими толчками подаюсь ей навстречу, а мой член делает то же самое внутри нее, изливаясь.

А затем я обмякаю, наваливаясь на нее сверху.

Чувствуя облегчение.

Спустя мгновение Джози шевелится подо мной, прижавшись щекой к деревянному столу. И хотя мое тело жаждет просто остаться здесь и наслаждаться ею вечно, та часть моего мозга, которая еще способна отдавать себе отчет в базовых потребностях, подсказывает, что нужно дать Джози отдышаться. Поэтому, быстро поцеловав ее, я поднимаюсь и отодвигаюсь от нее. Мой член немного грустит, покидая ее жар, но я напоминаю себе, что это только начало… что я буду брать ее при любой возможности.

Я снова поражаюсь тому, что она вообще здесь. Джози поднимается вслед за мной, едва дыша, и я заключаю ее в объятия, прижимаясь губами к ее лбу, пока мы приходим в себя.

Когда первоначальная эйфория начинает рассеиваться, меня переполняет благодарность.

— Спасибо, — говорю я ей.

Она приподнимает подбородок, глядя мне в глаза, и некоторое время молчит, изучая их. Я уверен, что все, что она видит, — это правда, потому что мне больше нечего ей дать.

Она на мгновение напрягается, затем на ее губах появляется кривая улыбка.

— Ты благодаришь меня за секс?

Я знаю, что она понимает — дело в большем, но все равно отвечаю:

— Я благодарю тебя за… за все.

Это такой простой способ объяснить то, что я чувствую, но сейчас это все, что у я могу сказать.

Ее улыбка угасает, и мы просто смотрим друг на друга еще минуту. Джози выглядит задумчивой, возможно, растерянной. В этих глазах цвета бурбона столько мыслей, столько невысказанных слов.

Я даю себе клятву, что однажды узнаю их все.

Однажды я постигну все чудеса и тайны этой женщины.

Однажды я найду лучший способ выразить, насколько я благодарен за все, чем она является… нежели хлипкое «спасибо».

Наконец она прерывисто вздыхает, приподнимается на цыпочки и касается моих губ своими, вздыхая. Это не вздох облегчения и не счастливый вздох — он какой-то напряженный. Почти болезненный.

Она отстраняется и наклоняется, чтобы поднять джинсы и нижнее белье, прежде чем я успеваю как следует все рассмотреть, а затем кивает в сторону ванной, извиняясь. Я пользуюсь моментом, чтобы достать из холодильника закуски и две бутылки воды, а затем иду в гостиную.

Я улыбаюсь про себя, слушая, как она суетится в моей ванной.

Благодарный. Я только об этом и думаю, снова и снова. Я чертовски благодарен.

Когда она возвращается через несколько минут, я жду ее на диване, разложив на журнальном столике скудное угощение. Она садится, но не придвигается ко мне вплотную, как я ожидал, а вместо этого сохраняет дистанцию между нами и разворачивается ко мне всем телом. Соприкасаются только наши колени.

Должно быть, она готова перейти к делу.

Атмосфера меняется: на смену голоду и отчаянию приходит какая-то внутренняя тяжесть, которая заполняет все пространство.

— Думаю, мне нужно многое сказать, — говорю я, делая глубокий вдох и гадая, смогу ли выразить все это словами.

Мои чувства, мои сожаления, мои надежды… моя любовь.

Черт… любовь.

Я едва не давлюсь этим вдохом.

— Мне тоже нужно о многом сказать. — В ее глазах такая пронзительная глубина, что я не могу до конца ее понять, но от этого мое сердце сжимается. Джози теребит подол своей блузки, выдавливая из себя легкую улыбку. — Но сначала я хочу узнать все о твоем сыне.

Упоминание о ребенке, которого, как я думал, я потерял, вызывает у меня улыбку, и я делаю еще один вдох, рассказывая ей о том, что она пропустила, — обходя стороной то, как именно я все узнал, поскольку имя Бенджамина все еще остается негласным табу в этой комнате.

Суть в том, что у меня не только есть чудо-дочь, но теперь у меня два чуда… об одном из которых я даже не подозревал. И хотя мы с Катриной еще не уладили все детали, у меня наконец-то появится возможность узнать моего сына.

Меня переполняют волнение и радость, и слова вырываются прежде, чем я успеваю их обдумать.

— Не могу дождаться, когда ты познакомишься с ним поближе.

Когда ее улыбка меркнет, я замираю.

В груди все сжимается от осознания. Сердце падает еще на одну ступеньку.

Джози качает головой, ее глаза блестят от слез, и меня вдруг поражает мысль, насколько самонадеянным я был.

Она молчит, сложив руки на коленях, ее колени все еще прижимаются к моим, словно ее телу необходимо касаться меня, но это максимум того, что она может себе позволить.

— Джози… — шепчу я.

Не говори этого. Не говори этого.

Но ей и не нужно этого говорить… Я уже знаю.

Я знаю, к чему все идет.

Я знаю, что все кончено.

«Пожалуйста, не надо», — умоляет мой разум. Но даже когда я думаю об этом, желаю этого, молю об этом… я знаю, что не имею права просить ее остаться.

Я ее не заслуживаю.

Я всегда это знал. Несмотря на всю мою ложь, обман и притворство, это всегда было очевидной правдой.

Наконец Джози откашливается, сдерживая слезы, застилающие ее глаза.

— Я рада, что мы сделали это, Эван, правда… вчера и сегодня. Я действительно рада. — Она сжимает руки на коленях, а я изо всех сил стараюсь не расклеиться у нее на глазах, предчувствуя, что сейчас последует «но».

«Я не заслуживаю ее, — повторяю я про себя. — Я не заслуживаю ее, я не заслуживаю ее». — И прежде чем она успевает сказать хоть слово, я выпаливаю это в тишину гостиной:

— Я не заслуживаю тебя.

Она высовывает кончик языка, чтобы смочить губы, собираясь с мыслями.

— Дело не в этом, — мягко произносит она, и я не могу удержаться от спора.

— В этом, Джози… — Я наклоняюсь вперед, чтобы взять ее сцепленные ладони в свои, и она разжимает пальцы, чтобы схватиться за меня, качая головой. Но мне нужно, чтобы она меня услышала. — Я так благодарен за все, что ты мне дала, несмотря на все то дерьмо, что я натворил. И если бы тебя там не было, когда Саммер… — Я давлюсь словами, не в силах заставить себя слишком глубоко задумываться о событиях последних нескольких дней. — Я знаю, что сделал поспешные выводы… Я знаю…

— Эван, просто дай мне закончить, — перебивает Джози, и это к лучшему, потому что я мог бы просидеть здесь, пресмыкаясь перед ней, до следующей недели и даже не начать искупать свою вину. — Мы могли бы вечно рассуждать о том, что люди получают по заслугам, но я правда не думаю, что жизнь работает именно так. Я тоже не без греха — я связалась с тобой, будучи замужем за Беном. Я делала свой собственный выбор, которым не горжусь.

Я открываю рот, чтобы сказать ей, что я обманул ее, что она ни в чем не виновата, что я не позволю ей винить себя…

Но она подается вперед, останавливая меня: одна ее ладонь ложится мне на щеку, а вторая все еще покоится в моих руках.

— Это бессмысленно, и я не собираюсь сидеть здесь и пытаться делить вину. Я просто пыталась сказать, что я хотела этого — того, что между нами здесь было, — наконец-то побыть вместе. Я взяла это для себя, даже зная, насколько у нас все сложно. Даже зная… — Она делает резкий вдох, запинаясь.

— Что это не может продолжаться.

Разрушительная тишина проникает в нас, когда я произношу эти слова вместо нее.

Джози едва сдерживает слезы. Это решение ранит ее так же сильно, как и меня.

Я опускаю взгляд на свои руки, лежащие у нее на коленях, прикусывая щеку изнутри.

— Я знаю, что ты мне сейчас не доверяешь. Я знаю, что не заслужил этого.

Я знаю. Я все понимаю. Осознаю.

Но еще я это ненавижу.

Мое сердце колотится, пока я проглатываю эмоции. Пока меня захлестывает разочарование. Пока я пытаюсь не позволить ненависти к самому себе снова заползти мне в душу.

Ее рука перемещается на мою челюсть, дрожащая и неуверенная, заставляя меня посмотреть на нее.

— Я хотела быть с тобой вот так, Эван. Мне нужно было узнать, каково это, поэтому я позволила себе это, я позволила себе заполучить тебя… и, может быть, это было эгоистично с моей стороны, но я ни о чем не жалею, — говорит она. — Не могу жалеть.

— Но на этом все заканчивается, — шепчу я в ответ. Это все, что я могу выдавить сквозь душевную боль, комом вставшую в горле. Я не имею права уговаривать ее на большее, чем она готова дать.

Я отказался от этого права в тот самый момент, когда поддался жажде мести.

— Если бы дело было только в прощении, я бы сказала, что над этим мы могли бы поработать, — продолжает Джози, очерчивая линию моей челюсти кончиком пальца. — Но дело не только в том, что ты сделал, и даже не в том, как все это началось. Я много думала последние несколько недель… — Она сжимает мою руку. — И я поняла, что, возможно, была не до конца честна с собой.

Убрав ее ладонь от своего лица, я сплетаю ее пальцы со своими, ожидая, пока она соберется с мыслями.

Джози кусает губу, делает глубокий вдох, а затем выдыхает.

— Дело не только в тебе, Эван. Дело во мне… Я потеряла себя очень давно и думала, что, возможно, ты станешь ответом, моим путем назад, к той девушке, которой я когда-то была, но это нечестно по отношению к тебе, — говорит она.

Я подавляю недоверчивый смешок, прежде чем он успевает вырваться наружу. В каком это смысле она несправедлива? Но я этого не произношу… Не произношу, потому что Джози смотрит на наши руки, погрузившись в свои мысли, а когда поднимает глаза на меня, они полны слез.

— Мне нужно вернуть свою силу.

Я киваю, нахмурившись, не понимая, к чему она клонит.

— Отчасти поэтому я и не связалась с тобой с самого начала, когда ушла от Бена, — продолжает она. — После смерти Адама я была такой разбитой, такой потерянной… потом появился Бен, полный сладких обещаний и надежд на лучшее будущее. Для моей дочери… для Оливии. Я думала, что смогу полюбить его. И, может быть, в какой-то момент так и было, я не знаю, но… — Слеза скатывается по ее раскрасневшейся щеке. — Он никогда не был Адамом. Он никогда не заставлял меня чувствовать то, что я чувствовала с Адамом.

Я сглатываю. И жду.

— А потом появился ты.

Мое сердце сжимается, словно его стиснул кулак.

А потом появился я.

Лжец. Манипулятор.

Гребаная кувалда.

Джози смахивает очередную слезу.

— Ты заставил меня что-то почувствовать, Эван. Ты заставил меня почувствовать… всё. Точно так же, как я чувствовала, когда была с Адамом. И когда правда выплыла наружу, когда ты признался в своем плане — в своем обмане, — я просто…

— Я сломал тебя. Я сломал тебя, Джози. Мне так жаль… — Я прижимаюсь своим лбом к ее лбу, мое горло саднит от раскаяния. Я едва не давлюсь им.

— В том-то и дело. — Она качает головой сквозь новую волну слез. — Ты не ломал меня. Я так и не была собрана воедино.

Я отодвигаюсь немного назад, вглядываясь в ее глаза. Читая ее эмоции. Пытаясь понять.

Она закусывает губу, колеблясь.

— Я навещала сестру после того, как все случилось. После тебя… — Ее взгляд поднимается к моему. — Я была в ужасном состоянии. Потерянная, сбитая с толку… ни в чем не уверенная. Кэрри сказала мне, что я должна подумать о двух вещах. Первое — поверила ли я тебе? Был ли ты искренен, когда говорил, что все изменилось, что ты по-настоящему влюбился в меня в процессе?

— Джози, клянусь богом, я…

— Ответ был «да».

Меня охватывает облегчение. Наши взгляды крепко сплетаются.

Какая вторая вещь?

— Второе… — выдыхает она, и ее голос срывается. — Было ли этого достаточно?

Мы оба замолкаем, осмысливая вопрос. Мы смотрим друг на друга, и наши сердца бешено колотятся от тысячи разных чувств. Я поднимаю руку и обнимаю ее за талию. Момент поразительный, и я не думаю, что когда-нибудь его забуду. Он врежется в мою память так же, как Джози Беннетт въелась в каждую клеточку моего тела. Я слышу, как на кухне за нашими спинами гудит и вибрирует холодильник. Снаружи дует резкий ветер, ставни дребезжат. Моя рука лежит на ее бедре, прямо под рубашкой, и я остро ощущаю прикосновение ее кожи к мозолистым подушечкам моих пальцев, то, как мой большой палец вычерчивает плавные узоры на ее нежной коже.

Этого недостаточно.

Джози пододвигается ко мне, и я не могу удержаться, чтобы не притянуть ее еще ближе. Но она останавливается, не давая мне обнять ее, и теперь наши головы склонены друг к другу, лбы почти соприкасаются, когда она смотрит на меня сквозь ресницы, на которых блестят слезы.

— Меня недостаточно, Эван. — Ее голос срывается, но она не позволяет этому остановить ее; она продирается сквозь надломленность, пока слезы начинают свободно струиться по ее щекам. — Меня недостаточно — пока что. Я не стойкая; я не создана для этого, для того, что есть между нами. Это слишком тяжело, — произносит она, высвобождая одну руку из моей и кладя ее мне на грудь. — Мне нужно прийти в себя, найти себя, стать настолько сильной, насколько это возможно для моей дочери… и мне нужно сделать это в одиночку. Мне нужно исцелиться, иначе я никогда не смогу полностью тебе доверять. У нас ничего не получится. Мы никогда…

— Не станем свободными, — шепчу я. Сила воли, которая у нее была, похоже, иссякла, и, опустив плечи, она прислоняется ко мне, и на несколько секунд мы соприкасаемся лбами. А потом она всхлипывает, и я все-таки притягиваю ее к себе. — Все хорошо, — бормочу я ей в волосы. — Я понимаю.

И на этот раз я действительно понимаю.

В конце концов Джози отстраняется, и, пока мы смотрим друг другу в глаза, я запоминаю изгиб ее носа и изящную линию челюсти.

— Я счастлива, когда я с тобой, — шмыгает она носом, и в ее улыбке все еще кроется больше печали, чем мне хотелось бы видеть. — Пожалуйста, знай это. Ты правда сделал меня счастливой.

Но этого недостаточно.

Мои внутренности сжимаются, пока я перевариваю ее слова. В них есть правда — я слышу это. Чувствую это. Там есть счастье, смешанное с миллионом других вещей. Счастье, привязанность и, может быть, даже любовь. Я должен верить, что хоть что-то из этого предназначено мне.

Но от других чувств, которыми пронизаны ее слова, — раскаяние, печаль, ненависть к себе — у меня сжимается сердце. Я прекрасно знаю, каково это.

«Я был готов к этому, — напоминаю я себе. — Я был готов уйти».

Я снова прижимаюсь лбом к ее лбу, обхватываю рукой ее шею и сжимаю затылок. В груди разливается глубокая, пронзительная боль, которая вырывается наружу, когда я пытаюсь сдержать слезы. В горле першит и жжет. Я закрываю глаза, и из меня вырывается какой-то звук — то ли крик, то ли вздох, то ли сдавленное рыдание… но мне кажется, что это прощание.

Теперь все это не передать словами; это жалкие мелочи, которые никогда не смогут воздать нам должное, поэтому я даже не пытаюсь их подобрать.

Джози наклоняется и прижимается губами к моим губам, словно исполняя лебединую песню. Я приоткрываю рот, впуская ее, впуская в последний раз, и мы оба тонем в нашей душевной боли, в нашем горе и в нашем последнем прощании. Поцелуй медленный, очень медленный, как будто мы можем остановить время, как будто мы можем вернуться в прошлое, как будто мы можем исправить все, что натворили, и начать все сначала. Нам так хорошо вместе.

Нам могло бы быть так хорошо вместе.

Но уже слишком поздно.

Поэтому вместо всего этого я просто целую ее…

И целую ее…

И целую.

И когда мы наконец отстраняемся друг от друга, запыхавшиеся и в слезах, я обнимаю ее еще крепче.

Прежде чем встать и уйти, Джози протягивает руку и достает из продолговатой вазы розу на длинном стебле, стараясь не уколоться о шипы. Это один из множества букетов, доставленных для Саммер за последние несколько дней. Джози разглядывает цветок, ее взгляд скользит по тонкому стеблю, колючим шипам и кроваво-красным лепесткам. По ее щекам все еще текут слезы, она грустно прощается и смотрит на меня.

Я делаю прерывистый вдох и спрашиваю:

— Делают ли шипы розу менее прекрасной?

Мои прежние слова эхом отдаются в наших сердцах, просачиваясь в них, как мучительная скорбь. Я беру руку Джози в свою, целую ее и говорю себе: «Так правильно, так правильно, так правильно». Все должно быть именно так.

Я крепко зажмуриваюсь и отпускаю ее руку еще до того, как ответ срывается с ее губ.

Я отпускаю ее.

— Нет, — шепчет она, возвращая розу обратно в вазу. — Но из-за них ее сложнее удержать.

34<image l:href="#3"/>

Один год спустя

— Мейсон!

Мой малыш вырывается из моих рук и убегает от меня, уворачиваясь от моих попыток поймать его, пока я бегу за ним по тротуарам в центре Либертивилла. Клянусь богом, этот ребенок планировал свой побег с той самой минуты, как похлопал своими невероятно длинными ресницами, выпрашивая поилку — это была настоящая уловка. Способ отвлечь меня, пока я, как идиот, рылся в сумке с подгузниками в поисках его яблочного сока.

Он точно знал, что делает.

Маленький мошенник.

Мне приходится ускорить шаг. Я начинаю с быстрой ходьбы, почти не потея. Всем своим видом я так и кричу: «Ха! Я справлюсь. Я вот-вот поймаю своего ребенка. В любую минуту. Я полностью контролирую ситуацию». Я даже киваю и улыбаюсь проходящей мимо женщине с детской коляской, излучая непоколебимую уверенность отца-одиночки.

Никакой спешки… все под контролем.

Я двигаюсь немного быстрее, когда он начинает набирать скорость. Как, черт возьми, он набирает скорость? Мои ноги в тысячу раз длиннее его.

Я начинаю потеть, совсем чуть-чуть, по мере того как ускоряю шаг.

Да, теперь я бегу. Страх очевиден. Любой прохожий поймет правду: мой двухлетний сын одержал надо мной победу.

Все ни черта не под контролем.

— Мейсон, стой! — кричу я, когда он направляется к оживленному перекрестку. Кажется, от моих криков он бежит только быстрее.

И, блядь, он действительно быстрый. Я думал, что нахожусь в довольно хорошей форме — каждый день тренируюсь, принимаю витамины и ем зеленые овощи, но только когда Саммер смотрит. Я активный, здоровый мужчина, который совершенно точно должен быть в состоянии догнать крошечного, неуклюжего человечка в футболке с Микки Маусом, пятнами от макарон с сыром и в разных носках.

Прямо перед тем, как я успеваю схватить его за руку, Мейсон падает лицом на тротуар.

Я внутренне морщусь. А потом жду.

Один. Два. Тр…

— Уа-а-а-а!

Ох, черт. Я подхватываю бьющегося в истерике малыша на руки, осматривая обе коленки на предмет повреждений. На коленках лишь легкие царапины, поэтому я шепчу ему слова утешения и осыпаю поцелуями его шею и плечи, отчего плач сменяется хихиканьем.

Срабатывает каждый раз.

Я продолжаю подбрасывать его на руках, ожидая, пока румянец на его щеках не вернется к своему нормальному, персиковому оттенку. А потом подкупаю его сладким.

Отец года.

— Хочешь маффин, приятель? Это поможет?

Я чувствую запах кофе даже отсюда, так как мы находимся всего в нескольких шагах от кофейни за углом.

Слезы Мейсона, кажется, мгновенно высыхают при упоминании об угощении.

— Маффин!

Он пытается вырваться из моей хватки, устремив на меня свои голубые глаза с немой мольбой, но я держу крепко — я больше не поведусь на его манипуляции. Как говорится, единожды солгавший.

Но тут в заднем кармане звонит телефон, и мне приходится опустить его на землю. Мейсон пытается сбежать, но я успеваю ухватить его за футболку на спине, прежде чем он уходит слишком далеко, а другой рукой лезу в карман. Я смотрю на имя звонящего, прежде чем ответить.

Это Катрина.

Сейчас конец мая, и Саммер почти закончила учебный год — а это значит, что я нахожусь в состоянии постоянной тревоги, отсчитывая дни до того момента, когда мне нужно будет везти детей в Теннесси. Катрина звонит мне через день, чтобы убедиться, что я ничего не забыл. Она напоминала мне положить любимого плюшевого мишку Мейсона по имени Мистер Медведь по меньшей мере двадцать восемь раз.

— Привет, — отвечаю я, сжимая пухлую ручку Мейсона, пока он тянет меня вперед к дороге.

— Ты упаковал Мистера Медведя, да? Я уже спрашивала об этом?

Двадцать девять раз.

— Еще не упаковал. Он спит с ним каждую ночь, — отвечаю я в динамик.

— О боже, может, упакуешь его сейчас. На всякий случай.

— Я не забуду, Катрина.

Ее обеспокоенный вздох отчетливо слышен на другом конце провода.

— Ладно, что ж… У меня новости.

Мы с Мэйсоном заворачиваем за угол и чуть не врезаемся в двойную прогулочную коляску. Я отдергиваю его за руку, пока не появились новые травмы, которые придется лечить новыми маффинами.

— Новости? — Мое внимание рассеивается: я пытаюсь удержать Мейсона рядом с собой, что оказывается гораздо сложнее, чем кажется, и одновременно слушаю Катрину.

— Я возвращаюсь в августе.

Она завладевает всем моим вниманием.

Я замираю на месте, подхватываю ребенка одной рукой и прислоняюсь спиной к витрине магазина, чтобы осмыслить услышанное.

— Ты переезжаешь обратно в Иллинойс?

— Да, — говорит Катрина слегка дрожащим от волнения голосом, но в основном от радостного предвкушения. — Я наконец-то закончила учебу и подала заявки на несколько преподавательских вакансий в тех краях. Меня тошнит от этого расстояния, Эван. Я не хочу быть так далеко от своих малышей на такие огромные промежутки времени. — Она шумно выдыхает, словно эти слова слишком долго сидели у нее внутри. — То, что случилось с Саммер в прошлом году, действительно заставило посмотреть на вещи иначе. Сейчас у нас с тобой все гораздо лучше, и так больше продолжаться не должно. Мне нужно вернуться домой.

Я чешу затылок. Осознание того, что это последний раз, когда я буду вдали от своих детей на долгие восемь недель, ощущается так, словно с плеч свалился огромный груз.

— Черт возьми, Катрина. Это потрясающе. Поздравляю.

— Спасибо. Я получила место в одной из начальных школ в Манделайне, так что, как только я улажу здесь пару дел, я перееду и начну новую жизнь в качестве учителя. Это кажется каким-то сюрреализмом.

Я ковыряю носком ботинка трещину в тротуаре, глядя на кишащий муравейник.

Сюрреализм. Да, весь последний год определенно казался довольно сюрреалистичным. Пока Саммер шла на поправку, Катрина согласилась перевести Мейсона на тот же график посещений, что и нашу дочь, на этот год. В этом было больше всего смысла. Это казалось самым справедливым решением — чтобы брат с сестрой были вместе, а я мог наверстать упущенное время с сыном. Катрина оставалась в городе до августа, а затем вернулась в Теннесси только для того, чтобы закончить последний курс колледжа, оставив Мейсона со мной. Теперь я был отцом-одиночкой с двумя детьми. Двумя. Моя дочь и мой сын.

Это был сумасшедший год, когда я заново узнавал своего малыша и наслаждался всеми этими милыми моментами между Саммер и Мейсоном. Они просто без ума друг от друга — без ума. Мейсон ходит за сестрой хвостиком, буквально приклеившись к ее бедру, а Саммер от этого просто в восторге. Она всегда настаивает на том, чтобы переодеть его, принести ему перекус, собрать его кубики, почитать ему сказки на ночь. Она взяла на себя роль старшей сестры, как я и ожидал, и даже перевыполнила план.

Я улыбаюсь, опуская сына обратно на тротуар, но продолжаю крепко держать его за запястье. Он приседает на корточки, завороженный сотнями крошечных муравьев, разбегающихся по песчаной горке. Я тяну его вверх, и мы продолжаем наш путь к кофейне в нескольких дверях отсюда. Я присвистываю в трубку, все еще переваривая новости.

— Что ж, это определенно сделает нашу жизнь чертовски проще. Мне сказать Саммер?

— Не возражаешь, если я сама ей скажу? — спрашивает Катрина на фоне потрескивающего шума.

— Да, конечно.

Она делает паузу, а затем добавляет: — Спасибо, Эван.

Мы прощаемся и заканчиваем разговор. Я захожу в кафейню, мысли путаются. Мейсон наконец вырывается и с победным визгом бросается к стойке заказов. Мошенник. Я заказываю кофе и два маффина, отхожу в сторонку и жду, не сводя глаз с малыша, который, кажется, задумал что-то недоброе. Он смотрит на детский стульчик с малышом, у которого в руках очень красивая кружка-непроливайка с Микки Маусом. Я знаю этот взгляд. Слишком хорошо знаю. Мой маленький воришка уже планирует грандиозное ограбление. К счастью, я вовремя спохватываюсь и хватаю Мэйсона за руку, прежде чем он успевает выхватить сокровище из рук малыша. Я быстро киваю родителям в знак извинения и возвращаюсь к стойке.

Поворачиваясь, я случайно сталкиваюсь с кем-то, из-за чего человек роняет салфетки прямо мне под ноги. Дерьмо. Я инстинктивно наклоняюсь, собираю разлетевшиеся салфетки и выпрямляюсь, чтобы протянуть их.

— Прошу прощ…

Я замираю, когда мои глаза встречаются с глазами Бенджамина Гранта.

Салфетки снова летят на пол.

Кажется, дыхание покидает меня на какое-то ошеломляющее мгновение, пока совершенно другая жизнь проносится сквозь меня, подобно тайфуну.

Желваки на скулах Бенджамина на секунду дергаются, в его глазах отражается та же самая сбивающая с толку тревога, которую чувствую и я, а перед моими глазами вспыхивает до жути отчетливая картина — Саммер лежит на заднем дворе.

Это первый раз, когда я вижу этого человека лицом к лицу с той самой ночи.

Я делаю два шага назад. Мои пальцы дергаются, когда рука опускается вдоль тела, но как только первоначальный шок проходит, я делаю глубокий вдох через нос…

А затем выдыхаю, вспоминая последовавшие за этим месяцы. Напряжение в моих мышцах начинает спадать.

Благодаря своим юридическим знаниям и связям в высших кругах Бенджамин избежал более серьезных обвинений и отделался условным сроком за случайный выстрел в Саммер в состоянии алкогольного опьянения.

После этого встал вопрос о том, какой будет моя реакция — стоит ли мне выдвигать обвинения? Подавать ли в суд?

И, блядь, это было трудное решение. Чертовски трудное. На этот раз дело было не во мне и не в моем чувстве, что меня предали… дело было в моей дочери. Он выстрелил в мою девятилетнюю дочь. Она могла умереть, и это чудо, что она выжила.

Месть постучалась в мою дверь, изо всех сил стараясь снова проникнуть внутрь, нашептывая мне на ухо сладкие искушения, но я все еще жил с последствиями своих горьких уроков, и меня было не так-то легко сбить с пути. На этот раз мои глаза были открыты. Мне предстояло сделать выбор: я мог отреагировать так, как большинству показалось бы справедливым, или пойти другим путем…

Путем прощения.

Я не мог снова жить с гневом и тьмой в душе. Это был медленный яд, который разъедал меня изнутри. В тот момент я все еще пытался избавиться от него и не мог — просто не мог — позволить ему снова завладеть мной.

Даже под видом правосудия.

А потом, когда меня буквально завалили советами все, кого я знал, Бенджамин Грант взял удар на себя и сделал это решение чуточку проще.

Он взял на себя ответственность.

Он оплатил все медицинские счета Саммер и сверху добавил щедрую сумму на случай, если возникнут какие-либо осложнения или ей понадобится что-то еще.

Конечно, существовала эта коварная мелкая дрянь, которая постоянно обитает в серой зоне, — цинизм.

Цинизм тоже попытался нанести визит, намекая на то, что богатому человеку легко предложить деньги, если это избавит его от более крупных неприятностей.

Но я прогнал и его. В конечном счете эти мысли ничем не помогают. И это даже не имеет значения… конечный результат один и тот же, поэтому я решил все отпустить.

Я отпустил это.

Честно говоря, это был самый освобождающий выбор, который я когда-либо делал.

Поэтому я позволил Бенджамину Гранту раствориться в прошлом, почти не вспоминая о нем с тех пор. Часть меня ожидала, что он уедет из города и начнет все сначала там, где за ним не потянется клеймо человека, стрелявшего в маленькую девочку, но с другой стороны, адвокат защиты — это, наверное, один из немногих людей в мире, кому не нужно исчезать после подобного инцидента.

И вот он здесь — стоит передо мной, не зная, что сказать, сомневаясь, стоит ли вообще что-то говорить, и нервно теребит стаканчик с американо в правой руке. Он опускает взгляд на Мейсона, который вцепился в мою штанину и переминается с ноги на ногу. По лицу Бенджамина пробегает странное выражение, он, кажется, немного расслабляется, а тревога в его глазах сменяется чем-то более мягким. Он снова переводит взгляд на меня.

— Эван!

Услышав свое имя, я выхожу из транса. Я моргаю, поворачиваюсь и вижу свой заказ на стойке.

Опустив взгляд, я вижу, что Мейсон пытается собрать салфетки с пола, и наклоняюсь, чтобы взять его за руку и подвести к столику, на котором стоят мой кофе и маффины. Когда я оборачиваюсь, Бенджамин все еще стоит в нескольких шагах от меня, обнимая за талию экзотическую женщину с длинными черными волосами. Она что-то говорит ему, но он, кажется, погружен в свои мысли и не сводит с меня глаз.

Мейсон идет вперед, заслужив умиленный взгляд женщины, прижимающейся к боку Бенджамина. Ее взгляд скользит между нами троими, подмечая странное напряжение, и она тепло улыбается. Обратив свое внимание на меня, она интересуется: — Вы знаете друг друга?

Моя грудь сжимается.

Так много воспоминаний проносится в голове.

Так много чувств. Так много эмоций.

Предательство, ярость, месть, насилие, ненависть…

Я смотрю на Бенджамина. Бенджамин смотрит на меня.

Не знаю, откуда берутся эти слова, но я отвечаю: — Просто старые знакомые.

Глаза Бенджамина стекленеют, дыхание перехватывает от резкого вдоха. Кадык дергается на его шее, а сам он просто смотрит на меня, молчаливый и неподвижный.

А затем тень улыбки трогает его губы, и меня поражает глубокое чувство, которое невозможно было бы выразить словами.

Это… извинение.

Разрешение ситуации.

Я киваю, принимая этот жест таким, какой он есть, и предлагаю свой в ответ.

Я направляюсь к выходу и толкаю стеклянные двери, пока мой сын семенит рядом. Моя улыбка становится шире, когда в груди поселяется чувство, о нехватке которого я даже не подозревал…

Завершение.

— Хана пришла!

Вечер четверга. Саммер бросает свою тарелку с яичницей, вафлями и не подгоревшим беконом и несется к входной двери, ее распущенные волосы раскачиваются из стороны в сторону. Она засовывает свой телефон, украшенный наклейками из аниме, в задний карман — тот самый телефон, который она так выпрашивала у меня, чтобы болтать с Оливией в любое время. Я сомневался в этом решении, но, черт возьми, полагаю, это лучше, чем «Роблокс».

К черту «Роблокс». Я до сих пор его не понимаю.

У нее ограниченный доступ в интернет, поэтому она буквально использует его только для общения со своей матерью и Оливией. И я не могу сказать, что жалею об этом. Несмотря на то, что девочки не виделись вживую больше года, их связь крепка как никогда. Они постоянно переписываются и общаются по видеосвязи, устраивают виртуальные танцевальные вечеринки и обсуждают ужасные поп-группы, которые гораздо хуже моей любимой метал-музыки.

Я беру тряпку и вытираю лицо Мейсону, пока он слезает с детского стульчика и убегает, чтобы присоединиться к сестре в прихожей.

— Привет, Саммер. Привет, Мейсон, — говорит Хана, радостно приветствуя обоих детей.

Я прохожу в гостиную и машу Хане, которая закрывает дверь и снимает обувь.

— Еще раз спасибо, что пришла. Ты моя спасительница.

Она лучезарно улыбается мне и поправляет кимоно на талии.

— Ты же знаешь, мне это только в радость. Я не могу надышаться этими двумя.

Саммер ухмыляется, скользя взад-вперед по паркету в своих носках.

— Ты определенно наша любимая няня. Ну, моя любимая няня. Мейсон просто соглашается со всем, что я решу, — дразнит она. — К тому же, ты разрешаешь мне не ложиться спать допоздна и приносишь батончики с арахисовой пастой, которые я могу спрятать в своем тайнике, чтобы папа их не стянул.

Хана виновато опускает голову и расплывается в улыбке.

Я тянусь за своей кожаной курткой, лежащей на спинке дивана, и просовываю руки в рукава, посмеиваясь.

— Все, что я услышал, это время сна и то, что у меня самый лучший папа на свете. — Я подмигиваю Саммер, затем одариваю Хану благодарной улыбкой. — Я буду дома через пару часов. Еда в холодильнике, поешь.

Хана кивает.

— Спасибо.

— Кстати, поздравляю с помолвкой. Я видел пост в «Фейсбуке».

Она опускает взгляд на бриллиант на левой руке, светясь от одного его вида.

— Боже, все произошло так быстро. У меня была такая черная полоса в жизни, а потом из ниоткуда появился Джон и вытащил меня. Забавно, как это бывает, да?

Я отключаюсь на короткую секунду, поддавшись ностальгии, а затем снова смотрю на Хану с серьезным выражением лица и медленно киваю.

— За трудностями всегда следует счастье.

Сегодня здесь толпа.

Я чувствую витающую в воздухе энергию, пробираясь сквозь толпу и задевая плечами больше людей, чем могу сосчитать. Найдя укромное местечко в дальнем конце зала, где можно прислониться к свободной стене, я оглядываю помещение и людей, потягивающих коктейли в ожидании начала концерта. Я в местном баре и музыкальном клубе под названием «У Остина». Здесь полумрак, гул голосов и оживленная болтовня. Однажды мы с Логаном уже были здесь на концерте какой-то отвратительной метал-группы. Это было пять лет назад, и я почти ничего не помню о том вечере, потому что именно тогда я навсегда зарекся пить «Егермейстер».

Но эту ночь я намерен запомнить полностью.

Я подношу к губам пластиковый стаканчик с газировкой, а другую руку засовываю в карман кожаной куртки. Я никак не могу перестать ерзать, переминаться с ноги на ногу и постукивать пальцами по бедру в кармане. Не знаю, почему я так нервничаю — я не в первый раз на ее концерте. Но сегодня в воздухе витает что-то неуловимое, что-то изменилось. Больше людей, больше света, больше разговоров, больше фотографов.

Всего больше.

Это похоже на прорыв… на новый уровень.

Честно говоря, думаю, я нервничаю за нее. Собралась внушительная толпа, и мне интересно, ожидала ли она этого.

Спустя несколько мгновений на сцену выходит Джози, и меня охватывает то же чувство, что и всегда. Мурашки. Знакомый жар, покалывающий кожу. Воспоминания…

Звук ее смеха, запах ее волос, тепло ее пальцев, переплетающихся с моими. Все это ударяет мне прямо в грудь, вышибая воздух из легких на один сокрушительный удар сердца. Я делаю несколько больших глотков из стаканчика и плотнее вжимаюсь в стену, как будто она сможет поглотить меня, помочь замаскироваться и остаться незамеченным. На мне бейсболка, но здесь слишком темно, чтобы надевать солнцезащитные очки. Однажды я надел их на небольшом выступлении в кафе и поймал на себе несколько взглядов, прозрачно намекающих на то, что я пафосный мудак.

Справедливо.

Но Джози никогда меня не замечала. Думаю, это потому, что когда она поет, когда выступает, она переносится в другое место. Ее глаза закрываются, тело расслабляется, и я представляю, как ее разум уносится далеко-далеко, пока она полностью не растворяется. Растворяется в собственном голосе, в собственной неприкасаемой магии. Она становится музыкой.

Я изо всех сил стараюсь держаться в тени, потому что не намерен попадаться ей на глаза. Моя цель — не вступать в контакт. Я здесь, потому что ее музыка что-то для меня значит, и я не могу здесь не быть.

Я здесь, потому что чертовски ею горжусь.

В прошлом месяце Джози играла на небольшом фестивале, и в толпе я столкнулся с Делайлой. Поначалу все было немного напряженно, слегка неловко, но она так быстро влила в себя «Маргариту», что напряжение довольно быстро спало. Она пообещала, что не скажет Джози, что видела меня, и, насколько мне известно, она сдержала слово. Делайла была там с новым парнем, который, похоже, хорошо к ней относился. Она выглядела счастливой, и это было приятно видеть. Мы немного поболтали о жизни за прошедший год, о моих новых книгах, о Саммер и Мейсоне. Она избегала темы о Джози, что я прекрасно понимал, но я не мог удержаться и не спросить об одной вещи, которая не давала мне покоя последние двенадцать месяцев:

— Она встречается с Эмметтом?

К счастью, Делайла фыркнула и выплюнула свой напиток, успешно развеяв все мои опасения.

Я понимаю, что это не должно меня волновать, но я ни на йоту не доверяю этому парню, и, черт возьми, во мне проснулась дьявольская мелочность.

— Боже, нет, — сказала Делайла, сдерживая смех. — В смысле, он пытался. Он очень пытался. Один раз он так попытался, что вылетел из квартиры Джози со сломанным носом. С тех пор мы о нем не слышали.

Вот это моя девочка.

Я широко улыбнулся, потому что, эй, я не идеален — возможно, я испытал, а возможно, и нет, огромное удовлетворение от того, что этот скользкий хорек Эмметт получил по лицу тяжелым кулаком Джози.

Ублюдок это заслужил.

Звук гитарных струн, на которых играет Джози, разносится по всему залу и возвращает меня в реальность. Я поправляю кепку, чтобы она закрывала лоб, максимально маскируя меня. Джози сидит на табурете перед микрофоном, ее щеки раскраснелись. Ее длинные густые волосы рассыпались по плечам и переливаются всеми оттенками медового цвета. На ней белое свободное платье на тонких бретельках с пурпурным цветочным принтом.

Мне кажется, это розы.

Я не могу сдержать грустной улыбки.

Джози наклоняется к микрофону, произнося небольшую вступительную речь, пока ее медиатор скользит по струнам. Даже отсюда я вижу, что она слегка нервничает, вероятно, из-за огромного количества людей, которые столпились на танцполе и не сводят с нее глаз. Она хорошо держится, излучая уверенность, но я знаю ее достаточно хорошо, чтобы заметить ее волнение. Я чувствую, что оно смешивается с моим.

Но вот она открывает рот, чтобы запеть, и ее словно уносит куда-то, а нервы, кажется, превращаются в пыль. Она растворяется в музыке, и я растворяюсь в ней. Я растворяюсь в ее слегка хрипловатом вибрато и в том, как все ее тело исторгает слова, словно она выталкивает их из самой глубины души. Я растворяюсь в том, что она не просто исполняет музыку, не просто поет ее.

Она и есть музыка.

С каждой нотой Джози оставляет мне частичку своей души, и я знаю, что буду носить каждую из этих частичек в себе до самой смерти.

Толпа взрывается свистом и радостными криками, когда она заканчивает свою первую песню. Я бросаю пластиковый стаканчик в ближайшую урну и присоединяюсь к аплодисментам, хлопая медленно со своего места в самом конце зала. Я поправляю кепку, пока Джози объявляет следующую песню, объясняя ее смысл и делясь мелкими деталями. Детали привлекли мое внимание, как и название: «Скажи это».

Черт. Кажется, Джози написала песню обо мне.

О… нас.

Когда слова оживают, я словно переношусь на полтора года назад и с трудом удерживаюсь на ногах. Сердце бешено колотится, ладони становятся липкими, и я вытираю их о джинсы. Кажется, будто Джози поет прямо для меня… и это так и есть.

Это так и есть.

Я украдкой покурю с тобойПод осенней печальной луной.Мы шепнем о разбитых сердцах,О былом, что застыло в рубцах,И о знаках тату на телах…

Песня продолжается, и я впитываю ее так, как никогда раньше не чувствовал музыку.

Я и есть музыка.

Когда звучит последняя нота, у меня перехватывает дыхание, как будто я стал участником сокровенного разговора, в котором мне не место; как будто она впечатала свои слова прямо мне в душу. Я подавляю в себе горе, печаль и мысли о том, что могло бы быть, и едва держусь на подкашивающихся ногах. Я вижу эмоции на лице Джози, когда она берет последний аккорд, опустив голову и закрыв глаза. Все аплодируют, но я не могу заставить себя пошевелить руками.

Затем она поднимает взгляд, сканируя толпу.

Она ищет, и ищет…

Ее глаза останавливаются на мне.

Она замирает.

Если у меня и оставалось хоть немного воздуха, то сейчас его несомненно выбило из легких.

Аплодисменты стихают, но Джози, кажется, этого не замечает. Она все еще не сводит с меня глаз, ее губы слегка приоткрыты, а брови сведены в поразительном осознании.

Не знаю, смотрит ли кто-нибудь еще на меня или задается вопросом, что так отвлекло певицу. Возможно, на меня направлен прожектор, но мое внимание поглощено исключительно завораживающим взглядом Джози Беннетт.

Я снимаю кепку и запускаю пальцы в волосы, моя грудь тяжело вздымается от напряжения. Я не знаю, как справиться с этим притяжением, как разорвать эту связь, но единственное, что кажется правильным, — это уйти.

Я должен уйти.

Пока ее взгляд все еще прикован ко мне, я отступаю от стены, а то чудесное, ошеломленное выражение на ее лице остается неизменным. Я пячусь к дверям, сохраняя зрительный контакт еще мгновение, всего лишь еще одно мгновение… а затем отворачиваюсь.

И ухожу.

35<image l:href="#3"/>

Я написал книгу.

Ладно, я написал несколько книг — девять, если быть точным. С каждой новой книгой у меня появляется больше поклонников, больше преданных читателей. С каждой новой книгой я чувствую себя более финансово независимым. С каждой новой книгой я испытываю все больше воодушевления, больше решимости написать следующую.

А потом я написал эту книгу… и она перевернула мой мир.

Все мои истории что-то для меня значат — все они возвращают меня в то время, когда я их писал, в те дни, что я провел в мыслях этих персонажей, к тому, как ощущалась жизнь, когда я делил свое сознание между реальностью и вымыслом. Но ни одна из моих книг не цепляла меня так, как эта.

Когда вы пишете что-то, что находит отклик в вашей душе, что-то, что проникает глубоко внутрь и вырывает слова прямо из вас… вот тогда и происходит волшебство. Вот тогда вы понимаете, что у вас есть что-то особенное.

Именно это и произошло. Когда книга была закончена, она показалась мне… масштабной. Я решил рискнуть и после нескольких лет, в течение которых меня полностью устраивала самостоятельная публикация, обратился к агенту и заключил договор на издание книги. Теперь я официально автор, публикующийся традиционным способом.

И я оказался прав… книга выстрелила.

Внезапно она оказалась на вершинах списков бестселлеров и на всех полках в «Барнс энд Нобл».

Это было чертовски безумно.

И сегодня у меня первая крупная автограф-сессия в популярном книжном магазине в Милуоки, и за дверями выстраиваются очереди читателей, чтобы получить мою паршивую подпись.

Уф.

Вот это действительно безумно.

Я даже не до конца уверен, что все это происходит на самом деле. Может, я вижу невероятно реалистичный сон — вот только…

— Наконец-то ты достаточно знаменит, чтобы расписаться на моих сиськах.

Эмбер здесь, и она просит меня расписаться у нее на груди.

Полагаю, такое бы мне не приснилось. Наверное.

Они с Логаном пришли помочь мне накрыть стол, пока мы ждем, когда откроются двери и сотни преданных фанатов ворвутся внутрь, чтобы сунуть мне в лицо свои книги, а возможно, и сиськи. Обычно я не нервничаю — я люблю общаться с читателями, но каждый раз, когда я выглядываю в окно и вижу, как эта очередь становится все длиннее и длиннее, меня немного тошнит.

Я поворачиваюсь к Эмбер, которая листает один из моих запасных экземпляров.

— Я не могу просто расписаться на твоей руке? — спрашиваю я, доставая из коробок новые книги.

— Сиськи — это святое. Сиськи кое-что значат. — Она качает головой из стороны в сторону, лопая пузыри из жвачки и перебирая страницы своими комично длинными черными когтями.

— Они значат, что я лишусь руки, и тебе придется проводить эту автограф-сессию.

Эмбер приподнимает одну идеальную бровь.

— Логан не отрубит тебе руку. Ты его шафер на нашей свадьбе на следующей неделе. Это будет плохо смотреться на фотографиях.

Логан сидит на полу, расставив ноги, и раскладывает книги по стопкам. Он пожимает плечами, не отрываясь от своего занятия.

— Это правда. Фотограф обошелся недешево, и мама Эмбер отрубит руку уже мне, если я сделаю хоть что-то, что испортит фотографии.

Я выдыхаю, бросая стопку книг на стол.

— Я не понимаю, как мы вообще всерьез это обсуждаем.

Эмбер подмигивает мне.

— Я просто пытаюсь отвлечь тебя от очереди на улице, которая прямо сейчас огибает здание и тянется до парковки «Уолмарта». — Она поворачивает голову, пятясь назад, чтобы рассмотреть толпу по ту сторону окна. — Шучу. Она уже миновала «Уолмарт» и начинает растягиваться до «Хоум Депо».

— Боже. — Я чувствую, как мой желудок сводит судорогой, и провожу ладонью по лицу, от лба к подбородку. — Кажется, мне нужен алкоголь. Пожалуйста, скажите, что кто-то из вас принес алкоголь.

Логан достает из-за спины бутылку виски и поднимает ее вверх, все еще сосредоточенный на своих стопках. Я вздыхаю с облегчением, выхватываю бутылку и откручиваю крышку.

— Подожди, мы должны выпить за что-то, — перебивает Эмбер, вырывая бутылку у меня из рук.

— Я пас. Не нужно пить за диффузоры для эфирных масел, бесшерстных кошек или «Никелодеон».

— Все это достойные поводы, но вообще-то я собиралась выпить за тебя и твой невероятный успех, — говорит она. Эмбер широко улыбается, размахивая виски перед моим лицом.

Логан встает и толкает меня кулаком в плечо, так что я отшатываюсь, и я отвечаю ему тем же, но с удвоенной силой.

— Засранец, — смеется Логан, ловя равновесие. — За этого парня. Он круче меня, но уж точно не красивее.

Я пытаюсь ударить его снова, но он предвидит этот выпад и прячется за свою невесту. Трус.

— За Эвана, выдающегося писателя, — объявляет Эмбер, высоко поднимая бутылку над головой. — А также чертовски хорошего друга и еще более потрясающего отца.

Я пытаюсь сдержать улыбку, но ничего не выходит.

— Спасибо, но если вы двое будете разводить эти сопли, я покраснею. Так что можете завязывать с этой ерундой.

Они смеются надо мной, пока я краду бутылку со спиртным и делаю первый глоток, а затем передаю ее Эмбер, морщась от жжения.

— Держите ее под столом.

Несколько мгновений спустя к моему столу подходит координатор и предупреждает, что у меня осталось десять минут. Наверное, я мгновенно бледнею, но в обморок не падаю, так что будем считать это победой. Логан и Эмбер заканчивают раскладывать книги на моем столе, пока я плюхаюсь на стул и достаю телефон. Я делаю долгий, медленный выдох, а затем запускаю видеозвонок с Саммер. Я обещал ей позвонить до того, как все начнется.

Она принимает вызов сразу же.

— Папа! Ты сейчас занимаешься делами для знаменитостей?

Смешок вырывается сам собой, и я со вздохом откидываюсь на спинку стула. Сейчас середина июля, так что мне осталось четыре недели до того, как я в последний раз отправлюсь в Теннесси и снова обниму своих малышей. Я, блядь, не могу дождаться.

— Почти, зайка. Смотри, все эти люди пришли за моим автографом. — Я поворачиваю камеру так, чтобы она смотрела в окно, и Саммер громко ахает на другом конце.

— Вау, круто! Ты нервничаешь?

Я перевожу камеру обратно в режим селфи и издаю пренебрежительное «пффф», отметая саму эту мысль.

— Я? Твой отец? Нервничаю?

Она смотрит на меня, улыбаясь, в ожидании ответа.

— Я в ужасе. Меня чуть не стошнило на Логана.

Саммер хихикает, посылая мне воздушный поцелуй через телефон.

— Ты справишься. Как бы я хотела быть сейчас с тобой.

— В следующий раз, зайка. Я позабочусь о том, чтобы ты была моей ассистенткой, — говорю я ей.

Она подпрыгивает на месте, довольная такой перспективой, и накручивает прядь волос на палец. Ее волосы заметно выгорели под теннессийским солнцем, отчего ее глаза кажутся еще более голубыми, чем обычно. Затем Саммер несет телефон по коридору в более тихое место и произносит: — Бомба правды?

Я улыбаюсь, полностью переключая на нее свое внимание.

— Всегда.

— Я очень тобой горжусь.

Мое волнение испаряется, сменяясь закипающими внутри эмоциями.

Думаю, моим самым большим сожалением за последние несколько лет было осознание того, что я подвел свою дочь. Я всегда гордился тем, что был хорошим отцом; неважно, насколько чернело от гнили мое сердце, неважно, как далеко заводила меня ярость, я был хорошим отцом.

Но так ли это было на самом деле? Теперь я в этом не уверен. Хорошие отцы подают пример, а тот пример, который я подал, был просто отвратительным. Саммер все еще счастливый ребенок, который, кажется, не пострадал от событий, развернувшихся больше года назад, но это не значит, что так оно и есть. Все, что я могу сделать сейчас, — это продолжать двигаться вперед, продолжать учиться на своих ошибках и показывать своим детям, что никто не идеален. Признайте свои ошибки и станьте лучше. Никогда не поздно все изменить.

Но я не хочу сейчас об этом думать, потому что сейчас важно только одно.

Моя малышка гордится мной, и это главное.

По правде говоря… я и сам собой горжусь.

«Чего мы заслуживаем» Эвана Харта.

Сегодня я уже семьсот пятьдесят два раза пробежался взглядом по обложке своей книги, и это еще не конец. Очередь начинает редеть — я допиваю четвертую бутылку воды и третью порцию виски. Примерно час назад у меня случился туннельный синдром запястья, и мой суперкрасивый автограф, над которым я потратил неприлично много времени, превратился в неразборчивые каракули. В какой-то момент у меня даже рука дрогнула, и подпись выглядела так, будто меня хватил удар прямо во время расписывания. Читательница пришла в восторг и заявила, что это очаровательно, хотя я не понял, что она имела в виду, но решил подыграть. Оказывается, когда люди вами восхищаются, даже самые неловкие или нелепые вещи становятся милыми.

Я этого не понимаю.

Большую часть дня я провел, отвечая на вопросы и пописывая книги, поскольку эта история связала моих читателей со мной так, как не удавалось ни одному другому моему произведению. И все потому, что это самая уязвимая история из всех, что я когда-либо писал.

Это моя история.

Это наша история.

Ни для кого не секрет, что эта книга о моей жизни — я ясно дал это понять на последних страницах, а также в своих статьях в блоге, подкастах и онлайн-интервью. Самый частый вопрос, который мне задают, — сложно ли было раскрыться таким образом, выставив себя перед всем миром в столь неприглядном свете.

Как бы мне ни хотелось сказать «нет», самый честный ответ… сложно.

Моя история получилась… противоречивой. Несмотря на то, что она стала невероятно популярной и нашла отклик у большего количества людей, чем я мог себе представить, она также вызвала споры и негативную реакцию. Многие восхищаются ею за смелость и честность, в то время как некоторые называют ее морально предосудительной и считают, что ее популярность несет неправильный посыл. Мне пришлось буквально за одну ночь обрасти толстой кожей, потому что меня рвали на куски и распинали, а это всегда нелегко.

Но вот в чем секрет, которого эти люди не понимают: подобные отзывы лишь подогревают любопытство. Короче говоря, этот скандал сделал мою книгу еще более популярной.

Какой я молодец… наверное.

Впрочем, я их понимаю — некоторым людям трудно переварить то, что я совершил, и те темные пути, по которым я пошел. Я не могу их винить. Мне и самому трудно это переварить.

Что касается меня, написание этой книги стало для меня самым отрезвляющим и катарсическим опытом в жизни. Она помогла мне исцелиться. Это правда, моя правда, а без признания и осознания не бывает роста.

Я вспоминаю пословицу, которая висела на стене у Джози. Тогда мне казалось, что я ее понимаю. Катрина была моей розой, и я вознес нашу любовь на пьедестал… а когда он рухнул, все, что у меня осталось, — это шипы. Глубокие порезы.

Но теперь? Теперь я бы хотел внести поправку в эту мысль; при всем уважении, я не согласен.

Дело не обязательно в том, что розы осыпаются и оставляют после себя боль, потому что трудности будут всегда. Шипы будут всегда.

Розы растут вопреки шипам. На конце этого полного боли стебля есть красота.

Но только в том случае, если позволить ей расцвести.

Я вырос, наконец-то, и это меньшее, что я могу сделать после всей той боли, которую причинили мои решения. Все, что я могу сделать сейчас, — это принимать решения, которые создают нечто прекрасное из этой боли.

Первые несколько месяцев после того, как Джози в последний раз вышла из моего дома, были одними из самых тяжелых в моей жизни. Это о многом говорит, учитывая, через что мне пришлось пройти, но все это было вызвано гневом, яростью и горькой обидой. Да, это были эмоции. Чувства.

Потеря Джози ощущалась как нечто совершенно иное. Это была пустота. Зияющая, недостающая деталь. Чертова бездна. Единственным способом противостоять черной туче, нависшей над головой, было обратиться к своему творческому началу и превратить этот распад в нечто прекрасное.

Однажды Джози сказала, что рядом со мной чувствует себя смелой, поэтому, когда я начал писать эту книгу, я позволил ей сделать то же самое для меня. Стать честным и вложить эту уязвимость в свое ремесло… эта часть не была сложной. Это принесло мне облегчение. Я смог превратить свои ошибки, сожаления и постыдные поступки в искусство. В итоге это стало лучшим способом пробиться сквозь туман депрессии, который окутывал меня, тянул вниз и высасывал из меня все силы.

Это позволило мне превратить все то уродство в почву, из которой вырос новый этап моей жизни.

Я погрузился в работу над новой рукописью с целеустремленностью, которой не было в моих предыдущих книгах. Конечно, я изменил имена, чтобы защитить личности героев, но все остальное, что я написал, к сожалению, было правдой.

Бенджамин Грант говорил мне, что однажды из этого получится хорошая книга, и, как оказалось, он был прав.

Однако это был риск, и немалый, и я понятия не имел, что книга тронет людей так, как это произошло. По сути, я злодей в полном смысле этого слова — я антагонист в своей собственной истории. Но я думаю, что в каком-то смысле мы все в той или иной степени не идеальны. Я знаю, что я не «плохой» парень, но я творил ужасные вещи, и количество фанатов и читателей, которые писали мне: «Я вас понимаю»… просто поражает.

И, возможно, немного пугает, но кто я такой, чтобы судить?

Читатель подходит ко мне в тот момент, когда я допиваю пятую бутылку воды, и протягивает мою книгу, открытую на последней странице. Он поправляет очки в тонкой металлической оправе на переносице, нервно переминаясь передо мной.

— Почему вы не написали «Конец»? — интересуется он, немного заикаясь.

Я улыбаюсь ему. Большинство людей не замечают, что в книге этого нет. Но это не было упущением с моей стороны.

Взяв ручку, я ставлю свою подпись в верхней части страницы. По крайней мере, я думаю, что это моя подпись. Возможно, меня снова хватил удар, так что разборчивость под вопросом.

— Я не смог заставить себя написать это, — говорю я ему. — Это не ощущалось как конец.

Парень пытается улыбнуться, но уголок губ приподнимается только с одной стороны, а его левый глаз дергается, пока он притопывает ногой.

Я киваю, закрывая книгу и возвращая ее ему.

— Спасибо, что прочитали. Я ценю это.

На щеках молодого человека проступает заметный румянец, когда он потными руками забирает у меня книгу. Он собирается уходить, но затем оглядывается назад.

— Д-для протокола: я-я не думаю, что вы заслужили все то, что с вами произошло, — произносит он, неловко и дрожащим голосом, но за его словами стоит убежденность. — М-может быть, вы сможете написать продолжение со счастливым концом.

— Я все еще жду, чтобы увидеть, что будет дальше, — отвечаю я. — Но это хорошее начало. — Я обвожу жестом все вокруг: стол, книги, очередь преданных читателей. Я никогда не буду воспринимать ничего из этого как должное.

Он одаривает меня еще одной полуулыбкой и отворачивается. На какую-то жалкую секунду я остаюсь один и медленно моргаю, глядя на пластиковое покрытие стола, испещренное следами многочисленных сбоев ручки. Я вздыхаю, когда передо мной кладут очередную книгу. Я не сразу поднимаю взгляд, все еще переваривая последнюю встречу, но улыбаюсь и открываю книгу, чтобы расписаться.

— Как дела? — спрашиваю я, сохраняя дружелюбный и располагающий тон. Я уже собираюсь расписаться, когда мой взгляд случайно падает на верхнюю часть страницы, и я замираю. В том месте, где я обычно ставлю свой автограф, уже написано послание:

«Жизнь зависит не от того, чего мы заслуживаем. Она зависит от того, что мы выбираем».

Я поднимаю взгляд.

Джози смотрит на меня в ответ, все ее волосы медового цвета убраны под шляпу.

Я не готов к этому моменту, точно так же, как не был готов два месяца назад, когда она заметила меня в толпе на своем концерте. Я не думаю, что когда-нибудь буду готов к тому, как она смотрит на меня своими глазами цвета бурбона, полными страсти и уязвимости. Клянусь, на этот раз в них есть новый свет — более яркий. Он мерцает и горит, говоря мне, что она в порядке, говоря мне, что она процветает.

Говоря мне, что она свободна.

Я сглатываю. Кажется, я потерял дар речи, поэтому просто сижу и смотрю на нее. Джози скользит взглядом по моему лицу, словно ищет что-то, но я не могу понять, что именно. Что бы она ни искала, думаю, она это находит, потому что на ее губах появляется улыбка, и она, кажется, расслабляется, выдыхая. Это вздох облегчения.

Она ничего не говорит… и я ничего не говорю, но слова, которые она написала на титульном листе моей книги, говорят достаточно за нас обоих.

Я думаю.

Подождите. Что, блядь, это значит?

Я должен спросить ее. Я должен просто спросить ее.

Но я этого не делаю.

Она убирает руки с книги, оставляя ее мне, и пока я вглядываюсь в слова, пытаясь понять их смысл, чувствую, как она отдаляется.

Она уходит, а я не двигаюсь.

«Она зависит от того, что мы выбираем».

Мы сами выбираем, как реагировать на то, что преподносит нам жизнь.

Я вспоминаю маленькую девочку, которую однажды увидела по телевизору. Она была ровесницей Саммер и обладала самым жизнерадостным характером, который я когда-либо встречал. У нее тоже был рак, и я никогда не забуду ее слова: «Ты не можешь выбирать, что преподнесет тебе жизнь, — сказала она. — Ты можешь выбирать только то, как на это реагировать».

«Она зависит от того, что мы выбираем».

Я бы никогда не признался в этом Логану, но тогда я сидел в своей гостиной и плакал.

Реакция моей дочери на перенесенное ею тяжелое испытание была во многом такой же, и меня поражает, насколько эти дети стойкие, насколько смелые… как многому нам нужно у них поучиться. Ни для кого не секрет, что решения, которые я принимал, были не из лучших, но я пытаюсь стать лучше.

Может быть, это Джози и имеет в виду… может быть, она видит, что я становлюсь лучше.

Погодите-ка, она хочет сказать мне..?

Черт, я не знаю.

Что-то бьет меня по затылку, резко обрывая водоворот моих мыслей.

— Господи, Кэмпбелл, ты совсем тупой?

Эмбер и Логан сидят плечом к плечу позади меня у стены, и что-то ударяет меня по затылку во второй раз. Я замечаю, как рядом с моим стулом падает фантик от жвачки.

— Что?

Эмбер с жалостью качает головой, плотно сжав губы.

— Ты все еще сидишь. Почему ты все еще сидишь?

Перед моим мысленным взором проносятся сцены из всех романтических комедий, которые меня когда-либо заставляли смотреть.

Я поднимаю глаза на следующего человека в очереди, девушку студенческого возраста, и она, разинув рот, указывает на дверь, в которую только что вышла Джози.

— Это… это та девушка из вашей книги?

Я моргаю, пораженный ее проницательностью, а затем перевожу взгляд на стеклянные двери… но слишком поздно. Джози ушла.

Я чувствую, как очередной фантик от жвачки прилетает мне в голову.

— У меня целая пачка. Я могу заниматься этим весь день, — пожимает плечами Эмбер, кивая в сторону выхода из здания. Я все еще пребываю в трансе, когда она добавляет: — Догони ее, идиот! Верни свою чертову девушку.

Я поднимаюсь со стула, словно во сне, беспомощно глядя на оставшихся в очереди людей.

— Я… — Я указываю большим пальцем через плечо на дверь. — Я отойду на минутку… мне нужно…

— Идите… идите! — начинают кричать все в очереди.

И я иду. Я мчусь через магазин, лавируя между фанатами и покупателями, пока оцепенение окончательно не спадает. Я толкаю двери и вижу спину Джози, которая как раз начинает скрываться за углом здания.

— Постой! — кричу я, испытывая облегчение, когда она поворачивается ко мне. В руке она держит красную розу.

Я машу книгой, которую даже не помню, как взял с собой.

— Значит ли это… — с надеждой начинаю я. — Значит ли это, что ты выбираешь меня?

На ее глазах наворачиваются слезы, и она открывает рот, но я не слышу ответа…

Я не слышу ее, потому что все люди из магазина толпятся вокруг нас, аплодируя. Звук нарастает, когда она бросается вперед, кидаясь в мои объятия, и…

Хрясь.

Я моргаю, стряхивая тупую боль от того, что только что ударило меня по голове. Опустив взгляд, я вижу свою книгу, лежащую на запятнанном ковролине у моих ног.

— Вы только что бросили в меня мою же книгу? — Я тру макушку, оглядываясь на источник нападения.

Логан и Эмбер недоверчиво таращатся на меня.

— Фантик не смог пробиться сквозь твой толстый череп, — пожимает плечами Логан.

— Не будь таким неженкой. Я даже не сильно бросала. — Эмбер хмуро смотрит на меня. — Но могу. — Она угрожающе поднимает еще одну книгу. — Что с тобой вообще не так, черт возьми? Она стояла прямо там, а ты просто сидел, приклеив задницу к стулу, как… задница.

Я оглядываюсь по сторонам, и вот он я, сижу, приклеив задницу к стулу, как задница.

Чертов писательский мозг.

Стоп, а было ли вообще хоть что-то из этого?

Я опускаю глаза на книгу, все еще лежащую под моими руками, и на аккуратный почерк: «Жизнь зависит не от того, чего мы заслуживаем. Она зависит от того, что мы выбираем».

Я выдыхаю, чувствуя странное облегчение, несмотря на то, что только что позволил Джози выйти за дверь. Девушка студенческого возраста терпеливо ждет передо мной, сжимая в одной руке мою книгу и застенчиво помахивая другой.

— Привет… — говорит она, протягивая книгу. — Все в порядке?

Очевидно, она не так проницательна, как я себе представил.

Подписав ее книгу с улыбкой, я бросаю ей дежурное «Спасибо, что прочитали» и поворачиваюсь к Логану, который пододвинул стул поближе ко мне.

Я с благодарностью беру бутылку воды, которую он мне протягивает, как раз в тот момент, когда он шепчет мне на ухо:

— Вообще-то это может быть не вода.

Я выпиваю ее, с трудом сглатывая и пытаясь скрыть тот факт, что мои внутренности горят огнем.

— Это определенно не вода, — выдавливаю я, поперхнувшись.

Он пожимает плечами.

— Я тебя предупреждал. А теперь мы собираемся поговорить о том, что ты только что позволил Джози уйти, не сказав ей ни слова?

— Я знаю, это странно, но мне не кажется, что она пришла сюда ради этого. — Когда он хмурит брови, я опускаю взгляд на книгу, которую так и не закрыл. — В смысле, это послание, очевидно, но не думаю, что она хотела, чтобы я бросился за ней вдогонку.

Логан в изумлении и недоверии качает головой, когда передо мной кладут очередную книгу.

Я наклоняюсь к нему и говорю уголком рта, пока моя рука вслепую водит ручкой по странице:

— Кстати, пожалуйста, никогда не проси меня написать романтическую комедию.

36<image l:href="#3"/>

Я подписал больше восьмисот книг.

Логан и Эмбер остались помочь мне собраться, и мы распихали все вещи по нашим машинам. Им пришла в голову блестящая идея отпраздновать это событие в баре, но я чертовски устал, так что они, как настоящие друзья, поедут праздновать без меня, а я поеду домой и лягу спать.

Я всегда считал себя экстравертом, но официально перенасытился людьми.

Возможно, навсегда.

Пока они выезжают с парковки, я в последний раз захожу внутрь, чтобы поблагодарить персонал и убедиться, что ничего не забыл. Перебрасывая ключи из руки в руку, я иду через парковку к своей машине. Чувство подавленности, не покидавшее меня весь день, постепенно рассеивается, и хотя я все еще иногда сомневаюсь, что все это происходит на самом деле, по большей части я просто…

Благодарен. Я так благодарен.

— Извините, мистер Харт? — окликает меня голос с приличного расстояния.

Я оборачиваюсь и вижу рыжеволосую девушку лет двадцати, которую я видел в кофейне при книжном магазине. По криво пришитому бейджику на ее блузке я понимаю, что ее зовут Зои. Мой столик стоял в дальнем углу, так что очередь проходила прямо мимо ее стойки, и люди могли сделать заказ, не отходя от нее. Весь день я наблюдал, как она пытается справиться с потоком заказов, и отправил Эмбер дать ей щедрые чаевые от моего имени. Минимальная зарплата не компенсирует ей все трудности.

Она запыхалась, пока бежала ко мне, неся в одной руке большой стаканчик кофе, а в другой — мою книгу.

— Мне так жаль беспокоить вас перед уходом, — бормочет она, совсем запыхавшись. — Но я не могла вырваться на перерыв, а мне бы очень хотелось подарить маме подписанный экземпляр.

— О, конечно. — Я лезу в карман, меняя ключи на ручку, и, неловко балансируя книгой на колене, коряво вывожу нечто, совершенно не похожее на мою подпись. Надеюсь, и так сойдет.

— Огромное вам спасибо, — говорит она, наблюдая, как я разминаю онемевшие пальцы. — Думаю, ваша книга — это именно то, что ей сейчас нужно. Она только что пережила нечто похожее на ваш опыт… ну, в смысле, ей изменили.

Я поднимаю взгляд и замечаю, как на бледных щеках Зои проступает румянец, а глаза опущены вниз.

— В любом случае, она сейчас на стадии гнева. Я надеюсь, что чтение чужой истории — истории человека, который через это прошел, — поможет ей найти способ справиться с этим менее… мстительно, что ли.

Моя улыбка абсолютно искренняя, когда я смотрю на нее. Одно из моих самых любимых последствий всего этого — знание того, что я могу сказать людям: «Я вас понимаю. Я был на вашем месте. Я поступил неправильно. Но есть путь лучше». И, надеюсь, это побудит других людей искать более здоровые способы справиться со своей болью, прежде чем последствия вернутся, чтобы преследовать их.

Я уже собираюсь вернуть ей книгу, когда меня осеняет.

— Подождите, позвольте мне добавить кое-что еще.

А затем я пишу следующие слова: «Жизнь зависит не от того, чего мы заслуживаем. Она зависит от того, что мы выбираем».

Я какое-то время смотрю на эти слова, и меня пронзает острое чувство. Это как мантра для сломленных, для тех, кто стоит на распутье и не знает, что делать: сдаться под натиском трудностей или идти вперед. Это выбор между тем, чтобы прорасти сквозь тернии, и тем, чтобы позволить им ранить вас до крови. И хотя я впервые пишу эти два предложения, я знаю, что впереди их будет еще много. Я улыбаюсь при мысли о том, что Джози оставила мне нечто такое, что может стать путеводной звездой для многих в будущем.

Зои благодарит меня, когда я возвращаю ей книгу.

— О, я принесла это вам, — добавляет она, меняя книгу на стаканчик кофе в другой руке.

Ухмыляясь, я подношу его к носу и вдыхаю отчетливый аромат осенних специй.

— Это..?

— Пряный тыквенный латте. У нас на складе припрятаны кое-какие запасы на осень, и раз уж вы упоминаете об этом в своей книге, я подумала, может быть…

Она приготовила мне пряный тыквенный латте. В середине лета. Потому что у персонажа моей книги — которым, очевидно, являюсь я, — хватило смелости признаться, что он их любит.

Кажется, я вышел на совершенно новый уровень.

— Это потрясающе… спасибо, — говорю я ей, снова поднося стаканчик к носу. — Пряный тыквенный латте в июле. Теперь я чувствую себя особенным.

Меня даже не волнует, что температура на улице перевалила за тридцать, а Зои только что всучила мне обжигающий напиток.

Она пожимает плечами, кусая губу, и застенчиво улыбается мне, делая несколько шагов назад. Ее взгляд на мгновение скользит через мое плечо, а затем возвращается к моим глазам.

— Я просто хотела поблагодарить вас за дополнительные чаевые, хотя в этом не было необходимости.

Я опускаю голову, и моя улыбка становится шире. Все это дерьмо с «быть хорошим человеком» ощущается просто фантастически, должен сказать, Доброта куда лучший спутник, чем Месть.

Рэйчел трясет помпонами в знак торжественного согласия.

— Скажите маме, что на конце шипов есть цветок, — говорю я Зои, салютуя ей стаканчиком кофе. — Ей просто нужно позволить ему распуститься.

Опустив подбородок, она заправляет прядь волос осеннего оттенка за ухо, быстро машет мне рукой, а затем разворачивается. Я смотрю, как она прижимает книгу к груди, пересекая парковку.

Затем я поворачиваюсь…

И замираю.

Мое сердце останавливается. Мышцы сводит. Дыхание застревает в горле.

А когда это дыхание наконец вырывается наружу, вместе с ним слетает ее имя:

— Джози.

Волосы цвета меда. Глаза цвета бурбона.

Джози Беннетт.

Повисает долгая, напряженная пауза, а потом я на выдохе говорю:

— Ты все еще здесь.

Я жадно разглядываю ее с ног до головы — Джози одета в один из тех летних сарафанов, которые она так любит, ее волосы больше не спрятаны под шляпу. Она — воплощение жизни и света, современная Афродита, и я ошеломлен ее присутствием. Опьянен ее близостью.

Она все еще здесь.

Эти слова пульсируют в такт моему сердцу — она все еще здесь, она все еще здесь…

Она. Все. Еще. Здесь.

Джози смотрит на меня широко раскрытыми глазами, ее радужки мерцают в лучах стремительно садящегося солнца.

— Привет. — Это все, что она говорит.

Так нежно, так просто, и все же звук ее голоса отдается во мне эхом — белая волна, крещендо, в равной степени идеальное и болезненное воспоминание. Погребенные чувства вырываются наружу, захлестывая меня настолько сильными эмоциями, что я едва не задыхаюсь. Я пытаюсь подобрать слова, но понятия не имею, что все это значит, что она здесь делает и что я должен сказать, поэтому просто бормочу: — Ты что-то забыла внутри?

Я не могу быть навязчивым — и не буду. Только не снова. Я с трудом сглатываю и указываю большим пальцем себе за спину.

— Двери, наверное, еще не заперли, мы можем…

— Эван… — Джози качает головой из стороны в сторону, делая еще один шаг ко мне, не разрывая зрительного контакта.

Мои глаза полны смятения, а ее…

Нет.

Она здесь не ради меня. Она никак не может быть здесь ради меня… в таком смысле.

Я хмурюсь, в груди все сжимается. Я пристально смотрю на нее, наблюдая за каждым микровыражением, мелькающим на ее лице. Затем я понимаю, что сжимаю свой стаканчик с кофе так сильно, что крышка слетает, и обжигающе горячая жидкость переливается через край, расплескиваясь на мои модные штаны.

— Блядь…

Джози бросается вперед и забирает стаканчик с кофе у меня из рук, ставя его на капот Фрэнсис.

— Позволь мне…

Она лезет в свою гигантскую сумку — которая, я так понимаю, должна быть дамской сумочкой — и достает небольшую упаковку бумажных платочков, выхватывает несколько штук и промакивает ими кофейное пятно.

Мое дыхание прерывается, мышцы полностью замирают от ее близости. Я стискиваю челюсти, когда Джози поднимает на меня глаза, такие огромные и уязвимые. Она снова опускает взгляд, ее рука скользит салфеткой по моему бедру, а тело по-прежнему невозможно близко. От запаха ее волос моя кровь пульсирует тяжело и быстро, а тепло ее кожи проникает в меня, обжигая сильнее, чем кофе.

Воспоминания тоже меня обжигают.

Воспоминания, которые я хранил взаперти — ощущение ее кожи, прижатой к моей, ее поцелуи, ее смех, то, как она произносила мое имя, как мы танцевали, пели и вместе создавали прекрасную музыку…

Джози, Джози, Джози… она здесь.

Я крепко зажмуриваюсь и просто чувствую. Я чувствую ее повсюду и наслаждаюсь этим… наслаждаюсь ей…

Потому что это может быть последний раз, когда она…

— Честно говоря… Я ждала, что ты пойдешь за мной.

Ее слова пронзают мой дурман.

Стоп… что?

Я распахиваю глаза и удивленно моргаю, глядя на нее. Она покусывает губу, прежде чем сделать небольшой шажок назад и встретить мой ошеломленный взгляд.

— Ты что?

— Ну, да… Наверное, я перечитала любовных романов. — Она пожимает плечами, немного съеживаясь от смущения. — Но потом, когда ты этого не сделал…

— Джози, я не думал… — пытаюсь объяснить я, но она продолжает.

— Я поняла, что была немного самонадеянной, придя сюда так, будто просто решила, что ты все еще свободен… и заинтересован.

Ее подбородок опускается, и она смотрит на меня из-под ресниц, словно не уверена, что хочет знать ответ.

Мое сердце бешено колотится от надежды, ускоряясь с каждым словом.

— Я свободен и заинтересован, — выпаливаю я на одном дыхании.

На ее лице отражается явное облегчение, она выпрямляется, и в ее глазах вспыхивает свет, от которого по моему телу разливается жар.

— Погоди, ты сказала, что читала любовные романы? — Я не могу сдержать расползающуюся улыбку и прикладываю руку к груди, словно она меня ранила. — А я-то думал, ты предпочитаешь что-то помрачнее, в духе того, что пишу я.

— Твоя последняя история — моя любимая, — говорит Джози, поправляя ремешок сумки на плече.

— Ты имеешь в виду наша история. — Я смотрю, как от моих слов ее губы изгибаются в нежной улыбке, а лицо озаряется таким теплом, что мне приходится спрятать руки в карманы, чтобы не схватить ее и не поцеловать прямо здесь.

— Наша история, — задумчиво повторяет она. — В ней есть всего понемногу — тьма, юмор, страсть, месть, предательство. Я люблю ее… со всеми ее шипами.

«В ней нет счастливого конца», — думаю я про себя, но когда легкая грусть приглушает свет в ее глазах, я понимаю, что сказал это вслух.

Я закрываю глаза и делаю вдох, извинение уже готово сорваться с моих губ. Но мягкое прикосновение к моей руке прерывает меня.

— Эван.

— Джози, — шепчу я имя, которое мое сердце шептало, возможно, с того самого момента, как я впервые ее увидел, и открываю глаза.

Она достает из сумочки розу. Затем решительно делает шаг вперед и берет мою руку в свою. Перевернув ее так, чтобы ладонь оказалась сверху, она очень осторожно кладет на нее цветок. Я чувствую легкое покалывание от шипов и вспоминаю тот день, когда разгромил свой дом, тот день, когда я сжимал в руке такой же стебель, тот день, когда Джози была рядом и помогла мне прийти в себя…

Тот день, когда я так сильно в нее влюбился, что пути назад уже не было.

— Я знаю, что это я тогда ушла, — говорит она, и ее голос немного дрожит, а глаза блестят от слез. — Мне это было необходимо, мне нужно было обрести собственную силу, прежде чем я смогла бы взять на себя чужую боль…

Я киваю, пока она говорит, потому что, как бы тяжело это ни было, я понимаю.

Теперь я понимаю очень многое. И здесь, на этой темнеющей парковке, я свободной рукой вытираю слезы, которые только что пролились из глаз женщины, о которой я думал каждую минуту, пока мы были в разлуке.

— Но даже несмотря на то, что это был мой выбор, — продолжает Джози, — я хочу, чтобы ты понял, как тяжело мне было без тебя. Как сильно я по тебе скучала. Как мне было больно.

— Но ведь по-настоящему прекрасные вещи иногда бывают такими, не так ли? — напоминаю я ей, наблюдая, как на ее лице мелькает узнавание, когда я повторяю слова, сказанные ею на ее кухне.

Это было в тот день, когда она рассказала мне о смысле, скрытом в розах.

— Они могут порезать тебя, могут заставить кровоточить…

— Но именно так ты понимаешь, что живой, — шепчет она.

Я провожу рукой от ее лица вниз по шее, затем по руке, наблюдая, как от моего прикосновения по ее коже пробегают едва заметные мурашки. Дойдя до ее руки, я нежно прижимаю ее к своей груди, кладу поверх сердца, чтобы она почувствовала, как оно бьется под ребрами.

Бьется для нее.

Я наклоняюсь ближе; еще несколько сантиметров, и наши лбы бы соприкоснулись. Я чувствую ее дыхание на своем лице, когда она делает то же самое.

— Скажи мне, что это значит, — тихо произношу я, и когда ее брови вопросительно ползут вверх. Я склоняю голову так, чтобы мои губы оказались у самого ее уха, и мой голос становится еще ниже. — То, что ты написала в моей книге, Джози. Что это значит?

И даже когда я спрашиваю, я знаю… Думаю, что знаю…

Я надеюсь, что знаю.

— Это значит, что я выбираю тебя, Эван, — заявляет она, не сводя с меня глаз. — Я выбираю тебя за то, какой ты отец для Саммер, и за то, как ты относишься к Оливии — так, будто она особенная для тебя в той же мере. Я выбираю твой творческий мозг, твое чувство юмора и твои каверы на «Флитвуд Мак». Я выбираю танцы среди мыльных пузырей на фермерских рынках и распитие малинового вина до тех пор, пока мы не перестанем держать руки при себе. Я выбираю тебя за честность, которую ты обрел, несмотря на всю ложь, и за твою смелость, с которой ты делишься ею с миром. И я выбираю тебя за то, что ты выбираешь плохие варианты и превращаешь их в нечто прекрасное.

Блядь.

— Джози…

— Я выбираю тебя, и я прощаю тебя, — продолжает она, придвигаясь ближе, а потом еще ближе, пока не оказывается почти вплотную к моей груди. — Я простила тебя давным-давно… И я ценю, что ты дал мне пространство, чтобы вырасти и исцелиться. Но теперь я готова расти вместе с тобой.

От ее слов у меня перехватывает дыхание, и я не смог бы сдержаться ни секунды дольше, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Я протягиваю руки и беру ее лицо в свои ладони, наклоняюсь вперед, чтобы прижаться своими губами к ее губам, а затем целую ее…

И целую ее…

И целую ее.

Ее послание проносится у меня в голове.

«Жизнь зависит не от того, чего мы заслуживаем. Она зависит от того, что мы выбираем». И иногда жизнь делает выбор за нас, выбор, который причиняет боль, и это ужасно и разрывает сердце, но у нас есть выбор — позволить ему сломить нас или выстоять. Стать сильнее. Лучше.

Вы не можете выбирать, что преподнесет вам жизнь, но вы можете выбирать, как на это реагировать.

По правде говоря, мы не заслуживаем ничего. Нам нужно бороться за то, чего мы хотим. Нам нужно бороться за то, что заставляет нас купаться голышом в полночь, танцевать под дождем и загадывать желания на падающие звезды. Мы сами прокладываем свой путь. Мы сами творим свою судьбу. Мы сами выбираем ту жизнь, которую хотим.

В конце концов, мы вынуждены оторваться от поцелуя ровно на столько, чтобы перевести дух, и я склоняюсь к ее уху.

— Скажи это, — произношу я низким голосом.

Джози берет меня за подбородок и тянет вниз, пока наши лбы не соприкасаются, глядя на меня из-под длинных ресниц. Ее глаза цвета виски полны звездного света и бесконечных возможностей, когда она шепчет: — Я влюблена в тебя, Эван Кэмпбелл.

Я обнимаю ее, прижимаю к груди и удовлетворенно вздыхаю, уткнувшись в ее медовые волосы. Я отвечаю ей тем же: — Я тоже в тебя влюблен.

Мы выбираем это.

Мы выбираем друг друга.

Джози улыбается сквозь слезы.

— Как тебе такой счастливый конец?

Я протягиваю руки и снова обхватываю ее лицо ладонями, наслаждаясь тем, как она буквально растворяется во мне. Ее ресницы трепещут, улыбка все еще сияет, когда я прижимаюсь своим лбом к ее лбу. Я делаю глубокий вдох, уверенно, без тени сомнений. Я не сдерживаюсь.

— А мне кажется, что это только начало.

Мы выбираем быть тем самым цветком, что распускается на конце шипов.

ЭПИЛОГ<image l:href="#3"/>ДЖОЗИ

Прощение.

Оно таится в каждом из нас. Дышит. Надеется. Ждет дня, когда мы разрушим свои стены, отпустим боль, которая так долго нами правила, и наконец обретем свободу.

Иногда оно почти незаметно — лишь легкое шевеление, погребенное под слоями тщательно взращенного гнева. Спрятанное за безжалостной жаждой наказания — жаждой мести. Оно слегка подталкивает нас и шепчет на ухо, но мы игнорируем его. Отмахиваемся. Мы продолжаем вершить свою расплату, лелеять ненависть и затаенные обиды.

Так проще.

Иногда оно дремлет месяцами, годами, десятилетиями, пока его не пробудит что-то хорошее. То, ради чего стоит бороться. Что-то получше, чем наша пустая жажда мести.

И тогда мы ломаемся изнутри. Падаем на колени.

Мы ставим под сомнение абсолютно все.

К кому-то оно приходит ниоткуда.

Люди, от которых мы этого совсем не ждем, появляются из ниоткуда, и мы оказываемся застигнуты врасплох.

Эти люди ведут нас вперед так же, как любовь ведет мечтателей, а надежда — сломленных. Они проводят нас сквозь мрачные, пустые мгновения, подталкивая дальше и обещая лучшие дни. С ними хочется становиться лучше, делать больше. Они выжигают нас изнутри.

Но разве не в этом весь смысл?

В каком-то роде нам это необходимо. Нам нужно, чтобы они проникли глубоко внутрь, выжгли все уродство и помогли забыть боль, которая порождает врожденное стремление к мести.

Нет… не забыть.

Принять. Принять боль, признать ее и отпустить.

В конце концов, говорят, что прощение нужно заслужить. И, возможно, кому-то проще в это верить, но, если честно, я считаю, что прощение — это выбор. Мы сами выбираем, какую тяжесть нести, а какой груз сбросить. Мы сами отвечаем за собственное счастье. Нам нужно бороться за то, что приносит нам покой.

И именно это мы и сделали.

Я никогда не думала, что буду сидеть здесь, на этом уединенном пляже в полночь, когда все осколки моего сердца рассыпаны вокруг, точно пушинки одуванчика на ветру. Я никогда не думала, что он будет сидеть рядом со мной, его ореховые глаза будут ловить свет луны, а наши руки окажутся так идеально переплетены. Я вообще ничего из этого не ожидала.

Я не ожидала нас.

Эван выпускает мою руку и тянется к гитаре, перекидывая ремень через плечо и слегка улыбаясь. Он кивает мне, призывая сделать то же самое. Я подчиняюсь: беру свой инструмент и сажусь напротив него на песке, пока лунный свет заливает нас обоих, словно мягкий софит.

Саммер и Оливия оживляются, едва эхо гитарных струн разносится по пляжу.

— О-о, танцевальная вечеринка? — интересуется Оливия. Она поднимается на ноги и кружится в неловком танце, а ее светло-рыжие волосы развеваются вслед за ней.

Моя дочь. Моя маленькая девочка.

Такая счастливая.

Саммер подпрыгивает, бросив свою сахарную вату на пляжное полотенце, и начинает выдавать довольно впечатляющие танцевальные движения. Затем она тянется к своему младшему брату Мейсону, который пальцем выводит узоры на песке, и качает его руки из стороны в сторону.

Я любуюсь девочками издалека — они стали немного старше, немного мудрее, но их дружба осталась такой же ценной, как и в тот день, когда они впервые встретились на солнечной детской площадке.

Эван всегда сожалел о том, что его план мести стал катализатором нашей истории любви; он ненавидел то, что нечто настолько уродливое стало толчком к чему-то настолько прекрасному.

Однако… я не согласна.

Катализатором были они.

Наши милые девочки.

Они стали этим толчком. Если бы они не встретились в тот день в парке, мы бы никогда не устроили ту первую совместную прогулку. Я бы никогда не узнала Эвана — настоящего Эвана, ту его мягкую, уязвимую сторону, которую он так отчаянно пытался скрыть от меня все эти годы назад.

Его план провалился бы.

Наша история никогда не была бы написана.

Все трое детей разражаются смехом, и я задаюсь вопросом, нужно ли нам вообще что-то играть, ведь их смех — лучшая музыка для моих ушей. Я поворачиваюсь к Эвану и вижу свет, отражающийся в его глазах, пока он наблюдает, как наши малыши бегают по пустому пляжу под порывами теплого ветерка. Я погружаю пальцы ног с коралловым педикюром в песок, перебираю медиатором аккорды на гитаре и смотрю на мужчину, которого люблю всем сердцем.

У нас появилась традиция. Каждый сентябрь, прямо перед тем, как дыхание осени спугнет летнее солнце, мы не сдерживаем себя. Мы выбираемся на природу поздно ночью, сидим на пляже и поем для звезд, пока дети танцуют, смеются и уплетают сладости. Я пою для него, он поет для меня, и все остальное просто растворяется.

Мы сидим так почти час, наигрывая незамысловатые мотивы и не в силах согнать улыбки с лиц. Когда последняя нота уносится порывом ветра, мы откладываем гитары, и Эван заваливает меня назад. Моя спина оказывается на песчаном берегу, а он ложится сверху, прижимаясь грудью к груди, сердцем к сердцу. Мои волосы рассыпаются роскошными волнами, обрамляя лицо и словно призывая его запустить пальцы в золотистые пряди. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня — сначала мягко, с изысканной нежностью, а затем проводит языком по моим губам, пока я не впускаю его. В жаре нашего поцелуя я точно знаю, что он приготовил для меня на потом. Мои бедра сжимаются в предвкушении.

— Фу, гадость! — кричит Саммер в нескольких шагах от нас, заставляя Эвана со смущенным смешком скатиться с меня и усесться рядом на песке.

Усмехнувшись из-за того, что нас прервали, я сажусь, поднимая его за собой, и тянусь свободной рукой к рюкзаку.

— Я кое-что принесла, — говорю я с игривыми интонациями в голосе.

Эван подтягивает колени к груди, с любопытством разглядывая рюкзак, пока я расстегиваю молнию.

— Чтобы отпраздновать. — Я достаю бутылку малинового вина и два бокала, сверкая глазами и размахивая этим сокровищем перед его лицом. — Выпьешь со мной?

— С удовольствием, — отвечает Эван, но вместо того чтобы взять бокал, он хватает меня за запястье и рывком поднимает на ноги. — После танца.

— О боже… — Я знаю, к чему все идет.

И точно: он лезет в карман и достает телефон, пока я с явным весельем отставляю вино и бокалы на песок.

Через несколько мгновений мирную ночь разрывает ужасающий визгливый вокал и какофония оглушительных инструментов, которые могли быть созданы только в каком-то из кругов ада. Я верчу головой, а трое детей на другом конце пляжа пытаются выразить свое неодобрение, зажимая уши руками.

Эвану все равно. Он лишь широко улыбается и подхватывает меня на руки.

— Эван, это не музыка, — поддразниваю я его, и у меня вырывается громкий смешок. — Под это нельзя танцевать.

— Еще как можно. — Он кружит меня в танце, разбивая мои доводы в пух и прах, пока мой смех переплетается со звуками дет-метала, исполняющего нам серенаду. — Здесь есть ритм. — Он снова кружит меня. — Здесь есть душа. — Он делает наклон. — Здесь есть магия.

Наши глаза встречаются во время наклона, как и всегда, и эта знакомая магия разливается по моей крови. Эван прижимает меня к своей груди, целует в макушку, и я растворяюсь в нем, пока наши тела слегка покачиваются в идеальном такте. Я закрываю глаза.

Я счастлива.

Я влюблена.

Я наконец-то свободна.

Когда песня заканчивается, мы снова опускаемся на песок, и я опять тянусь к вину и бокалам. Эван подсаживается ближе, пока наши плечи не соприкасаются, и заправляет непослушную прядь мне за ухо. Он наблюдает, как я разливаю ягодную жидкость по бокалам, затем берет тот, что я ему протягиваю, и подносит к моему.

— Тост?

Я киваю, слегка поджимая губы и пытаясь придумать достойный повод.

— За белок-летяг.

— За слово «сладкозвучный» — это чертовски хорошее слово.

Я смеюсь.

— За Ричарда Маркса образца конца восьмидесятых.

— За то, чтобы ценить эти ночи.

— Ладно тебе, повторюшка, — дразню я, сузив глаза. Затем я цокаю свой бокал о его и добавляю: — За то, чтобы не сдерживать себя.

— За то, чтобы не сдерживать себя, — эхом отзывается Эван, и его глаза блестят от предвкушения. — За это я выпью.

Мы смотрим друг на друга поверх края бокалов, улыбаясь и потягивая малиновое вино, в предвкушении того, как вернемся домой и займемся всем тем, что обещают наши взгляды.

Но сначала мы пьем.

А потом наливаем еще по бокалу, и еще по одному, потому что, черт возьми…

Мы это заслужили.

КОНЕЦ

Перевод выполнен Элейн (ТГ-канал Elaine Books).

Если вам понравилась книга, то поставьте лайк на канале, мне будет приятно.

Жду также ваших отзывов.